# Полное собрание сочинений Тацит (56–118 гг. н.э.)

Аноним Тацит

Оглавление Переводы ЖИЗНЬ АГРИКОЛЫ ГЕРМАНИЯ ДИАЛОГ О РОМАТИЧЕСКОЙ ВЕРЕ ИСТОРИИ АННАЛЫ Латинские тексты СПИСОК ЛАТИНСКИХ ТЕКСТОВ Двойные тексты ДВОЙНОЙ ТЕКСТ НА ЛАТИНСКОМ И АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКАХ Биографии ЖИЗНЬ ТАЦИТА, автор У. С. Тайлер Введение в «Тацит» У. Гамильтона Файфа Каталог Delphi Classics           Полное собрание сочинений ТАСИТУС (56–118 гг. н.э.) Содержание Переводы ЖИЗНЬ АГРИКОЛЫ ГЕРМАНИЯ ДИАЛОГ О РОМАТИЧЕСКОЙ ВЕРЕ ИСТОРИИ АННАЛЫ Латинские тексты СПИСОК ЛАТИНСКИХ ТЕКСТОВ Двойные тексты ДВОЙНОЙ ТЕКСТ НА ЛАТИНСКОМ И АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКАХ Биографии ЖИЗНЬ ТАЦИТА, автор У. С. Тайлер Введение в «Тацит» У. Гамильтона Файфа Каталог Delphi Classics (C) Delphi Classics 2014 Версия 1          Полное собрание сочинений Публий Корнелий Тацит Издательство Delphi Classics, 2014 год. АВТОРСКОЕ ПРАВО Полное собрание сочинений Тацита Впервые опубликовано в Соединенном Королевстве в 2014 году издательством Delphi Classics. (C) Delphi Classics, 2014. Все права защищены. Никакая часть данной публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме и любыми средствами без предварительного письменного разрешения издателя, а также не может распространяться иным образом, кроме той формы, в которой она опубликована. Классика Дельфи является отпечатком Delphi Publishing Ltd Гастингс, Восточный Суссекс Великобритания Контакты: sales@delphiclassics.com www.delphiclassics.com Переводы Вид на Нарбонну, на юге Франции, одно из возможных мест рождения Тацита. Карта провинции Нарбонская Галлия на юге Франции, около 20 г. до н.э. Тацит родился в семье всадников из этих провинций, вероятно, в Северной Италии или Нарбонской Галлии. Точное место и дата его рождения неизвестны, и даже его имя тоже неизвестно — в письмах Сидония Аполлинария его зовут Гай, но в основном сохранившемся манускрипте его произведения имя указано как Публий. ЖИЗНЬ АГРИКОЛЫ Перевод Джона Айкина Написанная примерно в 98 году н.э., эта биография повествует о жизни тестя Тацита, Гнея Юлия Агриколы, выдающегося римского полководца, а также кратко затрагивает географию и этнографию древней Британии. « Агрикола» была опубликована после убийства Домициана в 96 году н.э., в то время, когда потрясения, связанные со сменой режима, позволили обрести новую свободу для публикации подобных работ. Во времена правления Домициана Агрикола, верный имперский полководец, был самым важным генералом, участвовавшим в завоевании значительной части Британии. Гордый тон биографии напоминает стиль « погребальных речей» ( laudationes funebres ). Краткий обзор карьеры Агриколы до его миссии в Британии сменяется повествованием о завоевании острова. Присутствует географическое и этнологическое отступление, основанное не только на заметках и воспоминаниях Агриколы, но и на « Галльской войне » Цезаря . Тацит превозносит характер своего тестя, демонстрируя, как, будучи наместником римской Британии и командующим армией, он с верностью, честностью и компетентностью занимался государственными делами даже при правлении Домициана. Критика этого непопулярного императора и его режима шпионажа и репрессий выходит на первый план в заключении работы. Агрикола остался неподкупным; Оказавшись в немилости при Домициане, он умер, не стремясь к славе показного мученичества. Тацит осуждает самоубийства стоиков как не приносящие пользы государству. Хотя Тацит не делает четкого заявления о том, была ли смерть Агриколы естественной или же она была предписана Домицианом, он утверждает, что в Риме ходили слухи о том, что Агрикола был отравлен по приказу императора. Статуя Гнея Юлия Агриколы (40-93 гг. н.э.), правителя Британии, на террасе Римских бань в городе Бат, Англия. Домициан (51-96 гг. н.э.). Бюст хранится в Капитолийских музеях, Рим. ЖИЗНЬ КНЕЯ ЮЛИЯ АГРИКОЛЫ. Комментаторы предполагают, что это произведение было написано до трактата о нравах германцев, в период третьего консульства императора Нервы и второго консульства Вергиния Руфа, в 850 году Римской империи и в 97 году нашей эры. Бротье соглашается с этим мнением, но его доводы кажутся неудовлетворительными. Он отмечает, что Тацит в третьей части упоминает императора Нерву, но поскольку он не называет его «Божественным Нервой», то есть обожествлённым Нервой, учёный комментатор делает вывод, что Нерва ещё был жив. Это рассуждение могло бы иметь некоторый вес, если бы мы не читали в разделе 44, что Агрикола страстно желал дожить до того момента, когда увидит Траяна на императорском престоле. Если Нерва был тогда жив, желание увидеть другого в своём окружении было бы неуместным комплиментом правящему князю. Возможно, именно поэтому Липсиус считает, что этот весьма изящный трактат был написан одновременно с «Обычаями германцев», в начале правления императора Траяна. Этот вопрос не так уж важен, поскольку его решение должно приниматься на основе одних лишь предположений. Само произведение признано шедевром своего рода. Тацит был зятем Агриколы; и хотя сыновняя почтительность пронизывает его труд, он никогда не отступает от целостности своего характера. Он оставил исторический памятник, представляющий большой интерес для каждого британца, желающего узнать обычаи своих предков и дух свободы, который с самых ранних времен отличал жителей Британии. «Агрикола, — как замечает Юм, — был полководцем, который окончательно установил господство римлян на этом острове. Он правил им во времена правления Веспасиана, Тита и Домициана. Он нёс своё победоносное оружие на север: разгромил бриттов во всех сражениях, проник в леса и горы Каледонии, подчинил себе все государства в южных частях острова и прогнал всех людей с более свирепым и неукротимым нравом, которые считали войну и смерть менее невыносимыми, чем рабство у победителей. Он разгромил их в решающем сражении, которое они вели под командованием Гальгака; и, создав цепь гарнизонов между берегами Клайда и Форта, он отрезал более грубые и бесплодные части острова и защитил римскую провинцию от набегов варварских жителей. Во время этих военных действий он не пренебрегал мирными искусствами. Он ввёл законы и цивилизованность среди бриттов; обучил их «Желать и стремиться ко всем удобствам жизни; примирить их с римским языком и обычаями; обучить их грамоте и науке; и использовать все средства, чтобы сделать те цепи, которые он выковал, легкими и приятными для них». (История Юма, том I). В этом отрывке г-н Юм дал краткое изложение «Жизни Агриколы». Тацит дополняет её в более открытом стиле, чем того требовала дидактическая форма эссе о немецких нравах, но всё же с точностью, как в настроении, так и в слоге, свойственной автору. В богатых, но сдержанных красках он даёт яркую картину Агриколы, оставляя потомкам часть истории, которую было бы тщетно искать в сухом газетном стиле Светония или на страницах любого писателя того периода. 1. Древний обычай передавать потомкам поступки и нравы знаменитых людей не был забыт даже в наши дни, хотя и не проявляет особого интереса к тем, кто к ним принадлежит, всякий раз, когда какая-либо возвышенная и благородная степень добродетели торжествует над ложной оценкой заслуг и недоброжелательностью к ним, которыми одинаково заражены как малые, так и большие государства. Однако в прежние времена, поскольку существовала большая склонность и больше свободы для совершения поступков, достойных памяти, каждый человек, обладавший выдающимися способностями, был побужден, сознательно получая удовлетворение от самой задачи, без учета личных интересов или выгоды, записывать примеры добродетели. И многие считали это скорее искренней уверенностью в своей честности, чем предосудительной высокомерием, стать собственными биографами. Примерами тому служат Рутилий и Скаврус; их никогда не осуждали за это, и достоверность их повествования не ставилась под сомнение; настолько откровеннее всегда оцениваются добродетели в те периоды, которые наиболее благоприятны для их создания. Однако лично мне, взявшему на себя роль историка покойного, показалось необходимым принести извинения; чего я бы не сделал, если бы мой путь пролегал через времена менее жестокие и враждебные добродетели. 2. Мы читаем, что когда Арулен Рустик опубликовал восхваления Пэта Тразеи, а Геренний Сенецион — Приска Гельвидия, это было расценено как преступление, караемое смертной казнью; и ярость тирании обрушилась не только на авторов, но и на их сочинения; так что эти памятники возвышенного гения были сожжены на месте выборов на форуме триумвирами, назначенными для этой цели. В этом огне они намеревались поглотить голос римского народа, свободу сената и сознательные чувства всего человечества; увенчав деяние изгнанием мудрецов и запретом всякого свободного искусства, чтобы ничего благородного или почетного не осталось. Мы, поистине, продемонстрировали свое терпение наилучшим образом; и как в далекие века мы видели крайнюю степень свободы, так и мы, лишенные инквизицией всякого общения, испытали крайнюю степень рабства. Если бы в наших силах было забывать так же, как и молчать, мы бы утратили и саму память, то и память. 3. Теперь наш дух начинает возрождаться. Но хотя на заре этого счастливого периода император Нерва объединил две прежде несовместимые вещи: монархию и свободу; и Траян теперь ежедневно приумножает счастье империи; и общественная безопасность не только вселила надежды и желания, но и привела к тому, что эти желания переросли в уверенность и стабильность; тем не менее, по природе человеческой немощи, средства лечения действуют медленнее, чем болезни; и, поскольку тела медленно растут, но быстро гибнут, так легче подавить трудолюбие и талант, чем вернуть их. Ибо сама лень приобретает очарование; и лень, какой бы отвратительной она ни была поначалу, в конце концов становится привлекательной. За пятнадцать лет большая часть человеческой жизни, как много людей погибло из-за случайных событий и, как участь постигла всех самых выдающихся, из-за жестокости князя; В то время как мы, немногие выжившие, — не только из числа других, но, если позволите, и из числа самих себя, — обнаруживаем пустоту в нашей жизни, растянувшуюся на столько лет, которая незаметно привела нас от юности к зрелости, от зрелого возраста к самому порогу жизни! И всё же я не пожалею, что написал, пусть и грубым и простым языком, воспоминание о прошлом рабстве и свидетельство о нынешних благах. Между тем, данная работа, посвященная чести моего тестя, может считаться заслуживающей одобрения или, по крайней мере, оправдания с точки зрения благочестия заложенного в ней намерения. 4. Кней Юлий Агрикола родился в древней и прославленной колонии Форумюлии. Оба его деда были императорскими прокураторами, должностью, дающей право на владение оружием всаднической знати. Его отец, Юлий Грецин, сенаторского происхождения, славился своими знаниями в области красноречия и философии; и этими способностями он навлёк на себя недовольство Гая Цезаря, ибо, получив приказ взяться за обвинение Марка Силана, — за отказ был казнён. Его матерью была Юлия Процилла, женщина образцовой целомудренности. Воспитанный с нежностью в груди, он провёл детство и юность, осваивая все свободные искусства. Он был уберегён от соблазнов порока не только благодаря своему доброму характеру, но и благодаря тому, что его очень рано отправили учиться в Массилию — место, где греческая учтивость и провинциальная бережливость счастливо сочетаются. Помню, он рассказывал, что в юности с большим рвением занимался философскими размышлениями, чем подобало римлянину и сенатору, если бы благоразумие его матери не сдержало пылкость и пылкость его характера: его возвышенный и праведный дух, воспламененный прелестями славы и высокой репутации, вел его к этому занятию с большей страстью, чем рассудительностью. Разум и более зрелые годы смягчили его пылкость; и благодаря изучению мудрости он сохранил то, что труднее всего постичь, — умеренность. 5. Он освоил основы войны в Британии под руководством Светония Пауллина, активного и рассудительного полководца, который выбрал его своим спутником в палатке, чтобы оценить его заслуги. Агрикола, в отличие от многих молодых людей, превращающих военную службу в легкомысленное развлечение, не использовал свое титульное положение или неопытность с распущенностью или ленью, чтобы проводить время в удовольствиях и отгулах; вместо этого он занимался изучением местности, знакомился с армией, учился у опытных и подражал лучшим; не стремясь к службе из тщеславия и не отказываясь от нее из-за робости; и исполнял свой долг с одинаковой заботой и энтузиазмом. По правде говоря, никогда еще Британия не была так взволнована и не находилась в таком состоянии неопределенности. Наши ветераны были убиты, наши колонии сожжены, наши армии отрезаны — тогда мы боролись за безопасность, а затем за победу. В этот период, хотя все дела велись под руководством и контролем другого лица, и вся ответственность, а также слава возвращения провинции, легли на плечи генерала, тем не менее, они передали молодому Агриколе навыки, опыт и вдохновение; и страсть к военной славе проникла в его душу; страсть, неблагодарная тому времени, когда известность воспринималась неблагоприятно, а высокая репутация была не менее опасна, чем плохая. 6. Отправившись оттуда в Рим для занятия должностей магистрата, он женился на Домиции Децидиане, даме знатного происхождения, благодаря чему получил поддержку и уважение в своих стремлениях к большему. Они жили вместе в удивительной гармонии и взаимной привязанности, каждый отдавал предпочтение другому; такое поведение было одинаково похвальным у обоих, за исключением того, что хорошей жене следует оказывать больше похвалы, чем плохой – больше порицания. Судьба квестора дала ему Азию в качестве провинции и проконсула Сальвия Тициана в качестве начальника; ни одно из этих обстоятельств не развратило его, хотя провинция была богата и открыта для грабежа, а проконсул, в силу своего хищнического нрава, с готовностью согласился бы на взаимное сокрытие вины. Его семья пополнилась дочерью, которая была и опорой его дома, и утешением; ведь он потерял старшего сына в младенчестве. В период между его службой на должностях квестора и народного трибуна, и даже в год его пребывания на посту магистрата, он пребывал в покое и бездействии, хорошо зная нравы времен Нерона, в которых лень считалась мудростью. Он сохранил тот же образ поведения и в качестве претора, поскольку судебная часть его полномочий не доставалась ему. В организации публичных игр и показной роскоши он руководствовался приличиями и мерилом своего состояния, ни в коем случае не прибегая к расточительности, но скорее склоняясь к народному служению. Когда впоследствии Гальба назначил его руководителем расследования по поводу подношений, принесенных в храмы, благодаря своей строгой внимательности и усердию он уберег государство от дальнейших святотатств, кроме тех, что были совершены при Нероне. 7. Следующий год нанёс ему серьёзный удар по душевному спокойствию и семейным делам. Флот Отона, беспорядочно бороздивший побережье, совершил враждебное нападение на Интемелии, часть Лигурии, в результате которого мать Агриколы была убита в своём имении, её земли были разорены, а большая часть её имущества, которое и привлекло убийц, была украдена. Когда Агрикола, узнав об этом, спешил исполнить обязанности сыновней почтительности, его застала новость о стремлении Веспасиана к власти в империи, и он немедленно перешёл на его сторону. Первые акты власти и управление городом были поручены Муциану; Домициан в то время был очень молод и не пользовался никакими привилегиями, кроме как потакать своим распутным пристрастиям, благодаря возвышению отца. Муциан, одобрив энергичность и верность Агриколы в деле набора ополчения, поручил ему командование двадцатым легионом, который, как только он узнал о подрывных действиях своего командира, проявил нерешительность в принесении присяги. Этот легион оказался неуправляемым и грозным даже для консульских лейтенантов; а его бывший командир, преторианского ранга, не обладал достаточной властью, чтобы обеспечить его послушание; хотя было неясно, исходило ли это от его собственного характера или от характера его солдат. Поэтому Агрикола был назначен его преемником и мстителем; но, с необычайной умеренностью, он предпочел, чтобы легион выглядел послушным, чем чтобы он сам обеспечил его послушание. 8. Ветций Болан в то время был правителем Британии и правил с меньшей властью, чем это было подобает столь неспокойной провинции. Под его управлением Агрикола, привыкший к повиновению и наученный учитывать как выгоду, так и славу, смягчил свой пыл и обуздал свой предприимчивый дух. Вскоре его добродетели получили более широкое поле для проявления, начиная с назначения на должность главы государства Петилия Цереала, человека консульского достоинства. Сначала он лишь разделял тяготы и опасности своего полководца, но вскоре ему позволили разделить его славу. Цереал часто доверял ему часть своей армии в качестве проверки его способностей, и в результате иногда расширял его командование. В этих случаях Агрикола никогда не выставлял напоказ заслуги своих подвигов, но всегда, как подчиненный офицер, отдавал честь своей удачи своему начальнику. Таким образом, благодаря своему усердию в исполнении приказов и скромности в сообщениях о своих успехах, он избежал зависти, но при этом не лишился репутации. 9. По возвращении с командования легионом Веспасиан возвел его в патрицианский сан, а затем назначил на должность главы правительства Аквитании — выдающееся повышение, как в отношении самой должности, так и в отношении надежд консульства, в которое оно его направило. Распространено мнение, что военные, привыкшие к беспринципным и быстрым процедурам лагерей, где дела решаются жесткой рукой, не обладают необходимыми для гражданской юрисдикции навыками и тонкостью ума. Однако Агрикола, благодаря своей природной рассудительности, мог действовать легко и точно даже среди гражданских лиц. Он различал рабочие часы и часы отдыха. Когда суд или трибунал требовал его присутствия, он был серьезен, сосредоточен, внушал страх, но в целом был склонен к снисхождению. Когда исполнение обязанностей заканчивалось, влиятельный человек мгновенно отходил в сторону. Ничего от суровости, высокомерия или алчности не проявлялось; И, что было удивительным, его приветливость не подрывала его авторитет, а его строгость не делала его менее любимым. Упомянуть честность и отсутствие коррупции в таком человеке было бы оскорблением его добродетелей. Он даже не стремился к репутации, объекту, которым достойные люди часто жертвуют, прибегая к показной роскоши или хитрости: он одинаково избегал конкуренции со своими коллегами и споров с прокурорами. Победу в такой борьбе он считал бесславной, а поражение — позором. Он проработал на этом посту чуть меньше трех лет, после чего его отозвали на должность консула; в то же время царило общественное мнение, что ему будет поручено управление Великобританией; мнение, основанное не на каких-либо его собственных предположениях, а на том, что его считали достойным этого положения. Общественное мнение не всегда ошибается, иногда оно даже направляет выбор. Будучи консулом, он заключил со мной, тогда еще совсем молодым человеком, брачный союз со своей дочерью, девушкой, уже подававшей самые счастливые надежды; А после истечения срока его полномочий я принял её в жены. Он был немедленно назначен губернатором Британии, и к его иным почестям добавилась должность понтификата. 10. Положение и жители Британии были описаны многими писателями; и я не буду увеличивать их число, стремясь соперничать с ними в точности и изобретательности, а потому что она была впервые полностью покорена в период нынешней истории. Те вещи, которые, будучи еще не установленными, они украшали своим красноречием, здесь будут изложены с верным соблюдением известных фактов. Британия, самый большой из всех островов, попавших в поле зрения римлян, простирается на восток в сторону Германии, на запад в сторону Испании, а на юге она находится даже в пределах видимости Галлии. Ее северная оконечность не имеет противоположной суши, но омывается широким и открытым морем. Ливий, самый красноречивый из древних писателей, и Фабий Рустик, из современных, уподобляли форму Британии продолговатой мишени или обоюдоострому топору. И это в действительности ее облик, за исключением Каледонии; отсюда его в народе приписывают всему острову. Но этот участок земли, нерегулярно простирающийся на огромную длину к самому дальнему берегу, постепенно сужается, принимая форму клина. Римский флот, впервые обогнувший это отдалённое побережье, дал неопровержимые доказательства того, что Британия — остров; и одновременно открыл и покорил Оркады, до тех пор неизвестные острова. Также отчётливо была видна Туле, которую до сих пор скрывали зима и вечный снег. Сообщается, что море вялое и трудное для гребца; и даже почти не подвержено воздействию ветра. Причиной этой застойности, как я полагаю, является недостаток земли и гор, где возникают бури; и трудность, с которой такая огромная масса воды в непрерывном море приводится в движение. В задачи этой работы не входит исследование природы океана и приливов; эта тема уже была затронута многими авторами. Я лишь добавлю одно обстоятельство: нигде власть над морем не является столь обширной; что оно несет множество течений в том и ином направлении; и его приливы и отливы не ограничиваются берегом, но проникают в самое сердце страны и прокладывают себе путь среди холмов и гор, как будто находятся в своей собственной области. 11. Кто были первыми жителями Британии, коренные жители или иммигранты, — это вопрос, окутанный неясностью, характерной для варваров. Их телосложение различно, отсюда и выводы об их различном происхождении. Так, румяные волосы и крупные конечности каледонцев указывают на германское происхождение. Смуглый цвет лица и вьющиеся волосы силуров, а также их расположение напротив Испании, делают вероятным, что колония древних иберов овладела этой территорией. Те, кто ближе всего к Галлии, похожи на жителей этой страны; то ли из-за длительного наследственного влияния, то ли потому, что когда земли выступают в противоположных направлениях, климат придает одинаковое телосложение жителям обеих стран. Однако при общем обзоре представляется вероятным, что галлы первоначально овладели соседним побережьем. Священные обряды и суеверия этих народов прослеживаются среди бриттов. Языки двух народов не сильно различаются. У обоих народов наблюдается одинаковая дерзость в провоцировании опасности и нерешительность в противостоянии ей, когда она присутствует. Однако бритты проявляют большую свирепость, еще не смягченные длительным миром: из истории следует, что галлы когда-то славились войной, пока, утратив свою доблесть вместе со свободой, не впали в апатию и безделье. Подобные изменения произошли и среди тех бриттов, которые давно покорены; но остальные остаются такими, какими были галлы прежде. 12. Их военная мощь состоит в пехоте; некоторые народы также используют колесницы в войне; в управлении ими самый почтенный человек управляет вожжами, в то время как его подчиненные сражаются с колесницы. Британцами раньше правили короли, но в настоящее время они разделены на фракции и партии среди своих вождей; и это отсутствие единства для согласования какого-либо общего плана является для нас наиболее благоприятным обстоятельством в наших замыслах против столь могущественного народа. Редко когда две или три общины сходятся во мнении, чтобы отразить общую опасность; и таким образом, пока они сражаются поодиночке, все они повержены. Небо в этой стране искажено облаками и частыми дождями; но холод никогда не бывает особенно суровым. Длина дня значительно превышает нашу часть мира. Ночи светлые, а на краю острова настолько короткие, что конец и наступление дня едва различимы. Утверждается даже, что, когда нет облаков, великолепие солнца видно всю ночь, и оно не восходит и не заходит, а движется по небу. Причина этого в том, что крайние плоские части земли, отбрасывающие низкую тень, не создают темноты, и поэтому ночь опускается под небо и звезды. Почва, хотя и не подходит для оливок, винограда и других культур более теплого климата, плодородна и пригодна для выращивания зерна. Рост быстрый, но созревание медленное; и то, и другое объясняется одной и той же причиной – высокой влажностью почвы и атмосферы. Земля дает золото, серебро и другие металлы – награду за победу. Океан производит жемчуг, но мутного и бледного цвета; некоторые приписывают это неумению собирателей; ведь в Красном море рыбу вылавливают из скал живой и сильной, а в Британии ее собирают, когда море выбрасывает ее на поверхность. Лично я с большей вероятностью могу предположить, что недостаток заключается в природе жемчуга, чем в нашей жадности. 13. Британцы охотно подчиняются сборам, дани и другим государственным услугам, если с ними не обращаются несправедливо; но такое обращение они терпят с нетерпением, их подчинение распространяется только на повиновение, а не на рабство. Соответственно, Юлий Цезарь, первый римлянин, вошедший в Британию с армией, хотя и напугал жителей успешным сражением и стал хозяином берега, скорее, передал потомкам открытие страны, чем её владение. Вскоре последовали гражданские войны; оружие вождей было обращено против своей страны; и последовало долгое забвение Британии, которое продолжалось даже после установления мира. Август приписывал это политике, а Тиберий — указаниям своего предшественника. Несомненно, Гай Цезарь замышлял экспедицию в Британию; но его вспыльчивый характер, поспешность в разработке планов и непостоянство в их реализации, а также неудачные попытки его могущественных нападений на Германию, сделали этот замысел несостоятельным. Клавдий осуществил это предприятие, перебросив свои легионы и вспомогательные войска и привлек Веспасиана к управлению делами, что заложило основу его будущей судьбы. В ходе этой экспедиции были покорены народы, взяты в плен цари, а Веспасиан был предан судьбе. 14. Авл Плавтий, первый консульский наместник, и его преемник, Осторий Скапула, оба отличались выдающимися военными способностями. Под их руководством ближайшая часть Британии постепенно была преобразована в провинцию, и там была основана колония ветеранов. Некоторые районы были переданы царю Когидуну, принцу, который оставался верен своим верностям и в нашей памяти. Это было сделано в соответствии с древней и давно устоявшейся практикой римлян, которые даже королей делали орудиями рабства. Дидий Галл, следующий наместник, сохранил приобретения своих предшественников и добавил несколько укрепленных постов в отдаленных районах, чтобы укрепить репутацию держав, расширяющих свою провинцию. Веран сменил его на посту, но умер в течение года. Светоний Пауллин затем успешно командовал в течение двух лет, покоряя различные народы и создавая гарнизоны. Вдохновленный этим, он предпринял экспедицию против острова Мона, который снабжал повстанцев припасами; и тем самым подверг населенные пункты позади себя неожиданной опасности. 15. Британцы, избавившись от нынешнего страха благодаря отсутствию правителя, начали проводить совещания, на которых описывали страдания рабства, сравнивали свои различные обиды и разжигали друг в друге такие заявления: «Единственным следствием их терпения стали более тяжкие тяготы для народа, который покорялся с такой легкостью. Прежде у них был один король; теперь над ними были поставлены два: наместник и прокуратор, первый из которых изливал свою ярость на их кровь, второй — на их имущество; союз или раздор этих правителей был одинаково губителен для тех, кем они правили, в то время как офицеры одного и центурионы другого объединялись в угнетении их всевозможным насилием и оскорблениями; так что ничто не было освобождено от их алчности, ничто от их похоти. В битве самые храбрые брали добычу; но те, кому они позволяли захватывать их дома, отнимать их детей и взимать пошлины, были, по большей части, Трусливые и женоподобные; словно единственным уроком страданий, о котором они не знали, было то, как умереть за свою страну. И все же, насколько незначительным казалось бы число захватчиков, если бы британцы подсчитали свои собственные силы! Исходя из таких соображений, Германия сбросила иго, хотя его преградой была река, а не океан. Благополучие их страны, их жен и родителей призывало их к оружию, в то время как только алчность и роскошь подстрекали их врагов; которые отступили бы, как это сделал даже обожествленный Юлий, если бы нынешний род британцев подражал доблести своих предков и не был бы обескуражен в случае первого или второго сражения. Выдающийся дух и упорство всегда были уделом несчастных; и сами боги, казалось, теперь сострадали британцам, предопределив отсутствие генерала и задержание его армии на другом острове. Самый сложный вопрос, сбор для обсуждения, уже был решен; и всегда существовала еще большая опасность со стороны «Лучше обнаружить подобные проекты, чем наблюдать за их воплощением». 16. Подстрекаемые такими предложениями, они единодушно подняли оружие во главе с Боадицеей, женщиной царского происхождения (ибо они не делали различий между полами при престолонаследии), и, атаковав солдат, рассеянных по гарнизонам, штурмовали укрепленные посты и вторглись в саму колонию, рассматривая её как центр рабства. Они не упускали ни одной жестокости, которой ярость и победа могли бы вдохновить варваров; и если бы Пауллин, узнав о беспорядках в провинции, не двинулся быстро на помощь, Британия была бы потеряна. Однако судьба одной битвы вернула её в прежнее подчинение; хотя многие всё ещё оставались в строю, которых осознание восстания и особый страх губернатора довели до отчаяния. Пауллин, хотя и был образцовым в своем управлении, обращался с сдавшимися сурово и применял слишком жесткие меры, словно мстя за собственную обиду. Вместо него был послан Петроний Турпилиан, более склонный к снисхождению и незнакомый с преступностью противника, который мог легче принять их раскаяние. Восстановив прежнее спокойствие, он передал командование Требеллию Максиму. Требеллий, ленивый и неопытный в военных делах, поддерживал спокойствие в провинции народными нравами; ведь даже варвары теперь научились прощать под соблазнительным влиянием пороков; а гражданские войны служили законным оправданием его бездействия. Однако мятеж поразил солдат, которые вместо своей обычной военной службы бесчинствовали в безделье. Требеллий, избежав ярости своей армии бегством и укрытием, опозоренный и униженный, восстановил шаткое положение; и возник некий негласный договор о безопасности для полководца и вседозволенности для армии. Этот мятеж не сопровождался кровопролитием. Ветций Болан, преуспевающий во время гражданских войн, не смог навести порядок в Британии. Сохранилось то же бездействие по отношению к врагу и та же дерзость в лагере; за исключением того, что Болан, безупречный в своем характере и не отвратительный никакими преступлениями, в некоторой степени заменил власть привязанностью. 17. Наконец, когда Веспасиан получил во владение Британию вместе с остальным миром, великие полководцы и хорошо оснащенные армии, посланные туда, подорвали уверенность врага; и Петилий Цереалис вселил ужас, напав на бригантов, которые, как говорят, составляли самое густонаселенное государство во всей провинции. Произошло множество сражений, некоторые из которых сопровождались большим кровопролитием; и большая часть бригантов была либо покорена, либо вовлечена в опустошительные войны. Поведение и репутация Цереалиса были настолько блестящими, что могли бы затмить великолепие преемника; однако Юлий Фронтин, поистине великий человек, поддерживал это трудное состязание, насколько позволяли обстоятельства. Он покорил сильный и воинственный народ силуров, в этом походе, помимо доблести врага, ему приходилось бороться с трудностями, которые представляла собой эта страна. 18. Таково было положение дел в Британии, и таковы были превратности войны, когда Агрикола прибыл в середине лета; в то время, когда римские солдаты, полагая, что годовые экспедиции завершены, думали беззаботно наслаждаться жизнью, а туземцы — воспользоваться предоставленной им возможностью. Незадолго до его прибытия ордовики уничтожили почти целый корпус кавалерии, дислоцированный на их границах; и жители провинции, впавшие в тревожное напряжение из-за этого начала, поскольку война была тем, чего они желали, либо одобряли этот пример, либо ждали, чтобы узнать о намерениях нового губернатора. Сезон уже давно прошел, войска рассредоточены по стране и полны решимости оставаться бездействующими до конца года; обстоятельства, которые способствовали замедлению и снижению боевой готовности к любым военным действиям; Таким образом, в целом считалось наиболее целесообразным ограничиться обороной предполагаемых позиций; тем не менее, Агрикола решил выступить и встретить приближающуюся опасность. Для этой цели он собрал отряды легионов и небольшой отряд вспомогательных войск; и когда он понял, что ордовики не осмелятся спуститься на равнину, он лично возглавил передовой отряд в атаку, чтобы вселить в остальных своих войск такой же пыл. Результатом сражения стало почти полное истребление ордовиков; когда Агрикола, понимая, что славу нужно поддерживать и что будущие события войны будут определяться первым успехом, решил предпринять попытку захвата острова Мона, с которого, как уже говорилось, Пауллин был призван всеобщим восстанием в Британии. Обычный недостаток непредвиденной экспедиции, проявляющийся в нехватке транспортных судов, был восполнен благодаря способностям и решимости полководца. Отборному отряду вспомогательных войск, освободившемуся от обвоза, хорошо знавшему броды и привыкшему, по обычаю своей страны, управлять лошадьми и оружием вплавь, был внезапно отдан приказ броситься в пролив; этим движением противник, ожидавший прибытия флота и формального морского вторжения, был поражен ужасом и изумлением, не видя ничего трудного или непреодолимого для войск, которые таким образом двинулись в атаку. Поэтому они были вынуждены просить мира и сдать остров; событие, которое омрачило имя Агриколы, который, вступив в свою провинцию, в труде и опасностях потратил время, обычно посвящаемое показным парадам и служебным почестям. И он не поддался искушению, в гордости за успех, назвать это экспедицией или победой, которая лишь сдерживала побежденных, и даже не стал объявлять о своем успехе в лавровом донесении. Но это сокрытие его славы лишь усиливало её; поскольку люди, умолчав о столь важных заслугах, начинали питать завышенные представления о величии его будущих планов. 19. Хорошо зная нравы провинции и наученный опытом прежних губернаторов тому, насколько мало пользы приносило оружие, когда за успехом следовали ранения, он затем взялся искоренить причины войны. Начав с себя и своих приближенных, он сначала ввел ограничения для своего собственного окружения — задача, не менее сложная для большинства губернаторов, чем управление провинцией. Он не позволял никаким государственным делам проходить через руки своих рабов или вольноотпущенников. Принимая солдат на регулярную службу и обеспечивая их присутствие при себе, он не руководствовался личным расположением, рекомендациями или просьбами центурионов, а считал, что лучшие люди, скорее всего, окажутся наиболее верными. Он хотел знать всё, но довольствовался тем, что некоторые вещи оставались незамеченными. Он мог прощать мелкие проступки и проявлять суровость к крупным; однако не всегда наказывал, а часто довольствовался покаянием. Он предпочитал предоставлять должности и обязанности тем, кто не согрешит, чем осуждать тех, кто согрешил. Увеличение дани и взносов он смягчил справедливой и равной оценкой, отменив частные поборы, которые были более обременительными, чем сами налоги. Жителей в насмешку заставляли сидеть у своих закрытых зернохранилищ, покупать зерно без необходимости и продавать его по установленной цене. Им также приходилось совершать долгие и трудные поездки; вместо того чтобы снабжать ближайшие зимние квартиры, различные районы были вынуждены возить зерно в отдаленные и окольные места; таким образом, то, что было легко достать всем, превращалось в источник прибыли для немногих. 20. Пресекая эти злоупотребления в первый год своего правления, он создал благоприятную атмосферу мира, которая из-за небрежности или притеснений его предшественников вызывала не меньший страх, чем война. С наступлением лета он собрал свою армию. Во время похода он хвалил регулярные и регулярные войска, сдерживал отставших; он разметил лагеря и лично исследовал устья рек и леса. В то же время он постоянно беспокоил врага внезапными набегами; и, достаточно напугав его, с периодом сдержанности, он держал в поле зрения врага соблазны мира. Благодаря такому управлению многие государства, которые до этого времени отстаивали свою независимость, теперь были вынуждены отложить свою вражду и освободить заложников. Эти районы были окружены замками и фортами, расположенными с таким вниманием и рассудительностью, что ни одна часть Британии, доселе не принадлежавшая римскому оружию, не осталась нетронутой. 21. Последующая зима была использована в самых благотворных целях. Чтобы, посредством пристрастия к удовольствиям, вывести туземцев из того грубого и беспокойного состояния, которое побудило их к войне, и примирить их с миром и спокойствием, он подстрекал их частными подстрекательствами и публичными поощрениями к возведению храмов, судов и жилых домов. Он осыпал похвалами тех, кто оперативно выполнял его намерения, и порицал тех, кто медлил; таким образом, он способствовал развитию духа соперничества, который имел всю силу необходимости. Он также уделял внимание обеспечению хорошего образования для сыновей их вождей, отдавая предпочтение природному таланту бриттов перед достижениями галлов; и его усилия увенчались таким успехом, что те, кто еще недавно пренебрегал использованием римского языка, теперь стремились стать красноречивыми. Поэтому римский облачение стало почитаться, и тогу стали носить часто. В конце концов, они постепенно пристрастились к тем предметам роскоши, которые подталкивают к пороку: портикам, баням и изысканности стола; и это, по своей неопытности, они назвали учтивостью, тогда как в действительности это составляло часть их рабства. 22. Военные экспедиции третьего года открыли римлянам новые народы, и их опустошения распространились до устья реки Тей. Враги были настолько напуганы, что не осмеливались нападать на армию, несмотря на сильные бури; таким образом, у них было достаточно возможностей для возведения крепостей. Опытные люди отмечали, что ни один полководец не проявлял большего мастерства в выборе выгодных позиций, чем Агрикола; ни один из его укрепленных постов не был взят штурмом или сдан в плен. Гарнизоны часто совершали вылазки; они были защищены от блокады годовым запасом продовольствия. Таким образом, зима прошла без происшествий, и каждый гарнизон оказался достаточно сильным для своей обороны; в то время как враг, который обычно компенсировал потери лета успехами зимы, теперь одинаково несчастлив в оба времени года, был сбит с толку и доведен до отчаяния. В этих событиях Агрикола никогда не пытался присвоить себе славу других, но всегда беспристрастно свидетельствовал о достойных поступках своих офицеров, от центуриона до командира легиона. Некоторые изображали его как довольно сурового в упреках, как будто тот же характер, который делал его приветливым к достойным, склонял его к аскетизму по отношению к никчемным. Но его гнев не оставлял после себя следов; его молчание и сдержанность не вызывали опасений; и он считал более почетным открыто выражать недовольство, чем питать тайную ненависть. 23. Четвертое лето было потрачено на обеспечение безопасности захваченной страны; и если бы доблесть армии и слава римского имени позволили, наши завоевания достигли бы предела в пределах самой Британии. Ибо приливы противоположных морей, протекающие очень далеко вверх по эстуариям Клоты и Бодотрии, почти пересекают страну, оставляя лишь узкий перешеек, который тогда был защищен цепью фортов. Таким образом, вся территория на этой стороне была подчинена, а оставшиеся враги были, так сказать, перемещены на другой остров. 24. В пятой кампании Агрикола, переправившись на первом корабле, благодаря частым и успешным сражениям покорил несколько доселе неизвестных народов и разместил войска в той части Британии, которая находится напротив Ирландии, скорее с целью получения будущей выгоды, чем из-за опасений опасности с этой стороны. Ибо владение Ирландией, расположенной между Британией и Испанией и удобно примыкающей к Галльскому морю, создало бы очень выгодную связь между наиболее могущественными частями империи. Этот остров меньше Британии, но больше, чем острова нашего моря. Его почва, климат, а также обычаи и нравы его жителей мало чем отличаются от Британии. Его порты и гавани лучше известны благодаря скоплению купцов, занимающихся торговлей. Агрикола взял под свою защиту одного из его мелких королей, изгнанного в результате внутреннего мятежа, и удерживал его под видом дружбы до тех пор, пока не представится возможность воспользоваться его услугами. Я часто слышал, как он утверждал, что одного легиона и нескольких вспомогательных войск было бы вполне достаточно, чтобы завоевать Ирландию и держать её в подчинении; и что такое событие также способствовало бы сдерживанию бриттов, внушая им страх перед римским оружием, окружающим их со всех сторон, и, так сказать, изгоняя свободу из их поля зрения. 25. Летом, положившим начало шестому году правления Агриколы, когда он распространил свои планы на страны, расположенные за Бодотрией, опасаясь всеобщего восстания в отдаленных регионах и небезопасного передвижения вражеской армии, он приказал своему флоту исследовать гавани. Флот, действуя теперь первым на помощь сухопутным войскам, представлял собой грозное зрелище войны, разворачивающейся одновременно на море и на суше. Кавалерия, пехота и морская пехота часто собирались в одном лагере и с удовольствием рассказывали друг другу о своих подвигах и приключениях, сравнивая, в хвастливых выражениях военных, темные уголки лесов и гор с ужасами волн и бурь, а покоренные землю и врага — с покоренным океаном. Также от пленных стало известно, что бритты были потрясены видом флота, посчитав, что последнее убежище побежденных отрезано, поскольку теперь были обнаружены тайные убежища в их морях. Различные жители Каледонии немедленно взялись за оружие, тщательно готовясь, однако, к большому преувеличению, как это обычно бывает, когда правда неизвестна; и, начав военные действия и напав на наши крепости, они внушили ужас, посмеиваясь действовать наступательно; до такой степени, что некоторые, скрывая свою робость под маской благоразумия, немедленно отступили на эту сторону залива и покинули страну, вместо того чтобы ждать, пока их выгонят. Тем временем Агрикола, узнав, что враг намерен наступать несколькими отрядами, разделил свою армию на три части, чтобы численное превосходство противника и незнание местности не дали ему возможности окружить его. 26. Когда враг узнал об этом, он внезапно изменил свой замысел и, совершив ночью генеральную атаку на девятый легион, самый слабый, в смятении и панике перебил часовых и прорвался через укрепления. В это время они сражались внутри лагеря, когда Агрикола, получивший от своих разведчиков информацию об их марше и следовавший по их следу, отдал приказ самым быстрым из своих конных и пеших бойцов атаковать тыл врага. Вскоре вся армия подняла общий крик, и знамена засияли с приближением дня. Британцы были отвлечены противоположными опасностями, в то время как римляне в лагере, восстановив мужество и обретя безопасность, начали бороться за славу. Теперь они по очереди бросились в атаку, и у ворот лагеря завязалась ожесточенная схватка; В результате непрестанных усилий обеих римских армий — одна оказывала помощь, другая старалась не казаться в ней нуждающейся — враг был разгромлен; и если бы леса и болота не дали убежище беглецам, в тот день война бы закончилась. 27. Солдаты, воодушевленные стойкостью, которая отличала эту победу, и славой, которая ее сопровождала, воскликнули: «Ничто не сможет противостоять их доблести; теперь настало время проникнуть в самое сердце Каледонии и в ходе непрерывных сражений в конечном итоге открыть самые дальние границы Британии». Те, кто прежде рекомендовал осторожность и благоразумие, теперь, движимые успехом, стали опрометчивыми и хвастливыми. Суровое условие военного командования заключается в том, что все претендуют на долю в благоприятных событиях, а несчастья приписываются только одному. Британцы же, приписывая свое поражение не превосходной храбрости противников, а случайности и мастерству полководца, не ослабили своей уверенности; они приступили к вооружению молодежи, отправке жен и детей в безопасные места и ратификации конфедерации своих государств торжественными собраниями и жертвоприношениями. Таким образом, стороны разделились, испытывая взаимное раздражение. 28. Тем же летом группа усипиев, набранная в Германии и отправленная в Британию, совершила чрезвычайно дерзкий и запоминающийся поступок. Убив центуриона и нескольких солдат, которые были включены в их состав для обучения военной дисциплине, они захватили три лёгких судна и заставили капитанов подняться на борт вместе с ними. Однако, одно из них, сбежав на берег, они убили два других по подозрению; и прежде чем дело стало достоянием общественности, они, словно по волшебству, отплыли. Вскоре они оказались во власти волн и часто вступали в конфликты с бриттами, защищая своё имущество от грабежа. В конце концов, они оказались в таком крайнем бедственном положении, что были вынуждены питаться друг другом; сначала приносили в жертву самых слабых, а затем тех, кого брали по жребию. Таким образом, обогнув остров, они потеряли свои корабли из-за недостатка мастерства; И, будучи сочтены пиратами, были перехвачены сначала свевами, а затем фризами. Некоторые из них, после продажи в рабство, при смене хозяев были доставлены на римскую сторону реки и прославились рассказами о своих необычайных приключениях. 29. В начале следующего лета Агрикола получил тяжелую семейную травму — потерю сына, которому было около года. Он перенес это горе не с той показной стойкостью, которую многие изображали, и не со слезами и причитаниями женской скорби; и война стала одним из лекарств от его горя. Отправив свой флот вперед, чтобы распространить свои разрушения по различным частям побережья и вызвать масштабную и сомнительную тревогу, он двинулся с армией, подготовленной к экспедиции, к которой он присоединил самых храбрых бриттов, чья верность была подтверждена долгой преданностью, и прибыл к Грампианским холмам, где уже расположился лагерь противника. Британцы, не испугавшись последствий предыдущего сражения, ожидая мести или порабощения, и наконец поняв, что общую опасность можно отразить только союзом, собрали силы всех своих племен посредством посольств и союзов. Было видно, что к тому моменту собралось более тридцати тысяч вооруженных людей; и молодежь, вместе с крепкими и энергичными людьми, прославленными в войне и несущими свои почетные награды, все еще стекались внутрь; когда, как говорят, Калгакус, самый выдающийся по происхождению и доблести среди вождей, обратился к собравшейся толпе, жаждущей битвы, следующим образом: — 30. «Размышляя о причинах войны и обстоятельствах нашего положения, я твердо убежден, что наши объединенные усилия сегодня положат начало всеобщей свободе Британии. Ибо все мы не унижены рабством; и за нами нет земли, и даже море не может служить убежищем, пока вокруг кружит римский флот. Таким образом, применение оружия, которое всегда почетно для храбрых, теперь предлагает единственную безопасность даже трусам. Во всех битвах, которые еще были с переменным успехом проведены против римлян, можно считать, что наши соотечественники возложили свои последние надежды и ресурсы на нас: ибо мы, благороднейшие сыны Британии, и поэтому расположенные в ее последних укромных уголках, вдали от взора рабских берегов, сохранили даже наши глаза незапятнанными соприкосновением с подчинением. Мы, на самых дальних границах как земли, так и свободы, до сих пор защищались удаленностью нашего положения и нашей славой. Крайность Британии теперь очевидна; и что бы ни случилось Неизвестное становится объектом огромного значения. Но за пределами нашей страны нет никакой нации; только волны и скалы, и еще более враждебные римляне, от чьей высокомерия мы не можем убежать ни подобострастием, ни покорностью. Эти грабители мира, истощив землю своими разорениями, рыщут по океану: движимые алчностью, если их враг богат; амбициями, если беден; ненасытные Востоком и Западом: единственный народ, который с одинаковой жадностью смотрит на богатство и нищету. Опустошать, убивать, узурпировать под ложными титулами они называют империей; а там, где они создают пустыню, они называют это миром. 31. «Наши дети и родственники по воле природы — самое дорогое для нас. Их забирают на службу в чужие страны. Наши жены и сестры, хотя и избежали бы насилия со стороны враждебной силы, оскверняются под предлогом дружбы и гостеприимства. Наши имения и имущество расходуются на дань; наше зерно — на взносы. Даже наши тела изнашиваются от побоев и оскорблений при расчистке лесов и осушении болот. Несчастных, рожденных в рабстве, сначала покупают, а затем содержат их хозяева: Британия каждый день покупает и каждый день кормит своих рабов. И как среди домашних рабов каждый новоприбывший служит на посмешище и издевательства своих собратьев, так и в этом древнем доме мира нас, как самых молодых и гнусных, ищут для уничтожения. Ибо у нас нет ни обработанных земель, ни шахт, ни гаваней, которые могли бы побудить их сохранить нас для нашего труда. Доблесть и непокорный дух подданных также...» Это делает их еще более неприятными для их хозяев; в то время как удаленность и секретность самого положения, в той мере, в какой они способствуют безопасности, склонны внушать подозрение. С тех пор все милосердные Лопесы тщетны, наконец, наберитесь мужества, и вы, кому дорога безопасность, и вы, кому дорога слава. Тринобанты, даже под предводительством женщины, обладали достаточной силой, чтобы сжечь колонию, штурмовать лагеря и, если бы успех не ослабил их пыл, смогли бы полностью сбросить иго; и разве мы, нетронутые, непокоренные и борющиеся не за приобретение, а за безопасность свободы, не покажем с самого начала, каких людей Каледония приготовила для своей защиты? 32. «Можете ли вы представить, что римляне столь же храбры на войне, сколь и распутны в мирное время? Приобретая славу на наших раздорах и разногласиях, они обращают ошибки своих врагов в славу своей армии; армии, состоящей из самых разных народов, которую только успех сплотил, и которую несчастье непременно рассеет. Если, конечно, вы не можете предположить, что галлы, германцы и (мне стыдно это признать) даже бритты, которые, хотя и пролили свою кровь, чтобы установить чужеземное господство, были его врагами дольше, чем подданными, будут сохранены верностью и привязанностью! Только ужас и страх — слабые узы привязанности; однажды разорванные, те, кто перестает бояться, начнут ненавидеть. Все подстрекательства к победе на нашей стороне. У римлян нет жен, которые могли бы их воодушевлять; нет родителей, которые могли бы упрекнуть их в бегстве. У большинства из них либо нет дома, либо он находится далеко. Немногие, не знающие местности, оглядываются вокруг. В безмолвном ужасе перед лесами, морями и даже неведомым им небом, они, словно заключенные и связанные, по воле богов, попадают в наши руки. Не пугайтесь пустой показухи и блеска серебра и золота, которые не могут ни защитить, ни ранить. В самых рядах врага мы найдем свои собственные отряды. Британцы признают свое дело. Галлы вспомнят свою прежнюю свободу. Остальные германцы покинут их, как это недавно сделали усипии. И позади них нет ничего грозного: незащищенные форты; поселения стариков; городки, раздираемые противоречиями между несправедливыми хозяевами и непослушными подданными. Здесь генерал; здесь армия. Там дань, рудники и вся цепочка наказаний, которым подвергались рабы; что из этого — вечное наказание или немедленная месть — определит это поле боя. Итак, идите в бой и подумайте о своих предках и своем потомстве. 33. Они с радостью приняли эту пламенную речь и выразили свои аплодисменты в варварском стиле песнями, криками и диссонансными воплями. И вот, различные дивизии пришли в движение, можно было наблюдать блеск оружия, самые смелые и решительные спешили на передовую, и формировался боевой порядок; когда Агрикола, хотя его солдаты были в приподнятом настроении и едва удерживались в своих укреплениях, разжег дополнительный пыл этими словами: — «Вот уже восьмой год, мои сослуживцы, под высоким покровительством Римской империи, благодаря вашей доблести и упорству, вы покоряете Британию. Во многих походах, во многих сражениях, будь то проявление мужества против врага или терпеливые усилия против самой природы страны, я никогда не был недоволен ни своими солдатами, ни вами — вашим полководцем. В этом взаимном доверии мы продвинулись за пределы возможностей прежних командиров и армий; и теперь познакомились с окрестностями острова не по сомнительным слухам, а фактически захватив его с оружием и лагерями. Британия обнаружена и покорена. Как часто в походах, когда нас окружали горы, болота и реки, я слышал, как самые храбрые из вас восклицали: «Когда же мы обнаружим врага? Когда же нас поведут на поле боя?» Наконец, они освободились из своих укрытий; ваши желания и ваша доблесть теперь имеют полную свободу действий; и любые обстоятельства одинаково благоприятны для победителя и губительны для побежденного. Ибо чем больше наша слава, достигнутая благодаря продвижению по обширным территориям, прохождению лесов и скрещиванию морских рукавов навстречу врагу, тем больше будет опасность и трудности, если мы попытаемся отступить. Мы уступаем врагам в знании местности и менее способны распоряжаться запасами продовольствия; но у нас в руках оружие, и в нем у нас есть все. Что касается меня, то я давно придерживаюсь принципа, что отступающий генерал или армия никогда не находятся в безопасности. Поэтому нам следует лишь помнить, что смерть с честью предпочтительнее жизни с позором, но и что безопасность и слава находятся в одном месте. Даже падение на этом самом краю земли и природы нельзя считать бесславной судьбой. 34. «Если бы против вас выступили неизвестные народы или неопытные войска, я бы призвал вас не следовать примеру других армий. Сейчас же вспомните о своих собственных почестях, взгляните себе в глаза. Это те, кто в прошлом году, внезапно атаковав в темноте ночи единственный легион, были обращены в бегство криком: самые большие беглецы среди всех бриттов, и, следовательно, самые долгоживущие. Как в пронизывающих лесах и зарослях свирепые животные смело бросаются на охотников, в то время как слабые и робкие убегают от их шума; так и самые храбрые бритты давно пали: оставшееся число состоит исключительно из трусливых и безвольных; которых вы наконец видите в пределах досягаемости не потому, что они устояли, а потому, что их настигли. Оцепеневшие от страха, их тела прикованы цепями в том поле, которое вскоре станет для вас местом славной и памятной победы. Принесите сюда свои труды и услуги…» В заключение: завершите пятидесятилетнюю борьбу одним великим днем; и убедите своих соотечественников, что армии не следует приписывать ни затягивание войны, ни причины восстаний». 35. Пока Агрикола ещё говорил, пыл солдат дал о себе знать; как только он закончил, они разразились радостными возгласами и тотчас же бросились в бой. В таком рвении и порыве он выстроил их так, что в центре расположилась вспомогательная пехота численностью восемь тысяч человек, а три тысячи всадников были рассредоточены по флангам. Легионы были размещены в тылу, перед укреплениями; такое расположение сделало бы победу особенно славной, если бы она была одержана без кровопролития римлян; и обеспечило бы поддержку в случае отступления остальной части армии. Британские войска, для большей видимости и более внушительного вида, были выстроены на возвышенностях, так что первая линия стояла на равнине, а остальные, словно связанные между собой, возвышались друг над другом на подъёме. Колесничие и всадники заполнили середину поля своим шумом и стремительностью. Тогда Агрикола, опасаясь численного превосходства противника, что ему придётся сражаться как на флангах, так и впереди, растянул свои ряды; и хотя это ослабило его боевой порядок, и несколько офицеров посоветовали ему подтянуть легионы, всё же, исполненный надежды и решительный перед лицом опасности, он отпустил конницу и занял позицию пешком перед знаменем. 36. Сначала бой велся на расстоянии. Британцы, вооруженные длинными мечами и короткими мишенями, с упорством и ловкостью уклонялись от наших метательных орудий или сбивали их, одновременно обрушивая на противника свой собственный поток огня. Затем Агрикола подстрекал три батавских и две тунгрийские когорты приблизиться и вступить в ближний бой; этот метод боя был знаком этим опытным солдатам, но создавал трудности для противника из-за особенностей их доспехов; огромные британские мечи, затупленные на конце, непригодны для ближнего боя и сражения в ограниченном пространстве. Поэтому, когда батавцы начали удваивать удары, нанося удары щитами и калеча лица врагов, и, сбивая всех, кто оказывал им сопротивление на равнине, продвигали свои ряды вверх по склону; Другие когорты, охваченные пылом и стремлением к победе, присоединились к атаке и сокрушили всех, кто встал у них на пути; их стремление к победе было настолько велико, что они оставили многих своих врагов полумертвыми или невредимыми. Тем временем кавалерийские войска обратились в бегство, а вооруженные колесницы вмешались в бой с пехотой; но хотя их первый толчок вызвал некоторое замешательство, вскоре они запутались в плотных рядах когорт и неровностях местности. От кавалерийского боя не осталось и следа, поскольку солдаты, долгое время с трудом удерживавшие позиции, были вынуждены уступать место вместе с конями; и часто отставшие колесницы и испуганные лошади без всадников, разбегаясь в разные стороны в зависимости от страха, мчались по диагонали или прямо сквозь ряды противника. 37. Те из бриттов, которые, отступив от боя, сидели на вершинах холмов и с безразличным презрением смотрели на малочисленность наших войск, начали постепенно спускаться; и пали бы в тыл победоносных войск, если бы Агрикола, предвидя это, не противопоставил их атаке четырем резервным эскадронам конницы, которые, чем яростнее продвигались, тем быстрее отбрасывали их назад. Таким образом, их замысел обернулся против них самих; и эскадронам было приказано развернуться с передовой и атаковать тыл противника. На равнине предстало поразительное и ужасное зрелище: одни преследовали, другие атаковали, третьи брали пленных и убивали их, когда те попадались им на пути. Теперь, по их собственному желанию, толпы вооруженных бриттов бежали перед численным превосходством противника, или же несколько человек, даже безоружных, бросались на врагов и добровольно умирали. Оружие, туши и изувеченные конечности были разбросаны повсюду, поле боя было залито кровью. Даже среди побежденных наблюдались проявления ярости и храбрости. Когда беглецы приблизились к лесу, они собрались и окружили самых сильных преследователей, продвигавшихся неосторожно и не зная местности; и если бы Агрикола, который был повсюду, не приказал нескольким сильным и легковооруженным когортам окружить местность, в то время как часть кавалерии, спешившись, пробиралась через заросли, а часть верхом на лошадях прочесывала открытые леса, то чрезмерная самоуверенность привела бы к катастрофе. Но когда враг увидел, что его преследователи снова выстроились в плотный порядок, они возобновили бегство, не группами, как прежде, и не ожидая своих товарищей, а рассеявшись и избегая друг друга; и таким образом направились к самым отдаленным и окольным путям. Ночь и обилие бойни положили конец преследованию. Из числа врагов погибло десять тысяч человек; с нашей стороны пало триста шестьдесят; среди них был Авл Аттик, префект когорты, который своим юношеским рвением и огнем коня был унесен в гущу врага. 38. Успех и грабеж сделали ночь радостной для победителей; в то время как бритты, блуждая и одинокие, среди беспорядочных рыданий мужчин и женщин, тащили раненых, звали невредимых, покидали свои жилища и в ярости отчаяния поджигали их, выбирали места для укрытия, а затем покидали их, советовались, а затем расходились. Иногда, увидев дорогие клятвы родства и привязанности, они смягчались, а чаще впадали в ярость; до такой степени, что некоторые, согласно достоверным сведениям, подстрекаемые диким состраданием, нападали на своих собственных жен и детей. На следующий день огромная тишина вокруг, пустынные холмы, далекий дым горящих домов и ни одной живой души, замеченной разведчиками, более наглядно демонстрировали лик победы. После того, как отряды были рассредоточены по всем сторонам света, но не обнаружили никаких достоверных следов бегства противника или каких-либо вооруженных тел, поскольку позднее время года делало нецелесообразным распространение войны по всей стране, Агрикола повел свою армию к берегам Хорести. Получив заложников от этого народа, он приказал командующему флотом обогнуть остров; для этой экспедиции он был обеспечен достаточными силами и сопровождался ужасом римского имени. Затем сам Пие повел обратно конницу и пехоту, медленно продвигаясь, чтобы внушить еще больший трепет новопокоренным народам; и наконец распределил свои войска по зимним квартирам. Примерно в то же время флот, под попутным ветром и с честью, вошел в гавань Трутуленса, откуда, обойдя все берега Британии, вернулся целиком на свое прежнее место дислокации. 39. Рассказ об этих событиях, хотя и не украшенный помпезными словами, как в письмах Агриколы, был воспринят Домицианом, как это было принято у этого князя, с внешним выражением радости, но внутренней тревогой. Он осознавал, что его недавний показной триумф над Германией, во время которого он выставлял напоказ купленных рабов, чьи одеяния и прически были специально сделаны так, чтобы придать им вид пленников, был предметом насмешек; тогда как здесь реальная и важная победа, в которой были убиты тысячи врагов, была отмечена всеобщими аплодисментами. Его величайшим страхом было то, что имя рядового человека будет возвеличено выше имени князя. Напрасно он заставил замолчать красноречие форума и омрачил все гражданские почести, если военная слава все еще принадлежала кому-то другому. Другие достижения можно было бы легче осмеять, но таланты великого полководца были поистине имперскими. Мучимый такими тревожными мыслями и тайно обдумывающий их, что явно указывало на недобрые намерения, он счел наиболее разумным на данный момент отложить свою злобу, позволить первому всплеску славы утихнуть, ибо Агрикола все еще командовал войсками в Британии. 40. Поэтому он распорядился, чтобы сенат удостоил его триумфальных украшений — статуи, увенчанной лавровым венком, и всех прочих почестей, которые заменяют настоящий триумф, а также обрушил на него множество хвалебных выражений; и также распорядился, чтобы возникла надежда, что провинция Сирия, освободившаяся после смерти Атилия Руфа, консула, и обычно предназначенная для лиц, занимающих самые высокие должности, была предназначена для Агриколы. Широко распространено было мнение, что один из вольноотпущенников, работавших на секретных службах, был отправлен с документом о назначении Агриколы на пост главы Сирии с приказом доставить его, если он все еще будет находиться в Британии; но этот посланник, встретив Агриколу в проливе, вернулся прямо к Домициану, даже не обратившись к нему. Было ли это на самом деле или всего лишь вымысел, основанный на гении и характере принца, неизвестно. Тем временем Агрикола передал провинцию в мире и безопасности своему преемнику; Чтобы его въезд в город не был слишком заметен из-за толп и приветствий народа, он отказался от приветствий друзей, прибыв ночью, и, как ему было приказано, отправился ночью во дворец. Там, после того как его слегка обняли, но не произнесли ни слова, он смешался с раболепной толпой. В этом положении он старался смягчить блеск военной репутации, которая оскорбительна для тех, кто сам живет в лени, проявляя добродетели иного рода. Он смирился с беззаботностью и спокойствием, был скромен в одежде и снаряжении, приветлив в разговоре, и на публике его сопровождал лишь один или два друга; так что многие, привыкшие составлять представления о великих людях по их свите и внешности, глядя на Агриколу, были склонны сомневаться в его славе: мало кто мог понять его поведение. 41. В тот период его часто заочно обвиняли перед Домицианом, а также оправдывали за его отсутствие. Источником опасности для него были не какие-либо уголовные преступления или жалобы пострадавших, а князь, враждебно настроенный к добродетели, его собственная высокая репутация и самые отъявленные враги – хвалебные речи. Ибо сложившаяся ситуация в государственных делах не позволяла имени Агриколы оставаться в тени: столько армий в Мёзии, Дакии, Германии и Паннонии потерпели поражение из-за дерзости или трусости своих генералов; столько воинственных людей с многочисленными когортами были разбиты и взяты в плен; в то время как велась сомнительная борьба не за границы империи и берега граничащих рек, а за зимние квартиры легионов и владение нашими территориями. В таких условиях, когда потери сменяли друг друга, и каждый год был отмечен бедствиями и резнями, общественный голос громко требовал Агриколы в качестве генерала: все сравнивали его силу, стойкость и опыт в войне с ленью и малодушием других. Несомненно, уши самого Домициана были поражены такими рассуждениями, в то время как лучшие из его вольноотпущенников подталкивали его к выбору, руководствуясь мотивами верности и привязанности, а худшие — завистью и злобой, эмоциями, которым он сам был достаточно склонен. Таким образом, Агрикола, как своими собственными добродетелями, так и пороками других, стремительно приближался к славе. 42. Настал год, когда должность проконсула Азии или Африки по жребию должна была достаться Агриколе; и поскольку Чивика недавно был казнен, Агриколе не было недостатка в уроке, а Домициану — в примере. Несколько человек, знакомых с тайными намерениями императора, пришли к Агриколе и поинтересовались, намерен ли он отправиться в свою провинцию; сначала, несколько отстраненно, начали хвалить его за беззаботную и спокойную жизнь; затем предложили свою помощь в получении освобождения от должности; и наконец, сбросив все маски, после того как убедили и запугали его аргументами, заставили его сопровождать их к Домициану. Император, готовый притвориться и приняв величественный вид, принял его прошение об освобождении и позволил выразить ему формальную благодарность за его удовлетворение, не смущаясь столь несправедливой милостью. Однако он не назначил Агриколе жалование, обычно предлагаемое проконсулу и которое сам же предоставлял другим; либо обидевшись на то, что его не попросили, либо осознавая, что это выглядело бы как взятка за то, что он фактически вымогал своей властью. Человеческая природа такова, что мы ненавидим тех, кому причинили вред; и Домициан был по своей природе склонен к гневу, который было тем труднее предотвратить, чем больше он был скрыт. Тем не менее, его смягчили нрав и благоразумие Агриколы, который не считал необходимым, из-за упрямства или тщеславного стремления к свободе, оспаривать славу или диктовать свою судьбу. Пусть те, кто привык восхищаться любым противодействием, поймут, что даже при плохом правителе люди могут быть по-настоящему великими; Покорность и скромность, если они сопровождаются энергией и трудолюбием, возвысят человека до такого уровня общественного уважения, которого многие достигли, ступив на резкий и опасный путь, не принеся пользы своей стране, путем амбициозной смерти. 43. Его смерть стала тяжелым ударом для его семьи, горем для его друзей и поводом для сожаления даже для иностранцев и тех, кто не знал его лично. Простые люди, а также те, кто мало интересуется общественными делами, часто навещали его дом во время его болезни и делали его предметом разговоров на форуме и в частных кругах; никто не радовался известию о его смерти и не забыл об этом быстро. Их сочувствие усугублялось распространенным слухом о том, что он умер от яда. Я не могу утверждать ничего достоверного по этому поводу; тем не менее, на протяжении всей его болезни главный из имперских вольноотпущенников и самый доверенный из врачей приезжал гораздо чаще, чем это было принято при дворе, визиты которого оплачивались главным образом посланиями; делалось ли это из искренней заботы или в целях государственного расследования. В день его кончины, несомненно, известия о его скорой смерти мгновенно передавались императору курьерами, дежурившими для этой цели; и никто не верил, что информация, которую так тщательно пытались ускорить, может быть воспринята с сожалением. Однако он изобразил на лице и в поведении видимость скорби: ведь теперь он был защищен от объекта ненависти и мог легче скрыть свою радость, чем страх. Было хорошо известно, что, прочитав завещание, в котором он был назначен сонаследником вместе с прекрасной женой и самой преданной дочерью Агриколы, он выразил большое удовлетворение, как если бы это было добровольное свидетельство чести и уважения: настолько слепым и развращенным был его разум от постоянного восхищения, что он не знал, что только плохой принц может быть назначен наследником хорошего отца. 44. Агрикола родился в иды июня, во время третьего консульства Гая Цезаря; он умер на пятьдесят шестом году жизни, десятого числа сентября, когда консулами были Коллега и Приск. Потомкам, возможно, захочется составить представление о его личности. Его фигура была скорее привлекательной, чем величественной. В его лице не было ничего, что могло бы внушать благоговение; его характер был любезным и располагающим. Вы бы с готовностью поверили, что он хороший человек, и, конечно же, великий. И действительно, хотя он ушел из жизни в самом расцвете сил, если судить по его славе, это был период наибольшей продолжительности. Ибо после полного наслаждения всем истинным добром, которое находится лишь в добродетельных занятиях, украшенных консульскими и триумфальными украшениями, что еще могла принести судьба в его возвышение? Ему не досталось чрезмерного богатства, но он обладал достойным достатком. Оставшись в живых после смерти жены и дочери, сохранив своё достоинство, укрепив репутацию и обеспечив безопасность родственников и друзей, можно даже считать дополнительным счастьем то, что он был таким образом избавлён от надвигающихся бедствий. Ибо, как мы слышали, он выражал желание дожить до рассвета нынешнего благоприятного дня и увидеть Траяна на императорском престоле — желание, в котором он предвосхитил это событие; так и великим утешением является то, что своей безвременной кончиной он избежал того последнего периода, в котором Домициан, не посредством отсрочек и помилований, а непрерывным и, так сказать, единым актом, стремился к разрушению государства. 45. Агрикола не видел осажденного здания сената и сенаторов, окруженных оружейным кругом; и в одном акте резни стольких консулов, бегства и изгнания стольких почтенных женщин. Карус Метий до сих пор отличался лишь одной победой; советы Мессалина звучали лишь в албанской цитадели; и сам Масса Бэбий был среди обвиняемых. Вскоре после этого мы сами заточили Гельвидия в тюрьму; нас самих мучило зрелище Маврика и Рустика, и мы были окроплены невинной кровью Сенеция. Даже Нерон отводил взгляд от жестокостей, которые он повелевал. При Домициане главной частью наших страданий было созерцание и созерцание: именно тогда мы вздыхали; и это суровое лицо, с его неизменной краснотой, его защита от стыда, использовалось для того, чтобы заметить бледный ужас стольких зрителей. Счастлив, о Агрикола! не только в великолепии твоей жизни, но и в своевременности твоей смерти. С покорностью и радостью, по свидетельству тех, кто присутствовал в твои последние минуты, ты встретил свою судьбу, словно изо всех сил стараясь сделать императора невиновным. Но для меня и твоей дочери, помимо скорби от потери родителя, остается еще одно мучительное горе: нам не выпала честь присматривать за твоей больной постелью, поддерживать тебя, когда ты изнемогала, и довольствоваться созерцанием и объятиями тебя. С каким вниманием мы должны были принять ваши последние наставления и запечатлеть их в наших сердцах! Это наша скорбь; это наша рана: четыре года назад вы ушли из жизни, оставив нас в мучительном одиночестве. Несомненно, о лучшие родители! всё было сделано для вашего утешения и почёта, пока рядом с вами сидела любящая жена; однако на вашем гробу было пролито меньше слёз, и в последнем свете, который увидели ваши глаза, чего-то всё ещё не хватало. 46. Если есть пристанище для душ добродетельных; если, как полагают философы, возвышенные души не погибают вместе с телом; да упокоится с миром твой дом, и призови нас, твоих домочадцев, от тщетных сожалений и женских сетований к созерцанию твоих добродетелей, в которых нет места скорби или жалобам! Пусть же мы украсим твою память своим восхищением, своими недолговечными похвалами и, насколько позволит наша природа, подражанием твоему примеру. Это поистине почтить память умерших; это благочестие каждого близкого родственника. Я бы также посоветовал жене и дочери этого великого человека проявлять почтение к памяти мужа и отца, вспоминая его поступки и слова и стараясь сохранить представление о его характере и чертах, а не о его личности. Я не отвергаю тех подобий человеческой фигуры, которые выгравированы на бронзе или мраморе, но, как их оригиналы хрупки и бренны, так и они: тогда как форма разума вечна и не может быть сохранена или выражена каким-либо чужеродным материалом или мастерством художника, а лишь манерами оставшихся в живых. Что бы ни вызывало в Агриколе нашу любовь и восхищение, это остается и будет оставаться в памяти людей, передаваясь в летописях славы на протяжении вечности. Ибо, в то время как многие великие личности древности будут преданы забвению вместе с низкими и бесславными, Агрикола будет жить, представленный и преданный будущим векам. ГЕРМАНИЯ Перевод Джона Айкина « Германия» — этнографический труд о германских племенах за пределами Римской империи, написанный Тацитом около 98 года н.э. Начиная с описания земель, законов и обычаев германского народа, он переходит к описанию отдельных племен, начиная с тех, которые жили ближе всего к римским землям, и заканчивая самыми отдаленными берегами Балтийского моря, среди собирателей янтаря — эсти, феннов и неизвестных племен за их пределами. Тацит описывает германские народы как физически представляющие собой отдельную нацию, а не смесь своих соседей, поскольку никто не захотел бы мигрировать в такой неприятный климат, как Германия. Они делятся на три большие ветви: ингаевоны, герминоны и истаевоны, происходящие от трех сыновей Манна, сына Туисто, их общего предка. Тацит упоминает, что все они обладают общими физическими чертами: голубые глаза «небесного, лазурного, темно-синего, темно-зеленого цвета», рыжие волосы «красного, золотисто-красного, красновато-желтого цвета» и крупные тела, сначала энергичные, но не переносящие изнурительного труда, терпимые к голоду и холоду, но не к жаре. Далее он описывает их правительство и руководство как в некоторой степени основанные на заслугах и эгалитарные, с руководством, основанным на личном примере, а не на авторитете, и что наказания осуществляются жрецами. Историк также упоминает, что к мнению женщин относятся с уважением. В главе 9 Тацит описывает форму народного собрания, весьма похожую на публичные собрания, описанные в более поздних германских источниках: в этих публичных обсуждениях окончательное решение остается за мужчинами племени в целом. В главах 7 и 8 Тацит далее обсуждает роль женщин, упоминая, что они часто сопровождают мужчин в битвах и оказывают им поддержку. Он объясняет, что мужчины часто очень мотивированы сражаться за женщин из-за сильного страха потерять их в плену. Последние главы книги завершаются описанием различных германских племен, их относительного местоположения и некоторых их характеристик. Этнография имела долгую и выдающуюся историю в классической литературе, и « Германия» — прекрасный пример традиции, заложенной авторами от Геродота до Юлия Цезаря. Сам Тацит уже написал аналогичное, хотя и более короткое, эссе о землях и племенах Британии в своей «Агриколе» . « Германия» может показаться порой морализаторской, особенно при сравнении ценностей германских племен и ценностей его римских современников. Тем не менее, описания Тацитом германского характера порой более благоприятны в сравнении с мнениями римлян его времени. Он считает строгую моногамию и целомудрие германских брачных обычаев достойными высшей похвалы, в отличие от того, что он считал пороком и безнравственностью, процветавшими в римском обществе того времени, и восхищается их открытым гостеприимством, простотой и храбростью в бою. Все эти черты, возможно, были подчеркнуты из-за их сходства с идеализированными римскими добродетелями. Карта Римской империи и Великой Германии начала II века, с указанием местоположения некоторых племен, описанных Тацитом как германские. Древнегерманское собрание войск, созданное по мотивам изображения на рельефе колонны Марка Аврелия. Викторианский рисунок Тацита, созданный по мотивам древнего бюста. Трактат о положении, нравах и жителях Германии. 1. Германию от Галлии, Реции и Паннонии отделяют реки Рейн и Дунай; от Сарматии и Дакии — горы и взаимный страх. Остальная часть страны окружена океаном, охватывающим широкие мысы и обширные островные территории, на которых наши военные экспедиции недавно обнаружили различные народы и королевства. Рейн, берущий начало на труднодоступной и крутой вершине Речских Альп, плавно изгибается на запад и впадает в Северный океан. Дунай, берущий начало на пологом и слегка приподнятом хребте горы Абноба, протекает через несколько народов, пока, наконец, не впадает шестью каналами в Понтийское море; седьмой канал уходит в болота. 2. Народ Германии представляется мне коренным, свободным от смешения с иностранцами, будь то поселенцы или случайные гости. Ведь эмигранты прошлых веков совершали свои экспедиции не по суше, а по воде; и этот огромный, и, если можно так сказать, враждебный океан, редко пересекают корабли из нашего мира. Так кто же, помимо опасности бушующего и неизвестного моря, отказался бы от Азии, Африки или Италии ради Германии — земли грубой на поверхности, суровой по климату, безрадостной для любого наблюдателя и земледельца, кроме коренного жителя? В своих древних песнях, которые являются единственными их летописями или летописями, они прославляют бога Туисто, рожденного из земли, и его сына Маннуса как отцов и основателей своего рода. Маннусу они приписывают трех сыновей, от имен которых народы, граничащие с океаном, называются ингаэвонами; те, кто населяет центральные части, — герминонами; остальные — истаэвонами. Однако некоторые, принимая во внимание допущения древности, утверждают, что существовало больше потомков бога, от которых произошло больше названий, таких как марсы, гамбривии, свевы и вандалы; и что это подлинные и первоначальные названия. Название Германии, с другой стороны, они считают современным дополнением; ибо народ, который первым пересёк Рейн и изгнал галлов, и теперь называется тунгри, тогда назывался германцами; это название отдельного племени, а не всего народа, постепенно распространилось; так что титул германцев, первоначально принятый победителями для того, чтобы внушить ужас, впоследствии был принят нацией в целом. У них также есть предание о Геракле их страны, которого они воспевают перед всеми другими героями, идущими в бой. 3. Среди них также распространен особый вид стихов, чтение которых, называемых «бардингом», вселяет в них мужество; сам звук служит предзнаменованием предстоящего сражения. Ибо, в зависимости от характера крика, исходящего из ряда, внушается или ощущается ужас; это больше похоже не на членораздельную песню, а на дикий хор доблести. Резкий, пронзительный звук и прерывистый рев — излюбленные тона; они делают их более полными и звучными, прижимая губы к щитам. Некоторые предполагают, что Одиссей в ходе своих долгих и невероятных странствий был изгнан в этот океан и высадился в Германии; и что Аскибургий, место, расположенное на Рейне и ныне обитаемое, было основано им и названо Аскипургионом . Они утверждают, что здесь когда-то был обнаружен алтарь, посвященный Одиссею, с добавлением имени его отца Лаэрта; и что некоторые памятники и гробницы с надписями греческими буквами до сих пор сохранились на территории Германии и Ретии. Я не буду ни подтверждать, ни опровергать эти утверждения: пусть каждый верит им так, как считает нужным. 4. Я согласен с теми, кто считает, что немцы никогда не вступали в браки с другими народами, а представляют собой чистую, несмешанную расу, отличающуюся ярко выраженным характером. Поэтому, несмотря на многочисленность, их объединяет общее сходство: суровые голубые глаза, рыжие волосы, крупные тела, сильные при резких движениях, но нетерпеливые к труду и работе, и уж тем более не способные переносить жажду и жару. Холод и голод они привыкли терпеть в силу своего климата и почвы. 5. Земля, хотя и значительно разнообразна по своему облику, повсеместно покрыта лесами или изрезана болотами: более влажная в Галлии, более суровая в Норвегии и Паннонии. Она плодородна для зерновых, но неблагоприятна для фруктовых деревьев. Здесь много овец и коров, но в основном мелких пород. Даже коровы лишены своей обычной величественности и достоинства головы: однако они многочисленны и составляют наиболее почитаемый и, по сути, единственный вид богатства. Боги, не знаю, в свою пользу или в гневе, отказали этой стране в серебре и золоте. Не то чтобы я утверждал, что в Германии нет месторождений этих металлов; ибо кто их искал? Обладание ими не является для этого народа таким же желанным, как для нас. Среди них действительно можно увидеть сосуды из серебра, подаренные их послам и вождям; Но они не ценятся выше, чем глиняная посуда. Однако пограничники ценят золото и серебро для целей торговли и научились различать несколько видов наших монет, некоторые из которых они предпочитают другим: более отдаленные жители продолжают использовать более простой и древний способ бартера. Немцы предпочитают старые и хорошо известные виды денег, такие как серрати и бигати . Они также больше довольны серебром, чем золотом; не из-за какой-либо привязанности к этому металлу, а потому что мелкие деньги удобнее в их обычных и мелких товарах. 6. Даже железа у них не так уж много, о чем можно судить по характеру их оружия. Мечи или широкие копья используются редко; но обычно они носят копье (называемое на их языке framea ), имеющее железное лезвие, короткое и узкое, но настолько острое и удобное в обращении, что, в зависимости от ситуации, они используют его как в ближнем, так и в дальнем бою. Это копье и щит составляют все доспехи кавалерии. Пехота, кроме того, имеет метательное оружие, по несколько на каждого человека, которое они метают на огромное расстояние. Они либо голые, либо слегка прикрыты небольшими мантиями; и не гордятся своим снаряжением: их щиты украшены только отборными цветами. Немногие снабжены кольчугой; и едва ли кто-то носит шлем или каску. Их лошади не отличаются ни красотой, ни быстротой, и их не обучают различным приемам, практикуемым у нас. Кавалерия либо движется прямо вперед, либо разворачивается направо, настолько плотно, что никто не отстает от остальных. Их главная сила, в целом, состоит в пехоте: поэтому в бою она смешивается с кавалерией; так же хорошо вписывается в природу конных боев ловкость пехотинцев, которых они отбирают из всего корпуса своей молодежи и ставят в начало линии. Их численность также определена: сто человек из каждого кантона; и дома их отличают именем, выражающим это обстоятельство; так что то, что сначала было лишь обозначением численности, отныне становится почетным титулом. Их боевой порядок выстроен клиньями. Отступить, если они снова соберутся, считается скорее благоразумной стратегией, чем трусостью. Они уносят своих убитых, даже когда исход битвы еще не определен. Величайший позор, который может их постигнуть, — это оставить свои щиты. Человеку, заклеймённому этим позором, не разрешается участвовать в их религиозных обрядах или входить в их собрания; поэтому многие, спасшись с поля боя, положили конец своей бесславности, прибегнув к веревке. 7. При избрании царей они учитывают происхождение; при избрании полководцев — доблесть. Их цари не обладают абсолютной или неограниченной властью; а их полководцы командуют не столько силой авторитета, сколько примером. Если они смелы, авантюрны и заметны в своих действиях, то добиваются повиновения благодаря восхищению, которое внушают. Однако только жрецам разрешается судить нарушителей, налагать узы или наказания; так что наказание представляется не как акт военной дисциплины, а как повеление бога, которого они считают присутствующим рядом с воинами. Они также берут с собой на битву определенные изображения и знамена, взятые из священных рощ. Главным стимулом для их храбрости является то, что их эскадроны и батальоны формируются не из случайно собранных людей, а из объединения семей и кланов. Их клятвы также всегда под рукой; они слышат крики своих женщин и плач своих детей. Это тоже самые почитаемые свидетели поступков каждого из них, самые щедрые их поклонники. Они приносят своим матерям и женам свои раны, чтобы облегчить боль, и те не боятся считать или искать раны. Женщины также угощают и подбадривают тех, кто сражается. 8. Предание гласит, что армии, начинающие отступать, были сплочены женщинами благодаря искренности их мольб, заступничеству их тел и рисункам, которые они рисовали, изображая надвигающееся рабство — бедствие, которое эти люди переносят с большим нетерпением за своих женщин, чем за себя самих; так что те государства, которые были вынуждены отдать в заложники дочерей знатных семей, наиболее прочно связаны верностью. Они даже предполагают, что женщинам присущи некая святость и прозорливость; и поэтому не презирают их советы и не игнорируют их ответы. Мы видели во времена правления Веспасиана Веледу, которую многие долгое время почитали как божество. Кроме того, Аурима и несколько других богинь прежде почитались с таким же почтением, но не с рабской лестью и не как будто они были богинями. 9. Из всех богов Меркурий является главным объектом их поклонения; в определенные дни они считают допустимым умилостивлять его даже человеческими жертвами. Гераклу и Марсу они приносят в жертву животных, обычно предназначенных для жертвоприношения. Некоторые свевы также совершают священные обряды в честь Исиды. Какова была причина и происхождение этого чужеземного культа, мне не удалось выяснить; кроме того, что её изображение с символом галеры, кажется, указывает на заимствованную религию. Они считают недостойным величия небесных существ заключать своих божеств в стены или изображать их в человеческом обличье: леса и рощи являются их храмами; и они присваивают имена божеств этой тайной силе, которую они созерцают лишь взором поклонения. 10. Ни один народ не пристрастился к гаданию по знакам и жребию так сильно, как немцы. Последнее совершается следующим простым способом. Они срезают веточку с плодового дерева и делят ее на мелкие кусочки, которые, отличающиеся определенными знаками, беспорядочно бросают на белую одежду. Затем жрец кантона, если случай публичный; если частный, то глава семьи; после обращения к богам, подняв глаза к небу, трижды достает каждый кусочек и, по мере того как они появляются, истолковывает их значение в соответствии с отмеченными на них знаками. Если результат оказывается неблагоприятным, в этот день больше не проводится никаких консультаций по этому вопросу; если благоприятным, все еще требуется подтверждение знаками. Как и другие народы, немцы знакомы с практикой гадания по пению и полету птиц; но для них характерно также получать предостережения и предсказания от лошадей. Некоторые из этих животных, молочно-белые и нетронутые земным трудом, пасутся за счет государственных средств в священных лесах и рощах. Запряженные в освященные колесницы, они сопровождаются жрецом и королем, или главным лицом общины, которые внимательно наблюдают за их ржанием и фырканьем; и никакое другое гадание не пользуется большим доверием не только среди простого народа, но и среди знати и жрецов. Последние считают себя служителями богов, а лошадей — посвященными в божественную волю. Другой вид гадания, с помощью которого они предсказывают исход важных войн, заключается в том, чтобы заставить пленного, взятого любыми средствами из нации, с которой они враждуют, сражаться с отборным воином из их страны, каждый со своим оружием; и, в зависимости от исхода победы, они предсказывают успех той или иной стороне. 11. По вопросам меньшей важности вожди совещаются; по вопросам большей важности – вся община; однако следует учитывать, что все, что отводится на рассмотрение народа, сначала тщательно обсуждается вождями. Они собираются, за исключением случаев внезапной чрезвычайной ситуации, в установленные дни, либо в новолуние, либо в полнолуние, которые они считают наиболее благоприятным временем для начала любого дела. И они, в своих расчетах времени, не полагаются, как мы, на число дней, а на число ночей. Таким образом они организуют свои дела; таким образом они назначают встречи; так что для них ночь, кажется, опережает день. Неудобство, вызванное их свободой, заключается в том, что они не все собираются в установленное время, как если бы это было в соответствии с приказом; два или три дня теряются из-за задержек созыва. Когда все сочтут нужным, они садятся, вооружившись. Священники, обладающие в этом случае принудительной властью, объявляют молчание. Затем выслушиваются король, или вождь, и другие, отличающиеся возрастом, происхождением, военной славой или красноречием; и привлекают внимание скорее своей способностью убеждать, чем своим авторитетом командовать. Если какое-либо предложение вызывает недовольство, собрание отклоняет его невнятным ропотом; если же оно оказывается приемлемым, они скрещивают свои копья; ибо самым почетным выражением согласия среди них является звук оружия. 12. Перед этим собором также разрешается выдвигать обвинения и преследовать в судебном порядке преступления, караемые смертной казнью. Наказания различаются в зависимости от характера преступления. Предателей и дезертиров вешают на деревьях; трусов, негодяев и виновных в противоестественных действиях душат в грязи под изгородью. Это различие в наказаниях имеет целью показать, что злодеяние должно быть разоблачено, а порочность скрыта. Наказания за менее тяжкие преступления также соразмерны преступлению. Осужденных штрафуют лошадьми и скотом: часть штрафа идет королю или государству; часть – пострадавшему или его родственникам. В тех же собраниях избираются также вожди, которые вершит правосудие в кантонах и округах. Сто сподвижников, избранных из народа, сопровождают каждого из них, помогая им советами и авторитетом. 13. Немцы не ведут никаких дел, государственных или частных, без оружия; однако, ни один человек не обязан брать в руки оружие, пока государство не одобрит его способность им пользоваться. Затем, посреди собрания, один из вождей, отец или родственник снабжает юношу щитом и копьем. Это для них мужественная одежда; это первая честь, оказываемая молодежи: до этого они считаются частью семьи, а затем – частью государства. Достоинство вождя даруется даже юношам, чье происхождение весьма знатное или чьи отцы оказали выдающиеся услуги обществу; однако они связаны с теми, кто уже обладает достаточной силой и признан способным к службе; и они не стесняются быть в рядах товарищей. Ибо само положение товарища имеет свои степени, определяемые суждением того, за кем они следуют; и среди товарищей существует большое соперничество, которое должно занять высшее место в благосклонности своего вождя; Среди вождей тот, кто превзойдет всех по численности и доблести своих соратников, будет обладать особым достоинством и силой, всегда окруженным многочисленным отрядом отборной молодежи – украшением в мирное время и оплотом в войне. И не только в своей стране, но и среди соседних государств слава и почет каждого вождя заключаются в том, что он отличается численностью и храбростью своих соратников. Таких вождей приглашают посольства; их чествуют подарками; и часто именно их репутация решает исход войны. 14. На поле боя позорно, если вождь уступает в доблести; позорно, если товарищи не могут сравниться со своим вождем; но отступление с поля боя, пережив его, — это позор и бесчестие на всю последующую жизнь. Помочь ему, защитить его; воздать должное его славе своими доблестными поступками — это их первое и самое священное обязательство. Вожди сражаются за победу; товарищи — за своего вождя. Если их родина долгое время пребывает в мире и бездействии, многие молодые вельможи отправляются в другие государства, охваченные войной. Ибо, кроме того, покой нежелателен для их рода, а труды и опасности предоставляют им лучшую возможность отличиться; без войны и насилия они не могут содержать большой отряд последователей. Спутник требует от щедрости своего вождя воинственного коня, кровавого и победоносного копья; и вместо платы он рассчитывает получить стол, пусть и скромный, но обильный. Средства для такой щедрости должны быть найдены в войне и грабеже; их не так легко убедить обрабатывать землю и ждать урожая, как бросить вызов врагу и подвергнуть себя ранениям; более того, они даже считают низким и бессердечным зарабатывать потом то, что можно купить кровью. 15. В перерывах между войнами они проводят время не столько на охоте, сколько в вялом отдыхе, чередуя сон и трапезу. Все самые храбрые воины, вверяя заботу о доме, семейных делах и землях женщинам, старикам и более слабой части прислуги, пребывают в оцепенении от бездействия: настолько удивителен контраст, создаваемый природой, что одни и те же люди любят безделье и ненавидят спокойствие! В разных государствах принято дарить своим вождям скот или зерно в качестве добровольных и индивидуальных пожертвований; эти дары принимаются как почетные подарки, пока они служат необходимыми припасами. Они особенно рады подаркам от соседних народов, предлагаемым не только отдельными лицами, но и всем обществом в целом, таким как прекрасные лошади, тяжелые доспехи, богатые жилища и золотые цепи. Мы теперь научили их также принимать деньги. 16. Хорошо известно, что ни один из немецких народов не живёт в городах и даже не допускает существования сплошных поселений. Они живут разрозненно и обособленно, словно родник, луг или роща могут их пригласить. Их деревни расположены не в рядах соседних зданий, как наши, а каждый окружает свой дом свободным пространством, либо для защиты от пожара, либо из-за незнания строительного искусства. Ведь они не знакомы с использованием строительного раствора и черепицы и для любых целей используют грубую, необработанную древесину, обработанную без учёта эстетической привлекательности. Они прилагают невероятные усилия, покрывая некоторые части своих зданий своего рода глиной, настолько чистой и блестящей, что она выглядит как живопись. Они также роют подземные пещеры и засыпают их большим количеством навоза. Они используют их как зимние убежища и зернохранилища, чтобы поддерживать умеренную температуру. А во время вторжения, когда открытая местность разграблена, эти укромные места остаются нетронутыми либо потому, что враг о них не знает, либо потому, что он не хочет утруждать себя их поиском. 17. Одежда, общая для всех, — это сагум, застегивающийся на застежку, или, если его нет, на терновый шнур. Не имея другой одежды, они проводят целые дни у очага, перед огнем. Более состоятельные отличаются жилетом, не свободным, как у сарматов и парфян, а плотно прилегающим, подчеркивающим форму каждой конечности. Они также носят шкуры животных, которые жители приграничных районов выбирают и обрабатывают менее тщательно, чем жители более отдаленных мест, которые не могут приобрести другую одежду путем торговли. Последние выбирают особые шкуры, которые они украшают пятнами и полосками меха морских животных, добытых в открытом океане и морях, нам неизвестных. Одежда женщин не отличается от одежды мужчин, за исключением того, что они чаще носят льняную одежду, которую окрашивают пурпуром; и не удлиняют верхнюю одежду до рукавов, а оставляют открытой всю руку и часть груди. 18. Брачный союз у них, тем не менее, строг и жесток; и нет ничего более похвального в их обычаях, чем это. Почти все варвары довольствуются одной женой; за исключением очень немногих, которые, не из-за невоздержанности, а потому что их брак заключен из-за их положения, практикуют многоженство. Жена не приносит мужу приданое, а получает его от него. Родители и родственники собираются и одобряют подарки — подарки, не предназначенные для того, чтобы угодить женскому вкусу или украсить невесту; а быки, украшенный конь, щит, копье и меч. Благодаря этому жена становится невестой; и она, в свою очередь, дарит мужу какое-то оружие. Это они считают самым прочным союзом; это — священные тайны, супружеские божества. Чтобы женщина не считала себя освобожденной от усилий стойкости или от потерь войны, сам обряд ее бракосочетания предписывает ей приходить к мужу как соучастница в трудах и опасностях; страдать и дерзить наравне с ним, в мирное и военное время: на это указывают запряженные волы, запряженный конь, предлагаемое оружие. Так она должна жить; так она должна умереть. Она получает то, что должна вернуть своим детям в неприкосновенности и с честью; то, что должны получить ее невестки и передать ее внукам. 19. Поэтому они живут, окруженные целомудрием; не развращенные соблазнительными зрелищами, не подверженные соблазнительным побуждениям. И мужчины, и женщины одинаково не знакомы с тайной перепиской. Прелюбодеяние крайне редко встречается среди столь многочисленного народа. Наказание за него мгновенное и зависит от воли мужа. Он отрезает волосы прелюбодейки, раздевает ее и в присутствии ее родственников выгоняет из дома, преследуя ее с побоями по всей деревне. Проститут также не проявляют снисхождения. Ни красота, ни молодость, ни богатство не могут обеспечить ей мужа: ибо никто там не смотрит на порок с улыбкой и не называет взаимное соблазнение мирским путем. Еще более показательной является практика тех государств, где вступают в брак только девственницы, и ожидания и желания жены сразу же сводятся к минимуму. Таким образом, они принимают одного мужа как одно тело и одну жизнь, чтобы никакая мысль, никакое желание не выходили за его пределы; И его могут любить не только как мужа, но и как супруга. Ограничение рождаемости или казнь потомства считается позором; и там добрые привычки имеют большее влияние, чем в других местах — законы. 20. В каждом доме дети вырастают, худые и скудно одетые, до той полноты тела и конечностей, которую мы с изумлением видим. Каждая мать кормит грудью своих детей и не отдает их в руки слуг и кормилиц. Никакие поблажки не отличают молодого господина от раба. Они лежат вместе среди одного и того же скота, на одной и той же земле, пока возраст не разделит, а доблесть не выделит свободнорожденных. Юноши поздно вкушают наслаждения любви и поэтому проходят возраст полового созревания неисчерпаемыми; девственниц не торопят вступать в брак; требуется та же зрелость, тот же полный рост: полы соединяются одинаково сильными и крепкими; и дети наследуют силу своих родителей. Дети пользуются одинаковой любовью как у своих дядей по материнской линии, так и у отцов: некоторые даже считают это более священной связью кровного родства и предпочитают её при взыскании заложников, как если бы она скрепляла разум более крепкой связью, а семью — более широким обязательством. Однако наследниками и преемниками человека являются его собственные дети; завещания не составляются. Если детей нет, то следующими по порядку наследования являются братья, дяди по отцовской и материнской линии. Чем больше родственников и соплеменников у человека, тем комфортнее ему старость; и бездетность здесь тоже не является преимуществом. 21. Неотъемлемой обязанностью является принятие вражды с отцом или родственником, а также их дружеских отношений; однако они не являются непримиримыми или вечными. Даже убийство искупается определенным штрафом в виде крупного рогатого скота и овец; и вся семья принимает это удовлетворение, что идет на пользу общественному благу, поскольку ссоры наиболее опасны в свободном государстве. Ни один народ не питает большей любви к общественным развлечениям и не проявляет большей щедрости в гостеприимстве. Отказать кому-либо в доступе под свою крышу считается гнусным поступком. Каждый, по мере своих возможностей, угощает своего гостя: когда его запасы исчерпаны, тот, кто ранее был хозяином, теперь становится проводником и компаньоном на другой гостеприимный обед. Они входят в соседний дом без приглашения и принимаются с такой же сердечностью. Никто не делает различий в отношении прав гостеприимства между незнакомцем и знакомым. Уходящему гостю предлагают все, что он попросит; и с той же свободой просят ответную услугу. Они рады подаркам; но не считают, что при дарении или получении чего-либо возникают какие-либо обязательства. 22. [Их манера общения с гостями непринужденна и дружелюбна] Как только они просыпаются, сон которых они обычно затягивают до позднего вечера, они купаются, как правило, в теплой воде, поскольку там преимущественно холодная погода. После купания они принимают пищу, каждый на отдельном месте и за отдельным столом. Затем они, вооруженные, отправляются по делам, и не реже — на дружеские вечеринки, где не считается позором проводить дни и ночи без перерыва за выпивкой. Частые ссоры, возникающие между ними в состоянии опьянения, редко заканчиваются ругательствами, но чаще — кровопролитием. На своих пирах они обычно обсуждают примирение врагов, семейные союзы, назначение вождей и, наконец, мир и войну; считая, что никогда душа не бывает так открыта искренности или так согрета героизмом. Эти люди, естественно лишенные притворства и маскировки, раскрывают самые сокровенные чувства своих сердец в свободе праздника. После того, как все участники обсуждения без каких-либо оговорок высказывают свои мысли, темы их дискуссии вновь поднимаются на следующий день; и каждый раз это имеет свои преимущества. Они совещаются, когда не могут притворяться; они принимают решения, когда не подвержены ошибкам. 23. Их напиток — это спиртное, приготовленное из ячменя или пшеницы, ферментированное до состояния, отдаленно напоминающего вино. Те, кто живет на границе с Рейном, также покупают вино. Их пища проста: дикие фрукты, свежая оленина или свернувшееся молоко. Они утоляют голод, не стремясь к изысканности и деликатесам за столом. Их жажда спиртного не утоляется столь же умеренно. Если их склонность к пьянству удовлетворяется в меру, то невоздержанность оказывается столь же действенной в подавлении их, как и сила оружия. 24. У них есть только один вид публичного зрелища, которое демонстрируется в каждом собрании. Молодые люди, сделавшие это своим развлечением, танцуют обнаженными среди обнаженных мечей и поданных копий. Практика наделила их мастерством в этом действе, а мастерство – грацией; но они не выставляют это напоказ ради наживы или выгоды: единственная награда за это развлечение, хотя и рискованное, – удовольствие зрителей. Что удивительно, в трезвом состоянии они играют в кости как в серьезное дело: и делают это с таким отчаянным риском, что, когда все остальное уже потеряно, они ставят свою свободу и личности на последний бросок. Проигравший добровольно становится рабом; и, хотя он самый молодой и сильный, терпеливо позволяет себя связать и продать. Таково их упрямство в этом дурном деле – они сами называют это честью. Приобретенные таким образом рабы обмениваются в торговле, чтобы победитель мог избавиться от скандала своей победы. 25. Остальные их рабы, в отличие от наших, не имеют особых обязанностей в семье, отведенных им. Каждый является хозяином собственного жилища и домашнего хозяйства. Хозяин требует от него определенное количество зерна, скота или ткани, как от арендатора; и в этом отношении распространяется только подчинение раба. Его домашние обязанности выполняют его собственная жена и дети. Обычно раба бьют плетью или наказывают цепями или тяжелым трудом. Иногда их убивают хозяева; не из-за суровости наказания, а в пылу страсти, как врага; с той разницей, что это делается безнаказанно. Освобожденные мало чем превосходят рабов; редко занимают какие-либо важные должности в семье; никогда в государстве, за исключением тех племен, которые находятся под царским управлением. Там они возвышаются над свободными и даже знатными людьми: в остальных случаях подчиненное положение освобожденных является доказательством их свободы. 26. Займы под проценты и увеличение их путем ростовщичества среди них неизвестны, и это незнание предотвращает данную практику гораздо эффективнее, чем запрет. Земли заняты поселениями, наделенными пропорционально числу земледельцев; а затем распределяются между жителями района в долях в соответствии с рангом и положением каждого человека. Обширная равнина облегчает это разделение. Пахотные земли ежегодно меняются, а часть остается под паром; они также не пытаются в полной мере использовать плодородие и богатство почвы, занимаясь собственным трудом по посадке садов, огораживанию лугов и поливу огородов. Из земли требуется только зерно: поэтому их год не делится на столько времен года, как наш; ибо, хотя они знают и различают по имени Зиму, Весну и Лето, они также не знакомы с названием и щедростью Осени. 27. Их похороны проходят без шествия. Единственное, на что они обращают внимание, — это сожжение тел выдающихся личностей с использованием определённых видов древесины. Ни облачения, ни благовония не возлагаются на могилу: в огонь отдают руки покойного, а иногда и его коня. Могила представляет собой груду дерна. Они презирают пышные и дорогостоящие почести монументальных сооружений, считая их всего лишь бременем для умерших. Они быстро отбрасывают слёзы и причитания; медленно — печаль и сожаление. Они считают, что оплакивать своих друзей — это прерогатива женщин, а помнить о них — прерогатива мужчин. 28. Это всё, что мне удалось узнать о происхождении и обычаях германцев в целом. Теперь я перейду к упоминанию тех особенностей, в которых они отличаются друг от друга; а также расскажу о народах, мигрировавших из Германии в Галлию. Великий писатель, обожествлённый Юлий, утверждает, что галлы прежде были высшим народом; отсюда, вероятно, некоторые галльские колонии переселились в Германию: ведь насколько незначительным препятствием была бы река, чтобы помешать любому народу, по мере роста его численности, занимать или изменять поселения, которые ещё находились в общем пользовании и не были присвоены монархической властью! Соответственно, территория между Герцинским лесом и реками Рейн и Майн принадлежала гельветам, а та, что за ним, — беям; оба племени были галльскими. Название Бойемум сохранилось до сих пор, как напоминание о древнем поселении, хотя его жители теперь изменились. Но мигрировали ли арависки в Паннонию из ос, германского народа; или оси, переселившиеся в Германию из арависков; язык, институты и обычаи обеих групп остаются одинаковыми, что вызывает сомнения; ибо в своем первозданном состоянии равной нищеты и равной свободы одни и те же преимущества и недостатки были общими для обеих сторон реки. Треверы и Нервы стремятся считаться потомками германских народов, как будто репутация их происхождения должна отличать их от галлов, на которых они похожи внешне и изнеженно. Вангионы, трибоки и неметы, населяющие берег Рейна, несомненно, являются германскими племенами. Убии, хотя и считались достойными стать римской колонией и с удовольствием носят имя агриппинцев в честь своего основателя, не стесняются признать свое происхождение из Германии, откуда они ранее мигрировали и за свою проверенную верность поселились на берегу Рейна не для того, чтобы их самих охраняли, а для того, чтобы они служили охраной от захватчиков. 29. Из всех этих народов наибольшую славу своей доблестью прославили батавы, чьи территории занимают лишь небольшую часть берегов Рейна, но состоят главным образом из острова в его пределах. Ранее они были племенем каттов, которые из-за внутреннего раскола переселились в свои нынешние поселения, чтобы стать частью Римской империи. Они до сих пор сохраняют эту честь, а также память о своем древнем союзе; ибо их не оскорбляют налоги и не притесняют сборщики налогов. Освобожденные от налоговых обременений и чрезвычайных взносов и содержащиеся исключительно для военных нужд, они, подобно оружейному складу, предназначены для военных целей. Народ маттиаков находится в подобной степени подчинения: ибо величие римского народа породило почтение к империи за Рейном и ее древними границами. Поэтому маттиаки, хотя и занимают поселение и граничат на противоположном берегу реки, из чувства привязанности действуют вместе с нами; Они во всем похожи на батавов, за исключением того, что их более энергичный дух вдохновляет земля и воздух их собственной страны. Я не отношу к народу Германии тех, кто занимает земли Декумата, хотя они и живут между Рейном и Дунаем. Некоторые из самых непостоянных галлов, осмеливаясь на это из-за нищеты, захватили этот район с неопределенной собственностью. Впоследствии, после того как наша граница была продвинута и была создана цепь укрепленных постов, он стал границей империи и частью римской провинции. 30. За ними живут Катты, чьи поселения, начиная от Герцинского леса, расположены на местности менее открытой и болотистой, чем те, что покрывают другие земли Германии; ибо она представляет собой непрерывную цепь холмов, которые постепенно становятся все более разрозненными; и Герцинский лес одновременно сопровождает и оставляет позади своих Каттов. Этот народ отличается более крепким телосложением, крепкими конечностями, свирепым лицом и превосходной силой духа. Немцы обладают значительной долей интеллекта и проницательности; они выбирают способных людей для командования и подчиняются им, когда их выбирают; поддерживают свои ряды; используют возможности; сдерживают импульсивные движения; правильно распределяют дела дня; окапываются на случай ночи; считают судьбу сомнительной, а доблесть — лишь несомненной; и, что крайне редко и является лишь следствием дисциплины, больше зависят от полководца, чем от армии. Их сила полностью состоит из пехоты, которая, помимо оружия, обязана носить орудия труда и провизию. Другие народы, кажется, идут на битву; Катти стремятся к войне. Экскурсии и случайные столкновения среди них редки. Кавалерия, действительно, отличается склонностью к быстрой победе, а затем и к быстрой её потере. Скорость граничит с робостью; медленные движения больше похожи на непоколебимую храбрость. 31. Обычай, распространенный среди других немецких народов лишь немногими, отличавшимися большей смелостью, чем остальные, принят среди каттов по общему согласию. С достижения совершеннолетия они отращивают волосы и бороду и не снимают этот обетный знак, символ доблести, пока не убьют врага. Над кровью и добычей они открывают лица и провозглашают, что наконец-то заплатили долг существования и доказали свою достойность своей страны и родителей. Трусливые и женоподобные продолжают носить свой убогий облик. Самые храбрые из них также носят железное кольцо (знак позора в этом народе) как своего рода цепь, пока не освободятся от него, убив врага. Многие катты принимают этот знак и отращивают седые волосы под ним, становясь заметными как для врагов, так и для друзей. Именно с их помощью в каждом сражении начинается атака: они составляют передовую линию, представляя собой новое зрелище ужаса. Даже в мирное время они не смягчают суровости своего облика. У них нет дома, земли или домашних забот: их содержат те, кого они посещают, щедро используя чужое имущество, не обращая внимания на своё собственное; до тех пор, пока слабость старости не сделает их неспособными к столь строгому пребыванию в воинской доблести. 32. Рядом с Катти, на берегах Рейна, где, теперь обосновавшись в его русле, он стал достаточной границей, живут Усипии и Тенктеры. Последние, помимо обычной военной репутации, славятся дисциплиной своей конницы; и пехота Катти не ценится выше, чем конница Тенктеров. Их предки основали её, и потомки подражают им. Наездничество — это спорт их детей, предмет подражания для их юности и упражнение, которым они занимаются до глубокой старости. Лошади передаются по наследству вместе с домашними животными, домашними богами и правами наследования: однако, в отличие от других вещей, они достаются не старшему сыну, а самому храброму и воинственному. 33. Ранее к Тенктерам граничили Бруктеры; но теперь ходят слухи, что Хамави и Ангривари, переселившись в их страну, изгнали и полностью истребили их с согласия соседних народов, вызванного либо ненавистью к их высокомерию, либо любовью к грабежу, либо благосклонностью богов к римлянам. Ибо они даже порадовали нас зрелищем битвы, в которой было убито более шестидесяти тысяч германцев, не римским оружием, а, что еще более грандиозно, взаимной враждой, как бы ради нашего удовольствия и развлечения. Пусть народы сохранят и увековечат, если не привязанность к нам, то хотя бы вражду друг с другом! Ибо, пока судьба империи так важна, судьба не может принести нам большей пользы, чем раздоры наших врагов. 34. По соседству с Ангривариями и Хамави, позади них, лежат Дульгибины, Хазавры и другие менее известные народы. Впереди идут Фризии, которых называют Большими и Малыми в силу их пропорциональной мощи. Поселения обоих народов простираются вдоль берега Рейна до океана и включают в себя, помимо прочего, обширные озера, по которым курсировали римские флоты. Мы даже исследовали сам океан на той стороне; и известно, что колонны Геракла до сих пор сохранились на этом побережье; то ли Геракл когда-либо действительно там находился, то ли все великое и величественное, что где бы то ни было, по общему мнению, приписывается его знаменитому имени. Попытка Друза Германика сделать открытия в этих местах была достаточно смелой; но океан препятствовал любым дальнейшим исследованиям себя и Геракла. Через некоторое время никто не возобновил попытку; и считалось более благочестивым и почтительным верить в действия богов, чем исследовать их. 35. До сих пор мы прослеживали западную часть Германии. Оттуда она обширно простирается на север, и первым появляется страна хауков, которая, хотя и начинается непосредственно от Фризии и занимает часть морского побережья, тем не менее, простирается настолько, что граничит со всеми упомянутыми ранее народами, пока не огибает их, соприкасаясь с территориями каттов. Эта огромная территория не только принадлежит хаукам, но и населена ими; народом благороднейшим из немцев, который предпочитает сохранять свое величие справедливостью, а не насилием. Без амбиций, без необузданных желаний, спокойные и уединенные, они не провоцируют войн, не совершают грабежа и хищнических действий; и главным доказательством их силы и храбрости является то, что их превосходство не было приобретено несправедливым путем. Тем не менее, у всех есть оружие наготове; и, если необходимо, армия быстро собирается: ибо у них много людей и лошадей, и они сохраняют свою военную репутацию даже в бездействии. 36. На границе с племенами хауци и катти находятся херуски, которые, за неимением врагов, долгое время лелеяли слишком прочный и ослабляющий мир: состояние скорее лестное, чем безопасное, поскольку покой, которым они наслаждались среди амбициозных и могущественных соседей, был коварен; и когда в ход шла речь о мече, победители присваивали себе имена умеренности и честности. Таким образом, херуски, которые прежде носили титулы справедливых и честных, теперь обвиняются в трусости и безрассудстве; а удача катти, которые их покорили, переросла в мудрость. Гибель херусков повлекла за собой гибель фоси, соседнего племени, равноправных участников их бедствия, хотя они и пользовались меньшей долей их процветания. 37. В той же части Германии, граничащей с океаном, живут кимвры; сейчас это небольшое государство, но оно славится своей мощью. От их былого величия до сих пор сохранились обширные следы в виде лагерей и линий на обоих берегах, по которым до сих пор можно подсчитать численность и силу нации, и можно с уверенностью сказать, что у них была такая огромная армия. Впервые о гербе кимвров стало известно в 640-м году Римской империи, во времена консульства Цецилия Метелла и Папирия Карба; от этой эпохи до второго консульства императора Траяна прошло почти 210 лет. Так долго Германия противостояла оружию Рима. За этот долгий период было нанесено множество взаимных ран. Ни самниты, ни карфагеняне, ни Испания, ни Галлия, ни Парфия не вызывали столь частых тревог; ибо свобода германцев сильнее монархии арсакидов. Чем может похвастаться Восток, потерявший Пакора и потерпевший поражение от Вентидия, кроме резни Красса? Но германцы, разгромив или взяв в плен Карбо, Кассия, Скарва Аврелия, Сервилия Цепиона и Кнея Манлия, лишили римский народ пяти консульских армий; а затем отобрали у самого Августа Вара с тремя легионами. И Гай Марий в Италии, и обожествленный Юлий в Галлии, и Друз, Нерон, и Германик в своей стране не потерпели тогда поражения без потерь. Последовавшие за этим мощные угрозы Калигулы закончились насмешками. Затем наступило спокойствие; пока, воспользовавшись нашими раздорами и гражданскими войнами, они не вынудили легионы покинуть зимние квартиры и даже не стали претендовать на владение Галлией; а затем, снова изгнанные оттуда, в последние времена они скорее одержали победу, чем были побеждены. 38. Теперь нам нужно поговорить о свевах; они не составляют единого государства, как катты или тенкеры, а занимают большую часть Германии и до сих пор разделены на различные народы и группы, хотя все слышат общее название «свевы». Характерной чертой этого народа является то, что они зачесывают волосы набок и завязывают их узлом под затылком. По этому признаку свевы отличаются от остальных немцев, а свободные свевы — от рабов. Среди других народов этот способ, либо из-за родственных связей со свевами, либо из-за обычной склонности к подражанию, иногда используется, но редко и только в юном возрасте. Свевы, даже в седом возрасте, продолжают отращивать волосы жестко назад, и часто они собраны на самой макушке. Вожди ухаживают за ними с еще большей тщательностью: и в этом отношении они изучают украшения, хотя и не унизительного характера. Ибо их цель — не заниматься любовью и не вдохновлять на нее; Они таким образом украшают себя, отправляясь на войну, чтобы казаться выше и страшнее; и одеваются так, чтобы произвести впечатление на своих врагов. 39. Семноны утверждают, что являются древнейшими и благороднейшими из свевов; и их притязания подтверждаются религией. В установленное время все люди одного рода собираются через своих представителей в лесу, освященном преданиями их предков и древним ужасом, и там публичным закланием человека отмечают ужасное происхождение своих варварских обрядов. К роще проявляется иное почтение. Никто не входит в нее, не будучи связанным цепью, как признание своей низшей природы и могущества божества, обитающего там. Если он случайно упадет, ему не позволено подниматься или вставать; они катаются по земле. Весь их суеверие имеет такой смысл: что именно отсюда происходит народ; что здесь находится обитель Божества, Правителя всего, и что все остальное подчинено ему. Эти мнения получают дополнительный авторитет благодаря власти семнонов, которые населяют сто кантонов и, будучи многочисленным собранием свевов, считают себя их главами. 40. Лангобарди, с другой стороны, облагорожены малочисленностью; поскольку, хотя их окружают многие могущественные народы, они черпают безопасность не из подобострастия, а из своей воинственности. Соседние Реудигни, а также Авионы, Англи, Варины, Эудосы, Суардоны и Нуитоны защищены реками или лесами. Ничего примечательного ни в одном из них не происходит, за исключением того, что они объединяются в поклонении Герте, или Матери-Земле, и считают, что она вмешивается в дела людей и посещает различные народы. На острове посреди океана стоит священная и нетронутая роща, в которой находится освященная колесница, покрытая покрывалом, к которой разрешено прикасаться только жрецу. Он ощущает вхождение богини в это тайное место и с глубоким почтением сопровождает колесницу, запряженную коровами. В это время года царит радость; И каждое место, которое богиня соизволит посетить, становится местом праздника. Войны не ведутся; оружие не трогается; и всякое вражеское оружие спрятано. Мир известен только за границей и внутри страны; мир любим только там; пока, наконец, тот же жрец не возвращает богиню, насытившуюся смертными объятиями, в её храм. Колесница со своим занавесом и, если можно так сказать, сама богиня затем совершают омовение в тайном озере. Эту процедуру выполняют рабы, которых это же озеро мгновенно поглощает. Отсюда исходит таинственный ужас; и святое неведение о том, что это может быть, которое видят только те, кто вот-вот погибнет. Эта часть племени Свеев простирается до самых отдалённых уголков Германии. 41. Если мы теперь проследуем русло Дуная, как прежде следовали по Рейну, то сначала встретим гермундуров; народ, верный римлянам, и по этой причине единственные германцы, которым разрешена торговля не только на берегу, но и на нашей территории, а также в процветающей колонии, основанной в провинции Реция. Они свободно проходят и возвращаются, не встречая охраны; и в то время как мы демонстрируем другим народам только наше оружие и лагеря, им мы открываем наши дома и загородные поместья, которые они видят, не желая завидовать. В стране гермундуров берет начало Эльба; река, некогда прославленная и известная среди нас, теперь известная лишь по названию. 42. Рядом с гермундурами находятся нариски, а за ними — маркоманны и квады. Из них маркоманны — самые могущественные и прославленные; они даже приобрели страну, в которой живут, благодаря своей доблести в изгнании боев. Нариски и квады не уступают им в храбрости; это, так сказать, авангард Германии, насколько это возможно, в пределах Дуная. На нашей памяти маркоманны и квады управлялись царями своего народа, из благородного рода Маробода и Тудра. Теперь они подчиняются даже иностранцам; но вся власть их царей зависит от авторитета римлян. Мы редко помогаем им оружием, но часто деньгами; и от этого они не становятся менее могущественными. 43. За ними следуют марсиньи, готины, оси и буррии, которые замыкают тыл маркоманнов и квадов. Из них марсиньи и буррии по языку и одежде напоминают свевов. Готины и оси доказывают, что они не германцы; первые — тем, что используют галльский язык, вторые — паннонский; и оба — тем, что соглашаются платить дань, которая взимается с них, как с иностранцев, частично сарматами, частично квадами. Готины, к их дополнительному позору, работают на железных рудниках. Все эти народы населяют лишь небольшую часть шампанских земель; их поселения расположены главным образом среди лесов, а также на склонах и вершинах гор; ибо непрерывный горный хребет отделяет свевов от различных более отдаленных племен. Из них лигийцы являются наиболее распространенными и распространяют свое название через несколько общин. Достаточно будет назвать самых могущественных из них — Арии, Гельвеконы, Маними, Элизии и Нахарвали. В стране последних находится роща, посвященная древним религиозным обрядам. Над ними правит жрец, одетый в женскую одежду; но, согласно римской интерпретации, богами, которым там поклоняются, являются Кастор и Поллукс. Их атрибуты одинаковы; их имя — Алкис. В их культе нет изображений или следов чужеземных суеверий; но их почитают как юношей и братьев. Арии, свирепые сверх всякой меры по сравнению с другими перечисленными народами, усиливают свою природную свирепость искусственными средствами. Их щиты черные; их тела раскрашены; они выбирают самые темные ночи для нападения; и внушают ужас погребальной мрачностью своих черных повязок — ни один враг не может выдержать их необычного и, так сказать, адского вида; Поскольку в любом бою первым делом приглушаются глаза. За лигиями находятся готоны, живущие под монархией, несколько более строгой, чем у других германских народов, но не до такой степени, чтобы это было несовместимо со свободой. Рядом с ними расположены руги и лемовии, находящиеся на морском побережье — все эти племена отличаются круглыми щитами, короткими мечами и подчинением царской власти. 44. Далее следуют общины суионцев, расположенные прямо на берегу океана, которые, помимо силы в людях и оружии, также обладают военно-морским флотом. Форма их судов отличается от наших наличием носа на каждом конце, благодаря чему они всегда готовы к наступлению. Они не используют паруса и не имеют регулярных скамеек весел по бокам: они гребут, как это практикуется на некоторых реках, без всякого порядка, иногда на одном борту, иногда на другом, в зависимости от ситуации. Эти люди почитают богатство; по этой причине они подчиняются монархическому правлению без каких-либо ограничений или ненадежных условий верности. Им также не разрешается хранить оружие бесконтрольно, как среди других германских народов: они находятся под опекой хранителя, который, к тому же, является рабом. Предлогом служит то, что океан защищает их от любых внезапных вторжений; а безработные, с оружием в руках, легко становятся распутными. На самом деле, в интересах короля не доверять хранение оружия ни дворянину, ни свободному человеку, ни даже освобожденному рабу. 45. За Суйонами находится другое море, медленное и почти застойное, которое, как представляется, окружает и обрамляет весь земной шар, поскольку последний свет заходящего солнца остается таким ярким до самого восхода, что заслоняет звезды. Народные поверья добавляют, что слышен также звук его выхода из океана; и можно увидеть силуэты божеств с лучами, исходящими из его головы. Только до этого места, как справедливо гласит предание, простирается природа. На правом берегу Свевского моря живут племена эстов, чья одежда и обычаи совпадают с обычаем и одеждой свевов, но их язык больше похож на язык британцев. Они поклоняются матери богов; и в качестве символа своего суеверия они носят с собой фигурки диких кабанов. Это служит им вместо доспехов и любой другой защиты: это обеспечивает безопасность почитателя богини даже среди врагов. Их оружие — в основном дубинки, железо используется ими редко. Они выращивают кукурузу и другие плоды земли с большей трудолюбивостью, чем обычно проявляет немецкая лень. Они даже исследуют море; и они единственные, кто собирает янтарь, который они называют «глезе» , и который добывают на мелководье и на берегу. С обычным для варваров равнодушием они не стали выяснять, из какого природного объекта и каким образом он производится. Долгое время он лежал забытым среди прочего, выброшенного морем, пока наша роскошь не дала ему название. Бесполезный для них, они собирают его в необработанном виде, приносят необработанным и удивляются цене, которую получают. Однако, по-видимому, это выделение некоторых деревьев, поскольку сквозь него часто можно увидеть пресмыкающихся и даже крылатых животных, которые, будучи запутанными в нем в жидком состоянии, оказались заключенными внутри него по мере затвердевания. Поэтому я полагаю, что, подобно тому как пышные леса и рощи в укромных уголках Востока источают аромат ладана и бальзама, так же обстоят дела на островах и континентах Запада; под воздействием близлежащих солнечных лучей их жидкие соки падают в подстилающее море, откуда, под действием бурь, выбрасываются на противоположные берега. Если исследовать природу янтаря с помощью огня, он загорается подобно факелу густым и ароматным пламенем и тут же превращается в клейкое вещество, напоминающее смолу или деготь. Различные общины ситонов сменяют общины суионов; с которыми они похожи в других отношениях, но отличаются тем, что подчиняются женскому правлению; настолько они деградировали не только от свободы, но даже от рабства. На этом история Свевии заканчивается. 46. Я сомневаюсь, следует ли относить пеуцинов, венедов и феннов к германцам или сарматам; хотя пеуцины, которых некоторые называют бастарнами, похожи на германцев по языку, одежде и жилищам. Все они живут в грязи и лени. Браки их вождей с сарматами унизили их, смешав обычаи этого народа. Венеды многое переняли из этого источника; ибо в своих хищнических походах они захватывают все лесистые и горные районы между пеуцинами и феннами. Однако даже их скорее следует отнести к германцам, поскольку они строят дома, носят щиты и быстро передвигаются пешком; во всех этих аспектах они совершенно отличаются от сарматов, которые проводят время в повозках и верхом на лошадях. Фенны живут в состоянии удивительной дикости и ужасающей нищеты. Они лишены оружия, лошадей и постоянного жилища: их пища — травы, одежда — шкуры, постель — земля. Их единственная зависимость — стрелы, наконечники которых, из-за отсутствия железа, сделаны костяными; охота — это поддержка как женщин, так и мужчин; первые сопровождают вторых в преследовании и претендуют на долю добычи. Они не предоставляют своим младенцам никакого другого укрытия от диких зверей и бурь, кроме как укрытия из скрученных ветвей. Это пристанище юности, это пристанище старости. И всё же даже такой образ жизни, по их мнению, счастливее, чем стоны над плугом, труд на строительстве домов, подчинение своей и чужой судьбы колебаниям надежды и страха. Защищённые от людей, защищённые от богов, они достигли самой сложной точки — им не нужно даже желать. Все наши дальнейшие рассказы перемежаются вымыслом; например, о том, что у Геллусиев и Оксионов человеческие лица, а тела и конечности — как у диких зверей. Эти недостоверные сообщения я оставлю без комментариев. ДИАЛОГ О РОМАТИЧЕСКОЙ ВЕРЕ Перевод Артура Мерфи Считается, что это небольшое произведение в форме диалога, основанное на искусстве риторики, было впервые опубликовано около 102 года н.э. Действие диалога происходит примерно в 70 году н.э., следуя традиции речей Цицерона, посвященных философским и риторическим аргументам. Он начинается с речи в защиту красноречия и поэзии, после чего вводится тема упадка ораторского искусства, причиной которого, как утверждается, является упадок образования будущих ораторов, как в семье, так и в школе. Автор считает, что образование уже не такое качественное, как прежде, поскольку учителя не подготовлены, а бесполезная риторика заменила собой общую культуру. После незавершенного раздела диалог заканчивается речью Матерна, в которой он излагает мнение, которое, по мнению некоторых ученых, принадлежит Тациту. Матерн утверждает, что красноречие было возможно в условиях свободы от какой-либо власти, точнее, в условиях анархии, характерной для Римской республики во время гражданских войн. Оно стало анахронизмом и непрактичным в спокойном и упорядоченном обществе, возникшем в результате установления империи. Мир, дарованный империей, следует принимать без сожаления, учитывая, что в прежнюю эпоху, более благоприятную для широкого распространения грамотности и развития выдающихся личностей, это было неприемлемо. Некоторые считают, что в основе всего творчества Тацита лежит признание Империи единственной силой, способной спасти государство от хаоса гражданских войн. Империя сократила возможности ораторов и политиков, но ей не было жизнеспособной альтернативы. Тем не менее, Тацит не принимает имперское правительство апатично и показывает, как в «Агриколе » , сохраняющуюся возможность делать достойный и полезный для государства выбор. Современная статуя Тацита перед зданием австрийского парламента. Диалог об ораторском искусстве, или о причинах порочной красноречивости. I. Вы часто спрашивали меня, мой добрый друг Юстус Фабий, как и по каким причинам произошло то, что в древние времена процветало множество великих и великолепных ораторов, а нынешний век, удрученный и лишенный всякой возможности претендовать на похвалу за красноречие, почти не сохранил имени оратора. Этим именем мы теперь отличаем лишь тех, кто процветал в прежние времена. Выдающимся деятелям современности мы даем титулы ораторов, защитников, адвокатов, покровителей – словом, все что угодно, кроме ораторов. Данное исследование по своей природе деликатно; если мы не можем обратиться к древности, оно может поставить под сомнение наш гений, а если мы не хотим — подвергнуть критике наше суждение. Ответить на столь тонкий вопрос — это больше, чем я осмелился бы сделать, если бы полагался исключительно на себя: но так уж получилось, что я могу изложить мысли людей, отличавшихся красноречием, каким оно является в наше время, поскольку в начале своей жизни присутствовал на их беседах на ту самую тему, которая сейчас перед нами. То, что я могу предложить, не будет результатом моих собственных размышлений: это лишь работа памяти; простое изложение того, что прозвучало из уст самых известных ораторов своего времени: группы людей, которые мыслили тонко и выражали свои мысли энергично и точно; каждый, в свою очередь, приводил различные, но вероятные причины, временами настаивая на одной и той же, и в ходе дискуссии сохранял свой собственный характер и особый склад ума. То, что они говорили по этому случаю, я изложу, насколько это возможно, в стиле и манере отдельных ораторов, всегда соблюдая упорядоченный ход и порядок дискуссии. Ведь это была настоящая полемика, где ораторы нашего времени не нуждались в защитнике, который бы усердно отстаивал их дело и, после достаточно вольного и даже пренебрежительного отношения к древности, отдали первенство в красноречии современным деятелям. II. Куриатий Матерн публично прочитал свою трагедию о Катоне. На следующий день распространился слух, что произведение вызвало негодование у власть имущих. Говорили, что автор постарался представить своего любимого персонажа в самых ярких красках, стремясь к славе своего героя, но не заботясь о себе. Это вскоре стало темой публичных дискуссий. Матерна посетили Марк Апер и Юлий Секунд, оба гениальные люди и первые украшения форума. В то время я постоянно общался с этими выдающимися людьми. Я слушал их не только на общественных мероприятиях, но, чувствуя склонность к тем же занятиям, следил за ними со всем пылом юношеского соперничества. Меня пускали на их частные вечеринки; я слушал их дебаты и развлечения во время их светских бесед: я бережно хранил их остроумие и их взгляды на различные темы, которые они обсуждали в разговоре. Несмотря на их уважение, следует признать, что они не избежали злобной критики. Секунду возражали, что он не владел словом, не обладал плавностью речи; а Аперу — что своей славой он обязан не искусству или литературе, а природным способностям сильного ума. Правда в том, что стиль первого отличался чистотой: лаконичный, но в то же время свободный и содержательный; а второй был достаточно сведущ во всех областях общей эрудиции. О нем можно было бы сказать, что он презирал литературу, а не нуждался в ней. Возможно, он считал, что, пренебрегая помощью литературы и черпая все из собственных средств, его слава будет стоять на более прочном фундаменте. III. Мы вместе отправились к Матерну. Войдя в его кабинет, мы застали его с трагедией, которую он читал накануне, лежащей перед ним. Секунд начал: «И неужели вас так мало волнует осуждение злобных критиков, что вы продолжаете лелеять трагедию, которая вызвала столько оскорблений? Возможно, вы перерабатываете произведение и, после сокращения некоторых отрывков, намереваетесь выпустить в свет своего Катона, не скажу, что улучшенного, но, безусловно, менее отвратительного. Вот поэма, — сказал Матерн; — вы можете, если сочтете нужным, прочитать ее со всеми ее недостатками. Если Катон что-то упустил, то Тиест при моем следующем чтении исправит все недостатки. Я сочинил басню-трагедию на эту тему: план теплится в моем воображении, и, чтобы я мог посвятить ему все свое время, я сейчас очень хочу отправить издание Катона». Маркус Апер вмешался: «Неужели вы настолько увлечены своей драматической музой, что отказываетесь от своего ораторского мастерства и почестей своей профессии, чтобы пожертвовать своим временем, которое, как мне кажется, вы уделяли Медее, а теперь — Тиесту? Ваши друзья тем временем ждут вашей поддержки; колонии взывают к вам на помощь, а города приглашают вас в суд. И, конечно же, вес стольких дел можно считать достаточным и без этой новой заботы, навязанной вам Домицием или Катоном. И неужели вы должны так тратить все свое время, вечно развлекаясь сценами вымышленных бедствий и все еще трудясь над тем, чтобы добавить к греческим басням события и персонажей римской истории?» IV. Резкость этого упрека, ответил Матерн, возможно, смутила бы меня, если бы, благодаря частому повторению, он не утратил своей остроты. Разногласия по этому вопросу стали для нас обоих привычными. Поэзия, кажется, не ожидает пощады: вы ведете непрестанную войну против последователей этого приятного искусства; а я, обвиняемый в предательстве своих клиентов, каждый день должен защищать дело поэзии. Но теперь у нас есть прекрасная возможность, и я с удовольствием ею пользуюсь, поскольку присутствует человек, способный решить между нами вопрос; судья, который либо запретит мне писать стихи, либо, как я скорее надеюсь, своим авторитетом побудит меня навсегда отказаться от сурового занятия судебным делом (в котором я не раз испытал немало тягот), чтобы в будущем у меня было время для развития возвышенного и священного красноречия трагической музы. В. Секунд хотел, чтобы его выслушали: «Я знаю, — сказал он, — что Апер может отказать мне в качестве арбитра. Прежде чем он изложит свои возражения, позвольте мне последовать примеру всех справедливых и честных судей, которые в отдельных случаях, когда испытывают пристрастие к одной из спорящих сторон, желают быть освобожденными от слушания дела. Дружба и постоянные отношения, которые я всегда поддерживал с Салеем Бассом, этим превосходным человеком и не менее превосходным поэтом, хорошо известны: и позвольте мне добавить, что если поэзию привлекут к ответственности, я не знаю клиента, который мог бы предложить такие щедрые взятки». «Мое дело, — ответил Апер, — не с Салеем Бассом: пусть он и все ему подобные, кто, не имея таланта к адвокатуре, посвящают свое время музам, занимаются своим любимым развлечением без перерыва. Но Матернус не следует думать о том, чтобы остаться в толпе. Я выделяю его из числа остальных, и поскольку мы сейчас перед компетентным судьей, я призываю его ответить, как так получилось, что человек с его талантами, созданный природой для достижения высот мужского красноречия, может думать об отказе от профессии, которая не только способствует умножению дружеских связей, но и укрепляет их репутацией: профессии, которая позволяет нам завоевывать уважение иностранных народов и (если мы заботимся о собственных интересах) открывает путь к первым почестям государства; профессии, которая, помимо славы, которую она дает в стенах Рима, распространяет славное имя по всей обширной территории империи». Если мудрость состоит в том, чтобы сделать украшение и счастье жизни целью и смыслом наших действий, то что может быть более целесообразным, чем овладеть искусством, которое позволит нам защищать друзей, отстаивать интересы незнакомцев и помогать нуждающимся? И это еще не все: выдающийся оратор внушает ужас своим врагам: зависть и злоба трепещут, когда они ненавидят его. Уверенный в своих силах, он знает, как отразить любую опасность. Его собственный гений — его защита; вечная стража, которая наблюдает за ним; непобедимая сила, которая защищает его от врагов. В спокойные периоды жизни истинное польза красноречия заключается в помощи, которую оно оказывает нашим согражданам. Тогда мы видим триумф красноречия. Разве нам есть о чем беспокоиться? Меч и нагрудник – не лучшая защита в пылу битвы. Это одновременно и щит, чтобы прикрыть себя, и оружие, чтобы размахивать им против врага. Вооружившись этим, вы можете смело предстать перед судами, в сенате и даже в присутствии князя. Недавно мы видели, как Эприй Марцелл предстал перед отцами церкви: в тот момент, когда умы всего собрания были настроены против него, чему он мог противостоять ярости своих врагов, кроме как тому нервному красноречию, которым он обладал в столь выдающейся степени? Сдержанный и внушающий ужас своим врагам, он был более чем достойным противником Гельвидия Приска; Это, несомненно, человек непревзойденной мудрости, но ему не хватает той красноречивости, которая рождается с практикой, и того мастерства аргументации, которые необходимы для ведения публичных дебатов. В этом и заключается преимущество ораторского искусства: подробно останавливаться на этом было бы излишним. Мой друг Матернус не станет спорить с этим. VI. Перейду к удовольствию, возникающему от красноречия; удовольствию, которое заключается не в простом ощущении момента, а в переживании всей жизни, повторяющемся каждый день и почти каждый час. Ибо позвольте мне спросить человека с простым и щедрым умом, знающего прелесть изысканных развлечений, что может доставить такое истинное наслаждение, как толпа самых уважаемых людей, собравшихся на его прием? Как это может усилить его удовольствие, когда он понимает, что визит ему наносит не потому, что он богат и нуждается в наследнике или занимает государственную должность, а исключительно как комплимент выдающимся талантам, знак уважения к великому и искусному оратору! Богатые, не имеющие потомства, и люди высокого ранга и власти — его последователи. Хотя он еще молод и, вероятно, лишен состояния, все они соглашаются платить своим приближенным, чтобы заручиться его покровительством или порекомендовать ему своих друзей. В самом роскошном положении, во всем достоинстве и гордости власти, есть ли что-нибудь, что может сравниться с искренним удовлетворением способного адвоката, когда он видит самых выдающихся граждан, людей, уважаемых за свой возраст и процветающих в глазах общественности, но при этом оказывающих свое почтение восходящему гению и, среди богатства и величия, справедливо признающих, что им все еще чего-то не хватает по сравнению со всем своим имуществом? Что скажут о слугах, которые следуют за молодым оратором от зала суда и наблюдают за его движениями к собственному дому? С каким значением он предстает перед толпой! В судах, с каким почтением! Когда он встает, чтобы говорить, аудитория замирает в немом внимании; все взгляды устремлены только на него; толпа окружает его; он — хозяин их страстей; они поддаются влиянию, побуждению, направляются так, как он считает нужным. Это плоды красноречия, хорошо известные всем и ощутимые для каждого обычного наблюдателя. Существуют и другие, более утонченные и сокровенные удовольствия, доступные лишь посвященным. Когда оратор по какому-либо важному случаю произносит хорошо продуманную речь, осознавая суть дела и воодушевленный темой, его грудь наполняется эмоциями, которых он прежде не испытывал. В его радости есть достоинство, соответствующее весу и энергии подготовленного им произведения. Если он вдруг решается вступить в спор, он пугается за себя, но в этом самом страхе смешивается удовольствие, которое преобладает, пока и сама тревога не становится восхитительной. Разум ликует от быстрого проявления своих сил и даже наслаждается своей безрассудностью. В этом сходстве творения гения и поля: многое сеется и доводится до зрелости трудом и заботой; однако то, что вырастает из дикой силы природы, обладает самым благодарным вкусом. VII. Что касается меня самого, если позволите, то в тот день, когда я облачился в мужскую мантию, и даже в последующие дни, когда, будучи новоиспеченным человеком в Риме, родившимся в городе, который не одобрял моих притязаний, я последовательно занимал должности квестора, трибуна и претора; эти дни, скажу я вам, не вызывали в моей груди такого возвышенного восторга, как когда в ходе моей профессиональной деятельности меня, с теми талантами, которые мне достались, призывали защищать обвиняемого; отстаивать правовые вопросы перед центумвирами или, в присутствии князя, защищать его вольноотпущенников и назначенных им самим прокураторов. В тех случаях я возвышался над всеми выгодными местами и всеми назначениями; я презирал звания трибуна, претора и консула; Я почувствовал внутри себя то, чего не могут дать ни благосклонность знати, ни завещания и дополнения к ним богатых: силу духа, внутреннюю энергию, которая не исходит ни от какой внешней причины, а является целиком и полностью твоей собственной. Взгляните на круг изящных искусств, осмотрите весь спектр наук и скажите мне, в какой области профессора могут обрести имя, способное соперничать со славой великого и могущественного оратора. Его слава не зависит от мнения мыслящих людей, которые занимаются делами и следят за управлением финансами; его приветствует римская молодежь, по крайней мере, та, которая обладает благородством и надеется добиться успеха честным путем. Выдающийся оратор — это образец, который каждый родитель рекомендует своим детям. Даже простые люди замирают в восхищении, когда он проходит мимо; они с удовольствием произносят его имя и указывают на него как на объект своего восхищения. Провинции оглашаются его похвалами. Приезжие, прибывающие со всех сторон, слышали о его гении; они хотят увидеть этого человека, и их любопытство не утихает, пока они не увидят его и не рассмотрят его лицо. VIII. Я уже упоминал Эприя Марцелла и Криспа Вибия. Я приведу примеры из жизни, предпочитая их именам прошлых времен. Осмелюсь сказать, что эти две выдающиеся личности известны не меньше в самых отдаленных уголках империи, чем в Капуе или Верцелле, где, как нам говорят, они оба родились. И чему же приписать их обширную славу? Несомненно, не их несметному богатству. Триста тысяч сестерциев не могут дать славу гения. Можно сказать, что их красноречие сколотило им состояние; и, действительно, сила, я бы сказал, вдохновение красноречия такова, что в каждую эпоху у нас есть примеры людей, которые благодаря своим талантам поднялись на вершину своих амбиций. Но я опускаю все предыдущие примеры. Двое, которых я упомянул, не зафиксированы в истории, и мы не можем почерпнуть из преданий неполной информации о них; они каждый день перед нашими глазами. Они поднялись из нищеты; но чем более жалким было их происхождение и чем более убогой была их жизнь, тем пропорционально возрастал их успех, что служит ярким доказательством того, что я изложил; поскольку очевидно, что, не имея ни происхождения, ни богатства, ни нравственного облика, и один из них был уродлив, они, несмотря на все недостатки, на протяжении многих лет занимали первые места в государстве. Они начали свою карьеру на форуме и, пока шли по этому пути амбиций, пользовались высочайшей репутацией; теперь они возглавляют государство, являются министрами, которые руководят и управляют, и пользуются таким высоким расположением у князя, что уважение, с которым он их принимает, почти равносильно почитанию. Правда в том, что Веспасиан, ныне преклонный возраст, но всегда открытый голосу правды, ясно видит, что остальные его фавориты черпают весь свой блеск из благосклонности, которую он им даровал; но с Марцеллом и Криспом дело обстоит иначе: они приносят в кабинет то, чего не может дать ни один князь, и чего не может получить ни один подданный. По сравнению с преимуществами, которыми обладают эти люди, что значат фамильные портреты, статуи, бюсты и почетные титулы? Это вещи преходящего характера, но все же ценные. Марцелл и Вибий умеют оценивать их так же, как и богатство и почести; а богатство и почести — это преимущества, против которых легко найдутся люди, которые будут их презирать, но никто в глубине души их не презирает. Поэтому в домах всех, кто отличился красноречием, мы видим титулы, статуи и великолепные украшения — награду за таланты и, всегда, знаки отличия великого и могущественного оратора. IX. Но вернемся к сути, с которой мы начали: поэзия, которой мой друг Матерн желает посвятить все свое время, не обладает ни одним из этих преимуществ. Она не придает достоинства и не служит никакой полезной цели. Она доставляет некоторое удовольствие, но это мимолетное удовольствие, проистекающее из тщетных аплодисментов и не приносящее никакой существенной пользы. То, что я сказал и собираюсь добавить, вероятно, может показаться вам неприятным, мой добрый друг Матерн; и все же я должен позволить себе спросить вас: если Агамемнон или Ясон в вашем произведении говорят с достоинством, какие полезные последствия из этого вытекают? Какого клиента защитили? Кто признал свою вину? Кто из всей этой аудитории возвращается домой с благодарным сердцем? Наш друг Салей Басс, вне всякого сомнения, выдающийся поэт, или, если использовать более теплое выражение, в нем живет бог: но кто посещает его приемы? кто ищет его покровительства или следует за ним? Если бы он сам, его близкий друг или родственник оказались вовлечены в затруднительное судебное разбирательство, как вы думаете, что бы он предпринял? Скорее всего, он обратился бы к своему другу Секунду или к вам, Матерну; не потому, что вы поэт, и не для того, чтобы получить от вас экземпляр стихов; у него дома достаточно таких стихов, элегантных, надо признать, и изысканных. Но после всех его трудов и растраты гения, какова же его награда? Когда в течение года, после труда днем и ночью, он доводит до совершенства одно-единственное стихотворение, он обязан обратиться к друзьям и проявить интерес, чтобы собрать аудиторию, достаточно любезную, чтобы выслушать его исполнение. И это не обходится без затрат. Нужно арендовать помещение, установить сцену или кафедру, расставить скамейки и распространить листовки по всему городу. Что, если чтение увенчается успехом, соответствующим его ожиданиям? Проходит всего день-два, и весь урожай похвалы и восхищения увядает, как цветок, который вянет в цвету и никогда не созревает. В результате, каким бы лестным ни было это событие, он не приобретает друзей, не получает покровительства, и ни один человек не уходит, чувствуя себя обязанным ему. Поэта услышали аплодисментами; его встретили приветствиями; и он испытал кратковременный восторг. Правда, Басс недавно получил от Веспасиана подарок в пятьдесят тысяч сестерциев. По этому случаю мы все восхищались щедростью князя. Заслужить столь выдающееся проявление уважения государя, несомненно, весьма почетно; но разве не еще более почетно, если того требуют обстоятельства, использовать свои таланты? развивать свой гений ради собственной выгоды? и быть обязанным всему собственному труду, не будучи обязанным ничьей щедрости? Не следует забывать, что поэт, желающий создать что-то действительно превосходное в этом роде, должен попрощаться с общением со своими друзьями; он должен отказаться не только от удовольствий Рима, но и от обязанностей светской жизни; он должен удалиться от мира; как говорят поэты, «в рощи и гроты сын каждой музы». Другими словами, он должен обречь себя на уединенную жизнь в мраке одиночества. X. Кажется, именно любовь к славе вдохновляет гений поэта: но даже в этом отношении, получает ли он настолько щедрое вознаграждение, чтобы хоть в какой-то степени соперничать с мастерами искусства убеждения? Что касается посредственного поэта, то люди оставляют его на произвол судьбы: истинный гений вращается в узком кругу. Пусть будет чтение стихотворения в исполнении самого способного мастера своего дела: достигнет ли слава его выступления всех уголков, я не скажу империи, но только Рима? Среди прибывших из Испании, Азии или Галлии кто-нибудь поинтересуется Салеем Бассом? Если вдруг найдется тот, кто подумает о нем, его любопытство быстро удовлетворится; он пройдет мимо, удовлетворившись мимолетным взглядом, как будто увидел картину или статую. Пусть меня не поймут неправильно в том, что я изложил: я не имею в виду отговаривать тех, кто не наделен даром красноречия, от занятия любимым искусством, если это помогает заполнить их время и обрести определенную репутацию. Я восхищаюсь красноречием; я считаю его почтенным и даже священным во всех его формах и способах изложения. Патетическое повествование в трагедии, мастером которого вы, Матерн, являетесь; величие эпоса, жизнерадостность лирической музы; игривый элегический стих, острый ямбический стих и меткая эпиграмма — все они обладают своим очарованием; и красноречие, какой бы ни была тема, которую оно выбирает для украшения, для меня является самой возвышенной способностью, царицей всех искусств и наук. Но это, Матерн, не оправдание для тебя, чье поведение настолько необычно, что, несмотря на то, что природа создала тебя для достижения вершины совершенства, ты предпочитаешь сворачивать на извилистые пути и довольствуешься скромным положением в долине внизу. Если бы вы были уроженцем Греции, где участие в публичных играх считается почетным занятием, и если бы боги наделили вас силой и мускулами атлета Никострата, представляете ли вы, что я мог бы спокойно наблюдать за этим и видеть, как эта удивительная энергия растрачивается впустую на легкомысленное искусство метания копья или кинжала? Чтобы отбросить аллюзию, я призываю вас из театра и публичных выступлений на форум, в суды, на сцены настоящих споров, на борьбу, достойную ваших способностей. Вы не можете отказаться от вызова, ибо у вас нет оправдания. Вы не можете, как и многие другие, утверждать, что профессия поэта безопаснее, чем профессия публичного оратора, поскольку вы осмелились в трагедии, написанной с душой, продемонстрировать пыл смелого и выдающегося гения. А для кого вы нажили столько врагов? Не для друга; это имело бы смягчающие обстоятельства. Вы взялись за дело Катона и посвятили себя ему. Вы не можете оправдываться, ссылаясь на долг адвоката или на внезапный всплеск эмоций в пылу и спешке необдуманной речи. Ваш план был решён; великая историческая личность была вашим героем, и вы выбрали его, потому что то, что падает с столь выдающейся личности, падает с высоты, которая придаёт этому дополнительный вес. Я знаю ваш ответ: вы скажете, что именно это обстоятельство обеспечило успех вашей речи; ваши чувства были встречены с сочувственным восторгом: зал огласился аплодисментами, и отсюда ваша слава по всему Риму. Тогда давайте больше не будем слышать о вашей любви к покою и безопасности: вы добровольно пошли на риск. Что касается меня, я доволен спорами частного характера и событиями наших дней. Если, проявляя чрезмерную поспешность и выходя за рамки благоразумия, я в какой-либо момент начну раздражать власть имущих, то рвение адвоката, служащего своему клиенту, будет оправданием для честной свободы слова и, возможно, будет расценено как доказательство его порядочности. XI. Апер, как обычно, изложил свою аргументацию с пылом и пылкостью. Он произнес все это властным тоном и с жадным взглядом. Как только он закончил, я был готов, — сказал Матерн, улыбаясь, — выдвинуть обвинение против преподавателей ораторского искусства, которое, возможно, уравновесит похвалу, столь щедро возданную им моим другом. В ходе его выступления я не удивился, увидев, как он специально склоняет бедных поэтов к своим ногам. Он, действительно, проявил некоторую доброту к тем, кто не наделен ораторскими талантами. Он принял акт снисхождения в их пользу, и им, кажется, позволено заниматься любимыми делами. Что касается меня, я не скажу, что считаю себя совершенно неподходящим для адвокатской профессии. Возможно, у меня есть какой-то талант к этой профессии; но трагическая муза доставляет большее удовольствие. Моя первая попытка была предпринята во времена правления Нерона, в противовес чрезмерным притязаниям князя и вопреки властному духу Ватиния, этого пагубного фаворита, чьим грубым шутовством музы ежедневно позорились, можно сказать, самым нечестивым образом проклинались. Та часть славы, какой бы она ни была, которую я приобрел с тех пор, должна быть приписана не моим речам на форуме, а силе драматического мастерства. Поэтому я решил навсегда покинуть адвокатуру. Почести посетителей, свита слуг и множество клиентов, которые так блестят в глазах моего друга, меня не привлекают. Я отношусь к ним так же, как к картинам, бюстам и медным статуям; вещам, которые, конечно, есть в моей семье, но они появились неожиданно, без моего побуждения или даже желания с моей стороны. В своем скромном положении я обнаружил, что невинность — лучшая защита, чем красноречие. Что касается последнего, то у меня не будет необходимости, если только я не сочту это необходимым в будущем, приложить усилия для справедливой защиты пострадавшего друга. XII. Но леса, рощи и уединенные места не избежали сатирического влияния моего друга. Они дарят мне ощущения чистого наслаждения. Именно там я наслаждаюсь удовольствиями поэтического воображения; и среди этих удовольствий не менее важно то, что я преследую их вдали от шума и суеты мира, без клиента, осаждающего мои двери, и без преступника, огорчающего меня слезами скорби. Освободившись от этих отвлечений, поэт удаляется в места уединения, где царят мир и невинность. В этих обителях созерцания он видит свои приятные видения. Он ступает по освященной земле. Именно там впервые выросла Красноречие, и там она воздвигла свой храм. В этих убежищах она впервые украсила себя теми прелестями, которые покорили человечество ее очарованием; и там она наполнила сердца мудрых и добрых радостью и вдохновением. Оракулы впервые заговорили в лесах и священных рощах. Что касается того вида красноречия, который практикуется ради наживы или из амбициозных побуждений, этой кровожадной красноречивости, столь модной сейчас, то она — порождение современности, отпрыск развращенных нравов и деградировавших времен; или, скорее, как выразился мой друг Апер , это оружие в руках людей со злыми намерениями. Ранний и более счастливый период истории мира, или, как мы, поэты, называем его, золотой век, был эпохой истинного красноречия. Преступления и ораторы тогда были неизвестны. Поэзия говорила гармоничными риторическими фразами, не для того, чтобы приукрасить злые дела, а чтобы восхвалять добродетельных и прославлять друзей человечества. В этом заключалась обязанность поэта. Вдохновленные поэты пользовались высочайшими почестями; они общались с богами; они вкушали амброзиальный пир: они были одновременно посланниками и толкователями высшего повеления. На земле они стояли в одном ряду с законодателями, героями и полубогами. В этом светлом собрании мы не находим оратора, не защитника интересов. Мы читаем об Орфее, о Лине, и, если мы захотим подняться еще выше, мы можем добавить имя самого Аполлона. Это может показаться полетом фантазии. Апер будет рассматривать это как простую романтическую историю и вымышленный исторический труд, но он не станет отрицать, что почитание Гомера, с согласия потомков, по меньшей мере, равно почестям, оказанным Демосфену. Он также должен признать, что слава Софокла и Еврипида не ограничивается более узкими рамками, чем слава Лисия или Гиперида. Возвращаясь к нашей стране, следует отметить, что сегодня больше тех, кто оспаривает превосходство Цицерона, чем Вергилия. Среди речей Асиния или Мессалы есть ли хоть одна, которая могла бы соперничать с Медеей Овидия или Тиестом Вария? XIII. Если мы теперь рассмотрим счастливое положение истинного поэта и ту легкую жизнь, которой он посвящает свое время, разве нам стоит бояться сравнивать его положение с положением хвастливого оратора, ведущего жизнь, полную тревог, обремененного делами и измученного заботами? Но говорят, что его борьба, его труд и опасности — это ступени к консулству. Насколько же более достойным было уединенное место, где Вергилий проводил свои дни, любимый князем и почитаемый народом! В подтверждение этому сохранились письма Августа; и, как мы знаем, народ, услышав в театре стихи этого божественного поэта, когда он сам присутствовал, встал всем вместе и оказал ему всяческое почтение с таким благоговением, какое обычно оказывали императору. Даже в наше время кто-нибудь скажет, что Секунд Помпоний по своему достоинству или известности уступает Домицию Аферу? Но Вибий и Марцелл приводятся в качестве ярких примеров: и все же, чего же можно желать в их возвышении? Разве это преимущество для этих министров, что их боятся многие, и они сами живут в страхе? К ним обращаются за благосклонностью, и те, кто добивается их расположения, удаляются с неблагодарностью, довольные своим успехом, но ненавидящие быть обязанными. Можем ли мы предположить, что счастлив тот, кто своими уловками добился расположения, и все же никогда не считается своим господином достаточно покладистым, а народом — достаточно свободным? И в конце концов, каков объем всей его хвастливой власти? Вольноотпущенники императора пользовались тем же. Но, как сладко поет Вергилий, пусть священные музы приведут меня в свои укромные уголки, к живым источникам и мелодичным рощам, где я смогу жить вдали от забот, будучи хозяином самого себя и не будучи вынужденным каждый день делать то, что осуждает мое сердце. Пусть меня больше не видят за ссорящимся судом, бледного и тревожного претендента на шаткую славу; и пусть ни шум посетителей, толпящихся у моего пристанища, ни суетливая спешка назойливых вольноотпущенников не нарушают мой утренний покой. Пусть я живу без забот, чуждый искусству обещания завещаний, чтобы купить дружбу великих; и когда природа даст сигнал удалиться, пусть я не буду обладать ничем большим, чем могу безопасно завещать тем друзьям, которых сочту нужным. На моих похоронах пусть не будет видно никаких знаков скорби, никаких помпезных насмешек над горем. Увенчайте меня венками; разбросайте цветы на моей могиле, и пусть мои друзья не воздвигнут никакого тщеславного памятника, указывающего, где покоятся мои останки. XIV. Матерн закончил с таким энтузиазмом, что казалось, будто он возвысил себя. В этот момент в комнату вошел Випстаний Мессала. По вниманию, которое появилось на лицах всех присутствующих, он сделал вывод, что обсуждается какой-то важный вопрос. «Боюсь, — сказал он, — что вмешиваюсь в неподходящее время. У вас есть какой-то секрет, который нужно обсудить, или, может быть, вам нужно посоветоваться». «Вовсе нет, — ответил Секунд, — жаль, что вы не пришли раньше. Вам бы доставило удовольствие услышать красноречивую речь нашего друга Апера, который пытался убедить Матерна посвятить все свое время адвокатской деятельности и полностью отдаться своей профессии. Ответ Матерна вас бы позабавил: он защищал свое искусство», — и в этот момент завершил свою оживленную речь, которая носила скорее поэтический, чем ораторский характер. «Я был бы рад, — ответил Мессала, — услышать обоих своих друзей. Однако отчасти компенсирует эту потерю то, что я вижу, как люди их талантов, вместо того чтобы тратить все свое время на мелкие тонкости и сложные вопросы форума, расширяют свои взгляды до либеральной науки и тех вопросов вкуса, которые расширяют ум и обогащают его идеями, почерпнутыми из сокровищ изысканной эрудиции. Подобные исследования способствуют совершенствованию не только тех, кто вступает в дискуссию, но и всех, кому посчастливилось присутствовать на дебатах. Именно благодаря этому утонченному и элегантному образу мышления вы, Секунд, снискали столько похвалы за биографию Юлия Азиатика, которой вы недавно порадовали мир. От этого образца мы ожидаем других произведений столь же прекрасной красоты от того же автора». Точно так же я с удовольствием наблюдаю, что наш друг Апер любит оживлять свое воображение спорными темами и по-прежнему посвящает свое свободное время вопросам школ, не подражая, конечно же, античным ораторам, а следуя истинному вкусу наших современных риториков. XV. «Я не удивлен, — ответил Апер, — этой насмешкой. Мессале недостаточно того, что его восхищает красноречие древних времен; он должен еще и увлечься современным. Наши таланты и наши исследования наверняка почувствуют на себе отголоски его остроумия. Я часто слышал от тебя, мой друг Мессала, подобные шутки. По твоим словам, в нынешнем веке нет ни одного оратора, которым можно было бы похвастаться, хотя твоего собственного красноречия и красноречия твоего брата достаточно, чтобы опровергнуть это обвинение. Но ты утверждаешь это прямо и отстаиваешь свою позицию с уверенностью. Ты знаешь, как высоко ты стоишь, и, хотя в твоем общем осуждении века ты включаешь и себя, нельзя допустить, чтобы малейшая доля злобы смешивалась с решением, которое отрицает твоему собственному гению то, что по общему мнению считается твоим несомненным правом». «Я пока не вижу причин, заставляющих меня отказаться от своего мнения; и я не верю, что мои два друга здесь, или даже вы сами (хотя иногда вы меняете тон), можете всерьез отстаивать противоположную точку зрения. Упадок красноречия слишком очевиден. Причины, которые к нему привели, заслуживают серьезного исследования. Я буду вам благодарен, друзья мои, за справедливое решение этого вопроса. Я часто размышлял на эту тему; но то, что другим кажется полным ответом, мне лишь усложняет ситуацию. Я вижу, что то, что произошло в Риме, произошло и в Греции. Современные ораторы этой страны, такие как жрец Никет и другие, которые, подобно ему, поражают школы Мителины и Эфеса, отошли от Эсхина и Демосфена гораздо дальше, чем Афер и Африкан, или вы, друзья мои, от Туллия или Асиния Поллиона». XVI. — Вы затронули важный вопрос, — сказал Секунд, — и кто еще так же способен его обсудить, как вы? Ваши таланты соответствуют сложности задачи; ваши познания в литературе, как известно, обширны, и вы рассмотрели эту тему. — У меня нет возражений, — ответил Мессала, — мои идеи к вашим услугам при условии, что по мере продвижения вы будете помогать мне, делясь своим пониманием. — За двоих из нас я могу ответить, — сказал Матерн, — все, что вы упустите, или, вернее, то, что вы оставите нам для изучения после вас, мы будем готовы дополнить ваши замечания. Что касается нашего друга Апера, вы сказали нам, что он склонен не соглашаться с вами по этому вопросу, и даже сейчас я вижу, как он готовится к битве. Он не потерпит, если мы объединимся в союз в защиту древности. — Конечно, нет, — ответил Апер, — и нынешний век, неуслышанный и незащищенный, не будет унижен заговором. Но прежде чем вы поднимете оружие, я хотел бы знать, кого следует причислять к древним? В какой момент времени вы определяете свою любимую эру? Когда вы говорите мне о древности, я обращаю свой взор к первым векам мира и вижу перед собой Одиссея и Нестора, которые процветали чуть менее тринадцати веков назад. Ваш же взгляд, кажется, простирается не дальше Демосфена и Гиперида; людей, живших во времена Филиппа и Александра Македонского и, по сути, переживших их обоих. Интервал между Демосфеном и нынешним веком составляет чуть более четырехсот лет; промежуток времени, который, с учетом продолжительности человеческой жизни, можно назвать долгим; но как часть этого огромного временного промежутка, включающего различные эпохи мира, он сжимается до нуля и кажется, что это было лишь вчера. Ибо если верно, как говорит Цицерон в своем трактате «Гортензий», что великий и истинный год — это период, в течение которого небесные тела вращаются вокруг своей оси, и если это грандиозное вращение всей планетной системы требует не менее двенадцати тысяч девятисот пятидесяти четырех лет наших вычислений, то отсюда следует, что Демосфен, ваш хваленый древний, становится современным, и даже нашим современником; более того, что он жил в том же году, что и мы; я чуть было не сказал, в том же месяце. XVII. Но я спешу перейти к нашим римским ораторам. Менения Агриппу вполне можно считать представителем античности. Однако я полагаю, что вы не имеете в виду противопоставлять его современным ораторам. Эпоха, которую вы имеете в виду, — это эпоха Цицерона и Цезаря; Целия и Кальва; Брута, Асиния и Мессалы. Именно этих людей вы ставите в начало нашего списка; но по какой причине их следует отнести к античности, а не, как мне кажется, к современности, мне еще предстоит узнать. Начнем с Цицерона; Согласно рассказу Тирона, его вольноотпущенника, он был казнен седьмого числа ид декабря, во время консульства Гиртия и Пансы, которые, как мы знаем, оба были отстранены от должности в течение года, оставив свои посты вакантными для Августа и Квинта Педия. Отсчитайте с этого времени пятьдесят шесть лет, чтобы завершить правление Августа; двадцать три года — правление Тиберия, четыре года — Калигулы, двадцать восемь лет — Клавдия и Нерона, один год — Гальбы, Отона и Вителлия, и, наконец, шесть лет от восшествия на престол Веспасиана до нынешнего года нашего счастья, и мы получим от смерти Цицерона период около ста двадцати лет, который можно считать сроком, отведенным для жизни человека. Я сам помню, как видел в Британии очень пожилого солдата, который утверждал, что он носил оружие в той самой битве, в которой его соотечественники пытались отбросить Юлия Цезаря от своих берегов. Если бы этот ветеран, служивший на защите своей страны от вторжения Цезаря, был доставлен в Рим в качестве пленника; или если бы его собственное желание, или какая-либо другая случайность в ходе событий, привели его туда, он мог бы услышать не только Цезаря и Цицерона, но даже нас самих в некоторых наших публичных речах. В ходе недавних общественных церемоний вы, вероятно, признаёте, что видели нескольких стариков, которые уверяли нас, что не раз получали подобную помощь от самого Августа. Если это так, то разве эти люди не могли слышать Корвина и Асиния? Корвин, как мы все знаем, прожил половину правления Августа, а Асиний — почти до конца. Как же тогда определить справедливые границы столетия? Их нельзя менять по своему усмотрению, чтобы отнести одних ораторов к далёкому прошлому, а других — к недавнему, в то время как ещё живы люди, которые слышали их всех и, следовательно, могут с полным основанием считать их современниками. XVIII. Из сказанного я делаю вывод, что слава, какой бы она ни была, досталась эпохе, в которой жили эти ораторы, не ограничивается этим конкретным периодом, а простирается до наших дней и, пожалуй, правильнее сказать, принадлежит нам, чем Сервию Гальбе, Карбо и другим ораторам того же или более древнего периода. О всей этой плеяде ораторов я могу смело сказать, что их манера речи сейчас не вызывает восхищения. Их язык груб, а стиль изложения – невежливый, невоспитанный и резкий; и всё же ваш Кальв, ваш Целий и даже ваш любимый Цицерон снисходительно следуют этому неэлегантному стилю. Жаль, что они сочли такие образцы достойными подражания. Я намерен высказать своё мнение свободно; Но прежде чем продолжить, необходимо сделать предварительное замечание, и оно таково: красноречие не имеет устоявшейся формы: в разное время оно облачается в новые одежды и меняется в соответствии с нравами и вкусами эпохи. Так, мы видим, что Гракх, по сравнению со старшим Катоном, обладает богатым и выразительным даром; но, в свою очередь, уступает Крассу, оратору более утонченному, более правильному и цветистому. Цицерон превосходит обоих; он более оживленный, более гармоничный и возвышенный. За ним следует Корвин, обладающий всеми более мягкими изящными чертами; приятной гибкостью в стиле и удивительной удачей в выборе слов. Кто был величайшим оратором, — это не вопрос. Я использую эти примеры, чтобы доказать, что красноречие не всегда носит один и тот же наряд, но даже среди ваших прославленных древностей существуют разные способы убеждения. И следует помнить, что то, что отличается, не всегда является худшим. Однако такова злоба человеческого разума, что то, что имеет одобрение древности, всегда вызывает восхищение; то, что присутствует, непременно будет осуждено. Можем ли мы сомневаться, что были критики, которые были больше довольны Аппием Цеком, чем Катоном? У Цицерона были свои противники: ему возражали, что его стиль излишний, тяжеловесный, никогда не сжатый, лишенный точности и аттической элегантности. Все мы читали письма Кальва и Брута к вашему знаменитому оратору. В ходе этой переписки мы ясно видим, каково было мнение Цицерона об этих выдающихся людях. Первые казались ему холодными и вялыми; вторые — бессвязными, небрежными и невнимательными. С другой стороны, мы знаем, что они думали в ответ: Кальв не преминул сказать, что Цицерон был чрезмерно пышным и цветистым, но лишенным сил. Брут же прямо говорит, что он был истощен и ему не хватало жилистости. Если вы спросите мое мнение, у каждого из них были основания так считать. Далее я рассмотрю их по отдельности. Сейчас я не собираюсь вдаваться в детали: я буду говорить о них в общих чертах. XIX. Эпоха древнего ораторского искусства, как мне кажется, благодаря его поклонникам восходит не дальше времен Кассия Севера. Говорят, он был первым, кто осмелился отклониться от простого и незамысловатого стиля своих предшественников. Я признаю этот факт. Он отошел от устоявшихся форм не из-за недостатка гения или учености, а руководствуясь собственным здравым смыслом и превосходным суждением. Он видел, что общественное восприятие сформировалось к новому стилю; и красноречие, как он знал, должно было находить новые подходы к сердцу. В ранние периоды существования государства грубый, неотшлифованный народ вполне мог довольствоваться утомительной длиной неумелых речей, в то время как произнесение речи, занимавшей весь день, считалось высшей похвалой оратора. Многословное вступление, растрачиваемое на слабую подготовку; Пошаговое изложение событий, показное разделение аргументации на разные разделы, тысячи доказательств и логических рассуждений, наряду со всем остальным, что содержится в сухих наставлениях Гермагора и Аполлодора, в ту грубую эпоху встречались всеобщим одобрением. В завершение картины, если ваш древний оратор мог почерпнуть немного из общеизвестных мест философии и вплести несколько обрывков и фрагментов в нить своего рассуждения, его превозносили до небес. И это неудивительно: аксиомы школ не были обнародованы; они воспринимались как нечто новое. Даже среди самих ораторов было мало тех, кто имел хоть какое-то представление о философии. И они не учились правилам искусства у учителей красноречия. В наши дни догматы философии и принципы риторики уже не являются секретом. Даже самые отъявленные представители наших народных собраний, я бы не сказал, полностью образованы, но, безусловно, знакомы с основами литературы. Вследствие этого оратор вынужден искать новые пути к сердцу и новые способы украсить свою речь, чтобы не оскорбить привередливые уши, особенно перед судом, где судья больше не связан прецедентами, а принимает решения по своей воле и желанию; не соблюдая, как раньше, отведенное адвокату время, а беря на себя задачу установить его пределы. И это еще не все: судья в настоящее время не снизойдет до того, чтобы ждать, пока оратор по-своему изложит свою позицию; но, по собственной воле, напомнит ему о рассматриваемом вопросе и, если он отклонится от темы, вернет его от отступления, не без намека на то, что суд желает его поскорее устранить. XX. Кто в наше время выдержит, если адвокат начнет свое выступление с утомительного предисловия о немощах своего здоровья? Однако именно таким является избитое вступление Корвина. У нас есть пять книг против Верреса. Кто может выдержать эту огромную избыточность? Кто может выслушать эти бесконечные аргументы по формальным вопросам и придирчивые возражения, которые мы находим в речах того же знаменитого адвоката Марка Туллия и Авла Цецины? Наши современные судьи способны предугадывать аргументы. Их быстрота опережает говорившего. Если их не поражает живость его манеры, элегантность его чувств и яркие краски его описаний, они быстро устают от плоской, безвкусной речи. Даже в низших слоях общества теперь существует пристрастие к богатым и великолепным украшениям. Их вкус требует веселья, пышности и блеска. Неотшлифованный стиль античности теперь так же плохо бы смотрелся в суде, как и попытка современного актера подражать манерам Росция или Амбивия Турпиона. Даже молодые люди, готовящиеся к карьере красноречивых писателей и с этой целью посещающие форумы и суды, теперь обладают тонким вкусом. Они рассчитывают на то, что их воображение будет удовлетворено. Они хотят привезти домой какой-нибудь яркий пример, какой-нибудь великолепный отрывок, заслуживающий того, чтобы его запомнили. То, что привлекло их внимание, они передают друг другу: и в своих письмах блестящая мысль, изложенная с назидательной краткостью, поэтические аллюзии, оживляющие речь, и ослепительные образы, несомненно, будут переданы в их соответствующие колонии и провинции. Теперь требуются украшения поэтической лексики, не скопированные, конечно же, с грубого устаревшего стиля Ацция и Пакувия, а украшенные изяществом Горация, Вергилия и Лукана. Общественное мнение породило спрос на гармоничные эпохи, и, в соответствии со вкусом времени, наши ораторы с каждым днем становятся все более утонченными и нарядными. Пусть не говорят, что, приобретая изысканность, мы теряем силу. Разве храмы, возведенные нашими современными архитекторами, имеют более слабую структуру, потому что они построены не из бесформенных камней, а с великолепием полированного мрамора и украшениями из богатейшей позолоты? XXI. Могу ли я честно признаться вам в том впечатлении, которое обычно складывается у меня от древних ораторов? Они меня смешат или убаюкивают. И это не только в том случае, если я читаю речи Канута, Аррия, Фурния, Торания и других из той же школы, или, скорее, из той же самой лазаретной школы; истощенной, болезненной расы ораторов; без жил, цвета и пропорций. Но что можно сказать о вашем почитаемом Кальве? Думаю, он оставил не менее двадцати одного тома: во всей коллекции не более одной-двух коротких речей, которые могли бы претендовать на совершенство в этом отношении. По этому вопросу нет разногласий. Кто сейчас читает его декламации против Азиция или Друза? Его речи против Ватиния находятся в руках любопытных, особенно вторая, которую следует признать шедевром. Язык изящен; чувства поразительны, и слуху доставляет удовольствие округлость периодов. В этом экземпляре мы видим, что у него было представление о правильной композиции, но его гений не соответствовал его рассудительности. Речи Целия, хотя и в целом несовершенны, не лишены красоты. Некоторые отрывки отличаются высокой степенью завершенности. В них мы признаем изящные штрихи современной элегантности. Однако в целом грубость выражения, неуверенность и вульгарность чувств слишком сильно напоминают античность. Если Кэлия и до сих пор почитают, то, я полагаю, не в тех областях, которые несут на себе отпечаток грубой неграмотной эпохи. Что касается Юлия Цезаря, занятого столь амбициозными проектами, мы можем простить ему недостаток того совершенства, которое можно было бы ожидать от столь возвышенного гения. Брута, в свою очередь, можно простить за его философские рассуждения. И он, и Цезарь в своих ораторских попытках не дотянули до совершенства. Их самые ярые поклонники признают этот факт, и нет ни одного примера обратного, если не считать речи Цезаря для Деция Самнита и речи Брута для царя Дейотара. Но следует ли эти выступления, а также некоторые другие столь же вялые по характеру, считать произведениями гения? Тот, кто восхищается этими произведениями, может восхищаться и их стихами. Что касается стихов, то оба они, не скажу, добились большего успеха, чем Цицерон, и отправили их в мир, но, безусловно, это пошло им на пользу; ведь их поэзии, к счастью, было малоизвестно. Асиний жил примерно в наше время. По-видимому, он учился в старой школе Менения и Аппия. Он сочинял трагедии, а также речи, но в столь резком и небрежном стиле, что его можно было бы принять за ученика Акция и Пакувия. Он неправильно понимал природу красноречия, которое, как можно сказать, достигает своей истинной красоты, когда части сочетаются плавно, сильно и пропорционально. Как в человеческом теле вены не должны быть слишком высокими, а кости и сухожилия — слишком выступающими; но его форма наиболее изящна, когда чистая и умеренная кровь оживляет весь организм; когда мышцы работают как положено, и здоровый цвет распространяется по всем частям тела. Я не хочу тревожить память о Корвине Мессале. Если он и не достиг изящества современной композиции, то этот недостаток, по-видимому, возник не по его выбору. Сила его гения не соответствовала его рассудительности. XXII. Теперь перейду к Цицерону, который, как мы видим, часто становился участником тех самых споров, которые сейчас нас интересуют. У его современников было модно восхищаться античностью, в то время как он, напротив, боролся за красноречие своего времени. Если бы мне нужно было упомянуть качество, которое ставило его во главе со своими соперниками, я бы сказал, что это была твердость его суждений. Именно он первым проявил вкус к изысканному и грациозному ораторскому искусству. Он был удачен в выборе слов и обладал искусством придавать вес и гармонию своим произведениям. Во многих отрывках мы находим богатое воображение и яркие предложения. В своих поздних речах он демонстрирует живые выпады остроумия и фантазии. Опыт созрел к тому времени, и после долгой практики он нашел истинный ораторский стиль. В его ранних произведениях мы видим грубоватый оттенок античности. Вступление утомительно; повествование затянуто; Пышные пассажи не подвергаются тщательной обработке; его нелегко впечатлить, и он редко выходит из себя; его чувства не всегда выражены радостно, и заключительные части не отличаются энергией. В его речи нет ничего настолько изысканного, чтобы соблазнить вас воспользоваться заимствованной красотой. Короче говоря, его речи подобны грубому зданию, которое прочно и долговечно, но лишено той грации и гармонии частей, которые придают симметрию и совершенство целому. Как в ораторском искусстве, так и в архитектуре, я требую не только функциональности, но и украшения. От состоятельного человека, взявшегося за строительство, мы ожидаем элегантности и пропорций. Недостаточно, чтобы его дом защищал от ветра и дождя; он должен привлекать внимание и представлять собой приятный объект. Недостаточно и того, чтобы мебель отвечала всем бытовым потребностям; она должна быть богатой, модной, элегантной; в ней должны быть золото и драгоценные камни, так искусно обработанные, что они будут выдерживать осмотр, частое рассмотрение и постоянное восхищение. Обычная утварь, которая либо низка, либо дешева, должна быть тщательно убрана с глаз долой. Точно так же истинный оратор должен избегать банальностей и вульгарности. Пусть он отвергнет устаревшие выражения и все, что покрыто ржавчиной времени; пусть его чувства выражаются с душой, а не в небрежных, плохо построенных, вялых фразах, подобно скучному летописцу; Пусть он изгонит низкопробную брань и, короче говоря, научится разнообразить свой стиль, чтобы не утомлять слух монотонностью, навсегда заканчивающейся одним и тем же неизменным ритмом. XXIII. Я ничего не буду говорить о ложном остроумии и пресной игре слов, которые мы находим в речах Цицерона. Его приятные шутки о колесе фортуны и едкая насмешка над двусмысленным значением слова VERRES не заслуживают ни малейшего внимания. Я опускаю постоянное повторение фразы esse videatur , которая звучит в конце стольких предложений, кажется высокопарной, но ничего не значит. Это мелкие недостатки; я упоминаю их с неохотой. Я ничего не говорю о других столь же неподобающих недостатках: и все же именно эти недостатки являются отрадой для тех, кто претендует на звание древних ораторов. Мне нет необходимости выделять их по именам: эти люди достаточно известны; достаточно упомянуть, в общих чертах, весь этот класс. Все мы понимаем, что сегодня существует группа критиков, которые предпочитают Луцилия Горацию, а Лукреция Вергилию; которые презирают красноречие Ауфидия Басса и Сервилия Нониана, и в то же время восхищаются Варроном и Сисенной. Эти претенденты на изысканный вкус пренебрегают трудами наших современных риториков, игнорируя их и даже презирая, в то время как труды Кальва пользуются высочайшим уважением. Мы видим, как эти люди, используя свой старинный стиль, выступают перед судьями; но мы видим, как их оставляют без аудиенции, покидают люди, и их клиенты едва терпят их. Правда в том, что их холодная и безжизненная манера не привлекательна. Они называют это хорошим красноречием, но это недостаток энергии; подобно тому шаткому состоянию здоровья, которое слабые тела поддерживают воздержанием. Какой врач скажет, что крепкий организм, требующий постоянного ухода и душевного равновесия, не может этого вынести? Сказать, что мы не больны, явно недостаточно. Истинное здоровье заключается в бодрости, щедром тепле и определенной живости всего тела. Тот, кто просто не болен, мало далек от настоящей болезни. С вами, мои друзья, дело обстоит иначе: продолжайте, как вы и можете, и, собственно, как вы и делаете, украшать наш век всей грацией и великолепием истинного ораторского искусства. С удовольствием, Мессала, я вижу, как вы выбираете для подражания самые яркие образцы древней школы. И вы, Матерн, и вы, мой друг, Секунд, оба обладаете прекрасным искусством добавлять к тяжести чувств всю достоинство языка. К богатому воображению вы привносите суждение, позволяющее различать специфические качества разных авторов. Красота порядка – ваша. Когда того требует случай, вы можете расширять и усиливать с силой и величием; и вы знаете, когда нужно быть лаконичным с энергией. Ваши периоды льются легко, а ваша композиция обладает всей грацией стиля и чувства. Вы с непреодолимой силой управляете страстями, а в себе порождаете столь поистине достойную умеренность, что, хотя, возможно, зависть и злоба нашего времени и не захотят признать ваши заслуги, потомки отдадут вам должное. XXIV. Как только Апер закончил, сказал Матерн, вы видите рвение и пыл нашего друга: в защиту современных – какой поток красноречия! против древних – какой запас инвектив! С великим энтузиазмом и огромным багажом знаний он использовал против своих господ искусство, за которое он им обязан. И все же вся эта ярость не должна остановить тебя, Мессала, от исполнения твоего обещания. Формальная защита древних отнюдь не нужна. Мы не осмеливаемся соперничать с этой прославленной расой. Апер хвалил нас, но мы знаем о своем превосходстве. Он сам это осознает, хотя, подражая древней манере, он счел уместным, ради философской дискуссии, занять неверную позицию по этому вопросу. В ответ на его аргумент мы не просим тебя подробно расхваливать древних: их слава не нуждается в дополнении. Мы просим провести исследование причин, которые привели к столь быстрому упадку процветающего состояния подлинного красноречия. Я называю его быстрым, поскольку, согласно собственной хронологии Апера, период со смерти Цицерона не превышает ста двадцати лет. XXV. «Я готов, — сказал Мессала, — следовать предложенному вами плану. Вопрос о том, следует ли считать деятелей, живших более ста лет назад, древними, был поднят моим другом Апером, и, я полагаю, это первое упоминание. Но это всего лишь спор о словах. Обсуждение этого вопроса не имеет значения, если допустить, что, называем ли мы их древними, нашими предшественниками или даем им какое-либо другое название, красноречие тех времен превосходило красноречие нынешнего века. Когда Апер говорит нам, что разные периоды времени породили новые способы ораторского искусства, я не вижу ничего, с чем можно было бы возразить; и я не буду отрицать, что в один и тот же период стиль и манеры значительно менялись. Но я предполагаю, что среди ораторов Греции Демосфен занимает первое место, а после него Эсхин, Гиперид, Лисий и Ликург — в правильной последовательности». По общему мнению, этот возраст считается периодом расцвета аттического красноречия. Подобно этому, Цицерон стоит во главе наших римских ораторов, в то время как Кальв, Асиний и Цезарь, Целий и Брут следуют за ним на расстоянии; все они превосходят не только все прежние эпохи, но и весь род, пришедший после них. Неважно, что они различаются по манере речи, поскольку все они схожи по характеру. Кальв — замкнутый и нервный; Асиний — более открытый и гармоничный; Цезарь отличается великолепием своего слога; Целий — едкой строгостью; а серьезность — характерная черта Брута. Цицерон более пышен в изложении, он обладает силой и пылкостью. Однако все они сходятся в одном: их красноречие мужественно, здраво и энергично. Изучите их труды, и вы увидите энергию родственных умов, семейное сходство в их гении, хотя оно может приобретать иной оттенок в зависимости от специфических качеств этих людей. Правда, они принижали достоинства друг друга. В их сохранившихся письмах мы находим некоторые проявления взаимной враждебности. Но эта мелочность не умаляет их красноречия: их зависть была слабостью человеческой природы. Кальв, Асиний и Цицерон могли испытывать приступы враждебности и, несомненно, были склонны к зависти, злобе и другим унизительным страстям: они были великими ораторами, но они были людьми. Брут — единственный из этой группы, кого можно считать выше мелких споров. Он свободно высказывал своё мнение и, я полагаю, без тени злобы. Он не завидовал самому Цезарю, и разве можно представить, чтобы он завидовал Цицерону? Что касается Гальбы, Лелия и других писателей далёкого периода, против которых мы слышали декламацию Апера, мне нет необходимости защищать их, поскольку я готов признать, что в их стиле и манере мы видим те недостатки и изъяны, которые естественно ожидать, в то время как искусство, ещё находящееся в зачаточном состоянии, не продвинулось к совершенству. XXVI. В конце концов, если от лучшей формы красноречия придется отказаться, и в моду войдет какой-то новомодный стиль, то дайте мне быстроту Гракха или более торжественную манеру Красса со всеми их недостатками, а не женоподобную утонченность Мецената или звенящий цимбал Галлиона. Самая простая одежда предпочтительнее кричащих цветов и показных украшений. Нынешний стиль — это нововведение, противоречащее всему справедливому и естественному; он даже не мужественный. Роскошная фраза, бессмысленность мелодичных периодов и безрассудная легкомысленность всей композиции годятся только для театрального искусства, как будто они написаны для сцены. К позору нашего времени (как бы это ни казалось удивительным), хвастовством, гордостью и славой наших современных ораторов является то, что их мелодичность достаточна как для пятки танцора, так и для горла певчей птицы. Отсюда и часто встречающаяся, но нелепая метафора, что оратор говорит мелодичным ритмом, а танцор — выразительно. В этом свете даже Кассий Север (единственный современный оратор, которого Апер осмелился упомянуть), если сравнивать его с последующим поколением, вполне может быть признан законным оратором, хотя следует признать, что в том, что осталось от его стиля, он неуклюж, но лишен силы, и жесток, но лишен духа. Он первым отклонился от великих мастеров своего искусства. Он презирал всякую методичность и упорядоченность; нетактичен в выборе слов, не обращает внимания на приличия; стремясь к нападению, он не защищается; он размахивает оружием без мастерства и рассудительности; И, говоря прямо, он спорил, но не спорил. И все же, несмотря на эти недостатки, он, как я уже говорил, превосходил всех, кто пришел после него, будь то разнообразие его знаний, изящество его ума или сила его разума. Я ожидал, что Апер, назвав этого оратора, выстроит остальные свои войска в строй. Он действительно напал на Асиния, Целия и Кальва; но где его воины, чтобы вступить с ними в бой? Я предполагал, что у него есть фаланга в резерве, и что мы увидим, как они один за другим сражаются с Цицероном, Цезарем и остальными. Он выделил некоторых древних, но не вывел на поле боя никого из своих современных воинов. Он посчитал достаточным дать им хорошую репутацию в их отсутствие. В этом, возможно, он поступил благоразумно: он боялся, что, выбрав нескольких, остальная часть племени обидится. Ведь среди современных риторов найдется ли хоть один, кто, по его собственному мнению, не возвышался бы над Цицероном, хотя и имел бы скромность уступить Габиниану? XXVII. То, что Апер упустил, я намерен исполнить. Я приведу имена его современников, чтобы, представив пример перед нашими глазами, мы смогли более отчетливо проследить шаги, по которым сила древнего красноречия пришла в упадок. Матерн прервал его. Я хотел бы, сказал он, чтобы вы сразу перешли к сути: мы признаем ваше обещание. Превосходство древних не подвергается сомнению. Нам не нужны доказательства этого. По этому вопросу мое мнение решено. Но причины нашего быстрого упадка от древнего совершенства еще предстоит выяснить. Мы знаем, что вы обратили свои мысли к этой теме, и мы ожидали от вас спокойного рассуждения, если бы яростная атака Апера на ваших любимых ораторов не разбудила ваш дух и, возможно, не оскорбила вас. Вовсе нет, ответил Мессала; он меня не оскорбил; И не обижайтесь, друзья мои, если вдруг с моей стороны выпадет слово, не совсем соответствующее вашим взглядам. Мы участвуем в свободном исследовании, и вы знаете, что в такого рода дебатах установленный закон позволяет каждому высказывать свое мнение без всяких оговорок. Таков закон, ответил Матерн; вы можете действовать с полной уверенностью. Когда вы говорите о древних, говорите о них с древней свободой, которая, боюсь, находится на более низком уровне, чем даже гений этих выдающихся людей. XXVIII. Мессала продолжил свою речь: Причины упадка красноречия отнюдь не трудно проследить. Я полагаю, они хорошо известны вам, Матерн, а также Секунду, не теряя в этом и моего друга Апера. Однако, кажется, теперь я по вашей просьбе должен разобраться в этом вопросе. Но в этом нет никакой тайны. Мы знаем, что красноречие, как и остальные изящные искусства, утратило свой прежний блеск: и все же, не нехватка людей или упадок талантов привели к этому пагубному эффекту. Истинные причины – распущенность наших юношей, невнимательность родителей, невежество тех, кто пытается давать наставления, и полное пренебрежение древней дисциплиной. Пагубное влияние началось в Риме, оно охватило всю Италию и теперь быстрыми шагами распространяется по провинциям. Однако последствия этого более заметны дома, поэтому я ограничусь рассмотрением господствующих пороков столицы; пороков, которые иссушают всякую добродетель в зародыше и продолжают оказывать свое пагубное влияние на протяжении всей жизни. Но прежде чем перейти к теме, будет полезно оглянуться на систему образования, существовавшую в прежние времена, и на строгую дисциплину наших предков в таком важном вопросе, как воспитание молодежи. В те времена, о которых я сейчас говорю, сын в каждой семье был законным потомком добродетельной матери. Младенец, сразу после рождения, не отправлялся в убогое жилище наемной няни, а воспитывался и лелеялся в лоне нежной матери. Управление всеми домашними делами и забота о своем ребенке были в то время гордостью женского характера. Для наблюдения за развитием нежного ума выбиралась матрона, родственница семьи, отличавшаяся чистотой жизни. В ее присутствии не произносилось ни одного непристойного слова; ничего не делалось против приличий и хороших манер. Часы учебы и серьезной работы определялись ее указаниями; и не только это, но даже развлечения детей проводились со скромной сдержанностью и святостью манер. Так Корнелия, мать Гракхов, руководила воспитанием своих выдающихся потомков. Так Аврелия обучала Юлия Цезаря; так Атия сформировала ум Августа. Следствием этой строгой дисциплины стало то, что юный ум рос в невинности, незапятнанной пороками, неискаженной неуправляемыми страстями, и под этим воспитанием получил зачатки науки. Какова бы ни была особая склонность – к военному искусству, изучению законов или искусству красноречия – которая поглощала все внимание, юноша, таким образом направленный, охватывал весь спектр одной из любимых наук. XXIX. Какова наша практика в наши дни? Младенца отдают в приют греческой горничной и одному-двум рабам, выбранным для этой цели, как правило, худшим из всей свиты; все они совершенно чужды любым либеральным идеям. В этом благоговейном обществе юноша растет, впитывая глупость и вульгарные заблуждения. Во всем доме ни один слуга не заботится о том, что он говорит или делает в присутствии своего юного господина: да и как иначе? Сами родители первыми подают своим детям худшие примеры порока и роскоши. В результате юноша теряет всякое чувство стыда и вскоре забывает уважение, которое он должен проявлять к другим, а также к самому себе. Страсть к лошадям, игрокам и гладиаторам, кажется, является эпидемической глупостью нашего времени. Ребенок получает ее еще в утробе матери; он приносит ее с собой в мир; и в таком одержимом уме, какое место остается для науки или какой-либо благородной цели? В наших домах, за нашими столами, темами разговоров становятся спорт и развлечения. Но стоит зайти в лекционные залы, и кто говорит о чем-то другом? Сами преподаватели заразились этой заразой. И этому неудивительно. Установление строгой и регулярной дисциплины и достижение успеха путем демонстрации своего гения — не входит в планы наших современных риториков. Они покровительствуют великим и, раболепно преклоняясь, увеличивают число своих учеников. Нужно ли мне упоминать о способе передачи первых элементов школьного образования? Не делается никаких усилий, чтобы привить ученику вкус к лучшим авторам; страница истории остается без внимания; изучение людей и нравов не входит в их систему; и каждая область полезных знаний остается неразвитой. Приглашается преподаватель, и тогда образование считается вполне достойным. Но позже у меня будет возможность подробнее рассказать о том классе людей, которых называют риториками. Далее станет ясно, в какой период эта профессия впервые появилась в Риме и какой прием она получила от наших предков. XXX. Прежде чем продолжить, давайте на мгновение обратимся к плану древней дисциплины. Неутомимое усердие древних ораторов, их привычка к размышлению и ежедневные упражнения во всем круге искусств и наук в полной мере демонстрируются в книгах, которые они передали нам. Трактат Цицерона, озаглавленный «Брут», находится в руках каждого из нас. В этом труде, после воспоминаний об ораторах прежних времен, он завершает повествование подробностями своего собственного прогресса в науке и методом, который он использовал для подготовки к профессии оратора. Он изучал гражданское право у Муция Сцеволы; он обучался различным системам философии у Филона из академической школы и у Диодора-стоика; и хотя Рим в то время был богат лучшими профессорами, он совершил путешествие в Грецию, а оттуда в Азию, чтобы обогатить свой ум всеми областями знаний. Отсюда и тот запас знаний, который виден во всех его трудах. Геометрия, музыка, грамматика и все полезные искусства были ему знакомы. Он освоил всю науку логики и этики. Он изучал законы природы. Его усердие в исследованиях открыло ему длинную цепь причин и следствий, и, короче говоря, вся система физиологии была его собственной. Неудивительно, друзья мои, что в произведениях этого выдающегося человека мы видим такое изобилие идей и такой невероятный поток красноречия. В самом деле, ораторское искусство, в отличие от других искусств, которые ограничены определенными сферами и скованы своими собственными рамками, заслуживает только тот, кто может говорить в богатом стиле, легко или достойно, в зависимости от темы; кто может подобрать слова для украшения своего аргумента; кто, используя свои страсти, может воздействовать на разум; и, служа человечеству, умеет радовать рассудок и воображение своей аудитории. XXXI. Таково было в древности представление об ораторе. Для формирования этого выдающегося образа не считалось необходимым декламировать в школах риторики или устраивать тщетные шествия в вымышленных спорах, которые были не только лишены всякой реальности, но даже тени правдоподобия. Наши предки следовали другому плану: они наполняли свои умы справедливыми представлениями о моральном добре и зле; правилами правильного и неправильного, честного и нечестного в человеческих делах. Это, по каждому спорному вопросу, является прерогативой оратора. В судах справедливое и несправедливое подвергаются его обсуждению; в политических дебатах, между тем, что целесообразно и честно, он должен провести черту; и эти вопросы настолько переплетены по своей природе, что затрагивают любое дело. По таким важным темам кто может надеяться привнести разнообразие в обсуждение и украсить его стилем и чувством, если он предварительно не расширил свой кругозор знанием человеческой природы? Законами моральных обязательств? Уродство порока, красота добродетели и другие вопросы, которые не относятся непосредственно к теории этики? Оратор, обогативший свой ум этими знаниями, по праву может считаться обладавшим даром убеждения. Тот, кто знает природу негодования, сможет разжечь или унять эту страсть в сердце судьи; а адвокат, изучивший действие сострадания и его тайные источники, лучше всех знает, как смягчить ум и превратить его в нежность. Именно благодаря этим секретам своего искусства оратор обретает влияние. Будь то предвзятые, гневливые, завистливые, меланхоличные или робкие люди, он может обуздать их различные страсти и держать бразды правления в своих руках. В зависимости от настроения аудитории, он будет знать, когда сдерживать сердечные переживания, а когда разжигать в них всю силу эмоций. Некоторые критики больше всего ценят лаконичный стиль красноречия, в котором факты излагаются в сжатой форме и делается непосредственный вывод: в этом случае очевидно, насколько необходимо досконально владеть правилами логики. Другие же предпочитают более открытый, свободный и обильный стиль, где аргументы берутся из общеизвестных тем; для этой цели перипатетическая школа предоставит оратору обильный материал. Философ-ученый вдохновит его теплотой и энергией; Платон наполнит возвышенным, а Ксенофонт – той же плавностью, которая очаровывает нас в этом любезном писателе. Риторический прием, называемый восклицанием, столь часто встречающийся у Эпикура и Метродора, добавит в речь внезапные вспышки страсти, придающие ей движение, силу и накал. Я устанавливаю правила не для стоической школы и не для их воображаемого мудреца. Я создаю оратора, чья задача — не придерживаться какой-либо одной секты, а охватить все искусства и науки. Соответственно, мы видим, что великие мастера древнего красноречия заложили основу в тщательном изучении гражданского права, а к этому добавили грамматику, музыку и геометрию. Дело в том, что в большинстве рассматриваемых дел, возможно, в каждом деле, должное знание всей системы юриспруденции является необходимым условием. Также существует множество судебных разбирательств, в которых знакомство с другими науками чрезвычайно полезно. XXXII. Должен ли я знать, что получение некоторой скудной информации по конкретным вопросам, в зависимости от ситуации, будет достаточно для целей оратора? В ответ на это следует отметить, что применение того, что мы черпаем из собственных ресурсов, сильно отличается от использования того, что мы заимствуем. Говорим ли мы, опираясь на усвоенные знания или просто на предложения других, эффект быстро становится ощутимым. Добавьте к этому тот поток идей, которым различные науки обогащают ум, и придайте достоинство всему, что мы говорим, даже в тех случаях, когда такая глубина знаний не требуется. Наука всегда украшает оратора и, там, где этого меньше всего ожидаешь, дарует изящество, очаровывающее каждого слушателя; эрудиция ощущает это, а неграмотная часть аудитории признает эффект, не зная причины. Раздается ропот аплодисментов; оратору позволяют считать, что он обладает запасом знаний; он обладает всеми способностями убеждения, и тогда его действительно называют оратором. Позвольте мне добавить, если мы стремимся к этому почетному званию, что нет иного пути, кроме того, который я описал. Ни один человек никогда не был и не может быть совершенным оратором, если, подобно солдату, идущему на поле боя, он не входит в зал заседаний, вооружившись досконально науками и свободными искусствами. Так ли обстоит дело в наше современное время? Стиль, который мы слышим каждый день, изобилует разговорными варварствами и вульгарной фразеологией: знание законов не приветствуется; наша муниципальная политика полностью игнорируется, и даже постановления сената воспринимаются с презрением и насмешкой. Моральная философия отбрасывается, а аксиомы древней мудрости недостойны внимания. Таким образом, красноречие низвергается с пьедестала; оно изгоняется из своих законных владений и вынуждено обитать в холодных областях антитезиса, натянутой самонадеянности и острых фраз. В результате, она, некогда верховная госпожа наук, которая вела их как своих служанок, теперь лишена своих служанок, находится в упадке, обнищала и, лишенная обычных почестей (я бы сказал, своего гения), вынуждена заниматься простым плебейским искусством. И вот, друзья мои, я думаю, я раскрыл действенную причину упадка красноречия. Нужно ли мне приводить свидетелей в подтверждение своего мнения? Я называю Демосфена среди греков. Нас уверяют, что он постоянно посещал лекции Платона. Я называю Цицерона среди римлян: он говорит нам (я думаю, могу повторить его слова), что если он и достиг какого-либо совершенства, то обязан им не столько наставлениям риториков, сколько своим размышлениям на пути академической школы. Я понимаю, что можно добавить и другие причины нашего нынешнего упадка; но эту задачу я оставляю своим друзьям, поскольку теперь я могу польстить себе, что выполнил свое обещание. Боюсь, что, как это часто со мной случается, я навлек на себя опасность оскорбить кого-либо. Если бы определенный класс людей услышал принципы, которые я выдвинул в пользу правовых знаний и здравой философии, я бы ожидал услышать, что я все это время восхвалял свои собственные фантастические замыслы. XXXIII. «Простите меня, — ответил Матерн, — если я позволю себе сказать, что вы отнюдь не закончили свою часть нашего исследования. Кажется, вы расправили полотно и наметили контуры своего плана; но есть и другие части, которые еще требуют столь мастерской проработки. Вы прекрасно объяснили запасы знаний, которыми древние расширяли свой разум, и, в отличие от этой приятной картины, вы дали нам истинный глоток современного невежества. Но теперь мы хотим знать, какие упражнения и дисциплину использовали молодые люди прежних времен, чтобы подготовиться к почестям своей профессии. Я полагаю, никто не станет спорить с тем, что теория и системы искусства сами по себе достаточны для формирования подлинного оратора. Именно благодаря практике и постоянным усилиям улучшается ораторское мастерство, пока гений человека не раскроется и не расцветет во всей своей силе». Думаю, вы этого не станете отрицать, и мои два друга, судя по их взглядам, похоже, с этим согласны. Апер и Секундус согласились без колебаний. Мессала продолжил следующим образом: «Показав, как мне кажется, истоки древнего красноречия и источники науки, из которых они черпали столь обильные потоки, остается лишь дать представление о труде, усердии и упражнениях, с помощью которых они готовились к своей профессии. Нет необходимости замечать, что в погоне за наукой метод и постоянные упражнения незаменимы: ибо кто может надеяться без регулярного внимания овладеть абстрактными схемами философии и охватить весь спектр наук? Знание должно быть привито в ум посредством частого размышления; к этому следует добавить способность передавать свои идеи; и, чтобы убедиться в правильности нашего впечатления, мы должны уметь украшать свои мысли красками истинного красноречия. Отсюда очевидно, что те же самые искусства, которыми разум хранит свой запас знаний, должны продолжаться, чтобы достичь ясного и изящного способа передачи этих знаний другим. Это может показаться утонченным и слишком сложным». Однако, если нам по-прежнему говорят, что наука и ораторское искусство — это самостоятельные и не связанные между собой вещи, то, по крайней мере, можно предположить, что тот, кто, обладая обширными предварительными знаниями, берется за область ораторского искусства, привнесет с собой хорошо подготовленный ум, должным образом подготовленный к изучению и применению подлинного красноречия. XXXIV. Практика наших предков соответствовала этой теории. Юноша, предназначенный для публичного выступления, отправлялся под опеку отца или близкого родственника, пользуясь всеми преимуществами домашней дисциплины; его ум расширялся благодаря изящным искусствам и обогащался наукой. Его приводили к самому выдающемуся оратору того времени. Под этим знатным покровительством он посещал форумы; он сопровождал своего покровителя по всем случаям; он внимательно слушал его ходатайства в судах и его публичные речи перед народом; он слышал его в пылу спора; он замечал его внезапные ответы, и таким образом, на поле боя, если можно так выразиться, он освоил первые основы риторического искусства. Преимущества этого метода очевидны: молодой кандидат обретал мужество и улучшал свои суждения; он учился в свободное время, в пылу сражения, где ничто слабое или пустое не могло быть сказано безнаказанно; где любая абсурдность тут же осуждалась судьей, высмеивалась противником и осуждалась всей адвокатской коллегией. Таким образом, ученик был посвящен в правила здравого и мужественного красноречия; и, хотя он и находился под покровительством только одного оратора, он слушал остальных по очереди, и в том разнообразии вкусов, которое всегда преобладает в смешанных собраниях, он мог различать, что было превосходным, а что — несовершенным. Оратор в реальной жизни был лучшим наставником: его наставления были живым красноречием, его сутью, а не тенью. Он сам был настоящим борцом, сражающимся с ревностным противником, и всерьез, а не как гладиаторы в шуточном поединке за призы. Это была борьба за победу перед постоянно меняющейся, но всегда полной аудиторией; где у оратора были как враги, так и поклонники; и между ними блестящее встречалось аплодисментами, а несовершенное — непременно осуждалось. В этом столкновении мнений расцвел настоящий оратор и обрел ту непреходящую славу, которая, как мы все знаем, зависит не только от голоса друзей, но и должна отскакивать от скамей, заполненных вашими врагами. Вымогаемые аплодисменты — лучшее утешение. В этой школе юноша, полный надежд, подобный тому, которого я описал, воспитывался и получал образование у самого выдающегося гения своего времени. На форуме он просвещался опытом других; его обучали знанию законов, приучали к взглядам судей, привыкали к взглядам многочисленной аудитории и знакомили с народными вкусами. После такой подготовки его призывали вести обвинение или брать на себя всю тяжесть защиты. Плоды его усилий были видны сразу. С самого начала он справлялся с самой сложной задачей. Так, Красс в девятнадцать лет выступил обвинителем Папирия Карба; так, Юлий Цезарь в двадцать один год обвинил Долабеллу; Асиний Поллион, примерно того же возраста, напал на Гая Катона; а Кальв, чуть старше, выступил против Ватиния. Сохранились многие из их речей, и мы все читаем их с восхищением. XXXV. В противовес этой системе образования, какова наша современная практика? Наших юношей ведут к академическим изыскам в школе тщеславных профессоров, называющих себя риторами; раса самозванцев, впервые появившихся в Риме незадолго до времен Цицерона. То, что они были нежелательными гостями, очевидно из того факта, что их заставили замолчать два цензора, Красс и Домиций. Им было приказано, как говорит Цицерон, закрыть свою школу дерзости. Однако сейчас эти места открыты, и там наши юные студенты слушают шарлатанскую риторику. Я не знаю, как определить, что наиболее губительно для истинного гения: само место, компания, которая его посещает, или общепринятая программа обучения. Может ли место внушать благоговение и уважение, если там никогда не видят никого, кроме неопытных, неумных и невежественных? Какая польза может быть от такого собрания? Мальчики произносят речи перед мальчиками, а юноши демонстрируют свои таланты перед сверстниками. Оратор доволен своим выступлением, а слушатель — своим суждением. Сами темы, на которых они демонстрируют свои способности, не приносят никакой пользы. Они бывают двух видов: убедительные или полемические. Первые, считающиеся более лёгкими, обычно поручаются самым юным ученикам; вторые же предназначены для студентов с большим опытом и более зрелым суждением. Но, милостивые умы! Какие же произведения создаются в этих случаях? Эта тема далека от истины и даже вероятности, в отличие от всего, что когда-либо происходило в человеческой жизни: и неудивительно, если надстройка идеально совпадает с фундаментом. Именно этим театральным упражнениям мы обязаны множеством легкомысленных тем, таких как награда, причитающаяся убийце тирана; выборы, которые должны делать оскверненные девственницы; обряды и церемонии, которые следует использовать во время бушующей эпидемии; распущенное поведение замужних женщин; и другие вымышленные темы, избитые в школах и редко или никогда не упоминаемые в наших судах. Эти воображаемые вопросы рассматриваются с показной пышностью и всей опухолью неестественного языка. Но после всего этого грандиозного парада, вызовите этих юнош из их школ риторики к судьям и к настоящему делу адвокатуры: 1. Какую фигуру они представят перед этим торжественным судом? Воспитанные в химерических упражнениях, чуждые муниципальным законам, незнакомые с принципами естественной справедливости и правами народов, они принесут с собой тот ложный вкус, который приобретали годами, но ничего достойного внимания публики, ничего полезного для своих клиентов. Им удалось лишь искусство выставлять себя на посмешище. Особые качества учителя, какими бы они ни были, непременно передадутся ученику. Учитель высокомерен, свиреп и надменен; ученик преисполнен уверенности; его взгляд предвещает нечто грандиозное, а его речь – показное изложение банальностей школьного ораторского искусства, облаченное в ослепительное великолепие и громогласно произнесенное. С другой стороны, учитель ценит себя за утонченность вкуса, за щегольство блестящих вычурностей и мишуры; Юноша, получивший у него образование, начинает свой путь с той же искусственной притворностью, той же щегольской манерностью и стилем. На его лице играет жеманность; его речь мягкая и деликатная; его действия жалкие; его предложения запутаны в лабиринте сладкой растерянности; он использует все свое театральное мастерство, надеясь возвысить и удивить. 2. Эта любовь к роскоши, это стремление сиять и блистать, погубили всякое истинное красноречие. Ораторское искусство — не дитя наемных учителей; оно берет начало из другого источника: из любви к свободе, из ума, наполненного нравственными знаниями и глубоким пониманием законов; из должного уважения к лучшим примерам, из глубокого размышления и стиля, сформированного постоянной практикой. Пока эти качества считались необходимыми, красноречие процветало. Но истинная красота языка вышла из употребления, и ораторское искусство пришло в упадок. Дух испарился; боюсь, что больше не возродится. Хотелось бы оказаться лжепророком, но мы знаем прогресс искусства в каждом веке и в каждой стране. Поначалу грубое, оно поднимается из низких начал и продолжает совершенствоваться, пока не достигнет высшего совершенства в своем роде. Но в этот момент оно никогда не стоит на месте: вскоре оно приходит в упадок, и из-за разложения того, что хорошо, человеку не дано и не в силах человеческих способностей снова подняться до той же степени совершенства. 3. Мессала закончил свою речь с некоторой яростью, а затем, обратившись к Матерну и Секунду, сказал: «Ваша задача — продолжить эту дискуссию; или, если причина упадка красноречия кроется еще глубже, вы окажете нам любезность, выведя ее на свет. Матерн, полагаю, не столкнется с трудностями: поэтический гений поддерживает связь с богами, и для него ничто не останется тайной. Что касается Секунда, то он долгое время был блистательным украшением форума и по собственному опыту знает, как отличить подлинное красноречие от порочного и злобного». Матерн с улыбкой выслушал эту шутку добродушного друга. «Задачу, — сказал он, — которую вы нам поручили, мы постараемся выполнить. Но хотя я и толкователь богов, я должен, тем не менее, попросить, чтобы Секунд возглавил процесс. Он — мастер своего дела, и в вопросах такого рода опыт лучше вдохновения». 4. Секунд удовлетворил просьбу друга. «Я уступаю, — сказал он, — тем более охотно, поскольку не буду высказывать нового мнения, а скорее подтвержу то, что утверждал Мессала. Несомненно, что, как художники формируются у художников, а поэты — на примере поэтов, так и молодой оратор должен учиться своему искусству только у ораторов. В школах риториков, которые считают себя источником красноречия, всё ложно и искажено. Истинные принципы искусства убеждения никогда не известны преподавателю, или, если когда-либо и найдётся наставник выдающегося гения, можно ли ожидать, что он сможет передать своему ученику все свои собственные представления, чистые, неискажённые и свободные от ошибок? Чувствительность учителя, поскольку мы допустили в нём гений, будет препятствием: однообразие одного и того же скучного и утомительного круга вызовет у него отвращение, и ученик отвернётся от него с неприязнью». И все же я склонен думать, что упадок красноречия не был бы столь стремительным, если бы не другие причины, более губительные, чем разложение школ. Когда худшие образцы стали объектами подражания, и не только молодые люди того времени, но и весь народ восхищались новым способом говорить, красноречие тотчас же впало в то состояние деградации, из которого его уже ничто не может вывести. Мы, пришедшие позже, оказались в безнадежном положении: нас заставляли прибегать к жалким уловкам, к надуманным выдумкам и блеску легкомысленных фраз; мы были вынуждены искать остроумие, когда уже не могли красноречиво говорить. Какими пагубными примерами это было достигнуто, объяснил наш друг Мессала. 5. Нам всем хорошо знакомы те несчастливые времена, когда Рим, устав от своей огромной славы в военном деле, начал задумываться о новых путях к успеху, больше не желая зависеть от славы предков. Вся власть государства была сосредоточена в руках одного правителя, и политикой князя людей учили больше не думать о древней чести. Изобретение стремилось к новизне, и все искали чего-то лучшего, чем совершенство; чего-то редкого, невероятного и изысканного. Были придуманы новые способы удовольствия. В тот период роскоши и расточительности, когда жажда новых изобретений стала эпидемической, появился Сенека. Его таланты были особого рода: острые, утонченные и отточенные; но отточенные до такой степени, что он предпочитал показную красноречивость и остроумие истине и природе. Преобладание его гения было велико, и, как следствие, он наносил смертельный удар всему истинному красноречию. Когда я это говорю, пусть меня не заподозрят в той низкой злобе, которая могла бы запятнать славу великой личности. Я восхищаюсь этим человеком и философом. Непоколебимая стойкость, с которой он противостоял гнушанию тирана, навсегда увековечит его память. Но факт в том (и зачем мне это скрывать?), что добродетели писателя погубили его страну. 6. Для осуществления этой несчастной революции никто не был столь подходящим кандидатом. Его понимание было обширным и всесторонним; его гений — богатым и сильным; его образ мышления — остроумным, изящным и даже очаровательным. Его исследования в области нравственной философии вызывали восхищение у всех; а нравственная философия никогда не получает столь высокой похвалы, как тогда, когда нравы находятся в состоянии деградации. Сенека знал вкусы своего времени. Он обладал искусством, чтобы угодить публике. Его стиль аккуратный, но живой; лаконичный, но ясный; знакомый, но редко неэлегантный. Его периоды, свободные от избыточности, часто отрывочны, но удивляют своей живостью. Он блистает в метких предложениях; и это неустанное преследование порока, которое поддерживается с необычайным рвением, наполняет блеском все его сочинения. Его блестящий стиль очаровывает своей новизной. Каждая страница сверкает остроумием, веселыми аллюзиями и чувствами добродетели. Неудивительно, что изящная непринужденность, а порой и достоинство его выражения, проникли на форум. То, что нравилось всем, вскоре нашло множество подражателей. Добавьте к этому преимущества ранга и почестей. Он смешивался с великолепием, а возможно, и с пороками двора. Негодование Калигулы и последовавшие вскоре акты угнетения лишь украсили его имя. В довершение всего, Нерон был его учеником и убийцей. Отсюда характер и гений этого человека достигли высочайшего уровня. То, чем восхищались, подражали, и истинное ораторское искусство больше не звучало. Возобладала любовь к новизне, и к достойной простоте древнего красноречия не осталось вкуса. Само искусство, и вся необходимая для него дисциплина, стали смешными. В тот мрачный период, когда порок процветал, а добродетели было чего бояться, нравы времени были благоприятны для развратителей вкуса и либеральной науки. Достоинство композиции больше не имело значения. Оно не могло остановить поток пороков, обрушившихся на Рим, и добродетель находила в нем слабую защиту. В такой ситуации было небезопасно говорить о чувствах сердца. Лучше всего было быть неясным, резким и мрачным. Именно тогда в моду вошла показная краткость. Говорить лаконично и с налетом поспешности стало общепринятой практикой. Чтобы погубить обвиняемого, достаточно было одного предложения или блестящей фразы. Люди защищались коротким, блестящим выражением; а если это не защищало их, они умирали с живым апофегом, и их последними словами были остроумие. Такую моду ввел Сенека. Особые, но приятные пороки его стиля привели к падению красноречия. Достоинство сменилось блеском, и те, кто перестал быть ораторами, стали стремиться к изобретательности. 7. В последнее время мы действительно стали свидетелями рассвета лучших времен. За последние шесть лет Веспасиан возродил наши надежды. Будучи другом строгих нравов и поощрителем древних добродетелей, благодаря которым Рим возвысился до высочайшей вершины славы, он восстановил общественный мир, а вместе с ним и блага свободы. Под его благосклонным влиянием вновь начали процветать искусства и науки, а гений был удостоен почестей благодаря его щедрости. Пример его сыновей помог разжечь дух соперничества. Мы с удовольствием наблюдали, как два князя, приумножая достоинство своего ранга и славу в оружии, обрели всю грацию и изящество изысканной литературы. Но роковая истина заключается в том, что когда общественный вкус однажды испорчен, искаженный ум редко восстанавливает свой прежний тон. Эта трудность стала еще более непреодолимой из-за распущенного духа нашей молодежи и народных аплодисментов, которые поощряли ложный вкус времени. В этой компании мне нет необходимости вспоминать о безудержной самонадеянности, с которой, как только иссякало подлинное красноречие, молодые люди того времени занимали место на форуме. От скромной достоинства и древних обычаев ничего не оставалось. Мы знаем, что в прежние времена молодого кандидата представлял на форуме человек консульского ранга, и именно он продвигал его по пути к славе. Когда этот похвальный обычай закончился, все преграды были сброшены: не осталось ни чувства стыда, ни уважения к судебным трибуналам. Стремящийся к славе гений не нуждался в покровительстве; он презирал обычные формы официального представления; и, полностью уверенный в своих силах, он навязывался суду. Ни торжественность места, ни святость законов, ни важность ораторского мастерства не могли сдержать стремительность юношеских амбиций. Не осознавая важности предприятия и тем более не ощущая собственной неспособности, смелый авантюрист сразу же бросился в самое трудное дело. Высокомерие заменило таланты. 8. Противостоять потоку, который нес всё на себе, представляла лишь опасность утраты всей честной и добропорядочной славы – единственный луч надежды. Но даже эта хрупкая преграда вскоре была разрушена хитростью Ларгия Лициния. Он первым открыл новый путь к амбициям. Он плел интриги ради славы и собрал вокруг себя публику, подкупленную аплодисментами его декламаций. Его окружал круг, и за этим следовали одобрительные возгласы. Именно тогда Домиций Афер решительно заявил: «Красноречие сейчас на последнем издыхании». Действительно, в то время оно демонстрировало явные признаки упадка, но его полное крах можно отнести к появлению отряда наёмников, которые льстили и аплодировали. Если не считать избранных, чей выдающийся гений еще не отвратился от истины и природы, за остальными следуют их сторонники, словно актеры на сцене, живущие исключительно за счет купленных выражений низших и блудных наемников. И эта грязная торговля ведется не втайне: мы видим, как сделка совершается перед судом; взятка раздается с такой же небрежностью, как если бы это было на частной вечеринке в собственном доме оратора. Продав свои голоса, эта продажная шайка мчится от одного трибунала к другому, разносчики славы и единственные судьи литературных достоинств. Эта практика, несомненно, позорна. Чтобы заклеймить ее бесчестностью, были придуманы два новых термина: один греческого происхождения, обозначающий торговцев похвалами, а другой латинского происхождения, означающий паразитов, продающих свои аплодисменты за ужин. Но саркастические выражения не смогли исправить ситуацию: профессиональные аплодисментчики набрались смелости, и название, изначально задуманное как насмешка, теперь стало почетным наименованием. 9. Эта позорная практика в настоящее время распространяется с возрастающей жестокостью. Партия больше не состоит из свободных граждан; нанимают даже наших рабов. Еще до достижения ими совершеннолетия мы видим, как они раздают награды за красноречие. Не обращая внимания на то, что говорится, и не обладая достаточным разумом, чтобы понять, они непременно заполняют залы суда всякий раз, когда какой-нибудь неопытный молодой человек, уязвленный любовью к славе, но не имеющий талантов, чтобы ее заслужить, вмешивается в качестве адвоката. Зал оглашается ликованием, или, скорее, каким-то ревом; ибо я не знаю, как выразить этот дикий шум, который опозорил бы даже театр. В целом, когда я размышляю об этих позорных поступках, которые навлекли столько позора на либеральное течение, я нисколько не удивляюсь тому, что вы, Матерн, сочли время отступить. Когда вы больше не могли присутствовать с честью, вы поступили правильно, мой друг, полностью посвятив себя музам. А теперь, поскольку вы собираетесь завершить дискуссию, позвольте мне попросить вас, помимо раскрытия причин порочного красноречия, честно рассказать нам, питаете ли вы какие-либо надежды на лучшие времена, и если да, то каким образом можно осуществить реформу. 10. Правда, — сказал Матерн, — что, видя, как форум захлестнула волна пороков, я был рад, как выразился мой друг, отступить. Я видел, как коррупция стремительно несётся вперёд, слишком позорная, чтобы её защищать, и слишком могущественная, чтобы ей противостоять. И всё же, несмотря на все эти мотивы, я вряд ли отказался бы от адвокатской деятельности, если бы моя натура не склонила меня к другим занятиям. Однако некоторое время я сохранял равновесие. Сначала я твёрдо решил остаться до конца жалким остатком той честности и мужественного красноречия, которые ещё оставались в адвокатуре и проявляли признаки жизни. Я намеревался подражать, конечно, не с равными силами, но, безусловно, с равной твёрдостью, ярким образцам древних времён и в этом порядке действий защищать благополучие, достоинство и невиновность моих сограждан. Но сильному порыву не было места для сопротивления. Я сложил оружие и дезертировал в безопасный и спокойный лагерь муз. Но, хотя я и дезертир, я не совсем забыл службу, на которую был призван. Я чту мастеров истинного красноречия, и это чувство, надеюсь, всегда будет теплым в моем сердце. 11. Во время моих уединенных прогулок и моментов размышления я часто погружаюсь в размышления о расцвете древнего красноречия и о его плачевном состоянии в современную эпоху. Результаты моих размышлений я осмелюсь изложить не в духе полемики и не для того, чтобы догматически навязывать собственное мнение. Я могу расходиться во мнениях по некоторым пунктам, но из столкновения чувств возможно пролить новый свет. Поэтому мой друг Апер простит меня, если я, как и он, не предпочитаю ложный блеск современников твердой энергии древнего гения. В то же время я не намерен принижать его друзей. Мессала, за которым ты, Секунд, внимательно следил, тоже простит меня, если я не во всем совпадаю с его мнением. Пороки форума, которые ты, как и подобает честным людям, я не стану их защитником. Но всё же позвольте спросить: разве вас не слишком раздражают эти риторики? Я не скажу в их пользу, что считаю их способными возродить славу красноречия; но я знал среди них людей безупречной морали, дисциплины, глубокой эрудиции и талантов, во всех отношениях подходящих для того, чтобы привить молодежи вкус к науке и искусству убеждения. В этом отношении один из них недавно особенно ярко проявил себя. От его способностей можно ожидать всего, что в силах человека. Гений, подобный его, был бы украшением лучших времен. Потомки будут восхищаться им и чтить его. И все же я не хотел бы, чтобы Секунд питал необоснованные надежды: ни ученость этого выдающегося человека, ни трудолюбие тех, кто последует за ним, не смогут способствовать развитию красноречия или восстановить его былую славу. Это проигранное дело. Прежде чем пороки, столь умело описанные, распространили всеобщую инфекцию, всякое истинное ораторское искусство подошло к концу. Революции в нашем правительстве и насилие того времени положили начало этим бедствиям и, в конце концов, нанесли смертельный удар. 12. И не стоит удивляться этому событию. В человеческих делах нет стабильности, ничего надежного или постоянного. Это касается как нашего разума, так и нашего тела: последнее, как только достигает полного развития и, кажется, расцветает в силе здоровья, с этого момента начинает ощущать постепенное приближение упадка. Наши интеллектуальные способности развиваются таким же образом: они постепенно набирают силу, достигают зрелости и, когда уже не могут развиваться, вянут, ослабевают и увядают. Это закон природы, которому были обязаны подчиняться все века и все народы, о которых у нас есть исторические сведения. Существует также другой общий закон, возможно, суровый, но чудесно установленный, и он таков: природа, чьи действия всегда просты и однообразны, никогда не страдает ни в одном веке или стране от одного великого примера совершенства в этом отношении. Так было и в Греции, этой плодотворной родине гения и науки. У нее был только один Гомер, один Платон, один Демосфен. То же самое произошло и в Риме: Вергилий стоит во главе своего искусства, а Цицерон по-прежнему непревзойден. В течение семисот лет наши предки боролись за достижение вершины совершенства: наконец, Цицерон поднялся; он прогремел своей бессмертной энергией, и природа удовлетворилась сотворенным ею чудом. Сила гения больше не могла простираться. Нужно было найти новый путь к славе. Мы стремились к остроумию, веселому тщеславию и блестящим фразам. Изменения, конечно, были велики; но они естественным образом последовали за новой формой правления. Гений умер вместе с общественной свободой. 13. Мы видим, что речь людей всегда соответствует духу времени. У диких народов язык никогда не бывает многословным. Несколько слов служат варварам, и они всегда грубые и резкие, без всякой искусственности в построении речи; короткие, отрывистые и нервные. В цивилизованном обществе, где единый правитель управляет скипетром, умственные способности смягчаются, а язык становится более утонченным. Но за этим следует аффектация, и точность уступает место деликатности. Справедливое и естественное выражение больше не в моде. Живя в достатке и роскоши, люди ищут элегантности и надеются с помощью новизны придать изящество восхищению. В других странах, где основные принципы гражданского союза поддерживаются в силе; где народ живет под властью законов, а не воли человека; где дух свободы пронизывает все ранги и сословия государства; где каждый человек считает себя обязанным, рискуя своей жизнью, защищать конституцию, созданную его предками; Там, где, не совершая нечестивых преступлений, никто не смеет нарушать права всего общества, национальное красноречие будет быстрым, смелым и воодушевленным. Если внутренние разногласия поколеблют общественный порядок или иностранные враги угрожают вторжением в страну, красноречие выходит на сцену, объятое ужасом; оно обрушивает свой гром и покоряет сердца всех. Правда, в таких случаях амбициозные люди стремятся в своих собственных целях разжечь пламя мятежа; в то время как добрые и благочестивые объединяют свои силы, чтобы подавить бунтовщиков и отразить угрозы иностранного врага. Свобода обретает новую силу в борьбе, а истинный патриот получает славу служения своей стране, отличаясь доблестью на поле боя и в дебатах не менее грозным своим красноречием. 14. Именно поэтому в свободных государствах мы видим целую плеяду ораторов. Именно здесь Демосфен проявил силу своего удивительного гения и обрел бессмертную славу. Он видел живой и энергичный народ, погрязший в роскоши, открытый соблазнам богатства и готовый подчиниться господину; он видел великого и воинственного монарха, угрожающего уничтожением свобод своей страны; он видел того князя во главе могущественных армий, прославленного победами, обладающего богатейшей казной, грозного в битве и, благодаря своим тайным искусствам, еще более грозного в кабинете министров; он видел того царя, пылающего амбициями и жаждой власти, решившего уничтожить свободы Греции. Именно этот тревожный кризис пробудил в Демосфене его силу. Вооруженный красноречием, и только красноречием, он стал оплотом против союза врагов внешних и внутренних. Он пробудил своих соотечественников от летаргии: он зажег священное пламя свободы; Он противостоял козням Филиппа, разоблачил его тайные махинации и воспламенил негодование жителей Афин. Для достижения этих благородных целей и разгрома коварной политики врага потребовались огромные умственные способности! Каковы были их масштабы, как богатство, как великолепие! Он громогласно и молниеносно говорил; он встречал каждую опасность с непоколебимой решимостью. Трудности лишь вдохновляли его на новые свершения. Любовь к родине пылала в его сердце; свобода пробуждала все его силы, а Слава возлагала свой бессмертный венок, чтобы вознаградить его труды. Именно эти прекрасные стимулы пробуждали его гений, и неудивительно, что его разум расширялся, наполняясь грандиозными замыслами. Он думал о своей стране, и, следовательно, каждое его чувство было возвышенным; каждое выражение было величественным и великолепным. XXXVI. Истинный дух подлинного красноречия, подобно сильному огню, поддерживается свежими материалами: каждое новое волнение придает ему силу, и по мере того, как он горит, он расширяется и становится ярче, превращаясь в более чистое пламя. Те же причины в Риме произвели тот же эффект. Бурные времена пробуждали гений наших предков. Современные люди, правда, подхватывали огонь и поднимались над собой так часто, как это давало спокойное, устоявшееся и единообразное правительство; но красноречие, несомненно, процветает больше всего при смелой и бурной демократии, где амбициозный гражданин, который лучше всего может сформировать в соответствии со своими целями яростную и сварливую толпу, непременно становится кумиром народа. В борьбе партий, которая держала наших предков в смятении, законы умножались; ведущие вожди были любимыми демагогами; магистраты часто участвовали в ночных дебатах; видные граждане представали перед публичным судом; семьи враждовали; Дворяне раскололись на фракции, а сенат вел непрекращающуюся войну против народа. Отсюда и пламя красноречия, которое пылало при республиканском правлении, и отсюда и постоянное топливо, поддерживающее это пламя. Государство, правда, часто погружалось в потрясения: но таланты проявлялись, и гений открывал путь к общественным почестям. Тот, кто обладал даром убеждения, достигал выдающихся высот, и благодаря искусству, даровавшему ему популярность, он непременно затмевал своих коллег. Он укреплял свои позиции среди влиятельных людей и приобретал вес и влияние не только в сенате, но и во всех народных собраниях. Иностранные государства стремились к его дружбе. Магистраты, отправляясь в свои провинции, старались расположить к себе популярного оратора и по возвращении возобновили ему почтение. Могущественному оратору не приходилось просить о повышении: должности претора и консула были открыты для его приема. Его приглашали на эти высокие посты. Даже в ранге рядового гражданина он обладал значительной властью, поскольку его авторитет одновременно влиял и на сенат, и на народ. В те времена существовало устоявшееся правило: никто не мог ни занять высокое положение, ни удержаться на посту, не обладая в высшей степени даром красноречия и красноречием. Неудивительно и то, что люди выдающегося гения неоднократно вызывались народом и в его присутствии были вынуждены играть важную роль. Красноречие было главной страстью всех. Причина в том, что тогда было недостаточно просто голосовать в сенате; необходимо было подкрепить свой голос убедительными доводами и красноречием. Более того, во всех судебных процессах от обвиняемого ожидалось личное выступление в защиту и допрос свидетелей, которым в то время не разрешалось давать письменные показания, но которые были обязаны давать свои показания в открытом суде. Таким образом, необходимость, как и соблазн блестящих наград, побуждали людей развивать ораторское искусство. Тот, кто обладал даром красноречия, пользовался высочайшим почтением. Немой и молчаливый человек впадал в презрение. Страх перед позором был мотивом не менее сильным, чем стремление к почестям. Опуститься до унизительного положения клиента вместо сохранения достоинства покровителя было унизительной мыслью. Люди не желали видеть, как последователи их предков переходят в другие семьи под защиту. Прежде всего, они боялись позора быть признанными недостойными гражданских почестей; и, если им удавалось добиться желаемого с помощью интриг, страх быть презираемым за некомпетентность подпитывал их рвение к литературной славе и властному красноречию. XXXVII. Не знаю, видели ли вы уже исторические мемуары, собранные Муцианом и недавно опубликованные им, содержащие в одиннадцати томах события того времени, а в трех томах — письма видных деятелей, занимавших видное место в общественной жизни. Эта часть истории хорошо подтверждена оригинальными документами, до сих пор хранящимися в библиотеках любознательных. Из этой ценной коллекции следует, что Помпей и Красс обязаны своим возвышением не только славе в военном деле, но и своим талантам; и что Лентул, Метелл, Лукулл, Курион и другие из этого класса позаботились о расширении своего кругозора и отличились ораторским мастерством. Одним словом, в те времена ни один человек не достигал величия в государстве, не доказав свой гений на форумах и в судах. К этому можно добавить, что важность, великолепие и масштабность обсуждаемых в тот период вопросов служили источником вдохновения для публичных ораторов. Тема, вне всякого сомнения, возвышает ум над собой: она придает силу чувствам и энергию выражению. Пусть темой будет ничтожная кража, сухая форма довода или мелкое правонарушение; разве оратор не почувствует себя стесненным и подавленным ничтожностью вопроса? Дайте ему дело более серьезного масштаба, например, взяточничество при выборах магистратов, обвинение в разграблении союзников Рима или убийство римских граждан, насколько же иными будут его эмоции! Насколько возвышенны будут эти чувства! Какое достоинство языка! Эффект, следует признать, проистекает из бедствий общества. Правда, та форма правления, при которой не происходит подобных зол, несомненно, должна считаться наилучшей; Но поскольку в ходе человеческих дел неизбежны внезапные потрясения, я считаю, что именно в Риме зародилось то пламя красноречия, которое в наше время так высоко ценится. Ум оратора растет и расширяется вместе с темой его речи. Без достаточного материала еще никогда не было создано ни одной великолепной речи. Я полагаю, что Демосфен обязан своей огромной репутацией не речам, которые он произносил против своих опекунов; и не речь в защиту Квинция или речь в защиту поэта Архия утвердили характер Цицерона. Именно Катилина, Веррес, Милон и Марк Антоний распространили вокруг него столько славы. Пусть меня не поймут неправильно: я не говорю, что ради того, чтобы услышать яркое проявление красноречия, уместно нарушать общественный порядок интригами буйных и беззаконных людей. Но, чтобы не упускать из виду стоящий перед нами вопрос, следует помнить, что мы изучаем искусство, которое процветает и расцветает в бурные времена. Несомненно, было бы лучше, если бы общественность наслаждалась благами мира, чем подвергалась бы бедствиям войны: но все же именно война порождает солдата и великого полководца. То же самое и с красноречием. Чем чаще ей приходится, если можно так выразиться, выходить на поле боя, тем чаще происходят сражения, в которых она поочередно наносит и получает раны, и тем грознее ее противник; тем больше она возвышается в пышности и величии и возвращается с поля боя увенчанной неувядающими лаврами. Тот, кто сталкивается с опасностью, всегда гарантированно завоюет волю человечества. Ибо такова природа человеческого разума: мы, как правило, выбираем для себя состояние безопасности, но никогда не перестаём с восхищением смотреть на человека, которого видим в конфликте сторон, противостоящего своим противникам и преодолевающего трудности. XXXVIII. Перейду к другому преимуществу древнего форума; я имею в виду форму проведения заседаний и правила практики, соблюдавшиеся в те времена. Наш современный обычай, признаю, более способствует истине и справедливости; но обычай прежних времен давал красноречию свободу действий и, следовательно, больший вес и блеск. Адвокат не был, как сейчас, ограничен несколькими часами; он мог откладывать заседания так часто, как ему было удобно; он мог подробно излагать свою мысль, как подсказывал ему его гений; и количество дней, как и у различных покровителей, было неограниченным. Помпей был первым, кто ограничил гений людей более узкими рамками. В свой третий консульский срок он сдержал красноречие и, так сказать, обуздал его дух, но все же оставил все дела для рассмотрения в соответствии с законом на форуме и перед преторами. Важность дела, рассмотренного в этом суде, станет очевидной, если мы сравним его с делами, рассматриваемыми центумвирами, которые в настоящее время осведомлены обо всех вопросах. У нас нет ни одной речи Цицерона или Цезаря, Брута, Целия или Кальва, или любого другого человека, известного своим красноречием, произнесенной в последней юрисдикции, за исключением речей Асиния Поллиона в защиту наследников Урбинии. Но эти речи были произнесены примерно в середине правления Августа, когда после долгого мира с иностранными государствами и глубокого спокойствия внутри страны этот мудрый и политически грамотный правитель победил всякую оппозицию и не только одержал победу над партиями и фракциями, но и покорил само красноречие. XXXIX. То, что я собираюсь сказать, может показаться слишком незначительным; это может граничить с нелепостью и вызвать у вас веселье: от всего сердца я рискну сказать это именно по этой причине. Одежда, которую сейчас носят в суде, выглядит скромной: оратор облачен в тесную мантию и теряет всякую грацию действия. Сами судебные залы — еще одно возражение; все дела сейчас рассматриваются в маленьких узких комнатах, где не требуется ни энтузиазма, ни напряженных усилий. Оратору, подобно великодушному коню, нужна свобода и достаточно места: перед скудным залом его дух угасает, а уныние обстановки притупляет гениальность. Добавьте к этому, что мы не обращаем внимания на стиль; да и как же нам следует это делать? Нет времени на красоту композиции: судья призывает вас начать, и вы должны подчиняться, подвергаясь при этом частым перерывам, пока зачитываются документы и допрашиваются свидетели. В условиях всей этой формальности, какая аудитория необходима оратору, чтобы вдохновить его? Два-три случайных гостя заглядывают, и им кажется, что всё происходит в одиночестве. Но оратору нужна другая обстановка. Он наслаждается шумом, смятением и взрывами аплодисментов. Красноречию нужен театр, как это было в древние времена, когда форум был переполнен первыми людьми Рима; когда многочисленные клиенты толпились в ожидании; когда народ, в различных племенах; когда послы из колоний и большей части Италии присутствовали, чтобы послушать дебаты; короче говоря, когда весь Рим был заинтересован этим событием. Мы знаем, что в случаях с Корнелием, Скавром, Милоном, Бестией и Ватинием толпа была настолько велика, что эти дела рассматривались перед всем народом. Сцена столь обширная и величественная была достаточна, чтобы воспламенить даже самого вялого оратора. Речи, произнесенные по этим случаям, находятся в руках каждого, и благодаря их неповторимому мастерству мы и по сей день высоко ценим гений их авторов. XL. Если мы теперь рассмотрим частые собрания народа и право преследовать самых выдающихся людей в государстве; если мы вспомним о славе, которая возникла из открытой враждебности самых известных личностей; если мы вспомним, что даже Сципион, Силла и Помпей не были защищены от бурь красноречия, то увидим, сколько причин, сговорившихся, чтобы поднять дух древнего форума! Злобность человеческого сердца, всегда враждебная к выдающимся личностям, побуждала оратора к упорству. Сами деятели, саркастически намекая на власть имущих, радовали слух публики и, как следствие, обостряли остроумие и язвительность смелого декламатора. Нужно ли мне замечать, что во всем сказанном я не имел в виду ту умеренную силу, которая наслаждается тишиной и покоем, опираясь на собственную честность и добродетели сдержанности? Я говорю о народном красноречии, подлинном порождении той распущенности, которой глупцы и злонамеренные люди дали имя свободы; я говорю о смелом и бурном ораторском искусстве, разжигателе страстей среди народа и постоянном спутнике мятежа; о яростном подстрекателе, не знающем покорности и презирающем медлительность; о суетливом, опрометчивом и высокомерном, но совершенно неизвестном в спокойных и хорошо организованных государствах. Кто когда-либо слышал об ораторе на Крите или в Лакедемоне? В этих государствах система строгой дисциплины была установлена на основе первых принципов конституции. Македонское и персидское красноречие столь же неизвестно. То же самое можно сказать о любой стране, где план правления был установлен и един. На Родосе, как и в Афинах, ораторов было бесчисленное множество, и причина в том, что в этих общинах народ управлял всем; головокружительная толпа правила, и, по правде говоря, все было в власти каждого. Точно так же, пока Рим был охвачен вечными распрями; пока партии, фракции и внутренние разногласия сотрясали государство; пока не было мира на форуме, в сенате не было единства мнений; пока суды действовали без меры; пока магистраты не знали границ, и никто не проявлял уважения к выдающимся заслугам; в такие времена следует признать, что Рим породил племя благородных ораторов; подобно тому, как на диком, необработанном поле часто прорастают самые богатые овощи и процветают с необычайной силой. И все же справедливо спросить: могло ли все красноречие Гракхов искупить законы, которые они навязали своей стране? Смогла ли слава, которую Цицерон снискал своим красноречием, компенсировать трагический конец, к которому оно его привело? XLI. Форум в настоящее время — последний печальный пережиток древнего красноречия. Но разве этот образец былого величия дает представление о городе, настолько хорошо устроенном, что мы можем быть довольны нашей формой правления, не желая реформирования злоупотреблений? Если мы исключим виновного или тех, кто трудится под гнетом угнетения, кто обратится к нам за помощью? Если муниципальный город обращается за защитой, то это происходит тогда, когда жители, преследуемые соседними штатами или разорванные внутренними распрями, просят о защите. Провинция, которая обращается в сенат за возмещением ущерба, подвергается угнетению и грабежу еще до того, как мы услышим жалобу. Правда, мы защищаем пострадавших, но, безусловно, лучше не терпеть угнетения, чем получить помощь. Найдите, если сможете, в любой части мира мудрое и счастливое сообщество, где никто не нарушает законы: в такой стране какой смысл в красноречии? С таким же успехом можно заниматься целительством там, где болезни никогда не встречаются. Пусть люди наслаждаются физической силой, и практика медицины не получит никакого развития. Точно так же, где царят трезвые нравы, а подчинение власти правительства является национальной добродетелью, сила убеждения становится бесполезной. Красноречие утратило свою славу. Зачем в сенате нужны витиеватые речи, когда все добрые люди уже единодушны? Зачем нужны тщательно продуманные речи перед народным собранием, где форма правления не оставляет ничего на усмотрение дикой демократии, а вся администрация управляется мудростью одного правителя? И снова: когда преступления редки и, по сути, не имеют большого значения, какой смысл в хвастливом праве отдельных лиц начинать добровольное судебное преследование? Зачем нужна тщательно продуманная защита, часто написанная в стиле ярости, искусно обращенная к страстям и, как правило, выходящая за все рамки, когда правосудие вершится по милосердию, и судья сам расположен помогать нуждающимся? Поверьте мне, мои дорогие и (насколько это позволяют времена) мои красноречивые друзья, если бы вам выпала судьба жить при старой республике, и люди, которыми мы так восхищаемся, были бы предназначены для нынешней эпохи; если бы какой-нибудь бог изменил период их и вашего существования, пламя гения принадлежало бы вам, и вожди древности сейчас действовали бы с умами, подчиненными духу времени. В целом, поскольку никто не может наслаждаться состоянием спокойствия и одновременно заслужить великую и блестящую репутацию, довольствоваться благами эпохи, в которой мы живем, не умаляя заслуг наших предков, — это добродетель, которая нам больше всего подходит. XLII. Матерн завершил свою речь. «Были выдвинуты некоторые вопросы, — сказал Мессала, — с которыми я не совсем согласен; и другие, которые, как мне кажется, требуют дальнейшего объяснения. Но день почти закончился. Поэтому мы отложим обсуждение». «Как сочтете нужным, — ответил Матерн, — и если в сказанном мной вы найдете что-то недостаточно ясное, мы уладим эти вопросы на каком-нибудь будущем совещании». После этого он поднялся со своего места и, обняв Апера, сказал: «Боюсь, — сказал он, — что вам будет очень тяжело, мой добрый друг. Я вызову вас для ответа перед поэтами, а Мессала привлечет вас к ответственности перед антикваром. А я, — ответил Апер, — отомщу вам перед школьными профессорами и риториками». Это вызвало некоторое веселье и насмешки. Мы рассмеялись и расстались в хорошем настроении. ДИАЛОГ ЗАКОНЧЕН. ИСТОРИИ Перевод Клиффорда Х. Мура. «История», написанная приблизительно в 100–110 годах н.э., охватывает период правления четырёх императоров после падения Нерона, возвышения Веспасиана и правления династии Флавиев (69–96 гг.) до смерти Домициана. В одной из первых глав «Агриколы» Тацит выразил желание рассказать о годах правления Домициана, Нервы и Траяна. Однако во введении к «Истории» Тацит поясняет, что он также рассмотрит эпоху Нервы и Траяна. Сохранились лишь первые четыре книги и 26 глав пятой книги, охватывающие 69 год и первую половину 70 года. Считается, что работа продолжалась до смерти Домициана 18 сентября 96 года н.э. Пятая книга содержит, в качестве прелюдии к описанию подавления Титом Великого еврейского восстания, краткий этнографический обзор древних евреев и является бесценным свидетельством отношения образованных римлян к евреям. Тацит написал « Истории» 30 лет спустя, вскоре после захвата власти Траяном, и обнаружил сходство с событиями 69 года, когда четыре императора (Гальба, Отон, Вителлий и Веспасиан) быстро сменяли друг друга на посту правителя. Способ их восшествия на престол показал, что, поскольку имперская власть основывалась на поддержке легионов, императора теперь можно было избрать не только в Риме, но и в любой точке империи, где было сосредоточено достаточное количество легионов. Нерва, как и Гальба, взошел на престол по назначению сенатора, в случае Нервы — после насильственной смерти предыдущего императора Домициана. Подобно Гальбе, Нерве пришлось столкнуться с восстанием преторианцев, и, как и Гальба, он назначил своего преемника традиционным способом — усыновлением. Гальба, которого Тацит описывает как слабого старика, выбрал преемника, неспособного из-за своей суровости завоевать доверие и контроль войск. Нерва же укрепил свою власть, связав престол с Траяном, который был полководцем легионов Верхнего Рейна и пользовался популярностью во всей армии. Вероятно, Тацит был членом императорского совета, в котором Траян был избран для усыновления. В первой книге произведения речь, приписываемая Гальбе, подчеркивает идеологическую и политическую позицию Тацита. Чрезмерное стремление Гальбы к формальностям и отсутствие политического реализма сделали его неспособным контролировать события. В противоположность этому, Нерва усыновил Траяна, который смог сохранить единство легионов, уберечь армию от вмешательства в имперскую политику, предотвратить беспорядки среди легионов и, таким образом, предотвратить появление соперников на престоле. Тацит был уверен, что только принципат («князь») может поддерживать мир, верность армий и сплоченность империи. Обсуждая приход к власти Августа Цезаря, Тацит говорит, что после битвы при Акции объединение власти в руках князя было необходимо для сохранения мира. Князь не должен был быть тираном, как Домициан, или глупцом, как Гальба. Он должен был быть способен обеспечить безопасность империи, сохраняя при этом престиж и достоинство Сената. Тацит, не питая иллюзий, считал правление приемных императоров единственным возможным решением проблем империи. Стиль повествования стремительный, отражающий стремительность событий. Ритм быстротекущего повествования не оставляет места для замедления или отступлений, в отличие от работ предыдущих римских историков. Чтобы эффективно писать в таком стиле, Тациту приходилось обобщать большую часть информации из своих источников. Иногда он пропускает части, часто разделяя историю на отдельные сцены, создавая драматическое повествование. Тацит — мастер описания множества персонажей и событий. Он умеет изображать толпу в спокойном состоянии; он также умеет показывать угрозу восстания и паническое бегство. «Истории» сравнивают с мрачным произведением; на протяжении всего текста в них говорится о насилии, нечестности и несправедливости. Гипсовый бюст Нерона (37-68 гг. н.э.), Пушкинский музей, Москва. СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ КНИГА I КНИГА II КНИГА III КНИГА IV КНИГА V ФРАГМЕНТЫ КАРТЫ   Веспасиан (9-79 гг. н.э.) основал династию Флавиев, правившую империей четверть века. Он происходил из всаднической семьи, которая поднялась до сенаторского ранга при императорах Юлиях-Клавдиях. Хотя он выполнял стандартную последовательность государственных должностей и занимал пост консула в 51 году н.э., известность Веспасиану принесли его военные успехи: он возглавил римское вторжение в Британию в 43 году и покорил Иудею во время еврейского восстания 66 года. Он также построил Колизей в Риме. ВВЕДЕНИЕ Жизнь и творчество Тацита Наши скудные знания о жизни Корнелия Тацита почерпнуты главным образом из его собственных трудов и писем его близкого друга, младшего Плиния. Единственные достоверные даты таковы: в 78 году н.э. он женился на дочери Гнея Юлия Агриколы, биографию которого он позже написал; в 88 году он был претором и членом коллегии XV виров, но, возможно, был назначен на эту священную должность и раньше. Консулом он стал в 97 (или 98) году, а в период с 113 по 116 (или 111-112) годы управлял провинцией Азия в качестве проконсула. Его раннюю политическую карьеру можно определить с несколько меньшей точностью по его собственным словам: dignitatem nostram a Vespasiano inchoatam, a Tito auctam, a Domitiano longius provectam non abnuerim. Исходя из этого, можно предположить, что он был трибуном милитум латиклавий и занимал некоторые должности вигинтивирата при Веспасиане (69-79); должность квестора тогда досталась бы ему между 79 и 81 годами. Исходя из вышеизложенных фактов, можно предположить, что Тацит родился примерно в 55-56 годах н.э. Эта дата соответствует ходу его политической карьеры; кроме того, известно, что он был всего на несколько лет старше своего преданного друга, младшего Плиния, родившегося в 61 или 62 году. Место его рождения неизвестно, и, по сути, его преномен неясен; в кодексе Медице I он указан как Публий, но Аполлинарий Сидоний, писавший в V веке, называет его Гаем. Его отцом, возможно, был прокуратор Бельгийской Галлии. Безусловно, историк происходил из состоятельной, если не богатой, семьи, поскольку он получил лучшее образование своего времени, сделал полную политическую карьеру знати и рано женился. Более того, его образ мышления всегда был образом гордого и аристократичного римлянина, не сочувствующего и не заинтересованного в делах низших слоёв общества. Его периодическое восхищение независимым и свободолюбивым духом иностранцев продиктовано желанием создать явный контраст с римскими пороками. Влияние риторических исследований Тацита отчетливо прослеживается во всех его трудах, и он снискал себе репутацию оратора. Поэтому неудивительно, что его самое раннее сохранившееся произведение, « Диалог об ораторах» , представляет собой исследование причин упадка ораторского искусства при империи. Созданный по образцу риторических работ Цицерона, он демонстрирует в форме и стиле результаты исследований автора. Действие диалога происходит в 74-75 годах н.э., но дата написания неизвестна; по-видимому, он был опубликован только после смерти Домициана (96). Другие его работы относятся к области истории. Двум небольшим томам предшествовали его более крупные исследования. « Агрикола» — это хвалебная биография его тестя, Гнея Юлия Агриколы. Значительная часть этой небольшой книги посвящена описанию Британии и рассказу о римском завоевании, что обеспечивает читателю тройной интерес — к географии и этнографии, истории и биографии. Книга была написана, или, по крайней мере, опубликована, в 98 году н.э. «Германия » , опубликованная примерно в то же время, представляет собой этнографическое описание Германии, к которой римляне в то время проявляли особый интерес в связи с планируемой экспедицией Траяна туда. В ней идеализируются германские народы за счет римлян, но также содержится много серьезной и ценной информации о германских племенах; эта брошюра является самым ранним из имеющихся у нас значимых описаний этих народов, поскольку главы, посвященные Германии в шестой книге « Галльской войны» Цезаря , слишком кратки, чтобы дать нам более чем беглое представление о германских народах и их обычаях. Однако, ещё когда Тацит писал свою «Агриколу» , он планировал более масштабное историческое произведение, посвящённое его собственной эпохе. Но со временем его план несколько изменился: сначала он написал «Истории » , перевод которых представлен здесь. Эта работа началась 1 января 69 года н.э. и продолжалась до смерти Домициана (96). Затем он обратился к более раннему периоду и написал историю периода от смерти Августа до конца 68 года. По-видимому, он назвал это произведение « Ab excessu divi Augusti» , но также упоминает его как «Анналы» , и именно под этим названием оно обычно известно. Имеющиеся у нас скудные сведения показывают, что Тацит работал над своими «Историями» между 104 и 109 годами; самое позднее хронологическое упоминание в « Анналах» относится к 117 году. По-видимому, смерть помешала ему осуществить свою заветную цель — написать историю счастливых правлений Нервы и Траяна. Четырнадцать книг «Истории » охватывают период с 1 января 69 года до смерти Домициана в 96 году, как указано выше; из них полностью сохранились только книги I-IV, в то время как книга V обрывается главой 26 примерно в августе 70 года н.э. Первая книга содержит рассказ о недолгом правлении Гальбы, об избрании Пизона его преемником и о революции, которая привела Отона к императорской власти и стоила Гальбе и Пизону жизни ( - ). Затем следует ( - ) история восстания легионов в Германии, где Вителлий был провозглашен императором, продвижение этих войск к Италии и подготовка Отона к противостоянию им. В начале второй книги ( - ) Тацит обращает наше внимание на Восток, где Веспасиан и его сын Тит начинают играть важную роль. Затем он возвращается к Италии и к борьбе между противоборствующими силами Отона и Вителлия, которая заканчивается поражением Отона в битве при Бедриакуме и его самоубийством ( - ). Остальная часть книги ( - ) содержит описание правления Вителлия, которому вскоре угрожает провозглашение Веспасиана императором в Египте и Сирии. Генерал Муциан, как командующий войсками Веспасиана, продвигается на Запад. Легионы Мёзии, Паннонии и Далмации присоединяются к Веспасиану. Вести с Востока, наконец, заставляют Вителлия отправить часть войск на север Италии. В третьей книге описывается борьба между сторонниками Веспасиана и Вителлия. Она завершается поражением последнего, который встречает жалкую смерть от рук толпы солдат и мирных жителей. В четвёртой книге мы видим Веспасиана верховным правителем. 1 января 70 года император и его сын Тит вступили в должность консулов, хотя оба всё ещё находились на Востоке. Однако большая часть книги ( - ; - ; - ) посвящена описанию угрожающего восстания батавов под предводительством Цивилиса; эта история продолжается в пятой книге ( - ), хотя первые главы ( - ) вызывают больший интерес у современного читателя благодаря истории похода Тита против Иерусалима. По времени написания « История» находится между тремя второстепенными произведениями, с которых Тацит начал свою литературную карьеру, и « Анналами» , наиболее зрелым творением его ума и пера. Как и следовало ожидать, « История» написана в стиле, еще не достигшем той предельной лаконичности, которая присуща его последнему произведению; тем не менее, примеров плавного темпа здесь немного, а предложения часто перегружены содержанием. Союзы сравнительно редки; читателю часто приходится самому искать связь между мыслями. В слоге Тацит, по возможности, избегает банальностей и вульгарности, не стремясь, однако, к чему-то странному и неестественному. Он использует поэтические обороты и фразы, находясь под сильным влиянием своих предшественников, особенно Саллюста и Вергилия. И все же поэтическое красноречие, часто отличающее его стиль, присуще только ему, как и острые эпиграмматические предложения, являющиеся столь яркой чертой его произведений. По форме « Истории» носят анналистический характер, часто прерывая повествование, чтобы сохранить порядок событий. Современному читателю такой подход может показаться непривычным, но следует помнить, что в древности это была одна из канонических форм историографии. Тацит был человеком глубоких чувств и сильной индивидуальности. Хотя он и стремился написать «Без гнева и размышлений», ему это так и не удалось; можно предположить, что если бы сегодня у нас был его труд о правлении Домициана, мы бы обнаружили, что он овладел искусством историка в то время так же, как и в сохранившихся трудах о правлении Тиберия и Нерона. Осознавая, что Империя не предлагала ему великих тем Республики, он искал источники действия, скрытые в сердцах людей. Человеческие мотивы интересовали его настолько, что он порой не уделял должного внимания влиянию самих событий. Он был самым индивидуалистичным, самым психологическим из античных историков, и, работая над своей историей ранней империи, он стремился написать историю человеческой души. Как и большинство историков древности, он также был моралистом, который считал своим долгом презирать порок и восхвалять добродетель. С возрастом он склонен верить в астрологию, чудеса и судьбу; Но в этих вопросах он часто оказывается в недоумении. Порой мы можем и должны сомневаться в интерпретации Тацитом фактов; но его гений таков, что он придает своим картинам и описаниям едкую живость. Он пишет с мрачным чувством, потому что его пережитый опыт будоражит его, и он знает, что такое тиран. Его лаконичный и афористичный стиль, не имеющий себе равных ни до, ни после него, и то, как его личность пронизывает его произведения, обеспечили ему славу. Библиография Рукописи Текст «Истории » основан на единственной рукописи, «Медицей II» (М), известной также как «Лаурентиан» 68, 2, в которой также находятся «Анналы» XI-XIV веков и «Апулей, о магии» , «Метаморфозы» и «Флорида» . Эта рукопись была написана в XI веке лангобардским почерком в Монте-Кассино. Она издана в факсимильном виде с предисловием Энрико Ростаньо: «Codices Graeci et latine photographice depicti» , VII.2, Лейден, 1902. Все остальные рукописи являются копиями «Медицея» и сравнительно бесполезны, за исключением того, что восполняют текст в двух отрывках, которые теперь отсутствуют в основной рукописи: I.69-75 и I.86-II.2. Печатные издания Первое издание, выпущенное Винделинусом де Спирой в Венеции в 1470 году, включало «Анналы» XI-XVI, «Истории» , «Германию» и «Диалог» . Первое издание всех произведений было подготовлено Бероальдом и опубликовано в Риме в 1515 году. Существует множество современных изданий. Долгое время стандартным считалось текстовое издание Хальма, 4-е изд., Лейпциг, 1884 г.; однако сейчас его несколько уступили место изданию « Истории» Ван дер Влита, Гронинген, 1900 г., и изданию К. Д. Фишера в «Оксфордских классических текстах», 1910 г. Среди аннотированных изданий «Истории » можно назвать следующие: Э. Вольф, Берлин, 1886, 1888; К. Герей, Лейпциг, 1904; А. Д. Годли, Лондон, 1887, 1890; и У. Спунер, Лондон, 1891. Для изучения языка Тацита, Гербера и Грифа незаменимым является «Лексикон Тацита» , 2 тома, Лейпциг, 1903 год. Переводы Самый ранний английский перевод «Истории » (I-IV) был сделан сэром Генри Сэвилом в Лондоне в 1591 году. Перевод полного собрания сочинений Артуром Мерфи в Лондоне (1793), 1811 год, долгое время оставался стандартным английским переводом. Более современные и качественные переводы можно найти у Чёрча и Бродрибба, Лондон (1864), 1905; У. Гамильтона Файфа, Оксфорд, 1912; и Г. Г. Рамзи, Лондон, 1915. Можно также упомянуть перевод Х. У. Квилла, Лондон, 1892, 1896, но он уступает только что упомянутым. На французском языке есть превосходный перевод Бёрнуфа, Париж, 1914. Хотя следующий перевод был сделан в первом варианте в основном в Италии, без доступа к этим переводам, он, вероятно, обязан им всем больше, чем осознает переводчик; ибо за что бы он ни взял, сознательно или бессознательно, он искренне благодарен. Нет необходимости говорить о трудностях перевода Тацита для тех, кто пытался перевести хотя бы небольшую часть его произведения; и этот эксперимент настоятельно рекомендуется всем, кто с пониманием относится к тому, кто осмелился взяться за эту заманчивую, но невыполнимую задачу. Историческая справка Для понимания событий, описанных в первых главах «Истории », необходимо помнить о событиях, предшествовавших смерти Нерона и принятию Гальбой императорской власти. В результате недовольства Нероном, Сервий Сульпиций Гальба был провозглашен императором своими войсками в Нижней Испании в начале апреля 68 года. Гальбе было уже семьдесят три года. Он происходил из знатного рода и был консулом тридцать пять лет назад; при Калигуле он отличился, будучи правителем Галлии, отразив германское вторжение в 39 году н.э., а после смерти Калигулы он отказался прислушаться к своим друзьям, которые убеждали его заявить о своих правах на императорскую власть. Позже император Клавдий отправил его управлять провинцией Африка, которая в то время страдала от плохой дисциплины среди солдат и подвергалась угрозе варварских набегов. Восстановив дисциплину и обеспечив мир, за что он был высоко почитаем, Гальба ушел из общественной жизни, но в 60 году Нерон вернул его, отправив управлять Тарраконской Испанией. В начале 68 года к Гальбе обратился Виндекс, наместник Галлии Лугдуненской, который предложил поднять восстание и сделать Гальбу императором. Старик был слишком осторожен, чтобы тогда браться за столь опасное предприятие, но после того, как восстание под руководством Виндекса вспыхнуло, он стал опасаться за свою безопасность; заявив, что Нерон хочет его жизни, он созвал свои войска и обратился к ним с речью о положении империи. Хотя его провозгласили императором (imperator), Гальба называл себя лишь представителем Сената и народа (legatus senatus populique Romani). Его поддерживали Отон, наместник Лузитании, и Цецина, квестор Бетики. После того, как восстание под руководством Виндекса было подавлено, а сам Виндекс покончил жизнь самоубийством, положение Гальбы казалось безнадежным, но нерешительность и легкомыслие Нерона спасли его. Наконец, Нимфидий Сабин, префект преторианской гвардии, поддержал Гальбу в своих собственных целях; Нерон был приговорен Сенатом к смерти и встретил свою кончину в загородной вилле своего вольноотпущенника Фаона в ночь на 9 июня. Семь дней спустя весть об этом достигла Гальбы в Клунии в Испании, после чего он принял императорское имя. Его продвижение к Риму было медленным; претендентов в Испании и Галлии пришлось подавлять, а претендентов из Германии и Африки устранять; в октябре он вошел в Рим, преодолев реальное, или мнимое, сопротивление некоторых морских пехотинцев у Мульвийского моста. КНИГА I 1.1 Я начинаю свою работу со второго консульства Сервия Гальбы, когда Тит Виний был его коллегой. Многие историки рассматривали более ранний период, составлявший восемьсот двадцать лет с момента основания Рима, и, говоря о Республике, писали с одинаковым красноречием и свободой. Но после битвы при Акции, когда интересы мира требовали сосредоточения всей власти в руках одного человека, писатели подобного уровня исчезли; и в то же время историческая правда была искажена во многих отношениях: во-первых, потому что люди не знали о политике, считая её не своим делом; позже, из-за своего страстного желания льстить; или, опять же, из-за своей ненависти к своим господам. Таким образом, между враждебностью одного класса и раболепием другого, потомство было проигнорировано. Но в то время как люди быстро отворачиваются от историка, который заискивает перед ними, они с готовностью слушают клевету и злобу; ибо лесть подвергается постыдному обвинению в раболепии, а злоба создает ложное впечатление независимости. В моем случае я не был знаком с Гальбой, Отоном или Вителлием ни по доброте, ни по обидам с их стороны. Не могу отрицать, что моя политическая карьера началась благодаря Веспасиану; что Тит способствовал ее развитию; и что Домициан продвинул ее дальше; но те, кто исповедует непоколебимую верность истине, не должны писать ни о ком с привязанностью или ненавистью. И все же, если моя жизнь будет недолгой, я оставил на старость историю правления обожествленного Нервы и правления Траяна — более богатую и менее опасную тему, благодаря редкой удаче эпохи, в которой мы можем чувствовать то, что хотим, и говорить то, что чувствуем. 2 1 История, в которую я вступаю, — это история периода, богатого бедствиями, ужасного битвами, раздираемого гражданскими распрями, ужасного даже в мирное время. Четыре императора пали от меча; было три гражданских войны, еще больше войн за рубежом, и часто и то, и другое одновременно. На Востоке был успех, на Западе — несчастье. Иллирик был потрясен, галльские провинции колебались, Британия была покорена и тут же отпущена. Сарматы и свевы восстали против нас; даки прославились поражениями, нанесенными и перенесенными; даже парфяне чуть не поднялись на войну благодаря хитрости самозваного Нерона. Более того, Италию постигли бедствия, неизвестные прежде или возвращавшиеся спустя века. Города на богатых плодородных берегах Кампании были поглощены или затоплены; Рим был опустошен пожарами, в которых сгорели его древнейшие святыни, а сам Капитолий был подожжен руками горожан. Священные обряды осквернялись; в высоких кругах процветали прелюбодеяния. Море было полно изгнанников, его скалы были осквернены телами мертвецов. В Риме царила еще более ужасная жестокость. Высокое происхождение, богатство, отказ или принятие должности — все это давало повод для обвинений, а добродетели вернейшее обрекали на погибель. Награды доносчиков были не менее отвратительны, чем их преступления; одни, получив священство и консульство в качестве трофеев, другие, получив должности имперских агентов и тайное влияние при дворе, сеяли хаос и смятение повсюду, внушая ненависть и ужас. Рабы были развращены против своих хозяев, вольноотпущенники — против своих покровителей; а тех, у кого не было врагов, сокрушали друзья. 3 1 Однако этот век не был настолько лишен добродетели, чтобы не показывать благородных примеров. Матери сопровождали своих детей в бегстве; жены следовали за мужьями в изгнание; родственники проявляли мужество, зятья – твердость, рабы – верность, которая противостояла даже пыткам. Выдающиеся люди встречали последнюю необходимость с мужеством, соперничая в своем конце со славной смертью древности. Помимо многочисленных несчастий, постигших человечество, были чудеса на небе и на земле, предупреждения, данные молниями, и пророчества о будущем, как радостные, так и мрачные, неопределенные и ясные. Ибо никогда еще ужасные бедствия римского народа и несомненные знаки не доказывали так полно, что боги заботятся не о нашей безопасности, а о нашем наказании. 4 1 Прежде чем я начну запланированную работу, я думаю, нам следует вернуться назад и рассмотреть состояние города, настрой армий, положение провинций, элементы силы и слабости во всем мире, чтобы мы могли понять не только события и результаты, которые по большей части обусловлены случайностью, но и их причины и мотивы. Хотя смерть Нерона поначалу была встречена с ликованием, она вызвала различные эмоции не только в городе среди сенаторов, народа и городских солдат, но и среди всех легионов и генералов; ибо теперь открылась тайна империи: императора можно было поставить не в Риме. Сенаторы ликовали и немедленно в полной мере воспользовались своей свободой, что было естественно, поскольку им приходилось иметь дело с новым императором, который все еще отсутствовал. Ведущие представители всаднического сословия были почти так же ликуют, как и сенаторы. Респектабельная часть простого народа и представители знатных родов, клиенты и вольноотпущенники осужденных и изгнанных пробудились в надежде. Низшие слои населения, пристрастившиеся к цирку и театру, а вместе с ними и самые низшие рабы, а также те, кто растратил свое имущество и, к своему стыду, привык зависеть от щедрости Нерона, были унижены и цеплялись за каждый слух. 5 1 Городские солдаты давно привыкли присягать на верность Цезарям и были вынуждены покинуть Нерона скорее благодаря хитрому давлению, чем по собственному желанию. Теперь, когда они увидели, что обещанное от имени Гальбы пожертвование им не было предоставлено, что в мирное время не было таких же возможностей для великих заслуг и наград, как во время войны, и что легионы уже заручились благосклонностью императора, которого они склонили к поддержке революции, их еще больше подстегнул преступный поступок префекта Нимфидия Сабина, который пытался захватить империю для себя. Правда, Нимфидий был разгромлен в своей попытке, но, хотя глава мятежа был таким образом устранен, большинство солдат все еще осознавали свою вину, и было много людей, которые нелестно отзывались о возрасте и жадности Гальбы. Его строгость, некогда почитаемая и снискавшая солдатам похвалу, теперь раздражала их, ибо они восстали против старой дисциплины; на протяжении четырнадцати лет Нерон учил их любить недостатки императоров не меньше, чем когда-то уважать их добродетели. Кроме того, был еще один поговорка Гальбы о том, что он предпочитает отбирать, а не покупать своих солдат — благородное высказывание в интересах государства, но опасное для него самого, поскольку все остальное противоречило этому принципу. 6 1 Гальба был слаб и стар. Тит Виний и Корнелий Лако, первый — худший из людей, второй — самый ленивый, стали причиной его гибели, ибо ему пришлось нести бремя ненависти к преступлениям Тита и презрения людей к летаргии Корнелия. Приближение Гальбы к Риму было медленным и кровавым: избранный консул Цингоний Варрон и Петроний Турпилиан, бывший консул, были казнены: Цингоний — за соучастие в действиях Нимфидия, Петроний — как один из полководцев Нерона. Их убили без ведома и защиты, так что люди считали их невиновными. Вступление Гальбы в Рим было зловещим предзнаменованием, поскольку были убиты тысячи безоружных солдат, и это вселяло страх в тех самых людей, которые их убили. В Рим был доставлен испанский легион; Тот отряд, который Нерон набрал из флота, всё ещё находился там, так что город был наполнен необычайно большой силой. Кроме того, там было много отрядов из Германии, Британии и Иллирии, которые Нерон также отобрал и отправил к Каспийским воротам для участия в кампании, которую он готовил против албанцев; но он отозвал их, чтобы подавить попытку Виндекса. Здесь было достаточно топлива для революции; хотя солдаты не отдавали предпочтение какому-либо конкретному человеку, они были готовы использовать любого, кто обладал смелостью. 7 1 Случилось также, что в это же время сообщалось о казнях Клодия Макера и Фонтея Капитона. Макер, несомненно, сеявший смуту в Африке, был казнен Требонием Гарутианом, имперским агентом, по приказу Гальбы. Капитон, предпринимавший аналогичные попытки, был казнен в Германии Корнелием Аквинским и Фабием Валентом, командующими легионами, еще до того, как они получили приказ о подобных действиях. Некоторые считали, что, хотя репутация Капитона была запятнана жадностью и похотью, он все же воздерживался от мысли о революции, но командующие, которые подстрекали его к началу войны, намеренно выдумали против него обвинение в государственной измене, когда обнаружили, что не могут его убедить; и что Гальба, либо из-за своей природной нерешительности, либо чтобы избежать более тщательного изучения дела, одобрил то, что было сделано, независимо от способа, просто потому, что это нельзя было отменить. Но обе казни были восприняты негативно, и теперь, когда императора ненавидели, его добрые и злые дела принесли ему непопулярность. Всё продавалось; его вольноотпущенники были чрезвычайно могущественны, а рабы жадно стремились к внезапной наживе с нетерпением, свойственным столь старому господину. В новом дворе были те же пороки, что и в старом: они были одинаково обременительными, но не имели одинакового оправдания. Сами годы правления Гальбы вызывали насмешки и презрение у тех, кто привык к молодости Нерона и кто, по прихоти простолюдинов, сравнивал императоров по красоте их внешности. 8 1 Таковы были разнообразные настроения в Риме, что вполне естественно для города с таким огромным населением. Из провинций Испанией правил Клувий Руф, человек красноречивый, искусный в мирном правлении, но не обученный военному делу. Галльские провинции были верны своим принципам не только из-за памяти о провале Виндекса, но и благодаря недавнему дарованию римского гражданства и снижению налогов на будущее; однако галльские племена, ближайшие к армиям Германии, не были удостоены тех же почестей, что и остальные; у некоторых из них даже отобрали земли, так что они испытывали одинаковое раздражение, независимо от того, подсчитывали ли они выгоды своих соседей или свои собственные потери. Армии в Германии были раздражены и разгневаны, что крайне опасно, когда задействованы крупные силы. Ими двигала гордость за недавнюю победу, а также страх, потому что они отдали предпочтение проигравшей стороне. Они не спешили оставлять Нерона; а Вергиний, их командующий, не сразу выступил в поддержку Гальбы; Солдаты были склонны полагать, что он сам не отказался бы стать императором; и считалось, что солдаты предложили ему императорскую власть. Даже те, кто не мог пожаловаться на казнь Фонтея Капитона, тем не менее были возмущены. Но у них не было лидера, поскольку Вергиния увезли под видом дружбы. Тот факт, что его не вернули, а фактически отдали под суд, солдаты расценили как обвинение против самих себя. 9 1 Армия в Верхней Германии презирала своего командующего, Гордеония Флакка. Из-за преклонного возраста и хромоты он не обладал ни храбростью, ни авторитетом. Даже когда солдаты были спокойны, он не мог их контролировать; однажды выведенный из себя, он лишь ещё больше разжигал в них гнев. Солдаты Нижней Германии долгое время оставались без генерала консульского ранга, пока Гальба не послал Авла Вителлия, сына того самого Вителлия, который был цензором и трижды консулом: казалось, почести его отца придавали ему достаточно престижа. В армии, дислоцированной в Британии, не было враждебных чувств; и действительно, ни один другой легион, несмотря на всю неразбериху, вызванную гражданскими войнами, не доставлял меньше хлопот, либо потому, что они находились дальше и были разделены океаном, либо потому, что за многие кампании научились предпочитать ненавидеть врага. В Иллирике также царило спокойствие, хотя легионы, которые Нерон призвал из этой провинции, пока они задерживались в Италии, через своих представителей обратились к Вергинию; Однако различным армиям, разделенным большими расстояниями — что является наиболее эффективным средством поддержания верности войск, — не удалось объединить ни свои пороки, ни свои силы. 10 1 Восток оставался невозмутимым. Сирия и её четыре легиона находились под контролем Лициния Муциана, человека, известного как в процветании, так и в невзгодах. В молодости он заводил дружеские отношения с знатью в своих собственных целях; позже, когда его богатство иссякло, положение стало нестабильным, и он также подозревал, что Клавдий разгневан на него, он удалился в Азию и был так же близок к изгнанию, как и впоследствии к восшествию на престол. Он проявлял смесь роскоши и трудолюбия, любезности и дерзости, добрых и злых уловок. Его удовольствия были экстравагантны, если он был свободен; всякий раз, когда он выходил на поле боя, он проявлял великие добродетели. Вы бы похвалили его общественную жизнь; но его личная жизнь носила дурную репутацию. Тем не менее, благодаря различным увлечениям он добивался власти среди своих подчинённых, близких ему людей и соратников по должности; и он был человеком, которому было легче даровать императорскую власть, чем удерживать её самому. Войну против евреев вел Флавий Веспасиан, которого Нерон выбрал в качестве полководца, используя три легиона. Желания и чувства Веспасиана не противоречили Гальбе, ибо тот послал своего сына Тита выразить ему почтение и показать свою верность, о чем мы расскажем позже. В тайны Судьбы, знамения и пророчества, предопределившие Веспасиану и его сыновьям власть, мы поверили только после того, как его успех был обеспечен. 11 1 Египет, с войсками, обеспечивающими его порядок, со времен обожествленного Августа управлялся римскими рыцарями вместо прежних царей. Казалось разумным держать под прямым контролем императорского дома труднодоступную провинцию, дающую обильные урожаи, но подверженную гражданским распрям и внезапным беспорядкам из-за фанатизма и суеверий ее жителей, невежественных в законах и незнакомых с гражданскими магистратами. В то время наместником был Тиберий Александр, сам египтянин. Африка и ее легионы, после смерти Клодия Макера, были довольны любым императором после опыта правления мелкого тирана. Две провинции — Мавритания, Реция, Норик, Фракия и другие округа, находившиеся под контролем имперских агентов, — склонялись к благосклонности или враждебности в результате контактов с более могущественными силами, в зависимости от того, какая армия находилась рядом с каждой из них. Провинции, не имевшие армии, и особенно сама Италия, были обречены на рабство под властью любого хозяина и стали плодами войны. Таково было положение дел в Римском государстве, когда Сервий Гальба, избранный консулом во второй раз, и его коллега Тит Виний вступили в год, который должен был стать для Гальбы последним, а для государства — почти концом. 12 1 Через несколько дней после первого января пришло донесение от Помпея Пропинква, имперского агента в Бельгийской Галлии, в котором говорилось, что легионы Верхней Германии отбросили всякое уважение к своей присяге на верность и требуют другого императора, но оставляют выбор за сенатом и римским народом, чтобы их нелояльность не воспринималась слишком серьезно. Эта новость ускорила решение Гальбы. Он уже обсуждал с собой и своими приближенными вопрос о выборе преемника; действительно, за последние несколько месяцев ничто так часто не обсуждалось в государстве, во-первых, из-за вседозволенности и страсти, которые люди теперь испытывали к таким разговорам, а во-вторых, потому что Гальба был уже стар и немощен. Немногие руководствовались здравым смыслом или истинным патриотизмом; большинство, движимое глупой надеждой, в своих эгоистичных сплетнях называли того или иного человека, чьими клиентами или друзьями они были; ими также двигала ненависть к Титу Винию, чья непопулярность росла с каждым днем пропорционально его власти. Более того, сама любезность Гальбы лишь усиливала алчность его друзей, жадных до своего большого богатства; поскольку они имели дело с немощным и доверчивым человеком, им было меньше чего бояться и больше надеяться на спасение от своих злодеяний. 13 1 Фактическая власть принципата была разделена между консулом Титом Винием и префектом преторианства Корнелием Лако, и влияние Икела, вольноотпущенника Гальбы, не было меньше, чем их собственное. Ему было подарено кольцо всадника, и народ прозвал его Марцианом, всадническим именем. Эти трое ссорились друг с другом, и в мелочах каждый действовал в своих интересах; но в вопросе выбора преемника они разделились на две партии. Виний отдавал предпочтение Марку Отону; Лако и Икел сходились во мнении не столько в поддержке какого-либо конкретного человека, сколько в поддержке кого-то другого, помимо Отона. Гальба знал о дружбе между Отоном и Титом Винием; и народные сплетни, которые ничего не оставляли без внимания, уже называли Отона зятем, а Виния тестем, потому что первый был холостяком, а у Виния была незамужняя дочь. Я могу предположить, что Гальба также питал некоторую заботу о государстве, которое было напрасно отнято у Нерона, если бы оно оказалось в руках Отона. Ведь Отон провел свое детство в безрассудстве, в начале своей юности не стеснялся в выражениях. Он снискал благосклонность Нерона, подражая его расточительности; поэтому Нерон, будучи посвященным в его разврат, оставил с собой Поппею Сабину, любовницу императора, пока не избавится от своей жены Октавии. Позже император заподозрил его в связи с этой же Поппеей и перевел в провинцию Лузитания, формально на должность губернатора. Он неплохо управлял провинцией, но первым присоединился к партии Гальбы и не был пассивным сторонником. Пока длилась война, он был самым блестящим из всех непосредственных сторонников Гальбы, и теперь, как только у него появилась надежда быть усыновленным Гальбой, он желал этого с каждым днем все сильнее. Большинство солдат поддерживали его, и двор Нерона был склонен к нему, потому что он был похож на Нерона. 14 1 Но после того, как Гальба получил известие о нелояльности в Германии, хотя у него еще не было достоверных сведений о Вителлии, он был обеспокоен возможным исходом насилия со стороны армии и не доверял даже солдатам в городе. Поэтому он созвал своего рода императорский комитет, который считал единственным выходом. Помимо Виния и Лако, он вызвал Мария Цельса, избранного консула, и Дуцения Гемина, префекта города. Сначала он кратко упомянул о своем преклонном возрасте, а затем распорядился вызвать Лициниана Пизона, либо потому, что тот был его собственным выбором, либо, как полагали некоторые, по настоянию Лако, который завязал тесную дружбу с Пизоном в доме Рубелия Плавта. Но Лако ловко поддержал Пизона, как если бы тот был чужаком, и хорошая репутация Пизона придала вес совету Лако. Пизон был сыном Марка Красса и Скрибонии, таким образом, имея знатное происхождение с обеих сторон; Его внешность и манеры были характерны для человека древней школы, и его по праву называли суровым; те, кто придерживался более жесткого мнения, считали его мрачным, но именно эта черта его характера, вызывавшая подозрения у тревожных людей, побудила Гальбу отдать его на воспитание. 15 1 Затем, согласно преданию, Гальба взял Пизона за руку и сказал следующее: «Если бы я, как частное лицо, принимал тебя в викариес по закону перед понтификами, как это принято, то для меня было бы честью привести в свой дом потомка Гнея Помпея и Марка Красса, и честью для тебя добавить славу сульпицианского и лютацианского домов к твоему высокому положению. Но поскольку я призван на императорскую должность, как и я, с согласия богов и людей, я был тронут твоим высоким характером и патриотизмом и решил предложить тебе мирным путем принципат, за который боролись наши предки и который я получил в войне. В этом я следую примеру обожествленного Августа, который поставил на высокое положение рядом со своими собственными сначала сына своей сестры Марцелла, затем зятя Агриппу, затем внуков и, наконец, Тиберия Нерона, своего пасынка. Но Август искал Я — преемник в своем доме, а я — во всем государстве. Я делаю это не потому, что у меня нет родственников или соратников; но я сам не добился этой власти корыстолюбием, и я хотел бы, чтобы характер моего решения был показан тем фактом, что я обошел ради вас не только своих родственников, но и ваших. У вас есть брат столь же благородный, как и вы, и старше вас, достойный этой участи, если бы вы не были лучшим человеком. Вы достигли возраста, когда уже ушли от юношеских страстей; ваша жизнь такова, что вам не нужно оправдываться за прошлое. До сих пор вы знали только невзгоды; процветание испытывает дух более острыми испытаниями, потому что мы просто терпим несчастья, но развращаемся успехом. Честь, свобода, дружба, главные блага человеческого разума, вы будете оберегать с той же постоянностью, что и прежде; но другие будут стремиться ослабить их своей раболепностью. Лесть, лесть и этот худший яд честного сердца — корыстолюбие — проникнут в вас. Даже если мы с вами разговариваем друг с другом Сегодня, с полной откровенностью, все остальные предпочтут распоряжаться нашим огромным состоянием, а не нами. Ибо убедить князя в его долге — задача непростая, но согласиться с ним, каким бы он ни был, — дело, совершаемое без искренних чувств. 16 1 «Если бы могучая структура империи могла стоять в равновесии без правителя, то было бы уместно, чтобы республика началась с меня. Но так уж сложилось, что мы давно достигли такого рубежа, что моя старость не может дать римскому народу больше, чем хороший преемник, или вашей молодости больше, чем хороший император. При Тиберии, Гае и Клавдии мы, римляне, были, так сказать, наследием одной семьи; тот факт, что нас, императоров, начинают избирать, станет для всех своего рода свободой; и поскольку дома Юлиев и Клавдиев прекратили свое существование, усыновление выберет только лучших; ибо быть рожденным от князей — это всего лишь случайность, и это не считается чем-то большим, но суждение, проявляющееся в усыновлении, ничем не ограничено; и, если кто-то хочет сделать выбор, общее мнение указывает на личность. Держите Нерона перед глазами. Как бы он ни гордился длинной чередой Цезарей, не Виндекс имел безоружную провинцию, и не я — один легион, а его собственный Чудовищный характер, его собственная расточительность, которые сбросили его с шеи народа; и все же никогда прежде не было прецедента осуждения императора. Мы, призванные к власти войной и человеческим суждением о нашей ценности, будем подвержены зависти, какими бы честными мы ни оказались. И все же не пугайтесь, если в мире, потрясенном до основания, еще не успокоились два легиона. Я сам не пришел к трону с чувством уверенности, и когда люди услышат, что я усыновил вас, я перестану казаться стариком — единственное обвинение, которое сейчас выдвигается против меня. Нерона всегда будут помнить самые худшие граждане; мы с вами должны позаботиться о том, чтобы его не оплакивали и хорошие. Давать вам дальнейшие советы было бы несвоевременно, и, кроме того, все советы, которые я мог бы дать, будут исполнены, если вы окажетесь мудрым выбором. Различие между добром и злом одновременно наиболее полезно и быстрее всего проявляется. Думайте только о том, чего бы вы хотели или чему бы вы противостояли, если бы императором был другой. Ибо у нас нет, как Среди народов, где есть цари, незыблемый дом правителей, а все остальные — рабы, вы будете править людьми, которые не могут вынести ни полного рабства, ни полной свободы». Гальба продолжил говорить в том же духе, словно провозглашая императора, но все остальные беседовали с Писо так, будто он уже им стал. 17 1 Люди сообщают, что Писо не выказал ни беспокойства, ни восторга ни перед теми, кто наблюдал за ним в тот момент, ни впоследствии, когда все взгляды были обращены на него. Он отвечал с почтением, подобающим отцу и императору; он скромно говорил о себе. Его внешний вид и одежда не изменились; он казался человеком, обладающим скорее способностью, чем желанием стать императором. Затем обсуждался вопрос о том, следует ли объявить о его усыновлении с трибуны, в сенате или в преторианском лагере. Было решено отправиться в лагерь, поскольку этот акт, как считалось, станет знаком чести перед солдатами, чью поддержку, завоеванную с помощью умелых приемов, нельзя было презирать, как бы низко ни было добиваться ее подкупом и агитацией. Тем временем вокруг дворца собралась ожидающая толпа, нетерпеливо ожидающая узнать великую тайну, а безуспешные попытки тех, кто хотел пресечь слухи, только усиливали их. 18 1 Десятое января, день проливного дождя, было омрачено громом, молниями и необычными угрозами с небес. В прежние времена известие об этих событиях сорвало бы выборы, но это не остановило Гальбу от поездки в лагерь преторианцев, ибо он презирал эти вещи как простую случайность; или же правда в том, что мы не можем избежать предопределенных суждений судьбы, какими бы знаками они ни являлись. Перед многочисленным собранием солдат, с краткостью, подобающей императору, он объявил, что следует примеру Писона, установленному обожествленным Августом, и военной традиции, согласно которой один человек выбирает другого. И чтобы предотвратить преувеличение масштабов восстания путем его сокрытия, он продолжил, сказав, что Четвертый и Двадцать второй легионы были введены в заблуждение несколькими мятежными лидерами, но их ошибки не вышли за рамки слов и криков, и вскоре они будут подвергнуты дисциплинарному взысканию. Он не добавил ни лести в адрес солдат, ни упоминания о каком-либо подарке. Однако трибуны, центурионы и солдаты, находившиеся ближе всего к нему, ответили удовлетворительно; но среди всех остальных солдат царило мрачное молчание, ибо они чувствовали, что из-за войны утратили право на дар, который был им достался даже в мирное время. Нет сомнений, что их преданность можно было бы завоевать малейшей щедростью со стороны этого скупого старика. Его погубила старомодная строгость и чрезмерная суровость — качества, которые мы больше не можем терпеть. 19 1 Речь Гальбы перед сенатом была столь же лаконичной и краткой, как и его обращение к солдатам. Писо говорил с достоинством, и сенаторы выразили свое одобрение. Многие сделали это из доброй воли, те, кто выступал против усыновления с большей эмоциональностью, и равнодушные — а их было больше всех — с готовностью к раболепию, ибо они питали свои личные надежды и не заботились о государстве. В течение четырех дней, прошедших между его усыновлением и убийством, Писо больше ничего не говорил и не делал на публике. С каждым днем поступали все более частые сообщения о восстании в Германии, и поскольку граждане были готовы принять и поверить во что угодно странное и плохое, сенат проголосовал за отправку делегации в армию в Германию. Велось тайное обсуждение вопроса о том, следует ли отправить и Писо, чтобы миссия выглядела более внушительной: другие члены несли бы с собой авторитет сената, а Писо — достоинство Цезаря. Они проголосовали за отправку также Лако, префекта преторианской когорты, но он наложил вето на их план. Сенат предоставил Гальбе право выбора членов. С позорной нерешительностью он называл имена людей, отпускал их, производил замены, когда они умоляли его остаться или уйти, в зависимости от своих страхов или надежд. 20 1 Следующая проблема касалась финансов. После тщательного обдумывания показалось справедливее всего обратиться за деньгами из источников, где кроется причина нищеты. Нерон растратил на подарки две тысячи двести миллионов сестерциев. Было решено созвать отдельных лиц и оставить каждому по десятой части подаренных Нероном даров. Но у фаворитов Нерона едва ли осталась десятая часть, поскольку они растратили деньги других на те же излишества, что и свои собственные; самые жадные и развращенные не имели ни земель, ни капитала, а только то, что могло бы послужить их порокам. Для сбора денег были назначены тридцать римских всадников. Это была новая должность, и она представляла собой бремя из-за количества и интриг ее членов. Повсюду устраивались аукционы и спекулянты, город был охвачен судебными тяжбами. И все же все радовались тому, что те, кто получил дары от Нерона, окажутся такими же бедными, как и те, у кого он взял деньги. В эти же дни были уволены четыре трибуна: Антоний Тавр и Антоний Назон из преторианских когорт, Эмилий Паценсский из городских когорт, а также Юлий Фронтон из полиции. Это не помогло им в борьбе с остальными, но вызвало у них опасения: они считали, что отдельных лиц хитро и осторожно вытесняют с должностей одного за другим, потому что все они подозреваются. 21 1 Тем временем Отон, которому нечего было надеяться на мирное урегулирование и чьи намерения целиком зависели от беспорядков, руководствовался многими соображениями. Его расточительность была настолько велика, что обременяла бы императора, а бедность частного гражданина едва ли выдержала бы. Он гневался на Гальбу и завидовал Писо. Он также выдумывал страхи, чтобы придать своей жадности больший размах. Он говорил, что был грозным противником для Нерона и что больше не может рассчитывать на Лузитанию и честь второй ссылки; что тираны всегда подозревают и ненавидят человека, которого считают их преемником; это уже навредило ему в глазах престарелого императора и собиралось еще больше навредить ему в глазах молодого, жестокого по натуре и озлобленного длительной ссылкой. Отона можно было убить; поэтому он должен был быть смелым и действовать, пока власть Гальбы еще слаба, а Писо еще не утвердилась; Этот переходный период был благоприятен для великих начинаний, и человек не должен медлить, когда бездействие губительнее необдуманных действий. Смерть предопределена природой для всех одинаково; но она различается, принося либо забвение, либо славу в последующие века; и если один и тот же конец ожидает виновного и невиновного, то долг человека, обладающего исключительной силой, — заслужить свою смерть. 22 1 Ум Отона не был женоподобен, как его тело. Его близкие вольноотпущенники и рабы, обладавшие большей свободой, чем принято в частных домах, постоянно выставляли перед его жадными глазами роскошный двор Нерона, его прелюбодеяния, многочисленные браки и другие царские пороки, выставляя их как свои собственные, если он только осмеливался их совершать, но насмехаясь над ним, называя их привилегией других, если он не действовал. Астрологи — племя людей, крайне ненадежных для сильных, лживых по отношению к амбициозным, племя, которое в нашем государстве всегда будет одновременно запрещено и сохранено, — также подстрекали его, заявляя, основываясь на своих наблюдениях за звездами, что происходят новые движения, и что этот год будет славным для Отона. Многие из этих астрологов, худшие из возможных инструментов для императорской супруги, разделяли тайные планы Поппеи, и один из них, Птолемей, который был с Отоном в Испании, пообещал ему, что он переживет Нерона. Завоевав доверие этим событием, он, используя собственные догадки и сплетни тех, кто сравнивал старость Гальбы с молодостью Отона, убедил Отона, что тот будет призван на императорский престол. Но Отон принял его пророчества как подлинные предупреждения судьбы, раскрытые мастерством Птолемея, ибо человеческая природа особенно склонна верить в таинственное. И Птолемей не преминул сделать свое дело; он уже подталкивал Отона даже к преступлению, к которому переход от подобных устремлений наиболее очевиден. 23 1 Однако неизвестно, пришла ли к Отону мысль о совершении преступления внезапно; он долгое время пытался завоевать популярность среди солдат, надеясь на преемственность власти или готовясь к какому-то смелому шагу. В походе, на смотре или в лагере он обращался ко всем старейшим солдатам по имени и, напоминая им, что они вместе служили Нерону, называл их сослуживцами. Других он узнавал, о некоторых спрашивал и помогал деньгами или влиянием; часто он отпускал слова жалобы и двусмысленные замечания в адрес Гальбы, а также делал другие вещи, которые могли бы смутить рядовых солдат. Ибо они серьезно жаловались на изнурительные походы, нехватку припасов и строгую дисциплину. Солдатам, которые привыкли добираться на кораблях до озер Кампании и городов Ахайи, было трудно подниматься в Пиренеи и Альпы под оружием и преодолевать бесконечные марши по горным дорогам. 24 1 Когда умы солдат уже были накалены, Маевий Пуденс, один из ближайших друзей Тигеллина, подлил масла в огонь. Завоевав расположение всех, кто отличался беспокойным нравом или нуждался в деньгах и был полон решимости совершить революцию, он постепенно дошел до того, что всякий раз, когда Гальба обедал в доме Отона, использовал обед как предлог для раздачи ста сестерциев каждому члену когорты, стоявшей на страже. Это был своего рода дар от государства, но Отон придал ему еще большее значение, тайно раздавая подарки отдельным лицам; и он стал настолько дерзок в своих коррупционных действиях, что когда Коккей Прокул, один из телохранителей, поссорился со своим соседом из-за границ, Отон выкупил всю ферму соседа на свои собственные деньги и отдал ее Прокулу. Это стало возможным благодаря недальновидности префекта Лако, который одинаково не различал как общеизвестные факты, так и тайные. 25 1 Тогда Отон поручил одному из своих вольноотпущенников, Ономасту, осуществить задуманное им преступление. Завоевав расположение Барбия Прокула, начальника охраны, и Ветурия, младшего офицера охраны, и узнав из различных бесед, что они умны и смелы, Он осыпал их наградами и обещаниями, а также дал им деньги, чтобы они подкупили лояльность большего числа людей. Таким образом, двое рядовых солдат взялись за передачу императорской власти, и они её передали. Немногие были допущены к участию в заговоре. Различными способами они играли на тревогах остальных — на солдат более высокого ранга, обращаясь с ними так, будто они подозреваются из-за оказанных им Нимфидием услуг, и на массу рядовых солдат, разжигая их гнев и разочарование по поводу того, что пожертвование так часто откладывалось. Некоторые были воодушевлены воспоминаниями о Нероне и тоской по прежней свободе, но всех их объединял один общий страх: возможно, изменение условий службы. 26 1 Эта зараза затронула также верность легионов и вспомогательных войск, которые и без того были встревожены, поскольку стало общеизвестно, что армия в Германии недовольна. Недоброжелатели были настолько готовы к восстанию, а верные — закрывать глаза на злодеяния, что четырнадцатого января они задумали похитить Отона, когда он возвращался с обеда, и сделали бы это, если бы их не остановила неопределенность ночи, рассеяние солдат по отрядам, разбросанным по всему городу, и трудности совместных действий, когда люди пьяны. Они не были обеспокоены состоянием государства, ибо в здравом уме готовились осквернить его кровью своего императора; но они боялись, что в темноте любой человек, попавший на пути солдат из Паннонии или Германии, может быть объявлен Отоном, поскольку большинство его не знало. Было много признаков начала восстания, но заговорщики подавили их. До Гальбы дошли некоторые слухи, но префект Лако отнесся к ним легкомысленно; он не был знаком с воинственным духом и выступал против любого плана, каким бы хорошим он ни был, если сам его не предлагал, и упорствовал против тех, кто знал лучше него. 27 1 В пятнадцатый день января, когда Гальба приносил жертву перед храмом Аполлона, провидец Умбриций предсказал, что знамения неблагоприятны, что заговор неминуем и что враг находится в его доме. Отон услышал это, ибо стоял рядом с Гальбой, и истолковал это наоборот как благоприятное для себя и предвещающее хорошие результаты для его целей. Вскоре его вольноотпущенник Ономас сообщил ему, что его архитектор и подрядчики ждут его, поскольку это было воспринято как знак того, что солдаты уже собираются и что заговор созрел. Когда некоторые спросили Отона, почему он уходит, он объяснил это тем, что покупает недвижимость, в ценности которой он сомневается из-за ее возраста, и поэтому хочет сначала осмотреть ее. Взяв за руку своего вольноотпущенника, он прошел через дворец Тиберия к Велабруму, а затем к золотому мичману рядом с храмом Сатурна. Там двадцать три телохранителя приветствовали его как императора; Когда он испугался, потому что его встретило так мало людей, его быстро посадили в кресло и, обнажив мечи, поспешно увели. Примерно такое же количество солдат присоединилось к ним по пути: одни — из-за знания, другие — из-за удивления, часть — с криками и обнаженными мечами, часть — молча, готовые ориентироваться на результат. 28 1 Юлий Марциал, трибун, был дежурным офицером в лагере. Испуганный масштабом внезапно совершенного преступления, не зная о степени нелояльности лагеря и опасаясь смерти в случае сопротивления, он заставил большинство заподозрить его в соучастии. Все остальные трибуны и центурионы также предпочли нынешнюю безопасность сомнительному, но честному пути. Таково было их отношение, что немногие осмеливались совершить самое гнусное преступление, многие желали его совершить, а все соглашались. 29 1 Тем временем Гальба пребывал в неведении. Задумчиво совершая жертвоприношения, он доносил до богов империи, которая уже принадлежала другой, когда ему дошли известия о том, что в лагерь спешно направляется какой-то сенатор. Впоследствии распространился слух, что это был Отон; и в то же время люди шли со всего города — некоторые, случайно оказавшиеся на пути процессии, преувеличивали факты, внушая ужас, другие же относились к ним легкомысленно, ибо даже тогда они не забывали льстить. По совещанию было решено проверить нрав когорты, охранявшей дворец, но не через самого Гальбу, чья власть была сохранена для более серьезных мер. Писо, стоя на ступенях дворца, созвал солдат и произнес следующие слова: «Прошло уже пять дней, мои товарищи, с тех пор, как, не зная будущего, я был усыновлен в качестве Цезаря, не зная, желанно ли это имя или внушает страх. Судьба нашего дома и государства зависит от вас. Я говорю это не потому, что боюсь несчастья ради себя, ибо я познал невзгоды, и сейчас я понимаю, что процветание приносит не меньшую опасность. Но я скорблю о судьбе моего отца, сената и самой империи, если нам придется сегодня самим погибнуть или убить других — поступок, который приносит равную скорбь и добрым людям. Во время последнего восстания нас утешало то, что город остался незапятнанным кровью, а правительство было передано без разногласий: усыновление, казалось, предотвратило любую возможность войны даже после смерти Гальбы». 30 1 «Я не претендую на высокое происхождение или высокий характер, и мне нет нужды перечислять добродетели, когда речь идёт об Отоне. Его недостатки, которые являются единственным, чем он гордится, подрывали империю ещё тогда, когда он притворялся другом императора. Заслуживал ли он трон своим поведением и походкой или своей женственной одеждой? Обмануты те, кто обманут расточительностью под видом щедрости. Он будет уметь губить, но не будет уметь давать. Прелюбодеяния, пиршества и женские собрания наполняют его мысли: всё это он считает прерогативой императорской власти. Похоть и наслаждение ими будут принадлежать ему, позор и бесчестие от них лягут на каждого римлянина; ибо императорская власть, полученная нечестным путём, никогда не использовалась честно. Согласие всего человечества сделало Гальбу Цезарем, и Гальба сделал меня таковым с вашего согласия. Если государство, Сенат и народ — всего лишь пустые имена, то вас, товарищи, беспокоит, чтобы император не Это могут быть действия самых отъявленных граждан. Иногда слышны разговоры о восстаниях легионов против своих генералов; ваша верность и доброе имя остаются незапятнанными до наших дней. Вас тоже предал Нерон, а не вы, Нерон. Неужели менее тридцати отступников и дезертеров, людей, которым никто не позволил бы выбрать центуриона или трибуна, возьмут на себя управление империей? Допустите ли вы такой прецедент и своим бездействием сделаете их преступление своим? Такая вседозволенность распространится на провинции, и последствия их преступлений лягут на нас, а последующие войны — на вас. Награда, данная убийцам за убийство императора, не будет больше той, которая будет вручена тем, кто воздержится от преступления; более того, вы получите от нас не меньший дар за верность, чем от других за измену». 31 1 Члены телохранителей незаметно удалились, но остальная часть когорты не отказалась выслушать его речь и, как это часто бывает во времена волнений, беспорядочно, без какого-либо плана, схватили свои знамена, а не, как впоследствии полагали, чтобы скрыть свое предательство. Цельс Марий был послан к отборным войскам из Иллирии, расположившимся лагерем в Випсанской колоннаде; Амуллий Серен и Домиций Сабин, центурионы первого ранга, получили приказ вызвать германские войска из Зала Свободы. Легиону морских пехотинцев не доверяли, поскольку они все еще были враждебно настроены к Гальбе, так как он немедленно перебил их товарищей, как только вошел в город. Трибуны, Цетрия Севера, Субрия Декстера и Помпея Лонгина, даже проникли в лагерь преторианцев, чтобы убедиться, что мятеж еще не начался и не достиг критической точки, чтобы предотвратить его с помощью более мудрых советов. Субрий и Цетрия, солдаты, атаковали и угрожали, Лонгина они силой обезвредили и разоружили; это действие было вызвано его верностью императору, которая объяснялась не его военным положением, а дружбой с Гальбой; поэтому мятежники относились к нему с большим подозрением. Легион морских пехотинцев без колебаний присоединился к преторианцам. Отборные войска из Иллирии отбросили Цельса острием своих копий. Германские отряды долго колебались; Они все еще были физически слабы и благосклонно относились к Гальбе, поскольку Нерон отправил их обратно в Александрию, а затем, когда они вернулись, заболев после долгого путешествия, Гальба приложил большие усилия, чтобы позаботиться о них. 32 1 Вся масса народа, включая рабов, заполнила дворец. Раздавались нестройные крики, требующие смерти Отона и казни заговорщиков, словно народ требовал какого-то представления в цирке или театре; в их требованиях не было ни смысла, ни честности, ибо в этот же день они с таким же энтузиазмом требовали бы обратного; но они действовали согласно традиционному обычаю льстить императору, кем бы он ни был, с чрезмерными приветствиями и бессмысленным рвением. Тем временем Гальба разрывался между двумя предложениями; Тит Виний настаивал на необходимости остаться во дворце, вооружив рабов для обороны, заблокировав входы и не отправляясь к разъяренным войскам. Пусть Гальба, говорил он, даст время нелояльным отбиться, а верным прийти к общему соглашению; преступления будут укрепляться импульсивными действиями, а мудрые советы — промедлением; и, в конце концов, у него позже будет такая же возможность действовать по собственной инициативе, если это покажется разумным, но если он поедет сейчас и пожалеет об этом, его возвращение будет зависеть от других. 33 1 Все остальные считали, что он должен действовать немедленно, прежде чем заговор, пока еще слабый и ограниченный немногими, наберет силу. Они заявляли, что Отон потеряет мужество. Он ускользнул тайком, явился людям, которые его не знали, и теперь, из-за нерешительности и бездействия тех, кто тратил время впустую, у него появилась возможность научиться играть роль императора. Нельзя было ждать, пока Отон уладит дела в лагере, вторгнется на форум и отправится в Капитолий на глазах у Гальбы, в то время как этот благороднейший император со своими доблестными друзьями запер свой дом и не переступил порог, будучи, несомненно, готовым выдержать осаду! Это была также блестящая поддержка, которую они найдут в рабах, если единство всего народа и его первое негодование, которое является самым сильным, утихнут! Поэтому бесчестным было это опасное решение; даже если им суждено пасть, они должны идти навстречу опасности; Это навлекло бы еще больше позора на Отона и опозорило бы их самих. Когда Виний выступил против этой точки зрения, Лако напал на него с угрозами, подстрекаемый Икелом, который упорствовал в своей личной вражде к Винию, что привело к разорению государства. 34 1 Гальба не стал больше медлить, а отдавал предпочтение тем, кто предлагал более убедительные советы. Однако первым в лагерь был отправлен Пизон, ибо он был молод, имел громкое имя и пользовался новой популярностью; он также был врагом Тита Виния; либо это было правдой, либо в гневе противники Виния хотели, чтобы это было так: а в ненависти верить гораздо легче. Пизон едва покинул дворец, как пришло сообщение, поначалу расплывчатое и неопределенное, о том, что Отон был убит в лагере. Вскоре, как это естественно в случае с ложью, имеющей большое значение, появились люди, которые заявили, что присутствовали и видели убийство. Между теми, кто радовался этой новости, и теми, кто был к ней равнодушен, этой истории поверили. Многие думали, что этот слух был выдуман и преувеличен сторонниками Отона, которые уже находились в толпе и распространяли эту приятную ложь, чтобы выманить Гальбу из его дворца. 35 1 Тогда, действительно, не только народ и невежественная толпа разразились аплодисментами и безудержным восторгом, но и многие рыцари и сенаторы. Они отбросили всякий страх и, став неосторожными, выломали двери дворца и ворвались внутрь, представ перед Гальбой и жалуясь, что их лишили мести. Все они были отъявленными трусами и, как показало событие, людьми, которые не проявили бы мужества во время опасности, но теперь были чрезвычайно дерзки в словах и дики в языке. Никто не знал; все утверждали. Наконец, побежденный отсутствием правды и распространенным заблуждением, Гальба надел нагрудник; затем, поскольку его лет и сил не хватило, чтобы противостоять набегающей толпе, его подняли на стул. Юлий Аттик, один из телохранителей, встретил его во дворце и, выставив свой окровавленный меч, закричал, что убил Отона. «Кто отдал тебе приказ, товарищ?» сказал Гальба; ибо Гальба проявил удивительную настойчивость в пресечении распущенности со стороны солдат; перед угрозами он оставался неустрашимым и неподкупным в отношении лести. 36 1 Больше не оставалось никаких сомнений в чувствах всех солдат в лагере. Их энтузиазм был настолько велик, что они не удовлетворились тем, что несли Отона на плечах, продвигаясь вперед, а поставили его на платформу, где незадолго до этого стояла позолоченная статуя Гальбы, и окружили его знаменами и флагами. Ни трибуну, ни центуриону не разрешалось приближаться к нему: рядовые солдаты постоянно кричали, что им следует остерегаться своих командиров прежде всего. Царила полная неразбериха, крики, шум и взаимные увещевания — не такие, какие можно увидеть на собрании народа, когда раздаются различные возгласы и неискренняя лесть, а они хватали каждого, кого видели приближающимся к ним, обнимали их, ставили рядом, повторяли клятву верности, то предлагая императора солдатам, то солдаты императору. Отон не подвел в своем деле: он протянул руки и почтил рядовых солдат, посылал им поцелуи и всячески изображал из себя раба, чтобы занять место господина. После того как весь легион морских пехотинцев поклялся ему в верности, воодушевленный его силой и думая, что теперь он должен объединить в единое целое тех, кого до сих пор подстрекал как отдельных личностей, он начал говорить со стены лагеря следующим образом: 37 1 «Товарищи, я не могу сказать, кто я, пришедший к вам, потому что я не могу называть себя частным гражданином после того, как вы провозгласили меня императором, ни императором, пока другой обладает императорской властью. Ваше имя также будет неопределенным, пока есть сомнения в том, есть ли в вашем лагере император или враг римского народа. Слышите, как люди требуют моей казни и вашего наказания одновременно? Совершенно ясно, что мы не можем ни умереть, ни быть в безопасности, кроме как вместе; и так милосерден Гальба, что, возможно, он уже дал обещания, подобающие человеку, который устроил резню тысяч невинных солдат, когда никто этого не требовал. Ужас охватывает меня всякий раз, когда я вспоминаю его роковое появление и единственную победу, которую он одержал, отдав приказ истребить сдавшихся на глазах у всего города; это были те самые люди, которых он принял под свою защиту в ответ на их просьбы. Таковы были условия, под которыми он вошел в город. Какую же славу он принес принципату, кроме убийства Обультроний Сабин и Корнелий Марцелл в Испании, Бетуус Кило в Галлии, Фонтей Капитон в Германии, Клодий Макер в Африке, Цингоний по пути в Рим, Турпилиан в городе, Нимфидий в лагере? Есть ли где-нибудь провинция, какой-нибудь лагерь, не запятнанный кровью и не оскверненный, или, как сказал бы Гальба, очищенный и дисциплинированный? Ибо то, что другие называют преступлениями, он называет «средствами», ложно называя жестокость «строгостью», алчность «бережливостью», а наказания и оскорбления, которые вы терпите, «дисциплиной». Прошло семь месяцев с тех пор, как Нерон погиб, а Ицел уже украл больше, чем растратили Поликлит, Ватиний и Эгиал. Тит Виний действовал бы с меньшей жадностью и беззаконием, если бы сам был императором; теперь же он держит нас под своей пятой, как своих рабов, и считает нас дешевыми, потому что мы принадлежим другому. Один только дом Гальбы равен пожертвованию, которое вам никогда не дают, а ежедневно бросают вам в зубы. 38 1 «Более того, чтобы лишить вас всякой надежды даже на его преемника, Гальба вызвал из ссылки человека, чья мрачность и жадность, по его мнению, больше всего походили на него самого. Товарищи, вы видели, как даже боги в результате чудесной бури выразили свое неодобрение этому злополучному избранию. Сенат, римский народ испытывают те же чувства: они ждут от вас смелых действий, ибо в вас вся сила для благородных замыслов, и без вас цели, какими бы благородными они ни были, бесполезны. Я призываю вас не к войне или опасности; все вооруженные силы на нашей стороне. И эта когорта в гражданской одежде сейчас не защищает Гальбу, а задерживает его; как только она увидит вас, как только примет мой девиз, единственное соперничество между вами будет заключаться в том, кто сможет больше всего меня заслужить. Нет времени на промедление в плане, который не достоин похвалы, пока не будет приведен в действие». Затем он приказал открыть оружейную. Солдаты немедленно схватили оружие, не обращая внимания на военные обычаи или звания, не желая отличать преторианцев или легионеров соответствующими знаками отличия; они носили шлемы и щиты вспомогательных войск без всяких различий; не было ни трибуна, ни центуриона, которые могли бы ими руководить; каждый руководил собой и подбадривал себя сам; и главным стимулом для этих негодяев было горе верных людей. 39 1 Пизон, уже напуганный грохотом нарастающего восстания и криками, эхо которых достигло даже города, настиг Гальбу, который тем временем покинул дворец и приближался к форуму. Мария Цельс уже принес неутешительный доклад. После этого одни предложили Гальбе вернуться во дворец, другие — попытаться добраться до Капитолия, а многие настаивали на необходимости захвата ростры. Но большинство просто воспротивилось советам других; и, как это обычно бывает в случае таких неудачных предложений, те планы, для которых возможность уже упущена, теперь показались наилучшими. Говорят, что Лако, без царя Гальбы, подумывал убить Тита Виния, либо чтобы успокоить гнев солдат своим наказанием, либо потому что считал его посвященным в планы Отона, либо, наконец, просто потому что ненавидел его. Однако время и место заставили его колебаться, потому что, начав резню, трудно ее остановить; Более того, его план был сорван тревожными сообщениями и предательством ближайших сторонников, поскольку энтузиазм всех, кто поначалу стремился продемонстрировать свою преданность и верность, теперь ослабевал. 40 1 Гальба была охвачена волнениями толпы; повсюду толпы заполняли общественные залы и храмы, созерцая это мрачное зрелище. Ни простые люди, ни толпа не произносили ни слова, но на их лицах читался ужас, и они прислушивались к каждому звуку; не было ни шума, ни тишины, но царила такая тишина, которая сопровождает великий страх и великий гнев. Однако Отон получил известие о том, что толпу вооружают; он приказал своим сторонникам действовать как можно быстрее и быть готовыми к опасности. И римские солдаты бросились вперед, словно собирались свергнуть Вологея или Пакора с родового трона Арсакидов, а не убивать собственного императора — старика, совершенно безоружного. Они оттеснили толпу, растоптали сенаторов; устрашая людей своим оружием, они ворвались на форум во весь галоп. Ни вид Капитолия, ни святость возвышающихся над ними храмов, ни мысли о императорах прошлого и будущего не могли удержать их от совершения преступления, за которое любой преемник императорской власти должен был бы наказать. 41 1 Когда он увидел приближающиеся вооруженные силы, знаменосец когорты, сопровождавшей Гальбу — говорят, его звали Атилий Вергилий — сорвал портрет Гальбы со знамени и бросил его на землю. Этот сигнал дал понять всем солдатам, что они сочувствуют Отону; люди разбежались и покинули форум; если кто-то колебался, войска угрожали им оружием. Именно возле Лакуса Курция Гальба был сброшен со своего кресла и повален на землю его охваченными паникой погонщиками. Его последние слова приводятся по-разному в зависимости от ненависти или восхищения отдельных лиц; одни говорят, что он умоляющим тоном спросил, какой вред он причинил, и попросил несколько дней, чтобы заплатить пожертвование; многие сообщают, что он добровольно подставил горло убийцам, велев им наносить удары быстро, если такие действия отвечают интересам государства. Его убийцам было все равно, что он сказал. О личности настоящего убийцы ничего достоверно не известно: одни говорят, что это был некий Теренций из резервных войск, другие — что его звали Леканий; более распространенная история гласит, что солдат Пятнадцатого легиона, по имени Камуриус, пронзил ему горло мечом. Остальные уродовали ему ноги и руки, поскольку его грудь была защищена, и в своей жестокой зверской расправе продолжали наносить многочисленные раны на его тело даже после того, как ему отрубили голову. 42 1 Затем они напали на Тита Виния. В его случае также возникает вопрос, лишил ли его страха скорой смерти дара речи или же он кричал, что Отон не отдавал приказа о его смерти. Возможно, он выдумал это заявление в страхе, или же таким образом признался в своем соучастии в заговоре; но его жизнь и репутация склоняют нас скорее к мысли, что он был посвящен в преступление, причиной которого он и стал. Он упал перед виском обожествленного Юлия при первом ударе, который пришелся ему по задней части колена; впоследствии легионер Юлий Кар пронзил его тело насквозь. 43 1 В тот день наш век увидел благородного героя в лице Семпрония Денса. Он был центурионом преторианской когорты, которого Гальба назначил охранять Пизона; он выхватил кинжал, бросился навстречу вооруженным людям, упрекнул их за преступление и, привлекая внимание убийц к себе делом и словом, дал Пизону шанс сбежать, хотя и был ранен. Пизон бежал в храм Весты, где его принял благодаря состраданию одного из государственных рабов, который спрятал его в своей комнате. Именно укрытие, а не какие-либо сомнения относительно священного места или его обрядов, на время отсрочило угрожающую ему смерть; но вскоре, посланный Отоном, охваченным желанием смерти Пизона превыше всего, прибыл Сульпиций Флор из британских вспомогательных войск, недавно получивший гражданство от Гальбы, и Стаций Мурк из телохранителей; Они вытащили Писо наружу и убили его у дверей храма. 44 1 Согласно сообщениям, ни одно другое убийство не доставило Отону большей радости; ни на одну другую голову он не смотрел с таким ненасытным взором. Возможно, причина заключалась в том, что теперь его разум впервые освободился от тревоги и стал открыт для радости, или же в том, что в случае с Гальбой воспоминание о его измене, а в случае с Титом Винием — воспоминание о его дружбе, омрачало мрачными видениями даже его жестокий разум; но над убийством Пизона, своего врага и соперника, он счел законным и правильным радоваться. Головы жертв были выставлены на шестах среди знамен когорт рядом с орлом легиона, в то время как те, кто совершил убийства, те, кто присутствовал, и те, кто, правдиво или ложно, хвастался своим участием в том, что они считали великолепным и памятным деянием, соревновались в демонстрации своих окровавленных рук. Более ста двадцати прошений с требованием награды за какое-либо выдающееся деяние, совершенное в тот день, были впоследствии найдены Вителлием; Авторов этих документов он приказал выследить и убить без исключения, не потому что хотел почтить Гальбу, а потому что действовал в соответствии с традиционным обычаем императоров, обеспечив себе таким образом защиту на время и месть в будущем. 45 1 Сенат и народ, казалось, совершенно изменились: все бросились в лагерь, стремясь обогнать следующих и догнать впереди; они обрушивались с критикой на Гальбу, восхваляли решение солдат, осыпали руку Отона поцелуями, причем чрезмерная жестокость их поступков была прямо пропорциональна их лжи. Отон не отвергал отдельных лиц, стремясь своими словами и взглядами сдержать пылкий и угрожающий нрав солдат. Они требовали наказания от Мария Цельса, избранного консула, который был верным другом Гальбы до самого конца; ибо они ненавидели его энергию и честный характер, как порочные качества. Было ясно, что они хотели начать убийства, грабежи и уничтожение каждого честного гражданина, но у Отона еще не было влияния, чтобы запретить преступления: однако он уже мог отдавать приказы. Поэтому, притворяясь разгневанным, он приказал арестовать Цельса и, объявив, что тот должен понести наказание, спас его от немедленной смерти. 46 1 Отныне воля солдат была превыше всего. Преторианцы выбрали своих префектов: Плотия Фирма, некогда простого солдата, а позже начальника городской полиции и сторонника Отона ещё при жизни Гальбы; в качестве его соратника они назначили Лициния Прокула, чья близость к Отону заставляла людей подозревать, что он поддерживал его планы. В качестве префекта города они выбрали Флавия Сабина, следуя выбору Нерона, поскольку Сабин занимал ту же должность при Нероне, а многие, поступая таким образом, положили глаз на его брата Веспасиана. Войска также потребовали отменить выплаты, обычно производимые центурионам для обеспечения отпусков, поскольку они представляли собой ежегодный налог на простых солдат. Четверть каждой роты должна была находиться в отпуске или бездельничать в самом лагере, при условии, что солдаты платили центуриону его цену, и никого не волновало, как это бремя ложится на солдат и как они получают свои деньги; В действительности солдаты покупали себе отдых от военной службы посредством грабежа на больших дорогах, мелкого воровства и низкоквалифицированной работы. Более того, самых богатых солдат жестоко отправляли на самую изнурительную работу, пока они не покупали себе отдых. Затем, обедневшие и деморализованные бездельем, солдаты возвращались в свою роту бедными, а не состоятельными, и ленивыми, а не энергичными; так, разоренные один за другим одной и той же бедностью и отсутствием дисциплины, они были готовы поднять мятеж и раздор, и, наконец, вступить в гражданскую войну. Но Отон хотел избежать отчуждения центурионов щедростью по отношению к рядовым, и поэтому пообещал, что императорская казна будет оплачивать ежегодные отпуска — процедура, которая, несомненно, была полезна и которая впоследствии была установлена добрыми императорами как незыблемое правило службы. Префект Лако, который был якобы сослан на остров, был убит отставным солдатом, которого Отон послал убить его. Марциан Икел, будучи всего лишь вольноотпущенником, был публично казнен. 47 1 День был посвящен преступлениям, и худшим злом была радость, испытываемая по поводу этих преступлений. Сенат был созван городским претором; другие магистраты соревновались в лести; сенаторы поспешили на свои места и проголосовали за предоставление Отону трибунской власти, титула Августа и всех почестей, пожалованных другим императорам; ибо все изо всех сил старались стереть из памяти воспоминания о прежних оскорблениях и унижениях, и никто, к своему горю, не обнаружил, что эти случайные высказывания засели в памяти Отона; забыл ли он их или отложил свою месть, его правление было слишком коротким, чтобы это показать. Затем его пронесли сквозь груды мертвых тел сначала в Капитолий, а затем в Палатин; после этого он разрешил отдать тела на погребение и сожжение. Пизон был похоронен рядом со своей женой Веранией и братом Скрибонианом, а Тит Виний — рядом со своей дочерью Криспиной, после того как они обнаружили и выкупили их головы, которые убийцы хранили ради наживы. 48 1 Пизону было около тридцати первого года жизни; его репутация была лучше, чем его состояние. Его брат Магнус был казнен Клавдием, его брат Красс — Нероном. Сам он, долгое время находившийся в изгнании, был Цезарем всего четыре дня; единственное преимущество, которое он получил перед своим старшим братом благодаря поспешному усыновлению, заключалось в том, что его убили раньше него. Тит Виний прожил пятьдесят семь лет; его характер менялся в разные периоды. Его отец был из преторианской семьи, а дед по материнской линии — одним из запрещенных. Он опозорился на своей первой военной службе у легата Кальвизия Сабина, чья жена, движимая постыдным желанием увидеть лагерь, вошла в него ночью, переодевшись солдатом. После того как она с неизменной наглостью вмешивалась в дела охраны и других солдат, дежуривших на службе, у нее хватило смелости совершить прелюбодеяние в штабе полководца. Тита Виния обвинили в соучастии в этом преступлении, и Калигула приказал его заковать в тяжелые цепи. Позже, когда времена изменились, его освободили; затем, без перерыва продвигаясь по службе, он был назначен командующим легионом после того, как был претором; и хотя он добился успеха на этом посту, позже он запятнал свою репутацию поступком, достойным раба: его обвинили в краже золотой чаши на обеде, устроенном Клавдием, так что на следующий день Клавдий приказал подавать блюда только Винию в глиняной посуде. Но, будучи проконсулом Нарбонской Галлии, Виний правил своей провинцией строго и честно. Позже, благодаря дружбе с Гальбой, он достиг опасных высот. Он был смелым, хитрым, эффективным, злым или добродетельным, в зависимости от своих склонностей в то время; но всегда проявлял одинаковую силу. Его огромное богатство сделало его завещание недействительным, но бедность Пизона обеспечила исполнение его последних желаний. 49 1 Тело Гальбы долгое время находилось в запущенном состоянии и подвергалось тысяче оскорблений под властью тьмы. Наконец, Аргий, его управляющий, один из его бывших рабов, скромно похоронил его в личном саду своего господина. Голова Гальбы, которая была насажена на шест и подвергалась издевательствам со стороны лагерников и слуг, была наконец найдена на следующий день перед гробницей Петробия — одного из вольноотпущенников Нерона, которого Гальба наказал, — и помещена к уже сожженному телу. Это был конец Сервия Гальбы. Он прожил семьдесят три года, при правлении пяти императоров, в достатке, и был счастливее под властью других, чем под своей собственной. Его семья принадлежала к древней знати и обладала огромным богатством. Сам Гальба обладал посредственным гением, скорее избегая недостатков, чем добродетелей. Он не был равнодушен к репутации и не стремился ею хвастаться. Он не был жаден до чужого имущества; Он был бережлив со своими, скуп на государственные нужды. Доброжелателен и снисходителен к друзьям и вольноотпущенникам, если находил их честными; если же они были нечестны, он был слеп до крайности. Но его высокое происхождение и ужас, внушавший времена, скрывали правду, так что мудрость называли истинным бездельем. Будучи физически крепким, он пользовался репутацией человека, посвятившего себя военной службе в немецких провинциях. В качестве проконсула он управлял Африкой умеренно, а когда уже был в преклонном возрасте, правил Испанией с той же честностью. Казалось, он слишком велик, чтобы оставаться подданным, пока оставался им, и все согласились бы, что он был равен императорской должности, даже если бы никогда её не занимал. 50 1 Рим был охвачен волнением и ужасом не только из-за недавнего возмутительного преступления, но и при мысли о прежнем характере Отона. Теперь же его дополнительно пугали новости о Вителлии, которые были засекречены еще до смерти Гальбы, так что горожане считали, что мятеж подняла лишь армия Верхней Германии. Тогда мысль о том, что два человека, худшие в мире за свою бесстыдность, лень и расточительность, были, по-видимому, избраны судьбой для разорения империи, вызвала открытую скорбь не только у сенаторов и всадников, имевших долю и интересы в государстве, но даже у простого народа. Они уже не говорили о недавних ужасах кровавого мира, а вспоминали гражданские войны и говорили о многочисленных захватах города римскими армиями, о разорении Италии, о разграблении провинций, о Фарсалии, Филиппах, Перузии и Мутине — названиях, печально известных своими бедствиями. Говорили, что мир был почти перевернут, даже когда принципат был трофеем честных людей; но империя сохранилась после победы Юлия Цезаря и после победы Августа; республика сохранилась бы, если бы Помпей и Брут одержали победу; но теперь — должны ли они идти в храмы молиться за Отона или Вителлия? Молитвы за кого-либо из них были бы нечестивыми, а обеты за кого-либо из них — отвратительными, когда в борьбе между ними единственное, в чем люди были уверены, это то, что победитель окажется худшим. Некоторые предчувствовали беду перед Веспасианом и армиями на Востоке, и хотя Веспасиан был лучшим человеком, чем Отон или Вителлий, они содрогались при мысли о новой войне и новой резне. Действительно, репутация Веспасиана была неопределенной; он, в отличие от всех своих предшественников, был единственным императором, который изменился к лучшему благодаря своему посту. 51 1 Теперь я расскажу о происхождении и причинах восстания Вителлия. После того, как Юлий Виндекс был убит, и все его войска были с ним, армия, переполненная радостью от добычи и славы, которые она завоевала, что было естественно, поскольку она одержала очень богатую победу без усилий и опасности, предпочла наступление и бой, чтобы получить награды, а не просто плату. Солдаты долгое время терпели бесполезную службу, которая была суровой из-за особенностей местности и климата, а также из-за строгой дисциплины. Но дисциплина, которая сурова в мирное время, разрушается гражданскими распрями, ибо с обеих сторон есть люди, готовые к развращению, и предательство остается безнаказанным. У армии было в изобилии людей, оружия и лошадей для использования и для демонстрации, но до войны солдаты были знакомы только со своими сословиями и эскадронами, поскольку армии тогда были разделены границами провинций. Но к тому времени легионы были мобилизованы против Виндекса, так что они познакомились со своей силой и силой галльских провинций. Поэтому они снова искали войны и новых распрей; они больше не называли галлов «союзниками», как прежде, а «врагами» и «побежденными». В самом деле та часть галльских провинций, которая граничит с Рейном, не преминула присоединиться к этой партии и в это время наиболее энергично подстрекала солдат против «гальбанов», ибо они дали им это название из-за презрения к Виндексу. Соответственно, будучи враждебно настроены прежде всего к секванам и эдуанам, а затем и к другим государствам пропорционально их богатству, их души жаждали штурма городов, разорения полей и грабежа домов. Их раздражение было вызвано не только жадностью и высокомерием — недостатками, особенно свойственными сильным, — но и наглым духом галлов, которые, оскорбляя армию, хвастались тем, что Гальба отменил четверть их дани и наградил их как общины. Также распространился хитроумный слух, которому поспешно поверили, о том, что легионы истребляются, а самые активные центурионы увольняются. Со всех сторон поступали тревожные сообщения, а из Рима — тревожные известия; колония Лион была враждебна и, благодаря своей неизменной преданности Нерону, была полна слухов; но самый богатый материал для воображения и доверчивости находился внутри самого лагеря — в ненависти солдат, в их страхах, а также, когда они оценивали собственную силу, в их самоуверенности. 52 1 Примерно первого декабря предыдущего года Авл Вителлий вошел в Нижнюю Германию и тщательно осмотрел зимние квартиры легионов. Многим войскам восстановили звания, сняли позор и аннулировали все клейма. Он многое делал в своих корыстных целях, но некоторые вещи совершал с рассудительностью; среди них – честная сдача, которую он произвел, отказавшись от подлости и жадности Фонтея Капитона, который отнимал или присваивал воинские звания. Действия Вителлия рассматривались не просто как поступки консульского легата, а без исключения считались более значительными; и хотя строгий Вителлий унижал себя, его сторонники называли это любезностью и добротой, когда он безгранично и безрассудно раздавал свое имущество и растрачивал то, что принадлежало другим; в то же время их жажда власти заставляла их превращать его недостатки в добродетели. В обеих армиях было много послушных и законопослушных, а также много беспринципных и энергичных. Но командующие легионами, Алиен Цецина и Фабий Валент, были людьми безграничной жадности и необычайной безрассудности. Валент был враждебно настроен к Гальбе, потому что тот неблагодарно отреагировал на его разоблачение колебаний Вергиния и на то, как тот сокрушил планы Капитона. Он начал подгонять Вителлия и указывать ему на рвение солдат, говоря, что тот пользуется большой славой повсюду, что Флакк Гордеоний не даст повода для промедления, что Британия присоединится к нему, а немецкие вспомогательные войска последуют за его знаменем; лояльность провинций он объявил слабой, правление старого императора — шатким и неминуемым; пусть он лишь распахнет объятия и поспешит навстречу приближающейся удаче. Он утверждал, что Вергиний колебался не без оснований, поскольку происходил из всаднической семьи, его отец был неизвестен, и он был бы неспособен занять этот пост, если бы получил императорскую власть, но был бы в безопасности, если бы отказался от нее; Но для Вителлия три консульских поста его отца и цензура, в которой Цезарь был его коллегой, давно уже обеспечили ему императорское достоинство и лишили его стабильности подданного. Эти аргументы скорее пробудили в его вялой натуре алчность, чем надежду. 53 1 Но в Верхней Германии Цецина, красивый молодой человек высокого роста и с безграничными амбициями, завоевал поддержку солдат своей остроумной речью и достойной осанкой. Гальба назначил этого юношу командующим легионом, поскольку, будучи квестором в Бетике, он без колебаний присоединился к партии Гальбы. Но позже, когда Гальба обнаружил, что тот растратил государственные деньги, он приказал привлечь его к ответственности за хищение. Цецина воспринял это тяжело и решил втянуть все в это дело и скрыть свои личные раны среди государственных несчастий. И в армии не было недостатка в сеянцах раздора, потому что она принимала активное участие в войне против Виндекса и не перешла на сторону Гальбы до тех пор, пока не был убит Нерон, а затем некоторые отряды из Нижней Германии опередили ее в принесении присяги на верность Гальбе. Тревиры, а также лингоны и другие государства, которые Гальба наказывал суровыми указами или лишением территорий, были тесно связаны с зимними квартирами легионов, в результате чего происходили мятежные собрания, солдаты деморализовались из-за смешения с гражданским населением, и привязанность, которую они, по-видимому, проявляли к Вергинию, была готова распространиться на кого угодно другого. 54 1 Община лингонов, согласно своему древнему обычаю, отправила в качестве подарков легионам сложенные правые руки — символ дружбы. Их посланники, приняв вид бедных и скорбящих, жаловались как в штабе, так и в столовых рядовых солдат то на несправедливость, то на награды, полученные соседними общинами, а когда солдаты были готовы выслушать, то на опасности и оскорбления, которым подвергалась сама армия, тем самым разжигая гнев войск. Фактически, они были близки к мятежу, когда Гордеоний Флакк приказал посланникам уйти и велел им покинуть лагерь ночью, чтобы их уход был менее заметен. Из этого возникло тревожное известие, поскольку многие утверждали, что посланники были убиты; и утверждалось, что если солдаты не позаботятся о себе, то самые энергичные из них и те, кто жаловался на нынешнее положение, будут казнены под покровом ночи без ведома своих товарищей. После этого легионы принесли тайную клятву; к ним присоединились вспомогательные солдаты. Сначала их подозревали в заговоре с целью нападения на легионы, поскольку их пехота и кавалерия окружили лагерь; но вскоре они проявили еще большее рвение в этом деле, ибо нечестивые охотнее замышляют войну, чем сохраняют мир в мирное время. 55 1 Тем не менее, легионы Нижней Германии 1 января принесли обычную присягу верности Гальбе, хотя и с большой неохотой, и лишь немногие в передовых рядах повторили её, в то время как остальные молча ждали, каждый полагаясь на храбрость своего соседа, поскольку человеческая природа такова, что с нетерпением следует за делом, которое не решается начать. Но в самих легионах царило разнообразие настроений. Первый и Пятый легионы были настолько мятежны, что некоторые забросали камнями изображения Гальбы. Пятнадцатый и Шестнадцатый легионы, не осмеливаясь сделать ничего хуже, чем ропот и угрозы, искали повод для бунта. В Верхней армии, однако, Четвертый и Двадцать второй легионы, зимовавшие в том же лагере, 1 января снесли изображения Гальбы, Четвертый легион с большей готовностью, Двадцать второй сначала с нерешительностью, но вскоре в полном согласии; И они призвали к клятве ныне забытые имена сената и римского народа, чтобы не показаться равнодушными к империи. Никто из легатов или трибунов не предпринял никаких усилий в защиту Гальбы; некоторые, как это обычно бывает во время беспорядков, демонстративно создавали проблемы. Однако никто не обратился к солдатам с официальной речью или с трибунала, ибо еще не было никого, к кому можно было бы обратиться за такой помощью. 56 1 Гордеоний Флакк, консульский легат, был свидетелем этой позорной сцены. Он не осмеливался остановить разгневанных, сдержать сомневающихся или даже увещевать верных, но он был медлителен в действиях, робок и невиновен лишь из-за своей лени. Четыре центуриона из 22-го легиона — Ноний Рецепт, Донатий Валент, Ромилий Марцелл, Кальпурний Репентин — были сметены натиском солдат, когда пытались защитить изображения Гальбы, и были закованы в цепи. Ни один из них не помнил о своей прежней клятве, но, как это бывает при мятежах, все присоединились к большинству. В ночь после первого января знаменосец Четвертого легиона прибыл в Кёльн и доложил Вителлию за столом, что Четвертый и Двадцать второй легионы свалили статуи Гальбы и принесли присягу на верность сенату и римскому народу. Такая присяга казалась бессмысленной; они решили воспользоваться моментом и предложить солдатам императора. Вителлий послал людей к легионам и легатам, чтобы объявить о мятеже Верхней армии против Гальбы: следовательно, они должны либо сражаться против мятежников, либо, если предпочитают гармонию и мир, должны взять императора. Он добавил, что принять императора менее опасно, чем искать его. 57 1 Ближайшие зимние квартиры Первого легиона находились в Кёльне, и самым энергичным из командиров был Фабий Валент. На следующий день он вошел в Кёльн с всадниками легиона и вспомогательными войсками и приветствовал Вителлия как императора. Легионы той же провинции проявили наибольшее соперничество, следуя этому примеру; и Верхняя армия, отказавшись от лицемерных названий сената и римского народа, пришла к Вителлию третьего января, так что было легко понять, что в течение двух предыдущих дней она никогда не была верна государству. Жители Кёльна, тревиры, лингоны, проявили тот же энтузиазм, что и армия. Отдельные лица предлагали свои личные услуги, лошадей, оружие или деньги, в зависимости от физической силы, богатства или таланта, которыми каждый из них обладал. Не только вожди колоний и лагерей, обладавшие огромными богатствами и большими надеждами на победу, но и целые роты и рядовые солдаты, движимые волнением, энтузиазмом и жадностью, вносили собственные средства на карманные расходы, или вместо денег — пояса и набедренники, а также украшения для доспехов, отделанные серебром. 58 1 Поэтому Вителлий похвалил боевой дух солдат и распределил среди римских рыцарей императорские должности, которые обычно занимали вольноотпущенники; он также из собственного кошелька оплатил отпуска центурионам. Он часто одобрял жестокость солдат, которые требовали, чтобы многих отдали на наказание; в редких случаях он избегал наказания, заковывая обвиняемых в цепи. Помпей Пропинк, императорский агент в бельгийской Галлии, был немедленно казнен; Юлия Бурдо, командующего германским флотом, он спас хитрой уловкой. Гнев армии обрушился на Бурдо, потому что тот выдумал обвинение против Фонтея Капитона, а позже замышлял против него заговор. Солдаты помнили Капитона с благодарностью, и хотя Вителлий мог открыто убивать перед разгневанной толпой, он не мог помиловать иначе, как обманным путем. Таким образом, Бурдо держали под охраной и отпустили только после победы Вителлия, когда ненависть солдат к нему утихла. Тем временем центуриона Криспина сделали козлом отпущения. Кровь Капитона была на его руках, что сделало его более очевидной жертвой требований солдат и более дешевой жертвой в глазах палача. 59 1 Затем Юлий Цивилис был спасен от опасности. Он имел большое влияние на батавов, так что Вителлий не хотел отталкивать этот дикий народ, наказывая его. Более того, в стране лингонов находилось восемь когорт батавов, вспомогательных войск, принадлежавших к Четырнадцатому легиону, которые в то время, из-за возникших разногласий, вышли из легиона; и, как бы они ни поступили, эти восемь когорт имели бы большой вес как союзники или противники. Центурионов Нония, Донация, Ромилия и Кальпурния, о которых мы говорили выше, он приказал казнить, поскольку они были признаны виновными в неверности — самом тяжком обвинении среди повстанцев. Он также заручился поддержкой Валерия Азиатика, губернатора Бельгийской провинции, которого впоследствии сделал своим зятем; Аналогично поступил и Юний Блез, командовавший Лугдунской Галлией, вместе с Италийским легионом и Таврическим эскадроном конницы, дислоцированными в Лионе. Войска в Ретии немедленно присоединились к нему; и даже в Британии не было никаких колебаний. 60 1 Наместником Британии был Требеллий Максим, чья жадность и скупость сделали его презираемым и ненавидимым своими солдатами. Их враждебность к нему усилилась благодаря Росцию Целию, командующему Двадцатым легионом, который давно враждовал с ним; но теперь, в связи с гражданской войной, вражда между ними вылилась в большую ярость. Требеллий обвинил Целия в подстрекательстве к мятежу и разрушении дисциплины; Целий упрекнул Требеллия в разграблении легионов и обнищании их, в то время как дисциплина армии была подорвана этой позорной ссорой между командирами; и беспорядки достигли такой степени, что Требеллия открыто оскорбляли как вспомогательные солдаты, так и легионы, и, будучи покинутым вспомогательными пехотными и конными войсками, присоединившимися к Целию, он бежал к Вителлию. Провинция оставалась спокойной, хотя консульский наместник был смещен: контроль находился в руках командующих легионами, которые обладали равной властью; Но Коэлиус на самом деле обладал большей властью благодаря своей дерзости. 61 1 Теперь, когда армия в Британии присоединилась к его знамени, Вителлий, располагавший огромными силами и ресурсами, выбрал двух военачальников и две линии наступления для войны. Он приказал Фабию Валенту завоевать галльские провинции или, если они откажутся от его наступления, опустошить их, а затем прорваться в Италию через Коттийские Альпы. Цецина должен был спуститься по более близкому пути через Пеннинские горы. Валенту были предоставлены отборные солдаты из Нижней армии вместе с орлом Пятого легиона и вспомогательной пехотой и конницей; общая численность вооруженных сил составляла около 40 000 человек. Цецина взял из Верхней армии 30 000 человек; но его реальная сила заключалась в Двадцать первом легионе. Оба легиона, помимо этого, получили германских вспомогательных солдат, которыми Вителлий также укомплектовал свои силы, поскольку был готов следовать за ними со всей своей мощью. 62 1 Между армией и полководцем наблюдался разительный контраст. Солдаты были полны энтузиазма; они требовали сражения, в то время как галльские провинции все еще были робкими, а испанцы колебались. «Ни зима, — заявляли они, — ни задержка, вызванная миром, который заключил бы только трус, не являются для нас препятствием. Мы должны вторгнуться в Италию, захватить Рим. В гражданской войне, где нужно действовать, а не спорить, нет ничего безопаснее спешки». Вителлий же был погряз в лени и уже наслаждался предвкушением своей императорской удачи, предаваясь беззаботной роскоши и расточительным обедам; к полудню он был пьян и объедался. Тем не менее, солдаты в своем рвении и энергии фактически выполняли обязанности полководца, так что они вселяли надежду в энергичных или страх в ленивых, точно так же, как если бы там лично присутствовал главнокомандующий. Они выстроились в строй и жаждали действия; они требовали сигнала к началу. Вителлию сразу же дали дополнительное имя Германик; Он запретил себе прозвище Цезарь даже после победы. Для Фабия Валента и армии, которую он вёл на войну, было счастливым предзнаменованием, что в тот самый день, когда они отправились в путь, орёл мягко пролетел перед наступающей армией, по-видимому, чтобы направлять их движение; и на протяжении долгого времени ликующие крики войск были настолько громкими, а спокойствие птицы настолько невозмутимым, что это было воспринято как несомненное предзнаменование великого и успешного исхода. 63 1 Армия приблизилась к тревирам с чувством безопасности, которое они, естественно, испытывали среди союзников. Но в Диводуруме, городе медиоматриков, хотя и встреченном со всей учтивостью, армию внезапно охватила паника; солдаты поспешно схватили оружие, чтобы устроить резню невинных горожан, не ради добычи или желания грабить, а под влиянием дикой ярости, причина которой была неясна, и поэтому найти выход было сложнее. В конце концов, однако, их успокоили призывы генерала, и они воздержались от полного уничтожения общины; тем не менее, было убито около 4000 человек, и такой ужас распространился по галльским провинциям, что позже, по мере продвижения армии, целые общины во главе со своими магистратами вышли навстречу ей с призывами, женщины и дети падали ниц вдоль дорог, а все остальное, что могло умиротворить гнев врага, предлагалось для обеспечения мира, хотя войны не было. 64 1 Фабий Валент услышал весть о смерти Гальбы и восшествии на престол Отона в Левском государстве. Солдаты не были ни объяты радостью, ни охвачены страхом; они думали только о войне. Галлы больше не колебались; хотя они одинаково ненавидели Отона и Вителлия, они также боялись Вителлия. Следующим государством было Лингоны, которые были верны своей партии. Там римские солдаты были тепло приняты и соревновались друг с другом в хорошем поведении. Однако радость по этому поводу была недолгой из-за насилия вспомогательной пехоты, которая, как мы уже говорили выше, отделилась от Четырнадцатого легиона и была включена Фабием Валентом в его войска. Сначала между батавами и легионерами возникла ссора, а затем — драка. В конце концов, когда солдаты встали на ту или иную сторону, они почти открыто вступили в бой, и, по сути, так бы и произошло, если бы Валент, наказав нескольких человек, не напомнил батавам об их забытой власти. Римские войска тщетно пытались найти предлог для войны против эдуанцев; получив приказ предоставить деньги и оружие, эдуанцы даже бесплатно обеспечили армию припасами, и то, что эдуанцы сделали из страха, жители Лиона сделали из радости. Италийский легион и таврианская эскадронная кавалерия были выведены из города; однако было решено оставить там Восемнадцатую когорту, поскольку это было их обычное место зимовки. Манлий Валент, командующий Италийским легионом, не пользовался никакими почестями у Вителлия, хотя и оказал ему хорошую услугу. Фабий оклеветал его тайными обвинениями, о которых Манлий ничего не знал, но открыто хвалил его за то, что, будучи невнимательным, его легче обмануть. 65 1. Старая вражда между жителями Лиона и Вьенны обострилась после последней войны. Они нанесли друг другу множество потерь, причем делали это слишком часто и жестоко, чтобы кто-либо поверил, будто они сражались только за Нерона или Гальбу. Гальба тоже воспользовался своим недовольством, чтобы перенаправить доходы Лиона в свою казну; с другой стороны, он проявил большую честь к жителям Вьенны. Отсюда возникли соперничество, зависть и ненависть между народами, разделенными лишь одной рекой. Поэтому жители Лиона начали подстрекать отдельных солдат и подстрекать их к уничтожению Вьенны, напоминая им, что ее жители осаждали свою колонию, помогали Виндексу в его попытках и недавно набрали легионы для защиты Гальбы. Более того, после того как они привели эти предлоги ненависти к Вьенну, они начали указывать на большую добычу, которую можно было получить, уже не тайно призывая к этому, а обращаясь с публичными обращениями. «Наступайте как мстители, — говорили они; — уничтожьте родину войны в Галлии. В Вьенне нет ничего, что не было бы чуждым и враждебным. Мы, римская колония и часть вашей армии, разделили ваши успехи и поражения. Не оставляйте нас на произвол разгневанного врага, если судьба окажется неблагоприятной». 66 1 Этими и подобными призывами они довели солдат до того, что даже командиры и вожди партии не считали возможным сдержать враждебную ярость армии, когда жители Вьенны, хорошо осознавая опасность, отвлекли солдат от их цели, выйдя вдоль линии наступления, неся вуали и повязки и сжимая оружие, колени и ноги солдат. Валент также дал каждому солдату триста сестерциев. Возраст и достоинство колонии также возобладали; и слова Фабия, призывавшего солдат оставить венцев в безопасности и невредимыми, были восприняты благосклонно. Тем не менее, все жители были лишены оружия и помогали солдатам всеми возможными личными средствами. Однако всегда ходили слухи, что сам Валент был подкуплен крупной суммой. Он долгое время был беден; теперь, внезапно разбогатев, он едва скрывал свою перемену в судьбе. Его желания усилились из-за долгой бедности, так что теперь он не сдерживал себя и после нищей юности превратился в расточительного старика. Затем он медленно повёл свою армию через земли аллоброгов и воконтов, причём каждый день продвижения и выбор места для лагеря продавались генералом, который бесстыдно заключал сделки в ущерб землевладельцам и местным магистратам. Он действовал настолько угрожающе, что был готов поджечь Лукас, город воконтов, пока его не успокоили деньги. Всякий раз, когда денег не было, его умиротворяли жертвоприношениями, удовлетворяющими его похоть. Так они достигли Альп. 67 1 Цецина захватил ещё больше добычи и пролил ещё больше крови. Его безрассудный дух был спровоцирован гельветами, галльским народом, некогда известным своими боевыми подвигами и героями, а позже лишь памятью о своём имени. Об убийстве Гальбы они ничего не знали и отказались признать власть Вителлия. Причиной войны стала жадность и поспешность 21-го легиона, который присвоил деньги, отправленные на содержание гарнизона крепости, которую когда-то защищали гельветы собственными силами и за свой счёт. Это разгневало гельветов, которые перехватили несколько писем, перевозившихся от имени армии в Германии в легионы в Паннонии, и взяли под стражу центурионов и некоторых солдат. Цецина, жаждавший войны, всегда действовал с целью немедленно наказать за любую ошибку, прежде чем у противника появлялась возможность раскаяния: он немедленно сменил лагерь, опустошил поля и разорил место, которое за долгий мир превратилось в подобие города и пользовалось большой популярностью благодаря своей красоте и целебным водам. Вспомогательным войскам в Реции были отправлены сообщения с указанием атаковать с тыла гельветов, противостоявших римскому легиону. 68 1 Гельветы были смелы до начала кризиса, но робки перед лицом опасности; и хотя в начале смуты они выбрали Клавдия Севера в качестве вождя, они не научились владеть оружием, не держали свои ряды и не советовались друг с другом. Битва против ветеранов была бы для них губительной; осада была бы опасна, ибо их стены пришли в упадок с течением времени. С одной стороны была Цецина с сильным войском, с другой — ретийская конница и пехота, а также молодые люди из самой Ретии, которые были знакомы с оружием и обучены военному делу. Повсюду царили грабежи и резня. Блуждая между двумя армиями, гельветы бросили оружие и бежали, спасая свою жизнь, к горе Вокеций, большинство из них были ранены или отстали. Немедленно против них был отправлен отряд фракийской пехоты, который выбил их из колеи. Затем, преследуемые германцами и рециями через леса, они были истреблены даже в своих укрытиях. Многие тысячи были убиты, многие тысячи проданы в рабство. После того, как все были уничтожены, когда римская армия продвигалась к Авентикуму, столице племени, жители этого города послали послов, чтобы предложить сдаться, и это предложение было принято. Цецина наказал Юлия Альпина, одного из главных людей, как инициатора войны; остальных он оставил на милость или жестокость Вителлия. 69 1 Трудно сказать, кто из посланников гельветов проявил меньше милосердия — полководец или солдаты. Солдаты требовали уничтожения государства, размахивая оружием и сталкивая кулаками лица посланников. Даже Вителлий не удержался от угроз, пока Клавдий Косс, один из посланников, не успокоил гнев солдат; Косс был человеком, известным своим красноречием, но в этот раз он скрывал свое ораторское мастерство под соответствующей робостью, что делало его еще более эффективным. Как и все толпы, простые солдаты были склонны к внезапным переменам и были так же готовы проявить жалость, как и чрезмерную жестокость. Потоками слез и настойчивыми молитвами о более мягком решении посланники добились безопасности и защиты для своего государства. 70 1 Пока Цецина несколько дней находился среди гельветов, ожидая указаний Вителлия и одновременно занимаясь подготовкой к переходу через Альпы, он получил радостную весть из Италии о том, что силийский конный отряд, действовавший вдоль реки По, принес присягу верности Вителлию. Этот отряд служил под командованием Вителлия, когда тот был проконсулом в Африке; позже Нерон перевел его в Египет, но из-за войны с Виндексом он был отозван и в это время находился в Италии. Подстрекаемые декурионами, которые, будучи совершенно незнакомы с Отоном, но связаны с Вителлием, постоянно восхваляли силу приближающихся легионов и репутацию армии в Германии, члены отряда перешли на сторону Вителлия и, в качестве своеобразного подарка новому императору, обеспечили ему самые сильные из западных городов: Медиоланум, Новарию, Эпоредию и Верчеллу. Цецина узнал об этом от жителей этих городов, и, поскольку одного эскадрона конницы было недостаточно для защиты самой обширной части Италии, он отправил вперед пехоту, состоящую из галлов, лузитанцев и бриттов, а также несколько германских отрядов с эскадроном конницы Петры, в то время как сам немного подождал, чтобы решить, не следует ли ему свернуть через Ретийский хребет к Норикуму, чтобы противостоять имперскому агенту Петронию Урбику, которого считали верным Отону, поскольку он призвал вспомогательные войска и разрушил мосты через реку. Но Цецина опасался потерять пехоту и кавалерию, которые он уже отправил перед собой, и в то же время понимал, что в обеспечении безопасности Италии будет больше славы, и что где бы ни произошла решающая битва, жители Норика придут с другими трофеями победы. Соответственно, он повел свои резервные войска и тяжеловооруженные легионы через Пеннинские горы, пока Альпы еще были покрыты зимним снегом. 71 1 Между тем, Отон, вопреки всеобщим ожиданиям, не стал потакать роскоши или беззаботности: он отказался от своих удовольствий, скрыл свою расточительность и вел всю свою жизнь так, как подобало императорскому положению; в результате эти мнимые добродетели и неизбежное возвращение его пороков лишь внушали еще больший страх. Мария Цельса, избранного консула, которого он спас от ярости солдат, притворившись, что заключает его в тюрьму, он вызвал в Капитолий, желая заслужить похвалу за милосердие, проявленное в отношении выдающегося человека, которого ненавидела его партия. Цельс смело признал себя виновным в неизменной верности Гальбе и даже заявил, что его пример выгоден Отону. Отон не вел себя по отношению к нему так, будто прощал преступника, но, чтобы не бояться его как врага, предпринял шаги к примирению с ним и немедленно начал относиться к нему как к одному из своих близких друзей; Позже он выбрал его одним из вождей войны. Но Цельс, словно поддавшись роковому порыву, сохранил непоколебимую и зловещую верность Отону. Его безопасность, которая радовала главных людей государства и о которой благосклонно отзывались простые люди, не вызывала недовольства даже у солдат, которые восхищались той же добродетелью, которая вызывала у них гнев. 72 1 Одинаковую радость, но по разным причинам, испытывали и те, кто добился свержения Тигеллина. Офоний Тигеллин был неясного происхождения; в молодости он был печально известен, а в старости стал распутником. Командование городской стражей, преторианцами и другие награды, присущие добродетели, он получил пороками, которые считал более быстрым путем; затем он практиковал жестокость, а позже – жадность, преступления, свойственные зрелости. Он также развратил Нерона, сделав его готовым к любым злодеяниям; он осмеливался на определенные поступки без ведома Нерона и, наконец, предал его. Поэтому никто не требовал наказания столь настойчиво по разным мотивам, как со стороны тех, кто ненавидел Нерона, так и со стороны тех, кто сожалел о нем. При Гальбе Тигеллина защищал Тит Виний, который утверждал, что Тигеллин спас его дочь. Он, несомненно, спас её, однако не из милосердия (он убил так много жертв!), а чтобы обеспечить себе убежище на будущее, поскольку самые отъявленные негодяи в своём недоверии к настоящему и страхе перед переменами всегда стремятся к личной благодарности как к компенсации общественной ненависти, не обращая внимания на невиновность, а желая добиться взаимной безнаказанности за свои злодеяния. Эти факты усилили враждебность народа по отношению к нему, и их прежняя ненависть возросла из-за недавней неприязни к Титу Винию. Они хлынули со всех уголков города на Палатинский дворец и форумы, и, заполонив цирки и театры, где у простого народа была наибольшая свобода, разразились мятежными криками, пока наконец Тигеллин в термах Синуэссы, получив известие о том, что настал час его крайней необходимости, среди объятий и поцелуев своих любовниц, постыдно откладывая свою кончину, не перерезал себе горло бритвой, еще больше осквернив свою печально известную жизнь запоздалой и бесславной смертью. 73 1 В то же время народ требовал наказания для Кальвии Криспиниллы. Однако она была спасена от опасности благодаря различным уловкам императора, который навлёк на себя дурную репутацию своим двуличием. Криспинилла научила Нерона расточительству; затем она перебралась в Африку, чтобы поднять Клодия Макера на восстание, и открыто пыталась вызвать голод среди римского народа. Впоследствии она снискала популярность у всего города своим браком с бывшим консулом и поэтому осталась невредимой при Гальбе, Отоне и Вителлии. Ещё позже она стала могущественной благодаря своему богатству и бездетности, которые имеют одинаковое значение как в хорошие, так и в плохие времена. 74 1 Тем временем Отон посылал Вителлию множество писем, изуродованных немужественной лестью, предлагая ему деньги и благосклонность, а также предоставляя любое тихое место по его выбору, где он мог бы провести свою распутную жизнь. Вителлий делал аналогичные предложения. Сначала оба писали доброжелательным тоном, прибегая к притворству, которое было одновременно глупым и неприличным: позже, словно участвуя в общей ссоре, они обвиняли друг друга в распутстве и низких поступках, причем ни один из них не лгал. Отон, отозвав делегатов, отправленных Гальбой, снова отправил их от имени сената к двум армиям в Германии, к Италийскому легиону и к войскам, дислоцированным в Лионе. Посланники оставались с Вителлием, слишком легкомысленно, чтобы люди подумали, что их задержали. Преторианцы, которых Отон послал с делегацией, чтобы показать ей честь, были отправлены обратно, прежде чем они смогли смешаться с легионами. Фабий Валент также разослал письма от имени армии в Германии преторианским и городским когортам, хвастаясь силой своей партии и предлагая условия соглашения. Он даже упрекал их в том, что они перенаправили Отону имперскую власть, которая была передана Вителлию задолго до этого. 75 1 Таким образом, преторианцев одновременно осыпали обещаниями и угрозами. Им говорили, что они неспособны к войне, но ничего не потеряют в мире; и все же они не отказались от своей верности. Отон послал тайных агентов в Германию, а Вителлий — своих агентов в Рим. Ни один из них ничего не добился, но агенты Вителлия избежали наказания, поскольку среди огромной толпы они никого не знали и сами не были известны; агенты Отона, однако, были выданы своими незнакомыми лицами, поскольку в армии все знали друг друга. Вителлий написал письмо брату Отона, Тициану, в котором угрожал ему и его сыну смертью, если его собственная мать и дети не будут сохранены в целости и сохранности. На самом деле обе семьи остались невредимы: при Отоне это, вероятно, произошло из-за страха; Вителлий, одержав победу, получил признание за милосердие. 76 1 Первое известие, вселившее в Отона уверенность, пришло из Иллирии, где сообщалось, что легионы Далмации, Паннонии и Мезии присягнули ему на верность. Та же новость пришла из Испании, после чего Отон в своем провозглашении восхвалял Клувия Руфа; но сразу же после этого пришло известие, что Испания перешла на сторону Вителлия. Даже Аквитания недолго оставалась верной, хотя и была вынуждена присягнуть Отону Юлием Кордом. Нигде не было ни преданности, ни привязанности. Страх и необходимость заставляли людей то переходить на другую сторону, то снова на одну. Тот же ужас склонил провинцию Нарбоннскую на сторону Вителлия, поскольку было легко перейти на сторону ближайших и более сильных. Далекие провинции и все вооруженные силы за морем оставались на стороне Отона не из-за какого-либо энтузиазма по отношению к его партии, а потому что имя города и великолепие сената имели большой вес; Более того, император, о котором они впервые услышали, предвосхитил их расположение. Присягу верности Отону принял Веспасиан перед армией в Иудее, Муциан — перед легионами в Сирии. В то же время Египет и все провинции на Востоке управлялись от имени Отона. Африка проявила такое же послушание, возглавляемая Карфагеном, не дожидаясь разрешения проконсула Випстания Апрониана; Кресценс, один из вольноотпущенников Нерона — ибо в трудные времена даже вольноотпущенники принимают участие в управлении — устроил для простого народа пир в честь недавнего восшествия на престол; и народ с чрезмерным рвением принял участие в обычных гуляниях. Остальные общины последовали примеру Карфагена. 77 1 Поскольку армии и провинции были таким образом разделены, Вителлию, со своей стороны, приходилось бороться за императорское состояние; но Отон исполнял обязанности императора, словно пребывая в глубоком мире. Некоторые вещи он делал в соответствии с достоинством государства, но часто действовал вопреки его чести в спешке, вызванной текущей необходимостью. Сам он был консулом вместе со своим братом Тицианом до первого марта. Следующие месяцы были отведены Вергинию в качестве уступки армии в Германии. Вместе с Вергинием он объединил Помпея Вописка под предлогом их давней дружбы; но большинство истолковало этот поступок как честь, оказанную жителям Вьенны. Остальные консульства на год остались такими, какими их назначили Нерон и Гальба: Целий Сабин и Флавий Сабин до июля; Аррий Антонин и Марий Цельс до сентября; их почести не наложил вето даже на Вителлия, когда тот стал победителем. Но Отон назначал понтификатов и авгуров в качестве высшей награды старикам, уже прошедшим весь перечень должностей, или утешал молодых вельможей, недавно вернувшихся из ссылки, жреческими званиями, которые занимали их отцы и предки. Кадий Руф, Педий Блез и Севин П. были восстановлены в сенаторском звании, которое они потеряли при Клавдии и Нероне из-за обвинений во взяточничестве; те, кто их помиловал, решили изменить название так, чтобы то, что на самом деле было жадностью, стало выглядеть как измена, которая теперь была настолько отвратительна, что делала даже хорошие законы недействительными и бесполезными. 78 1 С той же щедростью Отон пытался заручиться поддержкой общин и провинций. В колонии Хиспалис и Эмерита он отправил дополнительные семьи. Всем жителям Лингонов он даровал римское гражданство и подарил провинции Бетика города в Мавритании. Новые конституции были приняты в Каппадокии и Африке, скорее для показухи, чем для долгосрочной пользы провинций. Даже совершая эти действия, оправданием которых служили необходимость и тревоги, которые на него обрушились, он не забывал о своей любви и по решению сената заменил статуи Поппеи. Считалось, что он также поднял вопрос о праздновании памяти Нерона в надежде завоевать расположение римского народа; и действительно, некоторые установили статуи Нерона; более того, в определенные дни народ и солдаты, как бы добавляя тем самым благородства и величия Отона, провозглашали его Нероном Отоном; Сам он оставался в нерешительности, боясь запретить или испытывая стыд признать этот титул. 79 1 Пока мысли всех людей были поглощены гражданской войной, внешнеполитические дела никого не интересовали. Это вдохновило роксоланов, сарматский народ, истребивший две когорты прошлой зимой, на вторжение в Мезию с большими надеждами. Их всадники насчитывали девять тысяч человек, и их беспокойный нрав, наряду с успехом, заставил их больше стремиться к добыче, чем к сражениям. В результате, когда они отстали и потеряли бдительность, Третий легион с некоторыми вспомогательными войсками внезапно атаковал их. С римской стороны все было готово к битве. Сарматы были рассеяны или в своей жадности к добыче навалили на себя тяжелые грузы, а поскольку скользкие дороги лишали их преимущества в скорости лошадей, их уничтожали, словно в оковах. Ибо странно то, что вся храбрость сарматов, так сказать, находится вне их самих. Ни один народ не бывает настолько труслив, когда дело доходит до пеших сражений, но когда они атакуют врага верхом на лошадях, едва ли какая-либо линия может им противостоять. Однако в этот раз день был дождливый, и снег таял: они не могли использовать свои пики или длинные мечи, которыми владели обеими руками, потому что их лошади падали, а сами они были отягощены кольчугами. Эта броня — защита их князей и всей знати: она сделана из железных чешуек или твердой кожи, и хотя она непроницаема для ударов, тем не менее, носителю трудно подняться, когда его сбивает с ног вражеская атака; в то же время они постоянно проваливались глубоко в мягкий и тяжелый снег. Римский солдат в нагруднике легко передвигался, атакуя врага метательным копьем или пиками; когда того требовала ситуация, он использовал свой короткий меч и рубил беспомощных сарматов в ближнем бою, поскольку они не используют щит в оборонительных целях. Наконец, немногие, кому удалось спастись, спрятались в болотах, где погибли от суровой зимы или от тяжести ран. Когда известие об этом достигло Рима, Марку Апонию, наместнику Мёзии, была вручена торжественная статуя; Фульвию Аврелию, Юлиану Тетцию и Нумисию Лупу, командующим легионами, были вручены награды консула; ибо Отон был доволен и присвоил себе славу, сказав, что ему повезло в войне и что он укрепил государство благодаря своим генералам и армиям. 80 1 Тем временем, после незначительного начала, не вызывавшего страха, вспыхнул мятеж, едва не уничтоживший город. Отон отдал приказ о переброске семнадцатой когорты из колонии Остия в Рим. Варий Криспин, один из преторианских трибунов, был назначен ответственным за снаряжение этих войск. Чтобы иметь больше свободы для выполнения своих приказов, когда в лагере воцарится спокойствие, он приказал открыть оружейную и загрузить обозы, принадлежащие когорте, с наступлением темноты. Этот час вызвал подозрения; его мотив стал основанием для обвинения против него; а его попытка обеспечить спокойствие привела к бунту, в то время как вид оружия в руках пьяных людей пробудил желание его использовать. Солдаты начали роптать и обвинять трибунов и центурионов в вероломстве, говоря, что рабов сенаторов вооружают для уничтожения Отона. Часть солдат не знала о обстоятельствах и была пьяна; Самые отъявленные из них хотели использовать это как повод для грабежа; большая масса, как обычно, была готова к любому новому движению, и естественное послушание более благосклонно настроенных к ночи стало неэффективным. Когда трибун попытался подавить мятеж, они убили его и самого строгого из центурионов. Затем они схватили оружие, обнажили мечи и, вскочив на коней, поспешили в Рим, во дворец. 81 1 Отон устраивал большой пир для знати. В ужасе, гадая, случайная ли это ярость солдат или предательство императора, гости не знали, что опаснее: остаться и быть пойманными или бежать и разбежаться. То они притворялись храбрыми, то их страх разоблачал; одновременно они смотрели на лицо Отона; и, как это обычно бывает, когда умы людей склонны к подозрениям, именно тогда, когда Отон испытывал страх, он внушал страх и другим. Однако он был в ужасе как от опасности для сената, так и от себя самого; он немедленно послал префектов преторианской гвардии, чтобы успокоить гнев солдат, и приказал всем быстро покинуть пир. Тогда во все стороны разошлись государственные чиновники, отбрасывая свои знаки отличия и избегая присутствия своих друзей и рабов; Старики и старухи крались в темноте по разным улицам, немногие из них пытались добраться до своих домов, но большинство спешили в дома своих друзей и в самые укромные укрытия самых скромных иждивенцев, которые были у каждого из них. 82 1 Взволнованных солдат не остановили даже двери дворца, не дав им ворваться на пир. Они потребовали показать им Отона и ранили Юлия Марциала, трибуна, и Вителлия Сатурнина, префекта легиона, когда те оказали сопротивление их натиску. Со всех сторон было оружие и угрозы, направленные то против центурионов и трибунов, то против всего сената, ибо все пребывали в состоянии слепой паники, и, поскольку они не могли выбрать ни одного человека в качестве объекта своего гнева, они требовали разрешения действовать против всех. Наконец Отон, пренебрегая достоинством своего императорского положения, встал на ложе и едва смог удержать их мольбами и слезами. Затем они вернулись в лагерь не по своей воле и не без вины. На следующий день частные дома были закрыты, как будто город находился в руках врага; на улицах было мало почтенных людей; толпа была подавлена. Солдаты опустили глаза, но были скорее печальны, чем раскаялись. Лициний Прокул и Плотий Фирм, префекты, обратились к своим отрядам, один мягко, другой строго, каждый по своей природе. Завершили они заявлением о выплате каждому солдату пяти тысяч сестерциев. Только тогда Отон осмелился войти в лагерь. Его окружили трибуны и центурионы, которые сорвали с себя знаки различия и потребовали увольнения и освобождения от опасной службы. Солдаты, поняв, какое плохое впечатление произвели их действия, подчинились и по собственной воле потребовали наказания зачинщиков мятежа. 83 1 Отон оказался в затруднительном положении из-за всеобщего беспокойства и расхождений во мнениях среди солдат; лучшие из них требовали ограничить нынешнюю вседозволенность, в то время как большая часть толпы радовалась мятежам и императору, чья власть зависела от народной благосклонности, и легко втягивалась в гражданскую войну бунтами и грабежами. Однако он понимал, что трон, завоеванный преступным путем, нельзя удержать внезапной умеренностью и старомодным достоинством; Но, будучи обеспокоен кризисом, постигшим город, и опасностью для сената, он наконец произнес следующие слова: «Сослуживцы, я пришел не для того, чтобы разжечь в вас любовь ко мне или призвать вас к мужеству, ибо и тем, и другим вы обладаете в избытке; но я пришел попросить вас немного сдержать свою храбрость и ограничить свою привязанность ко мне. Недавние беспорядки начались не из-за жадности или ненависти, которые являются движущими силами большинства армий к восстанию, и даже не из-за уклонения или страха перед опасностью; именно ваша чрезмерная преданность подтолкнула вас к действию, более жестокому, чем мудрому. Очень часто благородные мотивы приводят к фатальному исходу, если люди не проявляют рассудительности. Мы идем на войну. Позволяют ли обстоятельства или быстрые изменения ситуации открыто выслушать каждый доклад, обсудить каждый план в присутствии всех? Солдатам одинаково уместно не знать определенных вещей, как и знать их. Авторитет командиров и строгая дисциплина поддерживаются только при соблюдении Разумно было бы во многих случаях, чтобы даже центурионы и трибуны просто получали приказы. Ибо если люди могут поинтересоваться причиной отданных им приказов, то дисциплина прекращается, и власть тоже исчезает. Предположим, вам приходится брать в руки оружие в полевых условиях глубокой ночью. Неужели один или два никчемных и пьяных человека — я не могу поверить, что недавнее безумие было вызвано чем-то большим — запятнают свои руки кровью центуриона или трибуна? Неужели они ворвутся в шатер своего полководца? 84 1 «Вы, правда, сделали это для меня. Но во время бунта, во тьме и всеобщем смятении, может также появиться возможность для нападения на меня. Предположим, Вителлий и его приспешники имели бы возможность выбрать дух и настроение, которыми они хотели бы вас вдохновить, что они предпочтут мятежу и раздорам? Разве они не захотят, чтобы солдат не подчинялся центуриону или центуриону-трибуну, чтобы мы все, пехотинцы и конницы, в полном смятении бросились на верную смерть? Скорее повиновением, сослуживцы, чем сомнением в приказах военачальников, достигается успех в войне, и самая храбрая армия во время кризиса — это та, которая была наиболее организованной до кризиса. Пусть ваше оружие и дух будут вашими; предоставьте мне план кампании и руководство вашей доблестью. Мало кто был виновен; двое понесут наказание: пусть все остальные сотрут из памяти воспоминания о той ужасной ночи. И я молюсь, чтобы ни одна армия никогда не услышала таких криков против Сенат. Это глава империи и слава всех провинций; боже мой, даже те немцы, которых Вителлий сейчас подстрекает против нас, не осмелятся призвать его к наказанию. Разве какой-нибудь итальянец, какой-нибудь истинный римский юноша потребует крови и убийства того ордена, чьей блистательной славой мы затмеваем низость и низкое происхождение сторонников Вителлия? Вителлий завоевал расположение некоторых народов; у него есть определенная тень армии, но сенат на нашей стороне. И вот так на нашей стороне стоит государство, на их — враги государства. Скажите, вы думаете, что этот прекрасный город состоит из домов, зданий и груд камней? Эти немые и неодушевленные вещи могут погибнуть и легко быть заменены. Вечность нашей власти, мир во всем мире, моя и ваша безопасность обеспечены благополучием сената. Этого сената, который был учрежден под покровительством Отца и Основателя нашего города и который непрерывно существует со времен «Даже царей и императоров мы передадим потомкам так же, как получили от наших отцов. Ибо как сенаторы происходят из вашего числа, так и императоры происходят из сенаторов». 85 1 И эта речь, хорошо подходящая для того, чтобы упрекнуть и успокоить солдат, и его умеренность (ибо он приказал наказать не более двух человек) были приняты с благодарностью, и таким образом те, кого нельзя было остановить силой, были успокоены на время. Но город еще не успокоился; раздавался грохот оружия и чувствовалось приближение войны, ибо, хотя войска и не участвовали в общем бунте, они, переодевшись, рассредоточились по домам и подозрительно следили за всеми, чье высокое происхождение, богатство или какое-либо другое положение сделали предметом сплетен. Большинство из них полагали, что солдаты Вителлия тоже приехали в Рим, чтобы узнать настроения разных сторон, поэтому подозрения царили повсюду, и даже в доме царил страх. Но наибольший ужас царил на публике, где люди меняли свое настроение и взгляды в зависимости от того, какие слухи приносили в данный момент, чтобы не казаться унылыми из-за сомнительных новостей или слишком радостными из-за благоприятных сообщений. Более того, когда сенат собирался в зале, было трудно соблюдать должную меру в чем-либо, чтобы молчание не казалось угрюмым, а открытая речь — подозрительной; в то время как Отон, который совсем недавно был подданным и использовал те же выражения, прекрасно понимал лесть. Поэтому сенаторы искажали и переиначивали свои предложения, придавая им тот или иной смысл, многие называли Вителлия врагом и предателем; но самые дальновидные нападали на него лишь обычными оскорблениями, хотя некоторые и основывали свои нападки на правде. И все же они делали это, когда поднимался шум и много говорили, или же затуманивали собственный смысл потоком слов. 86 1 Чудеса, о которых сообщали различные источники, также способствовали всеобщему ужасу. Говорили, что в вестибюле Капитолия поводья колесницы, в которой стояла Победа, выпали из рук богини, что сверхчеловеческая фигура выбежала из часовни Юноны, что статуя обожествленного Юлия на острове Тибра повернулась с запада на восток в ясный безветренный день, что бык заговорил в Этрурии, что животные родили странных детенышей, и что произошло много других вещей, которые в варварские времена замечали даже в мирное время, а теперь о которых слышат только в периоды ужаса. Однако главная тревога, связанная как с нынешней катастрофой, так и с будущей опасностью, была вызвана внезапным разливом Тибра, который, разлившись до большой высоты, разрушил деревянный мост, а затем, под воздействием обломков моста, перекрывшего реку, был отброшен назад, затопив не только низменные, равнинные части города, но и те районы, которые обычно защищены от подобных бедствий. Многих смыло на улицах, еще большее число оказалось отрезанным от своих домов и постелей. Простые люди оказались в состоянии голода из-за отсутствия работы и нехватки продовольствия. Фундаменты многоквартирных домов были подмыты стоячей водой, а затем обрушились, когда вода отступила. В тот момент, когда люди успокоились, сам факт того, что когда Отон планировал военную экспедицию, Марсово поле и Фламиниева дорога, по которым он должен был продвигаться, были заблокированы, был истолкован как чудо и предзнаменование надвигающейся катастрофы, а не как результат случайности или природных причин. 87 1 Отон очистил город, а затем обдумал свой план похода. Поскольку Пеннинские и Коттские Альпы, а также другие перевалы в Галлию были перекрыты войсками Вителлия, он решил атаковать Нарбонскую Галлию своим флотом, который был сильным и верным, поскольку он набрал в легион тех, кто пережил резню у Мульвийского моста и кто содержался в тюрьме из-за жестокости Гальбы; таким образом, он дал остальным основания надеяться на достойную службу в будущем. Он добавил к флоту городские когорты и многих преторианцев, чтобы они составляли силу и опору армии, а также давали советы и контролировали самих вождей. Во главе экспедиции он поставил Антония Новелла, Сведия Клеменса, центурионов первого ранга, и Эмилия Паценского, которому он восстановил трибунат, отнятый у него Гальбой. Однако его вольноотпущенник Мосх сохранил командование флотом, не изменив своего звания, чтобы следить за верностью людей более честных, чем он сам. В качестве командиров пехоты и конницы он назначил Светония Паулина, Мария Цельса, Анния Галла, но больше всего доверял Лицинию Прокулу, префекту преторианской гвардии. Неутомимый на службе в тылу, неопытный в войне, Прокул, строго в соответствии с их индивидуальными качествами, сделал «влияние» Паулина, «энергию» Цельса, «доказанные способности» Галла основанием для своих обвинений и таким образом — нет ничего проще — нечестностью и хитростью превзошел добродетельных и скромных. 88 1 Примерно в это же время Корнелий Долабелла был сослан в колонию Аквинский. За ним не велось пристального или тайного наблюдения, и никаких обвинений против него не выдвигалось; однако он прославился благодаря своему древнему имени и близкому родству с Гальбой. Многие магистраты и значительная часть бывших консулов, которых Отон призвал присоединиться к его экспедиции, не для участия в войне, а просто в качестве свиты. Среди них был Луций Вителлий, с которым обращались так же, как и с другими, а вовсе не как с братом императора или врагом. Этот поступок вызвал тревогу в Риме. Ни один класс не был свободен от страха или опасности. Ведущие деятели сената ослабели от старости и стали бездеятельными за время долгого мира; знать была ленива и забыла военное искусство; рыцари были невежественны в вопросах военной службы; чем больше все пытались скрыть свой страх, тем очевиднее демонстрировали свой ужас. Однако, с другой стороны, были и такие, кто с нелепой помпезностью привозил великолепное оружие и прекрасных лошадей; некоторые устраивали экстравагантные пиршества и подпитывали свою жажду, используя в качестве оружия снаряжение для войны. Мудрые думали о мире и о государстве; глупые, равнодушные к будущему, были преисполнены пустых надежд; многие, кто был огорчен потерей доверия в мирное время, теперь, в это неспокойное время, были полны энтузиазма и чувствовали себя в наибольшей безопасности в условиях неопределенности. 89 1 Но толпа и масса народа, чье огромное количество держало их в стороне от государственных забот, постепенно начали ощущать на себе последствия войны, поскольку все деньги теперь уходили на нужды солдат, а цены на продовольствие выросли. Во время восстания Виндекса это не так сильно затронуло простой народ, потому что город в то время был в безопасности, а война велась в провинции; поскольку она велась между легионами и галлами, ее считали чужой войной. Фактически, с тех пор, как обожествленный Август установил власть цезарей, войны римского народа происходили далеко от Рима и вызывали тревогу или приносили честь лишь одному человеку; при Тиберии и Гае государство затрагивали лишь несчастья мира; покушение Скрибониана на Клавдия было пресечено, как только о нем стало известно; Нерон был свергнут с престола скорее слухами и доносами, чем оружием. Но теперь легионы и флоты, а также, почти беспрецедентным образом, солдаты преторианских и городских когорт были отправлены в бой; Восток и Запад, и все силы, которые они имели за спиной, представляли собой материал для долгой войны, если бы были другие вожди. Некоторые пытались задержать отъезд Отона, ссылаясь на религиозные соображения, связанные с тем, что священные щиты еще не были возвращены на свои места. Однако он презирал любую задержку, ибо задержка оказалась губительной и для Нерона; и тот факт, что Цецина уже перешла Альпы, подстегивал его. 90 1 Четырнадцатого марта, доверив сенату государственные интересы, он передал тем, кто был отозван из ссылки, все оставшееся от продажи имущества, конфискованного Нероном, в той мере, в какой деньги еще не были внесены в императорскую казну, — весьма справедливое пожертвование, кажущееся щедрым; но оно было бесполезным, поскольку имущество было поспешно продано задолго до этого. Затем он созвал собрание, восхвалил величие Рима и похвалил энтузиазм народа и сената в свою защиту. Против партии Вителлия он говорил умеренно, обвиняя легионы скорее в невежестве, чем в смелости, и не упомянув Вителлия. Это упущение могло быть проявлением умеренности с его стороны, или же человек, написавший эту речь, мог опустить все оскорбления в адрес Вителлия, опасаясь за себя. Это вероятно, поскольку считалось, что Отон использовал способности Галерия Трахала в гражданских делах, как и Светония Паулина и Мария Цельса в планировании своих военных действий. Некоторые узнавали в Трахале его собственный стиль, хорошо известный, поскольку он часто появлялся при дворе, и отличавшийся обильностью и звучностью, призванной наполнить слух народа. Крики и вопли толпы, в соответствии с их устоявшейся привычкой льстить императору, были чрезмерными и неискренними. Люди соревновались друг с другом в выражении своего энтузиазма и клятв, словно аплодируя диктатору Цезарю или императору Августу. Они делали это не из страха или привязанности, а из страстной любви к рабству. Как это бывает в домах рабов, каждый руководствовался собственными мотивами, и честь государства ценилась превыше всего. Отправившись в путь, Отон оставил поддержание порядка в городе и заботы империи своему брату, Сальвию Тициану. КНИГА II 1.1 Фортуна уже в противоположной части света основывала и готовила новую династию, которая, в зависимости от судьбы, приносила государству радость или несчастье, а самим императорам — успех или гибель. Тит Веспасиан был отправлен своим отцом из Иудеи, когда Гальба ещё был жив. Причиной его поездки было названо желание выразить почтение императору, а также тот факт, что Тит был уже достаточно взрослым, чтобы начать свою политическую карьеру. Но простые люди, всегда готовые выдумывать, распространили слух, что его вызвали в Рим для усыновления. Этот слух основывался на возрасте и бездетности императора, а также на народной страсти к назначению множества преемников до тех пор, пока не будет выбран один. Сообщение получило более благосклонное внимание благодаря характеру самого Тита, который обладал величайшим состоянием, его личной красоте и величию, а также удаче Веспасиана, пророческим оракулам и даже случайным событиям, которые в условиях всеобщей доверчивости были восприняты как знамения. Когда Тит получил информацию о смерти Гальбы, он находился в Коринфе, городе Ахаии, и встретил там людей, которые однозначно заявили, что Вителлий взял в руки оружие и начал войну; в своем беспокойстве он позвал нескольких друзей и тщательно обдумал два возможных варианта действий: если он отправится в Рим, то не получит благодарности за проявленную любезность по отношению к другому императору и окажется заложником либо у Вителлия, либо у Отона; с другой стороны, если он вернется к отцу, победитель, несомненно, почувствует себя оскорбленным; однако, если его отец присоединится к победителю, пока победа еще не определена, сын будет оправдан. Но если Веспасиан займет императорский пост, его соперники будут озабочены войной и им придется забыть о проступках. 2 1 Эти и другие подобные соображения заставляли его колебаться между надеждой и страхом; но надежда в конце концов победила. Некоторые считали, что он повернул назад из-за страстного желания снова увидеть царицу Беренику; и сердце юноши не было равнодушно к Беренике, но его чувства к ней не стали препятствием для действий. Он провел свою молодость в наслаждениях самолюбования, но в своем правлении он проявил больше сдержанности, чем в правлении своего отца. Поэтому в это время он плыл вдоль берегов Ахайи и Азии, оставив землю слева, и направился к островам Родос и Кипр; с Кипра он смело отправился в Сирию. Находясь на Кипре, он был охвачен желанием посетить и осмотреть храм Пафийской Венеры, который был известен как среди местных жителей, так и среди иностранцев. Возможно, не будет утомительным отступлением кратко обсудить происхождение этого культа, храмовый ритуал и форму, в которой поклоняются богине, поскольку она не представлена таким образом в других местах. 3 1 Основателем храма, согласно древней традиции, был царь Аэриас. Однако некоторые утверждают, что это было имя самой богини. Более поздняя традиция сообщает, что храм был освящен Кинирасом, и что сама богиня, выйдя из моря, была доставлена сюда; но наука и метод гадания были заимствованы из-за границы киликийцем Тамиром, и поэтому было решено, что потомки как Тамираса, так и Кинираса должны председательствовать на священных обрядах. Также говорится, что позже иностранцы отказались от ремесла, которое они принесли, чтобы царская семья могла иметь некоторые привилегии над иностранными потомками. Теперь в качестве жреца консультируются только потомки Кинираса. Такие жертвы принимаются в качестве индивидуальных обетов, но предпочтение отдается мужчинам. Наибольшее доверие воздается внутренностям козлят. Кровь нельзя проливать на алтарь, но жертвоприношение совершается только с молитвами и чистым огнем. Алтарь никогда не бывает мокрым от дождя, хотя и находится под открытым небом. Изображение богини не в человеческом обличье, а представляет собой круглую массу, более широкую у основания и поднимающуюся, как поворотный столб, к вершине, имеющей небольшой диаметр. Причина этого неясна. 4 1 После того как Тит осмотрел сокровища, дары царей и все прочее, что греки, увлекаясь древними сказаниями, приписывают далекой древности, он сначала обратился к оракулу с вопросом о своем путешествии. Узнав, что путь открыт и море благоприятно, он убил множество жертв, а затем косвенно расспросил о себе. Когда Сострат, так звали жреца, увидел, что внутренности оказались исключительно благоприятными и что богиня благоволит к великим начинаниям, он тут же дал краткий ответ в обычном порядке, но попросил о личной встрече, на которой и раскрыл будущее. Воодушевленный, Тит отправился к отцу; его прибытие принесло большой прилив уверенности в провинциалов и войска, которые находились в состоянии тревожной неопределенности. Веспасиан почти положил конец войне с евреями. Однако осада Иерусалима оставалась, задача, осложненная скорее горным характером цитадели и упрямым суеверием евреев, чем достаточными ресурсами, которыми располагали осаждаемые для противостояния неизбежным трудностям осады. Как мы уже отмечали выше, у самого Веспасиана было три опытных в войне легиона. Муциан командовал четырьмя легионами в мирной провинции, но дух соперничества и слава, завоеванная соседней армией, изгнали из его войск всякую склонность к безделью, и, подобно тому как опасности и трудности дали войскам Веспасиана силу сопротивления, так и войска Муциана обрели энергию благодаря непрерывному отдыху и той любви к войне, которая проистекает из неопытности. Оба полководца имели вспомогательную пехоту и кавалерию, а также флоты и союзных царей; при этом каждый из них обладал знаменитым именем, хотя и разной репутацией. 5 1 Веспасиан был энергичен на войне. Он обычно шел во главе своих войск, выбирал место для лагеря, противостоял врагу днем и ночью, используя мудрую стратегию и, если того требовал случай, собственными руками. Он питался тем, что попадалось под руку; в одежде и поведении он почти не отличался от простого солдата. Он был бы вполне равен полководцам древности, если бы не был алчным. Муциан же, напротив, отличался своим великолепием и богатством, а также полным превосходством своего образа жизни над жизнью обычного гражданина. Он был более красноречив, опытен в гражданском управлении и государственном деле. Было бы редким сочетанием для императора, если бы недостатки обоих можно было устранить, а их достоинства были бы объединены в одном человеке. Но Муциан был правителем Сирии, а Веспасиан — Иудеи. Они поссорились из-за зависти, потому что управляли соседними провинциями. Наконец, после смерти Нерона, они прекратили вражду и стали советоваться, сначала через друзей в качестве посредников; а затем Тит, главный стержень их согласия, положил конец их опасной вражде, указав на общие интересы; по своей природе и мастерству он был вполне способен склонить на свою сторону даже человека с таким характером, как Муциан. Трибуны, центурионы и рядовые солдаты были привлечены к делу трудолюбием или распущенностью, добродетелями или удовольствиями, в зависимости от характера человека. 6 1 До прибытия Тита обе армии принесли присягу верности Отону, ибо новости приходили быстро, как обычно, в то время как развязывание гражданской войны было медленным и трудоемким процессом, к которому Восток, после долгого периода спокойствия и мира, впервые готовился. Ибо в прежние времена самые ожесточенные гражданские войны начинались в Италии или Галлии с использованием ресурсов Запада, и Помпей, Кассий, Брут и Антоний, за которыми гражданские распри следовали за море, не пришли к счастливому концу; а в Сирии и Иудее о цезарях чаще слышали, чем видели. Со стороны легионов не было мятежа, лишь некоторые угрожающие демонстрации против парфян, которые имели переменный успех. В последней гражданской войне, в то время как другие провинции были потрясены, на Востоке мир оставался нерушимым, а затем последовало присоединение к Гальбе. Вскоре, когда распространилась весть о том, что Отон и Вителлий собираются со своим нечестивым оружием захватить имперскую власть, солдаты начали роптать и оценивать свои ресурсы, чтобы награды империи не достались остальным, а им оставалось лишь довольствоваться рабством. Они могли рассчитывать сразу на семь легионов, а также на Сирию и Иудею с их многочисленными вспомогательными войсками; непосредственно с одной стороны находился Египет с двумя легионами, с другой — Каппадокия и Понт, а также все гарнизоны, расположенные вдоль армянской границы. Азия и остальные провинции не испытывали недостатка в людях призывного возраста и были богаты деньгами. Кроме того, в их распоряжении были все острова Средиземного моря и само Средиземное море, что было удобно и являлось источником безопасности в период подготовки к войне. 7 1 Генералы не могли не заметить пыл солдат, но решили, пока другие сражались, дождаться исхода. Они знали, что победители и побежденные в гражданской войне никогда не объединялись в полной доброй воле, и что не имело значения, кому Фортуна позволила выжить — Вителлию или Отону. В процветании, размышляли они, даже великие генералы деградируют; здесь же один из претендентов погибнет на поле боя от мятежа, лени и роскоши солдат, а также от собственных недостатков; другой же встретит свою гибель в результате успеха. Поэтому Веспасиан и Муциан отложили войну до более благоприятного случая, недавно договорившись действовать сообща, в то время как остальные пришли к соглашению уже давно: лучшие были движимы любовью к государству, многие — привлекательностью добычи, другие — личными трудностями. Таким образом, все, и хорошие, и плохие, с одинаковым рвением жаждали войны, но по разным причинам. 8 1 Примерно в это время Ахайя и Азия были напуганы ложным слухом о прибытии Нерона. Сообщения о его смерти были противоречивыми, и поэтому многие люди вообразили и поверили, что он жив. О силах и попытках других претендентов мы расскажем по ходу дела; но в это время раб из Понта или, как сообщали другие, вольноотпущенник из Италии, искусно игравший на кифаре и певший, благодаря этим своим способностям и сходству с Нероном, завоевал большее доверие к его обману. Он набрал нескольких дезертеров, бедных бродяг, которых подкупил щедрыми обещаниями, и отправил в море. Сильный шторм занес его к острову Китн, где он призвал к своему знамени солдат, возвращавшихся с Востока в отпуск, или приказал убить их, если они откажутся. Затем он ограбил купцов и вооружил всех самых трудоспособных из их рабов. Центурион Сисенна, несший сложенные правые руки, символ дружбы, преторианцам от имени армии в Сирии, претендент, используя различные уловки, приблизился к острову, пока Сисенна, встревоженный и опасающийся насилия, тайно не покинул его и не бежал. Тогда тревога распространилась повсюду. Многие, движимые желанием перемен и ненавистью к сложившейся ситуации, с готовностью шли вперед, услышав его имя. Слава претендента росла день от дня, пока случай не разрушил её. 9 1 Провинции Галатия и Памфилия были поручены Гальбой Кальпурнию Аспрену, которому в качестве эскорта были предоставлены две триремы из флота в Мизенуме. С ними Кальпурний достиг острова Китн, где многие пытались склонить на свою сторону военачальников от имени Нерона. Претендент, приняв печальный вид и взывая к солдатам, некогда своим, о защите, умолял их высадить его в Сирии или Египте. Военачальники, то ли колеблясь, то ли хитроумно, заявили, что должны обратиться к своим солдатам и что вернутся, когда подготовят всех. Но они добросовестно доложили обо всем Аспрену, по приказу которого захватили корабль претендента и убили его, кем бы он ни был. Его тело, примечательное своими глазами, волосами и мрачным лицом, было доставлено в Азию, а оттуда в Рим. 10 1 В государстве, раздираемом гражданскими распрями и колеблющемся между свободой и вседозволенностью из-за частой смены императоров, даже мелкие дела вызывали волнения. Вибий Крисп, чьи деньги, власть и способности позволяли ему находиться в одном ряду с видными деятелями, а не с праведниками, вызвал на суд Анния Фауста, всадника, который был доносчиком при Нероне; ведь сенат недавно, во времена правления Гальбы, проголосовал за то, чтобы доносчиков привлекали к суду. Это решение сената имело различную судьбу и было слабым или эффективным в зависимости от власти или бедности подсудимого; тем не менее, оно все еще сохраняло часть своего ужаса. Более того, Крисп использовал свою власть в полной мере, чтобы погубить человека, донесшего на его брата, и убедил значительную часть сената потребовать, чтобы Анния отдали на казнь без защиты и без слушания дела. Но, с другой стороны, ничто так не помогало подсудимому в глазах других сенаторов, как чрезмерная власть его обвинителя. Они проголосовали за то, чтобы дать время на вынесение приговора, опубликовать обвинения и за то, чтобы, каким бы отвратительным и виновным ни был подсудимый, его дело было рассмотрено в соответствии с прецедентом. Сначала им это удалось, и дело было отложено на несколько дней. Позже Фауст был осужден, но отнюдь не с тем единодушием со стороны горожан, которого он заслуживал из-за своей дурной репутации; ибо они помнили, что Крисп также был доносчиком в своих собственных интересах, и они испытывали недовольство не наказанием, а потенциальным мстителем. 11 1 Тем временем война началась для Отона благоприятно. По его приказу армии двинулись из Далмации и Паннонии. Всего было четыре легиона; по две тысячи человек из каждого были отправлены впереди основных сил. Сами легионы следовали за ним с небольшим интервалом. Седьмой легион был набран Гальбой, а Одиннадцатый, Тринадцатый и Четырнадцатый были ветеранами; последний пользовался большой репутацией за подавление восстания в Британии. Нерон приумножил их славу, выбрав их в качестве своих лучших солдат, так что они долгое время были верны ему и с энтузиазмом поддерживали Отона. Но их мощь и сила сочетались с самоуверенностью, которая замедляла их продвижение. Главной линии легиона предшествовали союзная конница и пехота. Также имелись силы, набранные из самого Рима, которые нельзя было презирать: пять преторианских когорт и отряды конницы с Первым легионом. Помимо этого, существовали и сомнительные вспомогательные силы — две тысячи гладиаторов, — но к этому прибегали даже строгие генералы во время гражданской войны. Командовать этими войсками был назначен Анний Галл. Его отправили вместе с Вестрицием Спуринной захватить берега По, поскольку первоначальные планы Отона провалились, так как Цецина уже переправилась через Альпы, тогда как Отон надеялся остановить её в Галлии. Самого Отона сопровождала отобранная телохранительница вместе с остальными преторианскими когортами, а также опытные преторианцы и большое количество морских пехотинцев. Он не шёл медленно и не позорил своё продвижение роскошью, но, облачённый в железный нагрудник, он шёл впереди знамен пешком, грубый, небрежный в отношении своей внешности и полная противоположность своей репутации. 12 1 Поначалу удача улыбнулась его начинанию. Поскольку его флоты, контролировавшие море, позволяли ему господствовать над большей частью Италии до самых приморских Альп, он поручил задачу прорыва Альп и нападения на провинцию Нарбоненсис генералам Судию Клеменсу, Антонию Новеллу и Эмилию Паценсису. Но Паценсис был закован в цепи своими мятежными солдатами; Антоний Новелл не обладал никакой властью; а Судий Клеменс использовал свой пост для обеспечения популярности, будучи столь же безответственным в поддержании дисциплины, сколь и рьяным в борьбе. Казалось, что войска Отона приближаются не к Италии и её окрестностям и домам. Они сжигали, опустошали и грабили, как будто находились на чужбине и в городах врага; и их действия были тем более ужасны, что нигде не было принято мер для противодействия их ужасающему наступлению. Поля были полны рабочих, дома открыты. Владельцы поместий, спешившие встретить их со своими жёнами и детьми в безопасности, которую даёт мир, были потрясены ужасами войны. В это время Приморскими Альпами правил прокуратор Марий Матурус. Призвав к оружию народ, среди которого не было недостатка в сильных мужчинах, он предложил не допустить вторжения войск Отона в свою провинцию; но горцы были уничтожены и рассеяны при первом же наступлении, что было естественно для людей, которых наспех собрали и которые не привыкли к военному лагерю или регулярному командиру, и поэтому не видели славы в победе и позора в бегстве. 13 1 Разгневанные этой битвой, войска Отона излили свою ярость на город Альбинтимилиум, ибо на поле боя они не получили никакой добычи, так как крестьяне были бедны, а их оружие не представляло никакой ценности; им также не удалось взять пленных, поскольку люди были проворны и хорошо знали местность. Но захватчики удовлетворили свою жадность несчастьями невинных. Ужас их поступка усугублялся славным примером женщины из Лигурии, которая спрятала своего сына. Поскольку солдаты поверили, что она спрятала сына, она указала на свою утробу, ответив: «Вот его убежище». После этого ни ужасы, ни сама смерть не заставили ее поколебаться или изменить свой благородный ответ. 14 1 Тем временем охваченные паникой гонцы принесли Фабию Валенту известие о том, что флот Отона угрожает провинции Галлия Нарбонская, присягнувшей на верность Вителлию; прибыли также посланники из колоний, просившие о помощи. Поэтому он отправил две когорты тунгрийской пехоты, четыре эскадрона кавалерии и весь отряд кавалерии тревиров под командованием Юлия Классика. Часть этих войск была оставлена в колонии Форум Юлий, чтобы предотвратить поспешное наступление флота Отона на незащищенное побережье, что могло бы произойти, если бы все его силы были отправлены по внутренней дороге. Двенадцать эскадронов кавалерии и отборной пехоты двинулись навстречу врагу. Их численность была усилена когортой лигурийцев, местным вспомогательным отрядом, существовавшим давно, и пятьюстами паннонцами, еще не официально зачисленными в армию. Битва началась без промедления. Однако линия обороны Отона была выстроена таким образом, что часть морской пехоты с крестьянами в рядах расположилась на возвышенностях холмов у моря. Преторианцы заняли всю ровную местность между холмами и берегом, в то время как на самом море флот приблизился к берегу; получив разрешение на бой, он был обращен к суше и представлял собой угрожающий фронт. Вителлианцы, менее сильные в пехоте, но сильные в кавалерии, разместили свои альпийские войска на соседних высотах, а пехоту выстроили тесными рядами позади кавалерии. Эскадроны тревиров атаковали врага без должной осторожности, поскольку их встречали впереди опытные войска, и в то же время они были сильно прижаты с фланга градом камней, брошенных ротой крестьян, искусно владевших метательным оружием. Эти крестьяне, будучи распределены среди регулярных солдат, проявляли одинаковую храбрость, будь то храбрость или трусость, даже одержав победу. Тревога вителлийцев усилилась из-за нападения флота на их тыл во время боя. Таким образом, они оказались окружены со всех сторон, и все их силы были бы уничтожены, если бы темнота ночи не остановила победоносную армию и не обеспечила защиту беглецам. 15 1 Однако вителлийцы, хотя и потерпели поражение, не остановились. Они подтянули вспомогательные силы и атаковали врага, который считал себя в безопасности и благодаря успеху стал менее бдительным. Вителлийцы уничтожили пикеты противника, ворвались в его лагерь и подняли тревогу на кораблях, пока войска Отона, постепенно утихнув, не укрепились на соседнем холме, который захватили и с которого вскоре атаковали вителлийцев. Затем произошла ужасная резня, и префекты тунгрской пехоты были сокрушены градом оружия после того, как долгое время удерживали непрерывный строй. Даже войска Отона не сочли свою победу бескровной, ибо когда часть их войск без должной осторожности последовала за врагом, вителлийская конница развернулась и окружила их. Наконец, словно заключив перемирие, согласно которому ни флот с одной стороны, ни кавалерия с другой не должны были вызвать внезапную панику, вителлианцы отступили в Антиполис, город в нарбонской Галлии, а войска Отона — в Альбингаунум во внутренней части Лигурии. 16 1 Корсика, Сардиния и другие острова в соседнем море оставались верны Отону благодаря известию о победе его флота. Но Корсика едва не была обречена на гибель из-за опрометчивого поступка Декума Пакария, прокуратора, поступка, который не внес бы никакого вклада в столь масштабную войну и оказался роковым для самого Декума. Ибо, ненавидя Отона, он решил использовать силу Корсики, чтобы помочь Вителлию — помощь, не имеющая никакой ценности, даже если бы ему это удалось. Соответственно, он созвал ведущих людей острова и раскрыл личность своего ученика. Когда Клавдий Пиррих, командующий либурнскими кораблями, и Квинтий Церт, римский всадник, осмелились ему противостоять, он приказал их казнить. Эта казнь ужаснула присутствующих; и вместе с ними необразованное население, разделяя невежество страха других, присягнуло на верность Вителлию. Но когда Пакарий начал собирать войска и возложил изнурительную военную службу на недисциплинированных людей, разочарованных непривычным трудом, они осознали свою слабость; они поняли, что их земля — остров, а Германия и сила её легионов находятся далеко, в то время как даже те, кто был защищён вспомогательной пехотой и кавалерией, пострадали от грабежа и разбоев со стороны флота. Они внезапно раскаялись в своём поступке, но всё же не прибегли к открытому насилию; они выбрали подходящий момент для предательства. Когда слуги Пакария покинули его, они убили его в купальне, голого и беспомощного. Они также перебили его слуг. Сами убийцы принесли головы убитых Отону, как головы врагов. Однако Отон не наградил их, и Вителлий не наказал их, поскольку они были замешаны в таком скоплении гнусных деяний и ещё больших преступлений. 17 1 Дорога в Италию уже была открыта, и война переместилась туда конницей Силия, как мы уже говорили выше. Хотя там никто не отдавал предпочтение Отону, этот успех не был обусловлен предпочтением народа Вителлию; но долгий мир сломил их дух, так что они были готовы к любому виду рабства, легкой добычей для первого пришедшего и не заботились о том, у кого лучшее дело. Самый богатый район Италии, все равнины и города между По и Альпами, теперь находились во владении войск Вителлия; ибо вспомогательная пехота, которую Цецина послала вперед, уже прибыла. Рота паннонской пехоты была захвачена в Кремоне; сто всадников и тысяча морских пехотинцев были перехвачены между Плацентией и Тицином. Воодушевленные этим успехом, войска Вителлия больше не были остановлены берегами реки. Напротив, сам По привел в ярость батавов и тех, кто прибыл из-за Рейна; Они внезапно переправились через ручей у Плацентии, захватили в плен нескольких разведчиков и так напугали остальных, что те в панике распространили ложный слух о том, что вся армия Цецины находится неподалеку. 18 1 Спуринна (ибо он был командующим в Плацентии) был уверен, что Цецина еще не прибыл, и решил, на случай его приближения, держать своих солдат внутри укреплений и не противостоять опытной армии трех преторианских когорт, тысячи резервистов и нескольких кавалеристов. Но солдат было не остановить, и, не зная войны, они схватили знамена и флаги и бросились в атаку. Когда их командующий попытался их остановить, они угрожали ему оружием и презирали центурионов и трибунов. Более того, они продолжали кричать, что Отона предают и что Цецину вызвали. Спуринна присоединился к безумству, начатому другими, сначала по принуждению, а позже притворившись, что это его желание, поскольку он хотел, чтобы его совет имел больший вес, если мятеж утихнет. 19 1 После того, как река По показалась вдали и наступила ночь, Спуринна решил укрепить лагерь. Эта работа была непривычна для городских войск и сломила их дух. Тогда все старшие солдаты начали винить себя в собственной доверчивости и указывать на опасное и критическое положение, в котором они окажутся, если Цецина со своим войском окружит так мало когорт на открытой местности. Вскоре по всему лагерю раздались более сдержанные речи, а центурионы и трибуны, общаясь с простыми солдатами, хвалили дальновидность своего полководца за выбор в качестве сильной базы для операций колонии, обладавшей большой природной силой и ресурсами. В конце концов сам Цецина, не столько упрекая их в ошибках, сколько объясняя причины своих действий, оставил нескольких разведчиков, а остальных повел обратно в Плацентию. Теперь они были менее мятежны и более готовы принимать приказы. Городские стены были укреплены, добавлены зубчатые стены, башни построены выше, было предоставлено и подготовлено оружие, а также приняты меры для обеспечения хорошей дисциплины и послушания, чего, собственно, и не хватало этой стороне, поскольку не было причин не быть довольным храбростью солдат. 20 1 Но, казалось, Цецина оставил позади Альпы свою жестокость и вседозволенность и теперь продвигался по Италии в дисциплинированном порядке. Его манера одеваться города и колонии истолковывали как признак высокомерия, поскольку он обращался к гражданским лицам в разноцветном плаще и штанах. Казалось, их оскорбляло и раздражало то, что его жена Салонина тоже ездила на прекрасном коне с пурпурной сбруей, хотя это никому не причиняло вреда. Но ими двигала та укоренившаяся черта человеческой натуры, которая заставляет людей с пренебрежением смотреть на недавние успехи других и требовать умеренности от тех, кого они недавно считали равными себе. Цецина, переправившись в По, попытался сломить верность последователей Отона путем совещания и обещаний, и сам подвергся тем же уловкам. Наконец, когда они в тщетных и пустых фразах обменивались словами «мир и согласие», он переключил свои намерения и мысли на штурм Пласентии с огромной силой, прекрасно понимая, что успех, достигнутый им в начале войны, определит его дальнейшую репутацию. 21 1 Первый день прошел в яростном наступлении, а не в умелых атаках, подобающих опытной армии. Войска, обремененные продовольствием и вином, вошли под стены без защиты и без осторожности. Во время боя красивый амфитеатр, расположенный за стенами, был сожжен: либо осаждающие, бросая в осажденных факелы, раскаленные пули и горящие снаряды, либо сами осажденные, направляя ответный огонь. Простые жители города, будучи подозрительными, полагали, что легковоспламеняющиеся материалы были вероломно занесены в амфитеатр кем-то из соседних колоний, которые смотрели на него с завистью и ревностью, поскольку ни одно другое здание в Италии не было таким большим. Как бы то ни было, потеря считалась незначительной, пока они боялись более ужасных бедствий; но когда к ним вернулось чувство безопасности, они скорбели так, как будто ничего худшего и быть не могло. Тем не менее, Цецина была отброшена с большими потерями для своих войск, и ночь была проведена в подготовке осадных сооружений. Вителлийцы приготовили защитные заграждения, фашины и навесы, чтобы подорвать стены и защитить нападающих. Последователи Отона подготовили колья и огромные массы камней, свинца и бронзы, чтобы прорвать оборону и сокрушить врага. С обеих сторон царило чувство стыда; с обеих сторон — стремление к славе. Раздавались разные призывы: одна сторона превозносила силу легионов и армии из Германии, а другая восхваляла высокую славу городских солдат и преторианских когорт. Вителлийцы называли своих противников ленивыми и бездеятельными солдатами, развращенными цирком и театром; жители города считали вителлийцев чужеземцами и варварами. В то же время, хотя они и восхваляли или порицали Отона и Вителлия, их взаимные оскорбления вызывали больше энтузиазма, чем похвалы. 22 1 Почти до рассвета стены были заполнены защитниками, равнины сверкали вооруженными людьми. Легионеры, выстроившись в плотный строй, вспомогательные войска, расстроенные в открытый порядок, обстреливали верхние участки стен стрелами или камнями и атаковали с близкого расстояния те части стен, которые были заброшены или ослаблены от времени. Солдаты Отона обрушили сверху град копий на германскую пехоту, которая приближалась без особой осторожности, распевая свои дикие песни и размахивая щитами над плечами, в то время как их тела, согласно местному обычаю, оставались без защиты. Легионеры, защищенные мантиями и фашинами, подрывали стены, строили земляное укрепление и атаковали ворота, в то время как преторианцы с их стороны скатывали на них тяжелые жернова, расположенные специально для этой цели, которые падали с оглушительным грохотом. Многие из нападавших под стенами были таким образом раздавлены, многие были пронзены и истекали кровью или изувечены; Поскольку паника усилила их деморализацию, а с крепостных стен на них обрушился еще более яростный огонь, они начали отступать, тем самым нанося ущерб престижу своей стороны. Однако Цецина, испытывая стыд за свою опрометчивую попытку взять город штурмом и желая избежать нелепого и бесполезного вида, оставаясь в том же лагере, снова переправился через По и поспешил атаковать Кремону. Когда он уходил, Туруллий Цериалис с большим количеством морских пехотинцев и Юлий Бригантик с несколькими всадниками сдались ему. Бригантик, батав по происхождению, был командиром эскадрона кавалерии; Цериалис был центурионом первого ранга и хорошо знаком Цецине, поскольку служил в Германии. 23 1 Когда Спуринна узнал о разгроме врага, он сообщил Аннию Галлу обо всем произошедшем, об обороне Плацентии и о намерениях Цецины. В то время Галл вел Первый легион на помощь Плацентии, опасаясь, что немногочисленные когорты там не смогут выдержать длительную осаду и силу германской армии. Когда пришло известие о том, что Цецина была отброшена и двинулась на Кремону, ему было трудно сдержать свой легион, который в своем рвении к битве дошел до мятежа, но ему удалось остановить их у Бедриакума. Это деревня, расположенная между Вероной и Кремоной, и два римских бедствия принесли ей печальную известность. В те же дни Марций Мацер одержал победу в сражении недалеко от Кремоны; благодаря быстрому решению он перебросил гладиаторов на противоположный берег По и внезапно бросил их на врага. Это повергло вспомогательных войск Вителлия в смятение, и хотя большинство бежало в Кремону, те, кто сопротивлялся, были уничтожены. Но Мацер остановил энергичное продвижение своих победоносных войск, опасаясь, что враг может получить подкрепление и изменить ход битвы. Это вызвало подозрения у войск Отона, которые неправильно истолковали каждое действие своих военачальников. Громкие в своих словах, соответствующие их трусости в сердце, они соревновались друг с другом в выдвижении различных обвинений против Анния Галла, Светония Паулина и Мария Цельса, поскольку Отон назначил последних двух также генералами. Убийцы Гальбы были самыми яростными подстрекателями к мятежу и раздорам, ибо, обезумев от чувства вины и страха, они стремились посеять полный хаос, то открыто подстрекательскими заявлениями, то тайными письмами к Отону, который, разрываясь между готовностью доверять самым ничтожным и страхом перед честными людьми, находился в состоянии тревоги, колеблясь в своем благополучии, но в то же время проявляя себя лучшим человеком в невзгодах. Поэтому он послал за своим братом Тицианом и назначил его главным командующим. 24 1 Тем временем генералы Паулин и Цельс добились блестящих успехов. Цецина был огорчен провалом всех своих усилий и угасающей репутацией своей армии. Изгнанный из Плацентии, он недавно лишился своих вспомогательных войск, и даже когда его разведчики вступали в частые, но не заслуживающие упоминания стычки, он терпел поражение. Поэтому, когда приближался Фабий Валент, он опасался, что вся честь в кампании достанется ему, и поспешил восстановить свою репутацию с большей поспешностью, чем мудростью. В двенадцати милях от Кремоны, в месте, называемом «Касторы», он спрятал самых храбрых из своих вспомогательных войск в лесу, нависшем над дорогой. Своей кавалерии он приказал наступать и провоцировать битву, а затем притвориться испуганным и заманить врага в поспешное преследование, пока войска, устроившие засаду, не смогут атаковать их. Этот план был раскрыт генералам Отона, и Паулин принял командование пехотой, а Цельс — конницей; они разместили отряд Тринадцатого легиона, четыре вспомогательных пехотных когорты и пятьсот вспомогательных кавалеристов на левом фланге; на дамбе три преторианские когорты заняли позиции в глубоком строю; на правом фланге наступал Первый легион с двумя когортами вспомогательной пехоты и пятьюстами кавалеристами. В дополнение к ним их сопровождала тысяча преторианских и вспомогательных конниц, чтобы усилить их в случае победы или выступить в качестве резерва в случае затруднений. 25 1 Прежде чем начался бой, вителлианцы бежали; но Цельс, зная о хитрой уловке, удержал своих людей. Вителлианцы опрометчиво покинули засаду, в то время как Цельс постепенно отступал. Они преследовали слишком далеко и сами попали в ловушку: вспомогательная пехота окружила их с флангов, легионы противостояли им спереди, а сзади конница была отрезана внезапным маневром. Светоний Паулин не сразу дал своей пехоте сигнал к бою, поскольку он был склонен к затягиванию и предпочитал осторожные и хорошо продуманные планы случайному успеху. Поэтому он продолжал отдавать приказы засыпать рвы, расчистить поля и продлить линию обороны, полагая, что достаточно скоро начать завоевание, когда будут приняты меры на случай поражения. Эта задержка дала вителлианцам время отступить в виноградники, которые были заслонены переплетающимися виноградными лозами. Неподалеку находился небольшой лес, из которого они осмелились снова выйти и убили самого смелого из преторианских коней. Принц Эпифан был ранен, когда с энтузиазмом приветствовал солдат, направлявшихся на Отон. 26 1 Тогда солдаты Отона пошли в атаку; они разгромили вражескую линию и обратили в бегство и тех, кто шел им на помощь. Ибо Цецина не привел все свои когорты вспомогательной пехоты сразу, а по одному, что усилило смятение во время боя, поскольку разрозненные и нигде не имевшие опоры войска были сметены паникой беглецов. Даже в лагере солдаты взбунтовались, потому что их не всех вывели одновременно. Они заковали в цепи Юлия Грата, префекта лагеря, по обвинению в предательстве по отношению к своему брату, служившему под началом Отона, в то время как войска Отона заковали в кандалы этого же брата, трибуна Юлия Фронтона, по тому же обвинению. Но среди бегущих и наступающих войск, как в строю, так и перед лагерем, царила всеобщая паника, так что с обеих сторон бытовало мнение, что Цецина мог быть уничтожен со всеми своими силами, если бы Светоний Паулин не дал сигнал к отступлению. Паулин оправдывался тем, что опасался последствий таких больших дополнительных усилий и долгого марша, чтобы солдаты Вителлия, только что вернувшиеся из лагеря, не атаковали его изможденные войска, и тогда, когда они будут деморализованы, у них не останется места для отступления. Некоторые одобрили план полководца, но он вызвал негативную реакцию среди основной массы солдат. 27 1 Их катастрофа не столько повергла вителлийцев в панику, сколько вернула их к повиновению. Это касалось как войск с Цециной, который обвинял солдат, говоря, что они больше готовы к мятежу, чем к битве, так и сил под командованием Фабия Валента, достигших Тицинума. Они отказались от презрения к своим противникам и, движимые желанием восстановить свою прежнюю репутацию, начали подчиняться своему командиру с большим уважением и дисциплиной. Серьезный мятеж среди них вспыхнул и в другой раз, историю которого я сейчас проследлю с самого начала, поскольку прежде чем я смог должным образом прервать свой рассказ о действиях Цецины. Я уже рассказывал, как батавские когорты, отступившие от Четырнадцатого легиона во время восстания против Нерона, узнав о восстании Вителлия по пути в Британию, присоединились к Фабию Валенту в стране лингонов. Эти когорты стали вести себя нагло, поднимаясь по казармам каждого легиона и хвастаясь тем, что именно они остановили регулярные войска Четырнадцатого легиона, именно они отвоевали Италию у Нерона и что в их руках вся судьба войны. Такие действия были оскорбительны для легионеров, крайне неуважительны к командующему; ссоры и драки разрушали дисциплину; в конце концов, их наглость заставила Валента усомниться даже в их лояльности. 28 1 Итак, когда пришло известие о том, что эскадрон тревирской конницы и тунгрийская пехота были разбиты флотом Отона, и что провинция Галлия Нарбонская была блокирована, Валент, движимый желанием защитить союзников и, подобно мудрому полководцу, рассеять мятежные вспомогательные когорты, которые, объединившись, окажутся слишком сильными, приказал части батавов выступить на помощь провинции. Когда сообщение об этом стало общеизвестным, союзные войска были недовольны, легионеры разгневаны. Они заявили, что теряют помощь своих самых храбрых войск; что похоже, будто батавов, ветеранов стольких победоносных кампаний, отводят с линии фронта после того, как враг уже виден. Если провинция важнее Рима и безопасности империи, то все должны следовать туда; Но если главная опора победы зависела от Италии, то самые сильные части армии нельзя, так сказать, отрывать. 29 1 Пока солдаты яростно осуждали его действия, Валент послал к ним своих ликторов, чтобы подавить мятеж. Тогда войска напали на самого Валента, забросали его камнями и преследовали, когда он пытался бежать. Заявив, что он скрывает добычу из галльских провинций и золото, взятое у жителей Вьенны, — награду за их собственный труд, — они начали грабить его багаж и обыскивать стены его покоев и даже землю своими копьями и дротиками. Валент, переодевшись в одежду раба, спрятался в покоях офицера кавалерии. Затем, когда мятеж постепенно начал угасать, Альфен Вар, префект лагеря, помог ситуации, запретив центурионам обходить пикеты и пропустив обычный трубный сигнал, созывающий солдат к исполнению воинских обязанностей. В результате все были поражены, начали недоуменно переглядываться, испуганные тем простым фактом, что никто не отдавал приказов. В молчании и покорности, наконец, с молитвами и слезами, они молили о прощении. Когда Валенс появился в жалком и плачущем, но неожиданно безопасном положении, пришли радость, сострадание и даже популярность. В своем отвращении, переходящем от тревоги к восторгу — толпы всегда чрезмерно щедры в обе стороны — они хвалили и поздравляли его, окружали орлами и знаменами и вели в трибунал. Валенс проявил мудрую умеренность: он не требовал наказания ни от кого; в то же время, чтобы предположение о незнании не вызвало подозрения, он сурово осудил немногих. Он прекрасно понимал, что в гражданских войнах у солдат больше свободы, чем у военачальников. 30 1 Пока солдаты укрепляли свой лагерь в Тицинуме, пришло известие о поражении Цецины; войска едва не подняли мятеж, так как подозревали, что их отсутствие на поле боя было вызвано предательством и задержкой со стороны Валента. Они отказались отдыхать; они не стали ждать своего полководца; они двинулись вперед, подгоняя знаменосцев, и быстро двинулись и присоединились к Цецине. Валент не пользовался хорошей репутацией среди войск Цецины; они жаловались, что, несмотря на значительное численное превосходство, Валент подверг их опасности со стороны врага, чья сила была не ослаблена, и в то же время, чтобы оправдаться, они хвалили и льстили силе присоединившихся к ним войск, так как не хотели, чтобы те презирали их как побежденных и трусливых солдат. Более того, хотя у Валента была более многочисленная армия, фактически почти вдвое больше легионеров и вспомогательных войск, войска были склонны отдавать предпочтение Цецине не только из-за его доброты, которую, как считалось, он проявлял охотнее, чем Валент, но и из-за его энергичной молодости, высокого роста и некоторой неоправданной популярности. Это вызвало соперничество между полководцами. Цецина высмеивал Валента как позорную и бесчестную личность; Валент же высмеивал Цецину как тщеславного и самонадеянного человека. Тем не менее, они отложили свою ненависть и посвятили себя общим интересам; во многих сообщениях, жертвуя всякой надеждой на прощение, они осыпали Отона оскорблениями, в то время как полководцы из окружения Отона воздерживались от использования имеющихся у них обильных ресурсов для нападения на Вителлия. 31 1 На самом деле, до того, как эти двое встретили свою смерть, в которой Отон снискал славную репутацию, а Вителлий — дурную славу, праздные удовольствия Вителлия вызывали меньше страха, чем пылкие страсти Отона. Более того, убийство Гальбы заставило людей бояться Отона и ненавидеть его; но никто не осуждал Вителлия за начало войны. Чувственность и обжорство Вителлия считались позором только для него самого; роскошь, жестокость и дерзость Отона казались более опасными для государства. После того как Цецина и Валент объединили свои силы, вителлийцы больше не колебались, вступая в бой со всеми своими войсками. Отон же, однако, посовещался, стоит ли затягивать войну или попытать счастья сейчас. 32 1 Тогда Светоний Паулин, считавшийся самым искусным полководцем того времени, счел уместным в соответствии со своей репутацией высказать свои взгляды относительно всего хода войны, утверждая, что преимущество противника заключается в спешке, а их собственное — в задержке. Он говорил об этом так: «Вся армия Вителлия прибыла, и за ней нет сильных резервов, ибо галльские провинции становятся всё более безрассудными, и было бы неразумно оставлять берег Рейна, когда так много враждебных племен готовы броситься через него. Войска в Британии сдерживаются нападениями врагов и морем; у испанских провинций нет свободных сил; Галлия Нарбонская сильно напугана атаками нашего флота и поражением; Италия к северу от По, окруженная Альпами, не может рассчитывать на морскую помощь и фактически была опустошена одним лишь проходом армии. У наших противников нигде нет припасов для своих войск, и они не могут содержать свои силы без снабжения; тогда немцы, которые являются самыми свирепыми воинами в своей армии, если война затянется до лета, скоро потеряют свои силы и не смогут выдержать смену страны и климата. Многие войны, грозные в начале, сходили на нет из-за скуки, вызванной бездействием. С другой стороны…» С другой стороны, наши собственные ресурсы богаты и надежны: Паннония, Мёзия, Далмация и Восток на нашей стороне; их армии не уменьшились; у нас также есть Италия и Рим, столица империи, Сенат и народ — имена, которые никогда не бывают незначительными, даже если иногда они и замалчиваются. На нашей стороне также государственные и частные ресурсы и огромное количество денег, которые во время гражданских беспорядков сильнее меча. Физически наши солдаты привыкли к Италии, или, по крайней мере, к жаре. Река По — наша защита; наши города хорошо защищены гарнизонами и стенами, и мы извлекли урок из обороны Пласентии, что никто не сдастся врагу. Поэтому ваша политика заключается в затягивании войны. Через несколько дней здесь будет сам Четырнадцатый легион, сила, пользующаяся большой известностью, а также войска из Мёзии; тогда вы сможете снова рассмотреть этот вопрос, и если мы решим сражаться, мы будем действовать с большей силой». 33 1 Марий Цельс поддержал мнение Паулина. Анний Галл поступил так же; за несколько дней до этого он был недееспособен после падения с лошади, но делегация, посланная к нему за советом, доложила о его взглядах. Отон был склонен к сражению. Его брат Тициан и преторианский префект Прокул, будучи нетерпеливыми из-за неопытности, заявили, что судьба, боги и добрый гений Отона благоприятствуют его политике и будут способствовать ее осуществлению; фактически они прибегли к лести, чтобы никто не осмелился противостоять их взглядам. Когда они решили вступить в бой, они обсуждали, лучше ли императору лично участвовать в битве или отступить. Паулин и Цельс теперь не оказывали сопротивления, опасаясь, что это может показаться угрозой для императора; Поэтому те же советники подтолкнули его к более низкому пути и убедили его отступить в Брикселлум, чтобы там, в безопасности от опасности сражения, сохранить за собой верховный контроль над империей. Этот день принес Отону первую гибель, ибо с ним двинулось большое войско преторианцев, его телохранителей и конницы, и дух оставшихся был сломлен; они подозревали своих генералов; а Отон, которому войска доверяли в одиночку, в то время как сам он никому, кроме своих солдат, не доверял, поставил под сомнение авторитет своих генералов. 34 1 Ни один из этих фактов не ускользнул от внимания вителлианцев, ибо было много дезертирств, как это всегда бывает в гражданских войнах; и шпионы, стремясь выяснить намерения противника, не смогли скрыть свои собственные. Цецина и Валент молча наблюдали, как неосмотрительность их врага может привести к разорению, и, используя распространенную замену мудрости, ждали возможности извлечь выгоду из глупости противников. Они начали строить мост и сделали обманный маневр, переправившись через По перед отрядом гладиаторов; они также хотели уберечь своих людей от безделья. Они расположили несколько лодок на равных расстояниях друг от друга, двигаясь вверх по течению, и скрепили их прочными балками на носу и корме. Они также бросили якоря, чтобы сделать мосты более надежными; тросы они не натягивали, а оставляли свободно висеть, так что, когда река поднималась, вереница лодок поднималась, не будучи потревоженной. В конце моста была построена башня, которую возвели на последней лодке, чтобы отразить нападение противника с помощью артиллерии и техники. Войска Отона построили башню на противоположном берегу и продолжали обстреливать вителлийцев камнями и факелами. 35 1 Посреди реки находился остров, до которого гладиаторы пытались добраться на лодках, но немцы переплыли его и опередили их. Когда значительное число немцев переправилось, Мацер заполнил несколько лёгких либурнийских судов и атаковал их с помощью самых храбрых своих гладиаторов. Но гладиаторы не обладают такой же непоколебимой храбростью в бою, как регулярные солдаты, и теперь в своих неустойчивых лодках они не могли стрелять так метко, как немцы, которые прочно стояли на берегу; и когда гладиаторы в испуге начали беспорядочно двигаться, так что гребцы и бойцы смешались и мешали друг другу, немцы фактически прыгнули на мелководье, задержали лодки и взяли их на абордаж или потопили руками. Всё это происходило на глазах у обеих армий, и чем больше радости это доставляло вителлийцам, тем больше негодования испытывали последователи Отона по отношению к Мацеру, который был причиной и виновником их поражения. 36 1 Фактически битва закончилась бегством, после того как гладиаторам удалось оттащить оставшиеся лодки. Затем они стали требовать жизни для Макера. Раненый копьем, брошенным издалека, он уже был атакован с обнаженными мечами, когда его спасли трибуны и центурионы. Вскоре после этого, по приказу Отона, Вестриций Спуринна оставил небольшой гарнизон в Плацентии и прибыл со своими отрядами вспомогательных войск. Затем Отон послал Флавия Сабина, назначенного консула, принять командование войсками Макера. Солдаты были рады смене генералов, но многочисленные мятежи заставили генералов невзлюбить столь хлопотное командование. 37 1 В некоторых источниках я нахожу утверждение, что, движимые страхом перед войной или отвращением к обоим императорам, чья позорная злодеятельность становилась все более известной и печально известной с каждым днем, армии обсуждали, не следует ли им отказаться от войны и либо посоветоваться самим, либо позволить сенату выбрать императора. Утверждается, что именно поэтому генералы на стороне Отона советовали отложить войну, и говорится, что Паулин очень надеялся быть избранным, поскольку он был старшим из бывших консулов и благодаря своей выдающейся службе снискал славу и репутацию в своих британских кампаниях. Хотя я могу признать, что были и те, кто молча молился о мире вместо гражданских беспорядков и желал доброго и честного императора вместо худших негодяев, я все же не верю, что Паулин, обладая здравым смыслом, когда-либо надеялся на такую умеренность со стороны народа в ту самую развращенную эпоху, чтобы те самые люди, чья страсть к войне разрушила мир, теперь отказались от войны из любви к миру. Я также не могу представить, чтобы две армии, чьи привычки и речь были столь разными, когда-либо пришли к такому соглашению, или чтобы лейтенанты и генералы, большинство из которых прекрасно осознавали свою расточительность, бедность и преступления, когда-либо терпели императора, если он не был погряз в пороках и не был им обязан. 38 1 Старая жажда власти, давно укоренившаяся в человечестве, достигла своего апогея и вышла из-под контроля по мере того, как империя становилась великой. Когда ресурсы были умеренными, равенство легко поддерживалось; но когда мир был порабощен, а соперничающие государства или цари уничтожены, так что люди могли свободно жаждать богатства без всяких опасений, тогда вспыхнули первые распри между патрициями и плебеями. Теперь трибуны создавали проблемы, консулы снова узурпировали слишком много власти; в городе и на форуме были предприняты первые попытки гражданской войны. Позже Гай Марий, вышедший из отбросов народа, и самый жестокий из вельможей, Луций Сулла, победили свободу оружием и превратили ее в тиранию. После них пришел Гней Помпей, не лучший человек, чем они, но тот, кто искуснее скрывал свои намерения; и с тех пор не было никакой цели, кроме верховной власти. Легионы, состоящие из римских граждан, не сложили оружие в Фарсалии или Филиппах; Тем более армии Отона и Вителлия вряд ли добровольно отказались бы от войны. Тот же божественный гнев, то же человеческое безумие, те же мотивы преступлений толкали их на борьбу. Тот факт, что эти войны закончились одним ударом, так сказать, объясняется никчемностью императоров. Однако мои размышления о характере античности и современности увели меня слишком далеко; теперь я возвращаюсь к своему повествованию. 39 1 Когда Отон отправился в Брикселлум, номинальное командование перешло к его брату Тициану, но реальная власть находилась в руках префекта Прокула. Что касается Цельса и Паулина, никто из них не использовал свои практические знания; пустым титулом полководцев они лишь скрывали недостатки других. Трибуны и центурионы не знали, что делать, потому что лучшие были оттеснены, а худшие получили власть; солдаты были полны энтузиазма, но предпочитали критиковать приказы своих полководцев, а не исполнять их. Было решено перенести лагерь к четвертому километровому столбу от Бедриакума, но продвижение было совершено в таком неведении, что, несмотря на весну и обилие рек вокруг, войска были обеспокоены нехваткой воды. Там они обсуждали вопрос о битве, поскольку Отон продолжал посылать депеши, призывая их поторопиться, а солдаты требовали, чтобы император принял участие в сражении; Многие настаивали на том, чтобы войска, действовавшие через реку По, были привлечены. Не так просто решить, что им следовало сделать, как убедиться в том, что предпринятые ими действия были наихудшими из возможных. 40 1 Отправившись в путь так, словно они начинали поход, а не вступали в битву, они стремились достичь слияния рек По и Адуа, находившегося в шестнадцати милях от них. Цельс и Паулин отказались подвергать своих солдат, уставших от марша и обремененных багажом, врагу, который, не обремененный багажом, пройдя всего четыре мили, не упустил бы возможности атаковать их ни в беспорядке во время марша, ни в рассеянном состоянии, занимаясь укреплением лагеря. После этого Тициан и Прокул, потерпев поражение на совете, искали убежища у императорской власти. И правда, нумидец прибыл в спешке с настоятельными приказами от Отона, который, устав от задержек и слишком нетерпеливый, чтобы питать надежды, упрекнул своих генералов за бездействие и приказал им довести дело до конца. 41 1 В тот же день, пока Цецина был занят строительством своего моста, к нему пришли два трибуна из преторианских когорт и попросили о встрече. Цецина готовился выслушать их предложения и выдвинуть контрпредложения, когда внезапно разведчики доложили, что враг приближается. Разговор с трибунами прервался, и поэтому оставалось неясным, замышляли ли они какой-то заговор или предательство, или же преследовали честную цель. Цецина, отпустив трибунов, вернулся в лагерь, где обнаружил, что Фабий Валент приказал подать сигнал к битве и что войска приведены в боевую готовность. Пока легионы разыгрывали жребий, определяя позиции в строю, кавалерия атаковала, но, как ни странно, ей удалось избежать возвращения в свои укрепления благодаря превосходящим силам войск Отона лишь благодаря храбрым действиям итальянского легиона. Это под угрозой меча заставило разбитую кавалерию развернуться и возобновить бой. Легионы Вителлия выстроились в строй без беспорядка, ибо, хотя враг был рядом, густые заросли не позволяли разглядеть его оружие. На стороне Отона генералы нервничали, солдаты были недовольны генералами, повозки и сопровождающие их люди в беспорядке смешались с войсками; кроме того, дорога, с глубокими рвами по обеим сторонам, была узкой даже для армии, которая спокойно продвигалась вперед. Часть войск собралась вокруг своих знамен, другие пытались найти свои. Со всех сторон доносились бессвязные крики тех, кто бежал на свои места или звал товарищей; солдаты бросались вперед или прятались в тылу, в зависимости от того, что подсказывало им мужество или страх. 42 1 Внезапное смятение и испуг людей Отона сменились безразличием, уступив место неоправданной радости, ибо были обнаружены люди, распространявшие ложный слух о том, что армия Вителлия дезертировала. Так и не выяснилось, распространяли ли этот слух разведчики Вителлия, или же он возник на стороне Отона в результате предательства или случайно. В любом случае, люди Отона потеряли всякий боевой энтузиазм и даже приветствовали своих врагов; но вителлийцы встретили их приветствия враждебным ропотом, и это заставило людей Отона опасаться предательства, ибо большинство из них не знали причины приветствий. Затем вителлийцы атаковали: их ряды были целы; они превосходили противника силой и численностью. Однако войска Отона оказали храброе сопротивление, несмотря на свои неорганизованные ряды, численное превосходство и усталость. Тот факт, что местами местность была заросла деревьями и виноградниками, придавал сражению множество аспектов: войска сражались то врукопашную, то на расстоянии; то в атаку отрядами, то колоннами. На возвышенной дороге они вели ближний бой, прижимаясь друг к другу щитами; они не метали копья, а сокрушали мечи и топоры сквозь шлемы и нагрудники. Они могли узнать друг друга, их видели все остальные, и они сражались за то, чтобы решить исход всей войны. 43 1 На открытой равнине между рекой По и дорогой случайно вступили в бой два легиона. На стороне Вителлия находился Двадцать первый, также называемый Рапаксом, легион, давно прославившийся; на стороне Отона — Первый Адъютрикс, который никогда прежде не участвовал в сражениях, но был полон энтузиазма и жаждал одержать свою первую победу. Первый уничтожил передние ряды Двадцать первого и захватил их орла; после чего стыд за эту потерю так воодушевил Двадцать первый, что они отбросили Первый, убили его командира, Орфидия Бенигнуса, и захватили множество знамен и штандартов. В другой части поля Пятый атаковал и разгромил Тринадцатый легион; Четырнадцатый был окружен превосходящими силами, которые атаковали его. Генералы Отона давно бежали. Цецина и Валент начали укреплять свои силы, подтягивая резервы; и новое подкрепление прибыло, когда Вар Альфен прибыл с батавами. Они разгромили гладиаторов, переправившихся через реку на лодках, встретив их отрядами, которые расправились с ними еще в воде. И вот, в пылу победы, они атаковали фланг противника. 44 1 Центр Отона был разбит, и они в беспорядке бежали в Бедриакум. Расстояние было огромным; дороги были завалены убитыми, и поэтому резня была еще больше: ведь в гражданских войнах пленные не используются в корыстных целях. Светоний Паулин и Лициний Прокул выбрали другие пути и обошли лагерь стороной. Ведий Аквила, командующий Тринадцатым легионом, был так напуган, что бездумно подверг себя нападению разгневанных войск. Был еще средь бела дня, когда он вошел в лагерь и был окружен кричащей толпой мятежных беглецов. Они не щадили его и не применяли насилие; они приветствовали его криками «дезертир» и «предатель», не из-за какого-либо его преступления, а, по обычаю толпы, каждый вменил ему свой позор. Ночь помогла Тициану и Цельсу, ибо Анний Галл уже расставил часовых и взял солдат под контроль. Советами, призывами и приказами он убедил солдат не усугублять жестокость поражения, убивая собственных военачальников; он настаивал на том, что независимо от того, закончилась ли война или они предпочитают возобновить боевые действия, их единственным средством в случае поражения является согласие. Дух остальных был сломлен; но преторианцы гневно заявили, что потерпели поражение от предательства, а не от доблести врагов. «Войска Вителлия, — утверждали они, — не одержали бескровной победы; мы разгромили их конницу и захватили орла легиона. Отон и его войска на другом берегу По все еще остались с нами; легионы из Мёзии направляются сюда; большая часть армии все еще находится в Бедриакуме. Они, конечно же, не были разгромлены, и, если потребуется, сочтут более почетным умереть в открытом бою». Такие размышления теперь либо приводили их в ярость, либо в уныние; В своем полном отчаянии они чаще поддавались ярости, чем страху. 45 1 Но армия Вителлия остановилась на пятом километре от Бедриакума, ибо военачальники не осмелились в тот же день штурмовать лагерь противника; и в то же время они надеялись, что войска Отона сдадутся добровольно; но, хотя они отправились в путь без тяжелого снаряжения и без какой-либо иной цели, кроме как дать бой, их оружие и победа послужили им укреплением. На следующий день желания войск Отона стали ясны вне всякого сомнения; даже те, кто был наиболее решителен, склонились изменить свои планы. Соответственно, они послали делегацию, и генералы Вителлия недолго колебались, чтобы предложить условия. Но делегация была задержана на некоторое время, и это действие обеспокоило тех, кто не знал, добились ли они условий или нет; однако вскоре делегатов отпустили, и ворота лагеря открыли. Тогда и побежденные, и победители разрыдались, проклиная среди своей печальной радости судьбу гражданской войны. В тех же шатрах одни ухаживали за ранами братьев, другие — за ранами родственников. Их надежды на награду были сомнительными; но они точно знали о пережитых ими горестях и страданиях, и никто из них не был настолько свободен от несчастий, чтобы не оплакивать какую-либо утрату. Тело легата Орфидия было найдено и сожжено с обычными почестями, несколько других были похоронены родственниками, но большинство павших остались лежать на земле. 46 1 Отон без тревоги и с твердой решимостью ждал известия о битве. Сначала донесся тревожный слух; затем беглецы с поля боя ясно показали, что день проигран. Но войска в своем рвении не стали ждать слов императора; они призвали его не терять мужества, ибо остались свежие войска; и заявили, что сами готовы бросить вызов и претерпеть что угодно. И это была не лесть: ими двигало почти страстное желание вступить в бой и восстановить свою победу. Солдаты, которые находились не рядом с ним, протягивали к нему руки с мольбой, те, кто был рядом, обнимали его за колени. Самым ревностным из всех был Плотий Фирм, префект преторианской гвардии, который постоянно умолял его не подвести абсолютно верную армию и солдат, которые так хорошо ему служили. Он напомнил Отону, что для того, чтобы терпеть невзгоды, требуется больше мужества, чем для того, чтобы поддаться им; Отважные и мужественные люди, несмотря на несчастья, стремятся к осуществлению своих надежд; робкие и трусливые же быстро впадают в отчаяние от страха. Во время этих призывов солдаты либо приветствовали Отона, либо начинали стонать, когда его лицо начинало смягчаться или становилось суровым. Преторианцы, личные войска Отона, были не единственными, кто его подбадривал. Передовые отряды из Мезии заявили, что идущие к ним войска столь же полны решимости, и сообщили, что легионы вошли в Аквилею, так что никто не может сомневаться в том, что вполне возможно было бы возобновить эту жестокую и ужасную войну с неопределенными результатами как для победителей, так и для побежденных. 47 1 Сам Отон был против плана продолжения войны. «Подвергать таких храбрых и отважных людей, как вы, дальнейшей опасности, — сказал он, — я считаю слишком высокой ценой за свою жизнь. Чем больше надежды вы мне дадите, если бы я хотел жить, тем славнее будет моя смерть. Мы с Фортуной хорошо знаем друг друга. Не рассчитывайте на короткий срок моего правления; тем труднее разумно распорядиться щедрой удачей, которой вы не рассчитываете долго наслаждаться. Вителлий начал гражданскую войну; именно он инициировал вооруженную борьбу между нами за имперскую власть; но мы не будем бороться более одного раза, ибо в моих силах создать прецедент для этого. Я хочу, чтобы потомки так судили Отона. Вителлий будет наслаждаться своим братом, женой и детьми; мне не нужна ни месть, ни утешение. Другие могут удерживать власть дольше меня; никто не откажется от нее с большей храбростью. Хотите ли вы, чтобы я позволил стольким молодым людям Рима, таким благородным армиям, быть снова уничтоженными и потерянными для государства? Позвольте мне помнить об этом». о вашей готовности умереть за меня; но вы должны жить. Теперь не должно быть больше никаких промедлений; пусть я не буду вмешиваться в вашу безопасность, и пусть вы не будете вмешиваться в мою решимость. Долго говорить о конце — трусость. Главным доказательством моей решимости считайте тот факт, что я ни на кого не жалуюсь. Винить богов или людей имеет право тот, кто хочет жить». 48 1 После этих слов Отон вежливо обратился ко всем, в соответствии с возрастом и положением человека, и призвал их уйти как можно скорее и не навлекать гнев победителя, оставаясь. Молодых он убедил своим авторитетом, старших — своими призывами; его лицо было спокойным, в его словах не было страха; но он сдержал неуместные слезы своих друзей. Он приказал предоставить лодки и повозки тем, кто уезжает. Все документы и письма, отмеченные преданностью ему или оскорблениями в адрес Вителлия, он уничтожил. Он раздал деньги, но экономно и не так, будто собирался умереть. Затем он постарался утешить своего племянника, Сальвия Коккеяна, который был очень молод, напуган и печален, восхваляя его преданность, но упрекая его в страхе. Он спросил его, думает ли тот, что Вителлий окажется настолько жестоким, чтобы не вознаградить его даже за спасение всего дома. «Своей скорой смертью, — сказал он, — я могу заслужить милосердие победителя. Ибо не в самом отчаянии, а пока моя армия еще требует сражения, я спас государство от этого последнего несчастья. Я снискал себе достаточно славы, достаточно высокого положения для своих потомков. После Юлиев, Клавдиев и Сервиев я первым даровал императорский титул новой семье. Поэтому встречайте жизнь с храбрым сердцем; никогда не забывайте и не напоминайте слишком постоянно, что Отон был вашим дядей». 49 1 После этого он отпустил всех и немного отдохнул. Когда он уже размышлял о последних заботах жизни, его прервал внезапный шум, и он получил известие, что солдаты в своем смятении взбунтовались и вышли из-под контроля. На самом деле они угрожали смертью всем, кто хотел уйти; они были особенно жестоки по отношению к Вергинию, которого заперли в его доме и теперь осаждали. Отон упрекнул зачинщиков, а затем вернулся в свои покои, где дал волю беседам с уходящими, пока все не ушли невредимыми. С наступлением вечера он утолил жажду глотком холодной воды. Затем ему принесли два кинжала; он проверил острия обоих и положил один под голову. Узнав, что его друзья ушли, он провел тихую ночь и, как утверждается, даже немного поспал. На рассвете он упал на сталь. Услышав его предсмертные стоны, вошли его вольноотпущенники и рабы, а вместе с ними Плотий Фирм, префект преторианской гвардии; они обнаружили лишь одну рану. Похороны были проведены в спешке. Он умолял об этом, чтобы его голову не отрубили в качестве предмета оскорбления. Преторианцы несли его тело к погребальному костру, восхваляя его сквозь слезы и целуя его рану и руки. Некоторые солдаты покончили жизнь самоубийством у его костра не из-за какой-либо вины или страха, а движимые желанием подражать его славному примеру и любовью к своему императору. Впоследствии многие из всех сословий выбрали этот способ смерти в Бедриакуме, Плацентии и других лагерях. Гробница, воздвигнутая для Отона, была скромной и поэтому, вероятно, сохранилась. Так он закончил свою жизнь на тридцать седьмом году жизни. 50 1 Отон родился в муниципальном городе Ферентум; его отец был консулом, а дед — претором. Семья его матери не была такой же, как семья отца, но все же пользовалась уважением. Его детство и юность были такими, как мы уже описывали. Двумя смелыми поступками, одним самым возмутительным, другим — самым славным, он снискал потомкам столько же славы, сколько и дурной репутации. Хотя я должен считать это несовместимым с достоинством работы, которую я взял на себя, собирая сказочные истории и радуя своих читателей вымышленными рассказами, я, тем не менее, не смею отрицать истинность общепринятого предания. В день битвы при Бедриакуме, согласно рассказу жителей этого района, птица необычного вида села в часто посещаемой роще близ Региум Лепидум; ни скопление людей, ни другие птицы, летавшие вокруг, не испугали ее и не прогнали, пока Отон не покончил жизнь самоубийством; затем она исчезла из виду. И они добавляют, что, когда люди подсчитали время, они обнаружили, что начало и конец этого чуда совпали со смертью Отона. 51 1 На его похоронах горе и печаль солдат спровоцировали новый мятеж, и остановить его было некому. Солдаты обратились к Вергинию и угрожающе умоляли его, теперь уже принять императорскую должность, снова выступить в качестве их посланника к Цецине и Валенту. Вергиний незаметно скрылся через задний двор своего дома и таким образом избежал встречи с ними, когда те ворвались в дом. Рубрий Галл передал прошения когорт, расквартированных в Брикселлуме. Их сразу же простили, и войска, которыми командовал Флавий Сабин, через него сообщили о своей поддержке победителя. 52 1 Хотя боевые действия прекратились повсюду, значительная часть сената, отправившегося из Рима с Отоном, а затем оставленного в Мутине, оказалась в крайней опасности. В Мутину донесли известие о поражении; но солдаты отнеслись к этому сообщению с презрением, посчитав его ложным, и, поскольку они считали сенат враждебным к Отону, начали следить за разговорами сенаторов и давать неблагоприятное толкование их внешности и поведению. Наконец, прибегнув к оскорблениям и ругательствам, они искали предлог для резни, а сенаторов, к тому же, тяготило опасение, что, поскольку теперь партия Вителлия доминировала, их могут обвинить в запоздалом принятии победы. Таким образом, они собрались, испуганные и обеспокоенные двойной тревогой; ни у кого не было собственного плана, но каждый чувствовал себя в большей безопасности, разделяя свою вину со многими. Местный сенат Мутины усугубил и без того сильное беспокойство перепуганной компании, предложив им оружие и, неуместно упомянув, обратившись к ним как к «отцам-призывникам». 53 1 Произошла примечательная ссора, когда Лициний Цецина напал на Марцелла Эприя за двусмысленные предложения. Однако другие сенаторы не раскрыли своего мнения; но имя Марцелла было ненавистно и вызывало отвращение, потому что люди помнили, что он был доносчиком; это, следовательно, пробудило в Цецине, новом человеке, недавно принятом в сенат, желание прославиться, наживая врагов среди знати. Однако умеренные и более мудрые сенаторы разлучили их. Все они вернулись в Бононию, чтобы снова посоветоваться там; и они также надеялись получить более полные новости в это время. В Бононии они расставили людей на разных дорогах, чтобы допрашивать каждого новоприбывшего. Один из вольноотпущенников Отона, которого спросили, почему он уехал, ответил, что у него были последние приказы Отона. Он также сказал, что Отон был еще жив, когда он уезжал, но его единственной заботой было потомство, и что он отверг все соблазны жизни. Этот ответ наполнил сенаторов восхищением и заставил их стыдиться задавать дальнейшие вопросы; и тогда сердца всех склонились к Вителлию. 54 1 Его брат Луций Вителлий уже участвовал в их советах и предлагал себя в качестве объекта их лести, когда внезапно Коэн, один из вольноотпущенников Нерона, дерзко солгал, но сумел всех их запугать. Он заявил, что с прибытием Четырнадцатого легиона и его объединением с войсками из Брикселлума победители были разгромлены, а судьба обеих сторон перевернулась. Он выдумал эту историю, чтобы с помощью таких хороших новостей восстановить действительность паспортов Отона, которые игнорировались. Коэн поспешил в Рим, где несколько дней спустя, по приказу Вителлия, заплатил причитающийся штраф; однако сенаторы оказались в еще большей опасности, поскольку солдаты Отона поверили, что это правда. Их тревога усилилась также из-за того, что их отъезд из Мутины и отказ от дела Отона выглядели как формальный и публичный акт. Они больше не встречались, но каждый заботился о собственной безопасности, пока письма от Фабия Валента не развеяли их опасения. Более того, достойный характер смерти Отона способствовал еще более быстрому распространению вести о ней. 55 1 Однако в Риме не было беспорядков. Праздник Цереры отмечался обычным образом. Когда в театре с достоверной информацией было объявлено, что Отона больше нет и что Флавий Сабин, префект города, привел всех солдат города к присяге на верность Вителлию, публика приветствовала имя Вителлия аплодисментами. Народ, неся лавровые венки и цветы, проносил бюсты Гальбы от храма к храму и возлагал высокие гирлянды в виде погребального кургана у Лакуса Курция, который умирающий Гальба осквернил своей кровью. Сенат немедленно проголосовал за Вителлия, присудив ему все почести, которые были предусмотрены во время долгих правлений других императоров; кроме того, они выразили благодарность войскам из Германии и отправили делегацию, чтобы передать это выражение своей радости. Были зачитаны письма Фабия Валента консулам, написанные в довольно скромном стиле; Однако большее удовлетворение вызывала скромность Цецины, которая вовсе не писала. 56 1 Но бедствия в Италии теперь были тяжелее и ужаснее, чем те, что причинила война. Войска Вителлия, рассеявшись по муниципалитетам и колониям, предались всяческим грабежам, воровству, насилию и разврату. Их жадность и продажность не знали различия между добром и злом; они ничего не уважали, ни священное, ни мирское. Бывали случаи, когда под видом солдат люди убивали своих личных врагов; а солдаты, в свою очередь, хорошо зная местность, выбирали наиболее богатые фермы и самых состоятельных владельцев для добычи или уничтожения в случае сопротивления. Генералы подчинялись своим войскам и не смели им запрещать. Цецина был менее алчным, но более стремился к популярности; Валент, известный своей жадностью и грязными махинациями, был более склонен закрывать глаза на преступления других. Италия, чьи богатства давно исчерпаны, теперь нашла все эти войска, пехотные и конные, все это насилие, потери и страдания невыносимым бременем. 57 1 Тем временем Вителлий, совершенно не подозревая о своем успехе, вел с собой все оставшиеся войска из Германии, словно ему предстояла война, исход которой еще не был решен. Он оставил на зимних квартирах лишь нескольких ветеранов и теперь спешил набирать войска в галльских провинциях, чтобы пополнить ряды оставшихся легионов. Охрану Рейна он поручил Гордеонию Флакку. Свои собственные силы он пополнил восемью тысячами человек, отобранных из армии в Британии. Через несколько дней продвижения он услышал об успехе при Бедриакуме и узнал, что после смерти Отона война потерпела крах; тогда он собрал свои войска и произнес речь, в которой всячески восхвалял свою храбрую армию. Когда его солдаты потребовали, чтобы он присвоил своему вольноотпущеннику Азиатику звание рыцаря, он пресек это постыдное восхваление; Но позже, под влиянием своей непостоянной натуры, за ужином в уединении он угостил этого Азиатика, раболепного, постыдного создания, обязанного своей популярностью своим порочным деяниям, золотым кольцом. 58 1 В эти дни пришло известие, что обе Мавретании перешли на сторону Вителлия после убийства имперского наместника Альбина. Луккей Альбин, назначенный Нероном наместником Мавретании Цезариенсис, также был назначен Гальбой в управление провинцией Тингитана и имел в своем распоряжении войска, которые нельзя было презирать. В его распоряжении было девятнадцать пехотных когорт, пять эскадронов кавалерии, а также большое количество мавров, образующих отряд, обученный разбою и грабежу. После убийства Гальбы Альбин отдал предпочтение Отону и, не удовлетворившись Африкой, начал подготовку к угрозе Испании, которая отделена от Африки лишь узким проливом. Этот поступок напугал Клувия Руфа, и он приказал Десятому легиону продвигаться к побережью, как если бы планировал переправить его через пролив; и он отправил вперед центурионов, чтобы переманить мавров на сторону Вителлия. Это было несложно, поскольку армия Германии пользовалась большой репутацией в провинциях; кроме того, распространились слухи, что Альбин, презирая имя имперского губернатора, принимает знаки отличия царской власти и имя Юбы. 59 1 Настроения мавританцев изменились, и это изменение чувств привело к убийству префекта кавалерии Асиния Поллиона, одного из самых преданных друзей Альбина, а также командиров когорт, Феста и Сципиона. Альбин, пытавшийся добраться до Мавретании Цезариенской морем из Тингитаны, был убит при высадке; его жена предложила себя убийцам и была убита вместе с ним. Вителлий не стал расследовать все эти события; какими бы важными ни были эти дела, он отклонил их после краткого слушания; он был совершенно неспособен к серьезным делам. Свое войско он приказал продвигаться по суше; но сам он плыл вниз по Арару, не отличаясь ни императорской показухой, ни той же бедностью, которую демонстрировал прежде; пока наконец Юний Блез, наместник Галлии Лугудунской — человек из знатного рода, чье богатство соответствовало его щедрому духу, — не окружил его всеми почестями, которые должен был быть у императора, и не предоставил ему щедрый эскорт, заслужив этим поступком неприязнь, хотя император скрывал свою ненависть за раболепной лестью. В Лугудунуме его ожидали генералы обеих сторон, победителей и побежденных. Вителлий произнес хвалебную речь в адрес Валента и Цецины на публичном собрании и посадил их по обе стороны своего курульного кресла. Затем он приказал всему войску пройти перед его малолетним сыном, которого он вывел и, завернув в полководческую мантию, держал на руках; он назвал его Германиком и окружил всеми атрибутами императорского ранга. Эти чрезмерные почести в период процветания вскоре стали утешением в несчастье. 60 1 Затем центурионы, наиболее активно поддерживавшие Отона, были казнены, что больше всего настроило войска в Иллирии против Вителлия; в то же время зараза распространилась на остальные легионы, которые завидовали войскам из Германии и начали думать о войне. Светоний Паулин и Лициний Прокул долгое время пребывали в тревоге и смятении, пока, наконец, получив аудиенцию, не прибегли к защите, продиктованной скорее необходимостью, чем честью: они обвинили себя в предательстве по отношению к Отону, заявив, что их собственная недобросовестность стала причиной долгого марша перед битвой, истощения его войск, столкновения обозных войск с марширующими и возникшей неразберихи, и, наконец, многих вещей, которые произошли по чистой случайности. Вителлий поверил в их предательство и оправдал их по обвинению в неверности Отону. Сальвий Тициан, брат Отона, не находился в опасности, поскольку получил прощение из-за своего долга перед братом и собственной недееспособности. Марий Цельс не лишился консульства. Но слухи, которым широко поверили, привели к последующему обвинению в сенате против Цецилия Симплекса в том, что он хотел купить консульство, даже ценой жизни Цельса. Вителлий опроверг этот слух и позже предоставил Симплексу консульство, которое не стоило ни преступления, ни денег. Трахал был защищен от своих обвинителей Галерией, женой Вителлия. 61 1 Пока люди высокого положения находились в опасности, стыдно вспоминать, как некий Марик, простой боец, осмелился вмешаться в игру Фортуны и, притворяясь небесным авторитетом, бросить вызов римскому оружию. И этот освободитель галльских провинций, этот бог — ибо он сам себе эту честь присвоил — собрав восемь тысяч человек, уже грабил ближайшие к нему кантоны Эдуа, когда это важнейшее государство, с лучшими из своих молодых людей и когортами, предоставленными Вителлием, рассеяло фанатичную толпу. Марик был взят в плен в битве. Позже, когда он оказался перед зверями, и животные не смогли его растерзать, глупая толпа считала его неприкосновенным, пока он не был казнен на глазах у Вителлия. 62 1 Никаких других суровых мер против повстанцев не принималось; дальнейших конфискаций не было. Завещания тех, кто пал в рядах Отона, оставались в силе, и если солдаты умирали без завещания, закон вступал в силу в обычном порядке. В самом деле, если бы Вителлий только умерил свой роскошный образ жизни, не было бы причин опасаться его алчности. Но его страсть к пышным пирам была постыдной и ненасытной. Изысканные лакомства, чтобы соблазнить его вкус, постоянно привозились из Рима и всей Италии, а дороги с Адриатического и Тирренского морей гудели от спешащих повозок. Приготовление пиров для него разоряло ведущих граждан общин, через которые он проезжал; сами общины были опустошены; а его солдаты теряли энергию и доблесть, привыкая к удовольствиям и научившись презирать своего лидера. Вителлий заранее отправил в Рим прокламацию, в которой отказался от титула Августа и от имени Цезаря, хотя и не отвергал никакой императорской власти. Астрологи были изгнаны из Италии; были приняты строгие меры, чтобы предотвратить унижения римских рыцарей в гладиаторских школах и на арене. Прежние императоры заставляли рыцарей совершать подобные действия деньгами или, чаще, силой; и большинство городов и колоний имели обыкновение соперничать с императорами в подкупе самых отъявленных молодых людей, чтобы те занялись этими позорными занятиями. 63 1 Но Вителлий, поддавшись еще большей гордыне и жестокости, был тронут прибытием своего брата и коварными уловками своих учителей императорского искусства; он приказал казнить Долабеллу, о сослании которого Отоном в колонию Аквинский мы уже рассказывали. Узнав о смерти Отона, Долабелла отправился в Рим. За это он был обвинен перед городским префектом Флавием Сабином Планцием Варом, бывшим претором, одним из самых близких друзей Долабеллы. К обвинению в побеге из-под стражи и предложении себя в качестве лидера побежденной группы Вар добавил, что Долабелла вмешался в дела когорты, дислоцированной в Остии, но, не сумев представить никаких доказательств своих серьезных обвинений, раскаялся в своем поступке и попросил прощения для своего друга — слишком поздно, ибо злодеяние уже было совершено. Пока Флавий Сабин колебался — дело было серьезным — Триария, жена Луция Вителлия, отличавшаяся жестокостью, превосходящей ее пол, отпугнула Сабина от любых попыток заслужить репутацию милосердного за счет императора. Сабин по натуре был мягким, но готов был изменить свое решение, когда его что-то встревожило, и теперь, опасаясь за себя, когда опасность угрожала другому, и желая избежать впечатления, что он ему помог, он ускорил падение Долабеллы. 64 1 Итак, Вителлий, который не только боялся, но и ненавидел Долабеллу, потому что она вышла замуж за его бывшую жену Петронию, вызвал его письмом, велев ему избегать многолюдной Фламинийской дороги и отправиться в Интерамний, где он приказал казнить его. Палач посчитал путь слишком долгим; в трактире по дороге он повалил Долабеллу на землю и перерезал ему горло, что сильно опорочило нового принципата, чей характер это было расценено как первое свидетельство. Смелый характер Триарии стал отвратительным по сравнению с примером скромности в её собственной семье, ибо жена императора Галерия никогда не причастна к таким ужасам, в то время как Секстилия, мать двух Вителлиев, показала себя женщиной столь же высокого характера, примером древних обычаев. Действительно, говорили, что, получив первое письмо от своего сына, она заявила, что родила Вителлия, а не Германика. И никогда впоследствии ее не трогали соблазны судьбы или народная благосклонность: она испытывала лишь горечь несчастий в своем доме. 65 1 После того, как Вителлий покинул Лугдунум, его настиг Клувий Руф, покинувший Испанию. Руф был полон радости и поздравлений, но в душе его тревожило то, что против него были выдвинуты обвинения. Илар, один из императорских вольноотпущенников, донес на него, утверждая, что, услышав о возвышении Вителлия и Отона, Руф попытался захватить власть и владение испанскими провинциями, и по этой причине не указывал имя какого-либо императора в своих публичных документах; более того, Илар истолковал некоторые части его публичных речей как уничижительные по отношению к Вителлию и рассчитанные на завоевание популярности для себя. Влияние Клувия было настолько сильным, что Вителлий дошел до того, что приказал наказать своего собственного вольноотпущенника. Клувий был включен в свиту императора, но не лишен своей испанской провинции; он продолжал управлять ею на расстоянии, по примеру Луция Аррунтия. Но император Тиберий держал Аррунтия при себе, потому что боялся его; Вителлий же не боялся Клувия. Требеллий Максим не удостоился такой чести. Он бежал из Британии, спасаясь от недовольства своей армии; вместо него был отправлен Веттий Болан, один из приближенных Вителлия. 66 1 Вителлий находил повод для беспокойства в духе разгромленных легионов, который отнюдь не был побежден. Рассеянные по Италии и смешивавшиеся с победоносными войсками, они постоянно говорили враждебно; солдаты Четырнадцатого легиона были особенно дерзки, заявляя, что они никогда не были побеждены, ибо в битве при Бедриакуме были разбиты лишь некоторые ветераны; силы легиона там вообще не было. Вителлий решил отправить их обратно в Британию, откуда Нерон их вывел, и тем временем разместить батавские когорты вместе с ними, поскольку у батавов давно существовали разногласия с Четырнадцатым. Мир между вооруженными людьми, которые так яростно ненавидели друг друга, продлился недолго. В Турине батав обвинил рабочего в воровстве, а легионер защитил рабочего как своего хозяина; после этого их товарищи-солдаты сплотились в поддержку друг друга, и вскоре слова перешли в драку. На самом деле, если бы два преторианских отряда не встали на сторону солдат Четырнадцатого легиона и не вселили в них мужество, запугав батавов, произошла бы кровавая битва. Вителлий распорядился, чтобы батавы, как заслуживающие доверия, присоединились к его обозу, а Четырнадцатый легион должен был пройти через Грайские Альпы окольным путем, чтобы избежать Вены, поскольку жители Вены также подняли ему тревогу. В ночь, когда легион отправился в путь, солдаты оставили повсюду костры, и часть колонии тауринов была уничтожена; но потери, как и большинство военных несчастий, были затменены более крупными бедствиями, постигшими другие города. После того, как Четырнадцатый легион спустился с Альп, самые мятежные солдаты стремились наступить на Вену, но их сдержали сплоченные действия лучших солдат, и легион был переправлен в Британию. 67 1 Следующее беспокойство Вителлия вызвали преторианские когорты. Сначала их держали порознь; позже, чтобы успокоить их, было предложено почетное увольнение, и они начали передавать оружие своим трибунам, пока не распространился слух о начале войны Веспасианом; затем они возобновили свою службу и составили основу партии Флавиев. Первый легион морской пехоты был отправлен в Испанию, чтобы их дикий нрав смягчился миром и спокойствием; Одиннадцатый и Седьмой легионы были отправлены обратно на зимние квартиры, а членам Тринадцатого было приказано построить амфитеатры, поскольку Цецина готовилась показать гладиаторов в Кремоне, а Валент — в Бононии. Вителлий никогда не был настолько поглощен серьезными делами, чтобы забыть о своих удовольствиях. 68 1 Побежденной партии Вителлию удалось таким образом рассеять без восстания. Но среди победителей вспыхнул мятеж; мятеж возник из шутки; однако число убитых усугубило непопулярность Вителлия. Император обедал в Тицине, и Вергиний был его гостем. В зависимости от характера своих командиров, легаты и трибуны либо подражают их строгости, либо получают удовольствие от пышных обедов; и точно так же солдаты проявляют преданность или распущенность. В армии Вителлия царили полный беспорядок и пьянство — вещи, которые скорее относятся к ночным гулянкам и вакханалиям, чем к дисциплине, подобающей вооруженному лагерю. Так случилось, что два солдата, один из Пятого легиона, а другой галльский вспомогательный, в шутку вызвали друг друга на борцовский поединок. Когда легионера бросили, и галлы начали насмехаться над ним, собравшаяся толпа зрителей разделилась на две стороны, и легионеры внезапно начали убивать вспомогательных солдат, в результате чего были уничтожены две когорты. Средством от этого беспорядка стал второй бунт. Вдали поднялось облако пыли и оружия. Тотчас же раздался общий крик о том, что Четырнадцатый легион возвращается и идет в бой; но на самом деле это был арьергард, и когда его опознали, всеобщая паника утихла. Тем временем солдаты обвинили проходившего мимо раба Вергиния в убийстве Вителлия; они бросились к обеду, требуя казни Вергиния. Даже Вителлий, робкий и готовый поддаться любым подозрениям, не сомневался в его невиновности. Тем не менее, войскам с трудом удалось удержаться от того, чтобы настоять на казни этого бывшего консула, который когда-то был их собственным генералом. В действительности, никто так часто не подвергался опасности из-за каждого бунта, как Вергиний. Восхищение им и его репутация оставались неизменными; но войска ненавидели его, потому что он пренебрег их предложением. 69 1 На следующий день Вителлий сначала принял делегацию из сената, которой он поручил ожидать его здесь; затем он отправился в лагерь и воспользовался случаем, чтобы похвалить верность солдат. Этот поступок вызвал недовольство вспомогательных войск, которые жаловались на такую безнаказанность и дерзость легионерам. Затем, чтобы удержать батавские когорты от совершения дерзкого акта мести, он отправил их обратно в Германию, ибо Судьбы уже готовили источники, из которых должна была возникнуть как гражданская, так и внешняя война. Галльские вспомогательные войска были отправлены домой. Их число было огромным, поскольку в самом начале восстания они были завербованы в армию в рамках пустого военного парада. Кроме того, чтобы ресурсы империи, истощенные пожертвованиями, были достаточны для нужд государства, Вителлий приказал сократить численность легионеров и вспомогательных войск и запретил дальнейший набор, а также свободно предлагал увольнения. Эта политика была губительна для государства и непопулярна среди солдат, поскольку те же задачи теперь распределялись между меньшим числом людей, из-за чего опасности и тяжелый труд чаще ложились на плечи отдельных солдат. Их сила также была подорвана роскошью, в отличие от древней дисциплины и принципов наших предков, во времена которых доблесть составляла лучшую основу для римского государства, чем деньги. 70 1 Затем Вителлий свернул в сторону Кремоны и, увидев гладиаторское представление, устроенное Цециной, загорелся желанием пройтись по равнинам Бедриакума и своими глазами увидеть следы своей недавней победы. Это было отвратительное и ужасное зрелище: не прошло и сорока дней после битвы, а повсюду были изувеченные трупы, отрубленные конечности, гниющие тела людей и лошадей, земля была пропитана грязью и кровью, деревья повалены, а посевы растоптаны в ужасающей разрухе. Не менее варварским было зрелище на той части дороги, которую жители Кремоны украсили лавром и розами, воздвигнув алтари и убивая жертв, словно приветствуя восточного царя; но их нынешняя радость впоследствии стала причиной их гибели. Валент и Цецина сопровождали Вителлия и объяснили место битвы; они показали, что в этом месте легионы бросились в атаку; Там кавалерия атаковала, и там вспомогательные силы окружили врага. Трибуны и префекты, каждый восхваляя свои деяния, смешивали правду с ложью или, по крайней мере, с преувеличением правды. Простой солдат также с радостными криками свернул с дороги, узнал участки, на которых бушевала битва, и с изумлением смотрел на груды оружия и груды тел. Некоторые из них были тронуты до слез и сострадания превратностями судьбы, на которые они смотрели. Но Вителлий не отводил глаз и не показывал ужаса при виде стольких горожан, лишенных погребальных обрядов. Напротив, он был преисполнен радости и, не зная о своей собственной участи, которая была так близка, принес жертву местным божествам. 71 1 Впоследствии в Бононии Фабий Валент представил свою гладиаторскую демонстрацию, для которой снаряжение было привезено из Рима. По мере приближения Вителлия к столице, его свита демонстрировала всё большую развращенность: актеры, толпы евнухов и всякие другие существа, принадлежавшие ко двору Нерона, смешивались с его солдатами. Ведь Вителлий питал огромное восхищение самим Нероном, которого он обычно сопровождал в его певческих путешествиях не по принуждению, как это приходилось делать многим честным людям, а потому что тот был рабом роскоши и обжорства. Чтобы обеспечить себе свободные месяцы для назначения Валента и Цецины консульствами, он сократил сроки полномочий других и молча проигнорировал Марка Макера, поскольку тот был предводителем свиты Отона. Он отложил назначение консульства Валерия Марина, которого Гальба выбрал не из-за какого-либо проступка, а потому что Марин был мягким по характеру и готов был смириться с оскорблением. Педаний Коста не был включен в список; он был непопулярен у императора, потому что осмелился выступить против Нерона и подстрекать Вергиния к действиям, хотя назывались и другие причины. Вителлий получил обычную благодарность, поскольку привычка к раболепию была хорошо укоренена. 72 1 Обман, который поначалу пользовался большим успехом, просуществовал всего несколько дней. В Скрибониане Камерине появился человек, который выдал себя за другого, утверждая, что скрывался в Истрии во время правления Нерона, поскольку там древний Красс все еще обладал клиентами, землями и популярностью. Соответственно, для развития этой комедии он объединился с компанией, состоящей из отбросов общества; доверчивые простые люди и некоторые солдаты, либо обманутые ложью, либо ведомые жаждой неприятностей, быстро сплотились вокруг него, когда его привели к Вителлию и допросили о его личности. Его ответам не поверили; и после того, как его хозяин опознал его как беглого раба по имени Гета, он подвергся наказанию, обычно применяемому к рабам. 73 1 Степень, до которой возросла дерзкая гордость Вителлия после прибытия гонцов из Сирии и Иудеи, сообщивших о присяге Востока, почти невероятна. Ибо, хотя основания для сплетен были еще неясны и неопределенны, слухи много говорили о Веспасиане, и его имя часто возбуждало Вителлия. Но теперь и император, и армия, полагая, что им нет равных, развязали жестокость, похоть и грабежи, сравнимые со всеми излишествами варваров. 74 1 Что касается Веспасиана, то он начал размышлять о возможностях войны и вооруженного конфликта, а также оценивать силу войск ближних и дальних. Его собственные солдаты были настолько готовы, что, когда он привел к присяге и дал клятвы за успех Вителлия, они слушали в полной тишине. Чувства Муциана не были враждебны к нему и, более того, были благоприятны для Тита; Тиберий Александр, префект Египта, уже смирился со своей потерей на его стороне; он мог рассчитывать на верность Третьего легиона, переведенного из Сирии в Мезию; и он надеялся, что легионы в Иллирии последуют за Третьим. Для этого ожидания были основания, ибо все восточные войска были возмущены высокомерием солдат Вителлия, прибывших к ним, потому что, несмотря на дикий вид и варварский язык, они постоянно насмехались над всеми остальными, считая их ниже себя. Но война такого масштаба никогда не может быть начата без колебаний; Веспасиан, временами преисполненный надежды, размышлял о препятствиях — каким же может быть тот день, когда он доверит свои шестьдесят лет и двух юных сыновей судьбе войны? Он понимал, что личные планы позволяют человеку продвигаться вперед или отступать и принимать ту меру даров судьбы, какую он пожелает; но когда человек стремится к имперской власти, нет середины между вершинами и пропастью. 75 1 Он представил себе мощь немецкой армии, которую, будучи солдатом, хорошо понимал. Он осознавал, что его собственные легионы не были закалены в гражданской войне и что в рядах побежденных царило больше недовольства, чем силы. Во времена раздоров верность армии нестабильна, и опасность может исходить от отдельных лиц. «Что мне дадут когорты и эскадроны, — спрашивал он себя, — если один или два убийцы пойдут с поличным, чтобы потребовать награду, которую мои противники всегда будут готовы заплатить? Так был убит Скрибониан при Клавдии; так его убийца Волагиний добился продвижения от низшего к высшему званию. Легче переместить целые армии, чем избежать встречи с отдельными лицами». 76 1 Пока он колебался, движимый подобными опасениями, его мнение подтвердили офицеры и друзья, и особенно Муциан, который сначала долго беседовал с ним наедине, а затем открыто говорил перед остальными: «Все, кто обсуждает крупные предприятия, должны подумать, полезна ли их цель для государства, славна ли она для них самих, легко ли ее осуществить или, по крайней мере, несложна. В то же время они должны учитывать характер своего советника. Готов ли он разделить связанные с этим риски, а также дать совет? Если Фортуна благоволит предприятию, то кто тот человек, для которого ищут высшей чести? Я призываю тебя, Веспасиан, на трон. Насколько выгодно это для государства, насколько славно это может оказаться для тебя, — это вопросы, которые, после богов, зависят от твоих собственных действий. Не бойся, что я могу показаться льстивым тебе. Быть избранным императором после Вителлия — это скорее позор, чем слава. Это не противоречит острому уму обожествленного Августа и осторожной натуре Вы не против престарелого Тиберия, и не против давно устоявшегося императорского дома даже Гая или Клавдия, или, если хотите, Нерона, на который мы поднимаемся. Вы уважали родословную даже Гальбы. Но оставаться бездействующим дольше и позволить государству разлагаться и разоряться выглядело бы с вашей стороны лишь леностью и трусостью, даже если подчинение окажется для вас столь же безопасным, сколь и, безусловно, позорным. Время, когда у вас, казалось бы, не было никакого стремления к верховной власти, уже прошло. Ваше единственное убежище — трон. Забыли ли вы убийство Корбулона? Он был из более знатного рода, чем я, признаю, но Нерон также превосходил Вителлия по благородному происхождению. Любой, кого боятся, достаточно благороден в глазах того, кто его боится. Более того, у вас есть доказательство в случае с самим Вителлием, что армия может сделать императором, ибо Вителлий обязан своим возвышением не походам или репутации солдата, а исключительно ненависти людей к Гальбе. Даже Отон, который был обязан своим поражением не полководческому мастерству соперника или силе противостоящей армии, а собственному поспешному отчаянию, Вителлий уже показал себя великим императором, которого люди сожалеют; а тем временем он рассеивает свои легионы, разоружает когорты и каждый день сеет новые семена войны. Весь энтузиазм и мужество, которыми когда-либо обладали его солдаты, растрачиваются в тавернах, разгуле и подражании своему императору. У вас в Сирии, Иудее и Египте девять легионов в полном составе, не изможденных боями, не зараженных мятежами, а войск, окрепших благодаря опыту и доказавших свою победу над чужеземным врагом. У вас сильные флоты, конница и когорты, князья, полностью преданные вам, и опыт, превосходящий всех остальных. 77 1 «Что касается меня, я не буду претендовать ни на что, кроме как на второе место после Валента и Цецины; однако прошу вас не презирать Муциана как партнера в вашем предприятии только потому, что вы не находите в нем соперника. Я считаю себя выше Вителлия, а вас выше меня. Ваш дом имеет честь триумфального имени; в нем есть два молодых человека, один из которых уже способен править империей; он также пользуется высокой репутацией среди войск в Германии, потому что провел там первые годы своей службы. Было бы абсурдно с моей стороны не склониться перед троном человека, сына которого я бы усыновил, если бы сам его занимал. Кроме того, мы с вами не будем стоять на равных в успехе и в поражении, ибо если мы победим, я получу только то положение, которое вы решите мне предоставить; но риски и опасности мы разделим поровну. Лучше — и это лучше — командуйте своими войсками здесь; оставьте мне ведение самой войны и риски сражения. Сегодня в рядах побежденных царит более строгая дисциплина, чем среди победителей. Первые движимы яростью, ненавистью и неутолимым желанием мести, что побуждает их к смелым действиям; вторые же теряют свою силу, потому что презирают и презирают своих противников. Война неизбежно откроет и обнажит гневные раны, которые сейчас скрывает победившая сторона; и моя уверенность в вашей бдительности, бережливости и мудрости не больше, чем в лени, невежестве и жестокости Вителлия. Кроме того, наше положение лучше в войне, чем в мире, ибо те, кто замышляет восстание, уже восстали». 78 1 После того, как Муциан произнес свою речь, остальные осмелели; они собрались вокруг Веспасиана, ободрили его и напомнили о пророчествах провидцев и движении звезд. И он не был полностью свободен от таких суеверий, что стало очевидно позже, когда он обрел верховную власть, ибо он открыто держал при дворе астролога по имени Селевк, которого считал своим проводником и оракулом. Старые предзнаменования вернулись к нему в память: однажды в его загородном имении внезапно упал кипарис заметной высоты, но на следующий день он снова вырос на том же самом месте, свежий, высокий и с большей кроной, чем прежде. Это событие было благоприятным предзнаменованием большого значения, как согласились все гаруспики, и обещало Веспасиану, который тогда был еще молодым человеком, высшие почести. Однако поначалу знаки триумфа, его консульства и победы над Иудеей, казалось, исполнили обещание, данное предзнаменованием; Однако, получив эти почести, он начал думать, что это было предсказанное ему императорское царство. Между Иудеей и Сирией лежит Кармель: так называется и гора, и божество. У бога нет ни изображения, ни храма — таково правило, переданное отцами; есть только алтарь и поклонение богу. Когда Веспасиан приносил там жертву и размышлял о своих тайных надеждах, жрец Василид, после многократного осмотра тела жертвы, сказал ему: «Что бы ты ни задумал, Веспасиан, построить ли дом, расширить свои владения или увеличить число своих рабов, бог дарует тебе могучий дом, безграничные просторы и множество людей». Этот смутный слух о пророчестве в то время настиг людей, и теперь его пытались истолковать; поистине, ничто так часто не слетало с уст людей. Обсуждение продолжилось в присутствии Веспасиана — ведь мужчинам есть что сказать тем, кто полон надежды. Два лидера разошлись, имея перед собой ясные цели: Муциан отправился в Антиохию, Веспасиан — в Кесарию. Антиохия — столица Сирии, Кесария — Иудейская. 79 1 Передача императорской власти Веспасиану началась в Александрии, где Тиберий Александр действовал быстро, приведя к присяге свои войска 1 июля. Этот день впоследствии отмечался как начало правления Веспасиана, хотя именно 3 июля армия в Иудее принесла присягу перед самим Веспасианом, и сделала это с таким энтузиазмом, что не стала ждать даже его сына Тита, который возвращался из Сирии и был посредником между Муцианом и его отцом. Весь акт был осуществлен восторженными солдатами без каких-либо официальных речей или регулярных парадов легионов. 80 1 Пока обсуждались время, место и — что в данном случае является самым сложным — кто произнесет первое слово, пока надежда и страх, планы и возможности наполняли умы всех, когда Веспасиан вышел из своих покоев, несколько солдат, выстроившихся в обычном порядке, чтобы приветствовать его как своего легата, приветствовали его как императора. Затем остальные подбежали и стали называть его Цезарем и Августом; они осыпали его всеми титулами императора. Их мысли внезапно переключились со страха на уверенность в благосклонности Фортуны. В самом Веспасиане не было ни высокомерия, ни гордости, ни чего-то нового в его новом положении. В тот момент, когда он рассеял туман, который окутывал его возвышение, он заговорил, как подобает солдату; затем он начал получать благоприятные отзывы со всех сторон; ибо Муциан, ожидавший только этого действия, теперь привел к присяге на верность Веспасиану своих нетерпеливых солдат. Затем он вошел в театр в Антиохии, где люди регулярно проводят свои общественные собрания, и обратился к спешащей туда толпе, выражая свое восхищение в чрезмерной похвале. Его речь была достаточно изящной, хотя он говорил по-гречески, ибо он умел придавать определенный вид всему, что говорил и делал. Ничто так не возмущало провинцию и армию, как утверждение Муциана о том, что Вителлий решил перевести германские легионы в Сирию, где они могли бы пользоваться выгодной и легкой службой, а взамен он передаст войскам в Сирии зимний климат и трудоемкие обязанности Германии. Ведь жители провинции привыкли жить с солдатами и поддерживали с ними связь; на самом деле, многие мирные жители были связаны с солдатами узами дружбы и брака, а солдаты за свою долгую службу полюбили свои старые, знакомые лагеря как свои очаги и дома. 81 1 До пятнадцатого июля вся Сирия принесла присягу верности. К делу Веспасиана присоединился также Сохем со всем своим царством, силу которого нельзя было презирать, и Антиох, обладавший огромным наследственным богатством и фактически являвшийся самым богатым из подданных князей. Вскоре Агриппа, вызванный из Рима личными посланиями от своих друзей, пока Вителлий еще не знал о его действиях, быстро переправился через море и присоединился к делу. Царица Береника проявила не меньший энтузиазм, помогая Веспасиану: она обладала прекрасной юношеской красотой и заслужила Веспасиану благосклонность своих великолепных даров на протяжении всей его жизни. Все провинции на побережье до границ с Ахайей и Азией, а также все внутренние провинции вплоть до Понта и Армении принесли присягу верности; но у их правителей не было вооруженных сил, поскольку в Каппадокии еще не было легионов. В Берите состоялся великий совет. Муциан прибыл туда со всеми своими лейтенантами и трибунами, а также с самыми выдающимися центурионами и солдатами; армия Иудеи также направила своих лучших представителей. Это огромное скопление пехоты и конницы, с князьями, соперничавшими друг с другом в великолепном строю, представляло собой собрание, достойное высокого положения императора. 82 1 Первоочередной задачей войны было проведение призыва и возвращение ветеранов на трон. Для производства оружия были выбраны сильные города; золото и серебро чеканились в Антиохии; и все эти приготовления, каждое на своем месте, быстро осуществлялись опытными агентами. Веспасиан лично посещал каждое место, ободрял рабочих, подбадривая трудолюбивых похвалой и медлительных своим примером, скрывая недостатки своих друзей, а не их достоинства. Многих он наградил префектурами и прокураторствами; большое количество выдающихся людей, которые впоследствии достигли самых высоких должностей, он возвел в сенаторский сан; в случае удачи некоторые занимали место заслуг. В своей первой речи Муциан выразил надежду лишь на умеренное пожертвование солдатам; даже Веспасиан не предложил больше для гражданской войны, чем другие в мирное время. Он был категорически против расточительных подарков солдатам и поэтому имел лучшую армию. Были направлены посольства к парфянам и армянам, и приняты меры, чтобы не оставлять их тыл беззащитными, когда легионы будут вовлечены в гражданскую войну. Было решено, что Тит должен продолжить войну в Иудее, а Веспасиан будет держать ключи от Египта; и было согласовано, что части войск, если ими будет командовать Муциан, будет достаточно, чтобы справиться с Вителлием, чему будет способствовать престиж имени Веспасиана и тот факт, что для Судьбы все легко. Письма были адресованы всем армиям и всем их командирам, предписывая им попытаться переманить на свою сторону преторианцев, ненавидевших Вителлия, вселив в них надежду на возвращение на службу. 83 1 Муциан, держась скорее как соратник по империи, чем как подчиненный, двинулся вперед с войском в легкой боевой готовности, не медленно, чтобы не показаться нерешительным, и не поспешно, ибо хотел, чтобы расстояние увеличило его славу, прекрасно понимая, что в его распоряжении лишь умеренные силы, и осознавая, что люди приумножают то, что находится далеко. Тем не менее, Шестой легион и тринадцать тысяч ветеранов следовали за ним внушительным строем. Он приказал флоту в Черном море сосредоточиться у Византии, поскольку не мог решить, не оставить ли Мезию в стороне и не занять Диррахий своими пехотными и конными войсками, установив тем временем блокаду в водах вокруг Италии своими военными кораблями. Таким образом он защитил бы Ахею и Азию в своем тылу, тогда как они остались бы без защиты и были бы уязвимы для Вителлия, если бы он не оставил войска для их охраны. Он также считал, что сам Вителлий окажется в растерянности, какую часть Италии защищать, если подготовит свой флот к нападению на Брундизий, Тарент и побережья Калабрии и Лукании. 84 1 И вот провинции наполнились шумом, когда корабли, солдаты и оружие готовились к использованию; но ничто так не беспокоило их, как вымогательство денег. «Деньги, — постоянно повторял Муциан, — это сухожилия гражданской войны». И, рассматривая дела, которые попадали к нему как к судье, он обращал внимание не на справедливость или истину, а только на размер состояния подсудимых. Разбой был повсеместен, и все богатые люди становились добычей. Такие разбирательства — невыносимое бремя; тем не менее, хотя в то время они были оправданы необходимостью войны, позже, в мирное время, они продолжались. Правда, Веспасиан в начале своего правления не был столь настойчив в осуществлении таких несправедливых действий; но в конце концов, воспитанный в снисходительном состоянии и у нечестивых учителей, он научился и осмелился на подобное. Муциан также щедро вносил свой вклад в войну из собственных сил; Его щедрость в обращении с личными средствами, как отмечали люди, соответствовала чрезмерной жадности, которую он проявлял, принимая взятки от государства. Остальные лидеры последовали его примеру, делая пожертвования; но лишь немногие пользовались такой же свободой в их взыскании. 85 1 Тем временем предприятие Веспасиана получило благоприятный импульс благодаря энтузиазму, с которым армия в Иллирике перешла на его сторону. Третий легион подал пример другим легионам в Мёзии: это были Восьмой и Седьмой Клавдианский легионы, оба верные памяти Отона, хотя и не принимали участия в битве при Бедриакуме. Продвинувшись до Аквилеи, жестоко изгнав гонцов, принесших известие о поражении Отона, разорвав знамена с именем Вителлия и, наконец, захватив лагерную казну и разделив ее между собой, они действовали как враги. Их поведение вселило в них страх, а затем страх заставил их задуматься о том, что эти действия могут принести им доверие Веспасиана, за что им придется извиниться перед Вителлием. Поэтому три легиона в Мёзии попытались переманить на свою сторону армию в Паннонии посредством писем; одновременно они готовились применить силу, если паннонские войска откажутся. В этом начинании Апоний Сатурнин, наместник Мёзии, предпринял дерзкий и позорный поступок: движимый личной ненавистью, которую он пытался скрыть за политическими мотивами, он послал центуриона убить Теттия Юлиана, легата Седьмого легиона. Однако Юлиан, узнав об опасности, взял с собой людей, хорошо знавших местность, и бежал через бездорожье Мёзии в область за горой Гемус. После этого он не принимал участия в гражданской войне, ибо, хотя и начал присоединяться к Веспасиану, он то колебался, то спешил в зависимости от получаемых известий, и находил различные предлоги для задержки. 86 1 Но в Паннонии Тринадцатый легион и Седьмой Гальбианский легион, все еще испытывавшие глубокую обиду из-за битвы при Бедриакуме, не стали медлить и присоединились к делу Веспасиана, вдохновленные явной жестокостью Примуса Антония. Он был признан виновным и осужден за мошенничество во времена правления Нерона, но, как одно из негативных последствий войны, он восстановил свой сенаторский сан. Хотя Гальба назначил его командующим Седьмым легионом, считалось, что он написал Отону, предлагая свои услуги в качестве лидера его дела. Поскольку Отон не обратил на него внимания, он не оказал никакой помощи в войне. Теперь, когда положение Вителлия начало ухудшаться, Примус последовал за Веспасианом и дал его делу мощный импульс; Ибо он был энергичен в действиях, красноречив, искусен в посеве разногласий между врагами, силен в разжигании раздоров и вражды, всегда готов грабить или подкупать — короче говоря, в мирное время он был худшим из смертных, но на войне — человеком, которого не следовало презирать. Затем объединение сил в Мезии и Паннонии побудило войска в Далмации последовать их примеру, хотя бывшие консулы, управлявшие провинциями, не возглавили восстание. Тампий Флавиан был наместником Паннонии, Помпей Сильван — Далмации, оба богаты и стары. Но с ними был и имперский агент Корнелий Фускус, который был в расцвете сил и принадлежал к высшему роду. В молодости его стремление к спокойной жизни заставило его отказаться от сенаторского сана. Тем не менее, он переманил свою колонию на сторону Гальбы и благодаря этой службе обеспечил себе должность прокуратора. Теперь он поддержал дело Веспасиана и направил весь свой энтузиазм на войну; он находил удовлетворение в самой опасности, а не в наградах за неё, и предпочитал уверенности и давно обеспеченным преимуществам всё новое, неопределённое и сомнительное. Поэтому вожди принялись разжигать недовольство по всей империи. Они направили послания Четырнадцатому легиону в Британии и Первому в Испании, поскольку оба легиона были на стороне Отона и противостояли Вителлию; письма были разосланы по галльским провинциям, и в одно мгновение разразилась великая война, поскольку армии в Иллирике открыто восстали, а все остальные приготовились последовать примеру Фортуны. 87 1 Пока Веспасиан и вожди его партии совершали это в провинциях, Вителлий день за днем становился все более презираемым, поскольку все более ленивым. Он останавливался в каждом привлекательном городе и вилле на своем пути и постепенно приближался к Риму со своей неповоротливой армией. В его свите было шестьдесят тысяч вооруженных людей, все развращенные отсутствием дисциплины; еще больше было число сопровождающих, и даже среди рабов слуги солдат были самыми непокорными. Была также большая свита офицеров и придворных, компания, неспособная к повиновению, даже если бы они были подчинены строжайшей дисциплине. Неуправляемость этой огромной толпы усиливалась сенаторами и рыцарями, которые выходили из Рима навстречу ему, некоторые из которых были движимы страхом, многие — желанием польстить, большинство, а затем постепенно все, — желанием не оставаться позади, пока другие идут. Из самых отбросов народа хлынули полчища, хорошо известные Вителлию по их позорным и подобострастным поступкам — шуты, актеры, жокеи, в чьей позорной дружбе он находил необычайное удовольствие. Не только колонии и городские поселения с их запасами продовольствия, но и сами фермеры и их поля, где зерно было готово к жатве, были ограблены, словно земля принадлежала врагу. 88 1 Солдаты часто дрались между собой, что имело печальные и фатальные последствия, ибо после восстания в Тицинуме разногласия между легионерами и вспомогательными войсками сохранились. Однако, когда им приходилось иметь дело с сельским населением, царило полное единодушие. Но самая ужасная резня произошла в семи милях от Рима. Там Вителлий раздавал каждому солдату приготовленные пайки, словно откармливая гладиаторов; и толпы людей, стекавшиеся из Рима, заполнили весь лагерь. Пока солдаты были невнимательны, некоторые мирные жители, предаваясь раболепной любезности, разоружили их, перерезав им ремни без их ведома; затем они спросили, есть ли у них мечи. Солдаты не привыкли к насмешкам, поэтому их гнев не выдержал оскорбления; они вытащили оружие и напали на безоружных мирных жителей. Среди прочих, был убит отец одного из солдат вместе со своим сыном; Позже его опознали, и, поскольку весть о его смерти распространилась, эта резня невинных прекратилась. Однако в Риме не меньшую тревогу вызывали солдаты, которые повсюду шли впереди основной армии; они прежде всего пытались найти форум, так как хотели увидеть место, где лежало тело Гальбы. Сами они представляли собой столь же дикое зрелище, одетые в лохматые шкуры диких зверей и вооруженные огромными копьями; при этом, по незнанию, они не избегали толпы, а когда падали со скользких улиц или сталкивались с мирными жителями, начинали ругаться и вскоре переходили к рукопашному бою. Даже трибуны и префекты спешили по улицам, сея ужас своими вооруженными отрядами. 89 1 Вителлий, верхом на красивом коне, в плаще и с гербом полководца, выехал от Мульвийского моста, двигаясь впереди сената и народа; но придворные отговорили его от входа в Рим как в захваченный город, поэтому он переоделся в тогу сенатора, выстроил свои войска в порядке и вошел пешком. Во главе строя шли орлы четырех легионов, а по бокам – знамена четырех других легионов; затем шли штандарты двенадцати кавалерийских отрядов, а за ними – пехоты и конницы; далее шли тридцать четыре когорты, отличавшиеся названиями своих стран или гербами. Перед орлами шли префекты лагеря, трибуны и главные центурионы, одетые в белое; остальные центурионы, с начищенным до блеска оружием и сверкающими наградами, шли каждый со своим центурионом. Медали и воротники рядовых солдат также были яркими и блестящими. Это было внушительное зрелище, и армия заслуживала лучшего императора, чем Вителлий. С этим войском он поднялся на Капитолий, где обнял свою мать и дал ей имя Августа. 90 1 На следующий день, словно обращаясь к сенату и народу чужеземного государства, Вителлий произнес хвастливую речь о себе, восхваляя свою трудолюбивость и сдержанность, хотя его преступления были хорошо известны слушателям и, по сути, всей Италии, через которую он проделал путь в постыдной лени и роскоши. Однако народ, беспечный и неспособный отличить правду от лжи, громко выкрикивал обычную лесть, как его и учили; несмотря на его отказ, они заставили его принять имя Августа — но его принятие оказалось столь же бесполезным, как и его отказ. 91 1 Город, который находил смысл во всем, что естественно считалось дурным предзнаменованием, — в том, что, став верховным понтификом Вителлием, он издал указ о проведении публичных религиозных церемоний 18 июля, в день, который на протяжении веков считался дурным предзнаменованием из-за бедствий, постигших его при Кремере и Аллии. Таким образом, совершенно не зная законов, как божественных, так и человеческих, и имея своих вольноотпущенников и придворных столь же глупых, как и он сам, он жил, словно среди пьяниц. Однако во время консульских выборов он агитировал за своих кандидатов, как обычный гражданин; он жадно подхватывал каждый ропот самых низших слоёв общества в театре, где просто наблюдал, но в цирке открыто отстаивал свои взгляды. Все это, несомненно, доставляло ему удовольствие и принесло бы ему популярность, если бы было продиктовано добродетелью; но, как оказалось, воспоминания о его прежней жизни заставили людей считать эти поступки неприличными и низкими. Он часто приходил в сенат, даже когда сенаторы обсуждали пустяки. Однажды случилось так, что Гельвидий Приск, будучи тогда избранным претором, высказал мнение, противоречащее его желаниям. Вителлий сначала был взволнован, но не сделал ничего, кроме как созвал народных трибунов, чтобы они поддержали его ущемлённую власть. Позже, когда его друзья, опасаясь, что его гнев может быть глубоко укоренившимся, попытались успокоить его, он ответил, что нет ничего странного в том, что два сенатора придерживаются разных взглядов в государстве; более того, он обычно выступал против даже Трасеи. Многие сочли это дерзкое сравнение абсурдным; другие были довольны самим фактом того, что он выбрал не одного из самых влиятельных, а Трасею, в качестве образца истинной славы. 92 1 Вителлий назначил префектами преторианской гвардии Публилия Сабина, который был префектом когорты, и Юлия Приска, центуриона того времени. Приск обязан своим положением благосклонности Валента, Сабин — благосклонности Цецины. Когда между ними возникали разногласия, Вителлий не имел полномочий. Обязанности императора фактически исполняли Цецина и Валент. Они давно ненавидели друг друга, и эта ненависть едва скрывалась во время войны и в лагере, а теперь усилилась из-за низких друзей и гражданской жизни, всегда порождавшей врагов. Стремясь собрать большую свиту, множество придворных и длинные очереди на своих приемах, они соперничали друг с другом и провоцировали сравнения, в то время как благосклонность Вителлия склонялась то к одному, то к другому; Когда человек обладает чрезмерной властью, он никогда не может полностью доверять: в то же время сам Вителлий, с его непостоянной готовностью внезапно обидеться или прибегнуть к неуместной лести, был объектом их презрения и страха. Однако это не заставило их медлить с захватом домов, садов и богатств империи, в то время как жалкая и нищая толпа вельмож, которую Гальба вместе со своими детьми вернул в родной город, не получила ни жалости, ни помощи от императора. Акт, который порадовал знатных людей и получил одобрение даже среди плебеев, заключался в том, что вернувшимся из ссылки были предоставлены права покровителей над вольноотпущенниками; однако вольноотпущенники своей рабской хитростью всячески избегали последствий этого акта, скрывая свои деньги, размещая их у малоизвестных друзей или у людей высокого положения; некоторые из них попали в окружение Цезаря и стали даже могущественнее своих господ. 93 1 Но солдаты, число которых было слишком велико для переполненного лагеря, скитались по колоннадам, храмам и, по сути, по всему городу; они не несли караульную службу и не поддерживались в форме службой. Поддавшись соблазнам столицы и излишествам, которые слишком постыдно даже перечислять, они постоянно ослабляли свои физические силы бездействием, а храбрость — развратом. Наконец, не заботясь даже о собственной жизни, значительная часть разбила лагерь в нездоровых районах Ватикана, что привело к многочисленным смертям среди рядовых солдат; а поскольку Тибр находился неподалеку, неспособность галлов и германцев переносить жару и, как следствие, жадность, с которой они пили из реки, ослабили их тела, которые и без того были легкой добычей для болезней. Кроме того, различные классы службы были ввергнуты в хаос коррупцией и корыстолюбием: было зачислено шестнадцать преторианских и четыре городских когорты с квотой в тысячу человек каждая. Организуя эти отряды, Валент представил себя как человека, спасшего Цецину от опасности. Действительно, его прибытие позволило партии Вителлия одержать победу, и благодаря этой победе он развеял неприятный слух о том, что Цецина задержал свое наступление; и все войска Нижней Германии были его восторженными сторонниками, что дает нам основания полагать, что именно в этот момент верность Цецины Вителлию начала колебаться. 94 1 Однако послабления Вителлия по отношению к своим генералам не равнялись той свободе, которую он предоставлял своим солдатам. Каждый выбирал ту сферу службы, которую желал: каким бы недостойным ни был солдат, его зачисляли на службу в Рим, если он этого хотел. С другой стороны, хорошим солдатам разрешалось оставаться в легионах или кавалерии, если они того желали; и некоторые действительно желали этого, ибо они были истощены болезнями и проклинали римский климат. Тем не менее, силы были отвлечены от легионов и кавалерии, и высокий престиж преторианского лагеря пошатнулся, ибо эти двадцать тысяч человек были не отобранным отрядом, а лишь беспорядочной толпой, взятой из всей армии. Когда Вителлий обращался к своим войскам, солдаты потребовали наказания для Азиатика, Флавия и Руфина, галльских вождей, сражавшихся за Виндекс. Вителлий не пытался пресечь подобные требования, поскольку не только был от природы не в состоянии действовать, но и прекрасно понимал, что приближается время выплаты дани солдатам, а необходимых денег у него нет: поэтому он предавался всем остальным своим войскам. Вольноотпущенникам императорского дома было приказано платить дань, пропорциональную числу их рабов; но император, единственной заботой которого были траты, продолжал строить конюшни для жокеев, заполнять арену показательными выступлениями гладиаторов и диких зверей и расточительно расходовать деньги, как будто его казна была переполнена. 95 1 Более того, Цецина и Валент отпраздновали его день рождения, устроив гладиаторские бои в каждом уголке города в невиданном до того времени масштабе. Худшие слои населения были в восторге, но лучшие граждане были возмущены поступком Вителлия, воздвигшего алтари на Марсовом поле и принесшего жертвы теням Нерона. Жертвы были убиты и сожжены во имя государства. Факел жертвоприношений был поднесен Августалами, священным колледжем, который Тиберий Цезарь посвятил Юлианскому роду, подобно тому как Ромул посвятил колледж царю Татию. Не прошло и четырех месяцев с момента его победы, а Азиатик, вольноотпущенник Вителлия, уже сравнялся с Поликлитом, Патробием и другими презираемыми именами прошлого. При его дворе никто не пытался заслужить репутацию честностью или трудолюбием: существовал единственный путь к власти — удовлетворение безграничной жадности императора экстравагантными пиршествами и дорогостоящими оргиями. Сам он был более чем доволен нынешним временем, не думая ни о чём другом: считается, что он растратил девятьсот миллионов сестерциев всего за несколько месяцев. Одновременно великое и жалкое государство было вынуждено пережить за один год правления Отона и Вителлия, а также все превратности позорной участи от рук Виния, Фабия, Ицела и Азиатика, пока, наконец, их не сменили Муциан и Марцелл — другие люди, а не другие личности. 96 1 Первое сообщение о предательстве дошло до Вителлия, касающееся Третьего легиона. Новость пришла в письме Апония Сатурнина, отправленном ещё до того, как он сам присоединился к Веспасиану. Но Апоний, в своём волнении по поводу внезапной перемены, не написал всей правды, и лесть придворных дала менее серьёзное толкование этой новости. Они говорили, что это был мятеж только одного легиона; что остальные войска были верны. С тем же смыслом Вителлий и обращался к солдатам: он нападал на недавно уволенных преторианцев, обвиняя их в распространении ложных слухов, и заявлял, что нет причин опасаться гражданской войны, скрывая имя Веспасиана и посылая солдат по городу, чтобы пресечь разговоры народа. Ничто так не подпитывало слухи, как это. 97 1 Тем не менее, он созвал вспомогательные войска из Германии, Британии и Испании; но делал это медленно и пытался скрыть необходимость своих действий. Губернаторы и провинции действовали так же медленно, как и он. Гордеоний Флакк уже подозревал батавов и был обеспокоен возможностью собственной войны; Ветций Болан никогда не наслаждался полным миром в Британии, и оба они колебались в своей верности. Войска также не спешили из Испании, поскольку в тот момент там не было губернатора. Командиры трех легионов, равные по власти и соперничавшие бы друг с другом в повиновении Вителлию, если бы его дела процветали, теперь все одинаково избегали разделять его невзгоды. В Африке легион и когорты, сформированные Клодием Макером, но впоследствии распущенные Гальбой, возобновили свою службу по приказу Вителлия; в то же время молодые гражданские лица также с энтузиазмом записывались в армию. Правление Вителлия в качестве проконсула было честным и популярным, в то время как правление Веспасиана было печально известным и ненавистным; исходя из этих воспоминаний, союзники строили свои предположения о том, каким будет каждый из них в качестве императора; но опыт показал прямо противоположное. 98 1 Сначала командующий Валерий Фест преданно поддерживал волю провинциалов. Но вскоре он начал колебаться; в своих публичных письмах и документах он отдавал предпочтение Вителлию, но тайными посланиями подстрекал к действиям Веспасиана и был готов встать на сторону любого, кто возобладал. Некоторые солдаты и центурионы, отправленные через Рецию и галльские провинции, были арестованы с письмами и прокламациями Веспасиана при себе, отправлены к Вителлию и казнены. Однако большинству посланников удалось избежать ареста, будучи спрятанными верными друзьями или спасенными благодаря собственной смекалке. Таким образом, приготовления Вителлия стали известны, в то время как большая часть планов Веспасиана осталась в секрете. Это произошло, во-первых, из-за глупости Вителлия, а во-вторых, из-за того, что стража, расквартированная в Паннонских Альпах, преградила путь посланникам. Кроме того, поскольку это был сезон этезийских ветров, море было благоприятным для судов, плывущих на восток, но неблагоприятным для тех, которые прибывали оттуда. 99 1 Наконец, Вителлий, встревоженный приближением врага и ужасающими вестниками, доносившимися со всех сторон, приказал Цецине и Валенту готовиться к войне. Цецина был отправлен вперед; Валент, который в тот момент только что оправился от тяжелой болезни, задержался из-за физической слабости. Когда армия из Германии покинула город, она выглядела совсем иначе, чем при входе в Рим: солдаты были лишены сил и энтузиазма; они шли медленной и неуклюжей колонной, волоча оружие, а их лошади были безвольны; но войска, не способные выдержать солнце, пыль и бурю и не имеющие духа для тяжелого труда, были тем более склонны к ссорам. Еще одним фактором, повлиявшим на ситуацию, были старые амбиции Цецины и его новообретенная лень, поскольку избыток благосклонности Фортуны заставил его предаться роскоши; или же он, возможно, уже планировал предать и поэтому включил в свой план подрыв морального духа своей армии. Принято считать, что именно доводы Флавия Сабина заставили Цецину поколебаться в своей верности, а посредником выступил Рубрий Галл, заверивший его, что Веспасиан одобрит условия, на которых Цецина должен был приехать. В то же время ему напомнили о его ненависти и зависти к Фабию Валенту и призвали, поскольку его влияние на Вителлия было не таким сильным, как у его соперника, искать благосклонности и поддержки у нового императора. 100 1 Цецина, покидая объятия Вителлия с большими почестями, послал часть своей конницы вперед, чтобы занять Кремону. Вскоре за ним последовали отряды Первого, Четвертого, Пятнадцатого и Шестнадцатого легионов; затем Пятый и Двадцать второй; в тылу двинулись Двадцать первый Рапакс и Первый Италикский легион с отрядами из трех легионов в Британии и отборными вспомогательными войсками. После ухода Цецины Фабий Валент написал войскам, которыми он ранее командовал, и приказал им ждать его в пути, сообщив, что он и Цецина договорились об этом. Но Цецина, находясь с войсками и, следовательно, имея преимущество перед Валентом, сделал вид, что план был изменен, чтобы они могли встретить нарастающую волну войны всеми силами. Поэтому легионам было приказано двигаться вперед, часть к Кремоне, часть к Гостилье; сам он свернул в Равенну под предлогом обращения к флоту; Но вскоре он удалился в укромное место в Падуе, чтобы договориться об условиях предательства. Луцилий Басс, который ранее был лишь префектом эскадры конницы, был назначен Вителлием командующим флотом Равенны вместе с флотом Мизенума; однако его неспособность незамедлительно получить должность префекта преторианской гвардии вызвала в нем несправедливое негодование, которое он теперь удовлетворял постыдным и вероломным актом мести. Невозможно определить, спровоцировал ли Басс Цецину, или же, поскольку часто бывает сходство между плохими людьми, одна и та же злодеяние подтолкнуло их обоих. 101 Современные историки, писавшие свои отчеты об этой войне, когда Флавии занимали трон, действительно зафиксировали их стремление к миру и преданность государству, искажая мотивы ради лести; Но мне кажется, что оба мужчины, помимо своей природной непостоянности и того факта, что после предательства Гальбы они обесценили свою честь, были движимы взаимным соперничеством и ревнивым страхом, что их превзойдут другие в императорской милости, и поэтому свергли самого Вителлия. Цецина настиг его с легионами и начал различными способами подрывать непоколебимую верность центурионов и солдат Вителлию; Бассу было легче добиться того же с флотом, поскольку моряки, помня о своей недавней службе Отону, были готовы изменить свою верность. КНИГА III 1. Генералы Флавиевской партии планировали свою кампанию с большей удачей и большей преданностью. Они собрались в Поетовио, зимней квартире Тринадцатого легиона. Там они обсуждали, следует ли им охранять перевалы Паннонских Альп, пока не соберётся вся масса их сил, или же было бы смелее вступить в бой с врагом сразу и бороться с ним за обладание Италией. Те, кто выступал за ожидание вспомогательных войск и затягивание войны, подчеркивали силу и репутацию германских легионов и останавливались на том факте, что недавно прибыла лучшая армия Британии — Вителлий; они указывали на то, что на их стороне меньше легионов, и в лучшем случае легионы, которые недавно потерпели поражение, и что, хотя солдаты говорят достаточно смело, у побеждённых всегда меньше мужества. Но пока они удерживают Альпы, Муциан, говорили они, прибудет с войсками с востока; Веспасиан, помимо этого, полностью контролировал море и свой флот, и мог рассчитывать на восторженную поддержку провинций, благодаря помощи которых он мог разжечь бурю, близкую ко второй войне. Поэтому они заявили, что задержка пойдет им на пользу, что к ним присоединятся новые силы и что они не потеряют ни одного из своих нынешних преимуществ. 2.1 В ответ Антоний Прим, самый ярый сторонник войны, утверждал, что спешка полезна для них, но губительна для Вителлия. «Победоносная сторона, — сказал он, — обрела скорее лень, чем уверенность, ибо их солдаты не оставались в пределах лагеря; они слонялись по всем городам Италии, боясь только своих хозяев; дикость, которую они когда-то проявляли, теперь уравновешивается жадностью, с которой они вдоволь насладились новыми удовольствиями. Они также ослаблены цирком, театрами и прелестями Рима, или же истощены болезнями; но если им дать время, даже они восстановят силы, подготовившись к войне; Германия, откуда они черпают силы, находится недалеко; Британия отделена от них лишь проливом; провинции Галлия и Испания находятся рядом: от обеих они получают людей, лошадей и дань; они владеют самой Италией и богатствами Рима; и если они захотят атаковать, у них есть два флота, а Иллирийское море открыто. В таком случае, какая нам польза от горных преград? Какую выгоду мы получим, затягивая войну?» Ещё одно лето? Где же нам тем временем найти деньги и припасы? Лучше воспользуемся тем фактом, что паннонские легионы, которые были обмануты, а не побеждены, жаждут восстать в отместь; что войска в Мёзии внесли свой вклад, и их силы совершенно не пострадали. Если мы посчитаем число солдат, а не легионов, то увидим, что на нашей стороне большая сила и нет разгула; сам позор поражения при Бедриакуме помог нам дисциплинировать. Более того, конница не была разбита даже тогда, но, несмотря на катастрофу, она сломила силы Вителлия. В тот день два эскадрона из Паннонии и Мёзии прорвали линию противника; теперь шестнадцать эскадронов, атакующих единым фронтом, самим шумом и поднятым облаком пыли сокрушат и похоронят всадников и лошадей наших врагов, ибо они забыли, что такое битва. Если меня никто не удержит, я, советующий, тоже выполню. Ты, чья судьба ещё не запятнана, сдерживаешь себя? легионы, если хотите; мне же будет достаточно легких когорт. Вскоре вы услышите, что врата Италии открыты, что власть Вителлия свергнута. Вам выпадет удовольствие следовать за победителем и идти по его стопам». 3 1 Таким образом, с таким же напором, сверкая глазами и яростным тоном, чтобы его было слышно шире (ибо центурионы и некоторые рядовые солдаты вошли в совет), он изливал свои слова так, что тронул даже осторожных и дальновидных людей, в то время как общая толпа, а затем и остальные, презирая трусливое бездействие других офицеров, прославляли его как единственного человека и единственного лидера. Эту репутацию Примус заслужил на этом собрании с того момента, как в своей речи, после прочтения письма Веспасиана, он не говорил двусмысленно, готовый дать ту или иную интерпретацию словам Веспасиана в свою пользу, как это делали другие; но, казалось, открыто присоединился к делу Веспасиана; поэтому он пользовался большим авторитетом среди солдат, ибо теперь он был соучастником их преступления или соучастником их славы. 4 1 После Примуса наибольшее влияние имел прокуратор Корнелий Фуск. Он также имел обыкновение яростно нападать на Вителлия и поэтому не оставлял себе никакой надежды на случай неудачи. Тампий Флавиан, чья натура и возраст сделали его более нерешительным, вызвал подозрения у солдат; они думали, что он все еще помнит семейные узы, связывавшие его с Вителлием. Более того, поскольку он бежал при первом же движении легионов, а затем вернулся по собственной воле, войска полагали, что у него есть вероломные замыслы. Для этих подозрений были некоторые основания, поскольку Флавиан покинул Паннонию и удалился в Италию, где он не был вовлечен в кризис; но позже его стремление к революции побудило его вернуть себе титул губернатора и принять участие в гражданской войне. Корнелий Фуск настоятельно рекомендовал ему предпринять этот шаг не потому, что ему нужна была помощь Флавиана, а потому, что он хотел продемонстрировать консульское имя, чтобы придать авторитет и престиж своей партии, которая в то время только начинала набирать популярность. 5 1 Но чтобы беспрепятственно и выгодно войти в Италию, Апонию Сатурнину было приказано поспешить с войском, находившимся тогда в Мёзии. Чтобы избежать опасности для провинций, находящихся в незащищенном положении, и не подвергающихся нападкам варварских народов, в армию были призваны правящие вожди сарматских язугов. Эти вожди предложили также свой народ и конницу, составляющую их единственную боеспособность; но это предложение было отклонено из-за опасения, что в разгар гражданских беспорядков они могут предпринять какое-либо враждебное действие, или что, если другая сторона предложит им большую награду, они могут отказаться от всякого чувства справедливости. Офицеры Веспасиана также привлекли на свою сторону Сидо и Италика, князей свевов, которые долгое время были верны римлянам и чей народ был более склонен оставаться верным Риму, чем подчиняться чужим приказам. Они прикрывали свой фланг вспомогательными войсками, поскольку Ретия враждебно относилась к партии Веспасиана, а её прокуратор Порций Септимин был непоколебим в своей верности Вителлию. Именно поэтому Секстилий Феликс с аврианским эскадроном конницы и восемью когортами пехоты был отправлен занять берег реки Инн, протекающей между Ретией и Нориком. Ни одна из сторон не хотела испытывать судьбу в битве, и исход противостояния решился в другом месте. 6 1 Когда Антоний поспешно выдвинул отряды из когорт и часть кавалерии для вторжения в Италию, его сопровождал Аррий Вар, энергичный воин, чья слава возросла благодаря службе под командованием Корбулона и успехам в Армении. Этот же Вар, согласно распространенным слухам, на тайной встрече с Нероном выдвинул серьезные обвинения против хорошей репутации Корбулона; таким образом, в качестве награды за позор, он получил звание главного центуриона, и эта нечестная выгода, которая тогда его радовала, впоследствии оказалась его погибелью. Однако Антоний и Вар заняли Аквилею, а затем, продвигаясь через прилегающие районы, были с радостью встречены в Опитергии и Альтинуме. В Альтинуме был оставлен отряд для блокирования любых попыток флота у Равенны, о предательстве которого они еще не слышали. Затем они привлекли на свою сторону Падую и Атеста. В Атесте они услышали, что три когорты вителлийских войск и эскадрон конницы, называемый Себосианом, заняли Форум Алиен и построили там мост через ручей. Примус и Варус решили, что это хорошая возможность атаковать вителлийцев, которые совершенно не были начеку, поскольку об этом факте также было сообщено. На рассвете они застрелили многих из них совершенно безоружными. Им посоветовали, что, убив нескольких, они смогут заставить остальных страхом изменить свою верность; и некоторые сразу же сдались. Однако большая часть разрушила мост и, таким образом, перекрыв дорогу, заблокировала продвижение врагов. Начало кампании было благоприятным для Веспасиана. 7 1 Когда весть о победе распространилась, два легиона, Седьмой Галлианский и Десятый Геминский, под командованием Ведия Аквилы, двинулись со всей скоростью в Падую. Там они отдохнули несколько дней, в течение которых Миниций Юст, префект лагеря Седьмого легиона, дисциплина которого была несколько слишком строгой для гражданской войны, был отвлечен от недовольства солдат, будучи отправлен к Веспасиану. Долгожданный акт был теперь встречен с восторгом и получил лестную интерпретацию сверх всякой меры, когда Антоний приказал вновь почтить во всех городах статуи Гальбы, которые были снесены во время беспорядков того времени. Его истинный мотив заключался в том, что он считал, что это укрепит дело Веспасиана, если это будет расценено как одобрение принципата Гальбы и возрождение его партии. 8 1 Затем военачальники Веспасиана обдумали, какое место выбрать для проведения боевых действий. Они остановили свой выбор на Вероне, поскольку вокруг неё расположены открытые равнины, подходящие для операций конницы, в которых заключалась их главная сила; и в то же время, захват столь сильной колонии у Вителлия, казалось, мог бы способствовать их собственному делу и репутации. Продвигаясь вперёд, они захватили Вичетию. Само по себе это не было чем-то выдающимся, поскольку город обладал лишь скромными ресурсами, однако его захват имел большое значение в глазах тех, кто считал его родиной Цецины и тем, что вражеский полководец потерял свой родной город. Но Верона была настоящей удачей: пример и ресурсы её жителей оказались полезными, а позиция армии между Рецией и Юлианскими Альпами блокировала в этом месте вход войск из Германии. Все эти операции были неизвестны Веспасиану или были им запрещены. Он приказал своим войскам не продвигаться дальше Аквилеи, а ждать там Муциана; Он также объяснил причины своих приказов, указав, что, поскольку они контролировали Египет, контролировали поставки зерна в Италию и обладали доходами самых богатых провинций, армия Вителлия могла быть вынуждена сдаться из-за нехватки жалованья и продовольствия. Муциан часто писал предупреждения на ту же тему, объясняя это желанием одержать победу без кровопролития и страданий; в действительности же он стремился к личной славе и хотел присвоить себе всю славу войны. Однако расстояния были настолько велики, что советы пришли уже после событий. 9 1 И вот Антоний внезапно атаковал вражеские позиции; но, испытав храбрость противника в незначительной стычке, он отвел свои войска, не принеся пользы ни одной из сторон. Вскоре Цецина разбил свой лагерь между Гостилией, деревней в районе Вероны, и болотами реки Тартар. Здесь он был защищен самим расположением, его тыл прикрывал река, а фланги — болота. Если бы он был верен Вителлию, то с объединенными силами вителлианцев он мог бы разгромить два легиона под Вероной, поскольку войска из Мезии еще не присоединились к ним; или, по крайней мере, он мог бы отбросить их назад и заставить покинуть Италию в позорном бегстве. Но так получилось, что различными задержками он предал своих противников, лишив их первых преимуществ кампании, тратя время на написание писем, упрекая тех, кого он мог бы легко разгромить своим оружием, пока не смог через гонцов заключить условия своей собственной измены. Тем временем прибыл Апоний Сатурнин с Седьмым, или Клавдиевым, легионом. Этим легионом командовал трибун Випстан Мессала, человек из знатного рода и знатного происхождения; по сути, он был единственным, кто привёз с собой на войну какие-либо достойные цели. Этим войскам, которые ни в коем случае не могли сравниться с войсками Вителлия, поскольку до сих пор в Вероне сосредоточились только три легиона, Цецина теперь писал, упрекая их в безрассудстве, когда они взялись за оружие после поражения. В то же время он восхвалял доблесть германской армии, но лишь вскользь и мимоходом упомянул Вителлия, не сделав никаких уничижительных замечаний в адрес Веспасиана; и он не сказал ничего, что могло бы склонить его противников на свою сторону или запугать их. Вожди Флавиев в ответ не извинились за свои прошлые неудачи, но смело выступили в защиту Веспасиана; Проявляя уверенность в своем деле и веру в безопасность своей армии, они набросились на Вителлия, словно на его личных врагов, и дали трибунам и центурионам основания надеяться, что те сохранят привилегии, предоставленные им Вителлием. Самого Цецину они недвусмысленно призвали перейти на их сторону. Это письмо флавианские вожди зачитали своим солдатам на собрании, тем самым еще больше укрепив уверенность войск; Цецина писал смиренно, словно боясь оскорбить Веспасиана, в то время как их генералы писали с презрением и явным желанием оскорбить Вителлия. 10 1 Затем прибыли два других легиона: третий под командованием Диллия Апониана и восьмой под командованием Нумисия Лупа. Флавиинская сторона решила показать свою силу и окружить Верону крепостным валом. Так случилось, что Гальбский легион был назначен для работы над той частью линии, которая была обращена к врагу; увидев вдали конницу союзников, они запаниковали, подумав, что приближается враг. Они схватили оружие, опасаясь предательства. Гнев солдат обрушился на Тампия Флавиана, вины которого не было ни малейшего доказательства; но войска и так ненавидели его и теперь в вихре ярости требовали его смерти. Они кричали, что он родственник Вителлия, что он предал Отона и присвоил предназначенное для них пожертвование. Флавиан не имел возможности защитить себя, хотя и поднимал руки в мольбе, неоднократно ползал по земле, рвал одежду, а по его лицу текли слезы, грудь содрогалась от рыданий. Эти действия лишь усиливали ярость солдат, которые считали его чрезмерный ужас доказательством его вины. Когда Апоний начал говорить, его прервали крики солдат; они выражали свое презрение к другим командирам стонами и воем. Антоний был единственным, кого они выслушали, ибо он был красноречив, имел влияние и обладал искусством усмирения толпы. Увидев, что мятеж набирает силу и солдаты вот-вот перейдут от упреков и оскорблений к вооруженному насилию, он приказал заковать Флавиана в цепи. Но войска раскусили уловку, оттеснили тех, кто охранял трибунал, и приготовились применить крайнюю жестокость. Антоний вытащил меч и направил его себе в грудь, заявив, что умрет от руки своих солдат или от собственной; одновременно он позвал на помощь по имени каждого солдата, которого видел, кого знал или который имел какие-либо военные награды. Вскоре он обратился к знаменам и богам войны, моля их, чтобы они внушили вражеским силам это безумие и этот раздор. Наконец мятеж постепенно утих, и, когда день подходил к концу, солдаты разошлись, каждый в свои покои. В ту же ночь Флавиан вышел из лагеря, но его встретило письмо от Веспасиана, которое спасло его от опасности. 11 1 Затем легионы, словно пораженные безумной заразой, напали на Апония Сатурнина, командующего войском из Мёзии. Они атаковали его с большей силой, ибо не были так измотаны прежде тяжелым трудом, но их гнев вспыхнул внезапно посреди дня при публикации писем, которые, как считалось, Сатурнин написал Вителлию. Если раньше солдаты соревновались друг с другом в храбрости и дисциплине, то теперь они стремились превзойти друг друга в дерзости и наглости, ибо не хотели быть менее жестокими в требованиях наказания Апония, чем в требованиях наказания Флавиана. Легионы из Мёзии помнили, что поддерживали войска из Паннонии в их мести, и последние, словно освободившись от вины благодаря мятежу других, находили удовольствие в повторении своей ошибки. Они поспешили в сады, где находились покои Сатурнина; И несмотря на все их усилия, Сатурнина спасли не столько Прим, Апоний и Мессала, сколько укромность его убежища. Он спрятался в печи неиспользуемой бани. Вскоре он отпустил своих ликторов и бежал в Падую. Теперь, когда бывшие консулы ушли, вся власть и авторитет над обеими армиями перешли в одни руки Антония, ибо его сослуживцы уступили ему место, и солдаты обращали внимание только на него. Некоторые считали, что он предательски способствовал обоим мятежам, чтобы одному извлечь выгоду из войны. 12 1 И на стороне Вителлия не было спокойствия; однако их тревога была вызвана более фатальным раздором, обусловленным не подозрениями рядовых солдат, а предательством военачальников. Луцилий Басс, префект флота в Равенне, воспользовавшись нерешительностью своих войск, вызванной тем, что большинство из них прибыло из провинций Далмация и Паннония, которые тогда находились в руках Веспасиана, переманил их на свою сторону. Ночь была выбрана для совершения предательства, чтобы сообщники могли встретиться в штабе наедине, не зная об этом остальных. Басс ждал в своих покоях, движимый стыдом или страхом перед исходом. Триерархи с громкими криками напали на статуи Вителлия; и после того, как несколько сопротивлявшихся были убиты, остальная толпа, жаждащая перемен, начала склоняться на сторону Веспасиана. Затем появился Луцилий и открыто показал себя зачинщиком. Но флот выбрал Корнелия Фуска своим префектом, который как можно быстрее прибыл в Равенну. Басса доставили в Адрию в сопровождении лёгких судов под почётной охраной. Его заковал в цепи префект кавалерии Вибенний Руфин, вольноотпущенник Веспасиана. Гормас также был причислен к лидерам партии Флавиев. 13 1 Но как только стало известно о восстании флота, Цецина отправил большую часть своих войск на различные военные задания, а затем, воспользовавшись опустевшим лагерем, созвал ведущих центурионов и нескольких рядовых солдат в штаб. Там он высоко оценил храбрость Веспасиана и силу его отряда. «Флот восстал, — сказал он, — нам остро не хватает припасов, галльские и испанские провинции враждебны, и нельзя полагаться на Рим». Все, что он сказал о Вителлии, было уничижительным по отношению к его делу. Затем, пока большинство присутствующих еще были ошеломлены этим внезапным поворотом событий, он привел их к присяге на верность Веспасиану, причем первыми ее принесли те, кто был посвящен в план. В то же время они снесли статуи Вителлия и послали комитет, чтобы сообщить Антонию о содеянном. Но когда весть о предательстве распространилась по всему лагерю, солдаты бросились в штаб, где увидели имя Веспасиана, высеченное на знаменах, и снесённые статуи Вителлия; сначала воцарилась полная тишина, а затем вырвалась вся их ярость. «Неужели слава германских войск пала до того, что, — кричали они, — они без боя и без единой раны готовы подчиниться оковам и сдать оружие врагу? Что это за легионы, которые противостоят нам? Те, которые мы разгромили! И все же главной силы армии Отона, Первого и Четырнадцатого легионов, здесь нет; и эти легионы мы тоже разгромили и низвергли на тех же полях. Неужели все эти тысячи вооруженных людей будут представлены этому изгнаннику Антонию, как стадо рабов на плахе? Несомненно, восемь легионов должны перейти в один жалкий флот! Басс и Цецина, ограбив императора, забрав дворцы, сады и сокровища, решили забрать и его солдат. Невредимые и без следов крови на нас, мы будем дешевы даже в глазах Флавиев; и что мы скажем тем, кто спросит нас о наших успехах и поражениях?» 14 1 С такими криками, то по отдельности, то в один голос, когда негодование охватывало каждого, причем Пятый легион был впереди, они вернули статуи Вителлия на место и бросили Цецину в цепи. Они выбрали своими командирами Фабия Фабулла, легата Пятого легиона, и Кассия Лонга, префекта лагеря. Случайно встретив морских пехотинцев с трех легких галер, которые не имели никакого отношения к произошедшему и не были причастны к нему, они убили их. Покинув свой лагерь, они разрушили мост и поспешили обратно в Гостилью, а затем двинулись к Кремоне, чтобы присоединиться к двум легионам, которые Цецина отправил с частью кавалерии для занятия города. Это были Первый Итальянский и Двадцать первый Рапаксский легион. 15 1 Узнав об этом, Антоний решил атаковать войска противника, пока они еще были отвлечены в своих намерениях и пока их силы были разделены, не давая военачальникам восстановить свою власть, войскам — дух повиновения, а легионам — уверенность, которую они почувствуют, вновь объединившись. Ибо он подозревал, что Фабий Валент уже покинул Рим и поспешит, узнав о предательстве Цецины; и на самом деле Фабий был верен Вителлию и не был неведом войне. В то же время Антоний опасался крупного вторжения германцев через Рецию. Более того, Вителлий призвал вспомогательные войска из Британии, Галлии и Испании, которые, несомненно, полностью бы погубили войну, если бы Антоний, опасаясь именно этого, не ускорил бы сражение и не одержал победу до их прибытия. Теперь он за два дня двинулся со всей своей армией из Вероны в Бедриакум. На следующий день, оставив легионеров для укрепления своих позиций, он отправил свои отряды вспомогательных войск в окрестности Кремоны, чтобы дать солдатам попробовать добычу, которую можно было получить у мирных жителей, хотя его предлогом было обеспечение снабжения. Сам Антоний с четырьмя тысячами всадников продвинулся на восемь миль за Бедриакум, чтобы иметь возможность грабить с большей свободой. Его разведчики, как обычно, следили за местностью, расположенной еще дальше от лагеря. 16 1 Около одиннадцати часов подъехал на полной скорости всадник и доложил, что приближается враг; что небольшое число идет впереди основной части, но движение и шум их наступления слышны на обширной территории. Пока Антоний обдумывал дальнейшие действия, Аррий Вар, движимый желанием совершить что-то важное, бросился вперед с самой смелой конницей и отбросил вителлийцев; но он нанес им лишь незначительные потери, ибо когда подошли более крупные силы, ход битвы изменился; и те, кто наиболее энергично преследовал вителлийцев, теперь отступили последними. Антоний не желал этой поспешной атаки и ожидал, что результат будет таким, каким он оказался на самом деле. Теперь он призвал своих людей вступить в бой со всей храбростью и отвел свои эскадроны на фланги, оставив открытый путь в центре для встречи Варуса и его конницы. Он приказал легионам вооружиться и подал сигнал через поля, чтобы его люди оставили добычу и быстро выстроились для боя, каждый присоединившись к ближайшему отряду. Тем временем Варус в панике вернул себе основную часть своих товарищей и передал им свой ужас. И нераненые, и раненые были вынуждены отступить в суматохе, вызванной собственным испугом и узкими дорогами. 17 1 В этой панике Антоний не пренебрег ни одним долгом, который должен исполнять решительный полководец или храбрый солдат. Он бежал к тем, кто был в ужасе, сдерживал бегущих; везде, где была наибольшая опасность, везде, где была хоть какая-то надежда, его советы, действия и слова ободрения делали его мишенью для врага и заметным перед его солдатами. Наконец, он был настолько взволнован, что пронзил копьем убегающего знаменосца, затем схватил штандарт и повернул его к врагу. Пораженные стыдом, некоторые всадники — не более ста человек — оказали сопротивление врагу. Характер местности благоприятствовал им: дорога в этом месте была уже, а мост через ручей, который мешал, был разрушен, и его неизвестная глубина и крутые берега затрудняли бегство. Именно такая необходимость или удача восстановили положение отряда, который и без того был почти обречен. Войска выстроились в твердые и сплоченные ряды и встретили вителлианцев, которые, наступая в беспорядке, были отброшены назад в смятении. Антоний преследовал охваченных паникой, убивал сопротивлявшихся, в то время как остальные его солдаты, следуя своей природе, грабили убитых, брали пленных или уносили оружие и лошадей. Солдаты, которые еще мгновение назад бежали по открытым полям, привлеченные криками успеха, присоединились к победе. 18 1 В четырех милях от Кремоны внезапно показались знамена легионов Рапакса и Италики; услышав о первых успехах своей конницы, они поспешили к этому месту. Но когда удача им навредила, они не стали прорывать свои ряды, принимать беглецов или продвигаться вперед и атаковать противников, измученных долгим продвижением и боями. Руководствуясь теперь случайностью, в своем бедственном положении они осознали отсутствие лидера, которого им никогда не не хватало в успехе. Когда их линия пошатнулась, победоносная конница противника внезапно атаковала; трибун Випстан Мессала также прибыл, приведя вспомогательные войска из Мёзии, с которыми многие легионеры шли в ногу, несмотря на их быстрое продвижение; и таким образом объединенные пехотные и конные войска Флавиев прорвали линию двух легионов. Соседние стены Вероны, хотя и давали надежду на убежище, придавали им меньше мужества для сопротивления. Однако Антоний не стал продвигаться дальше, понимая, что его солдаты измотаны усилиями и ранами, которыми была поражена борьба, столь долго остававшаяся неопределенной, несмотря на успешный исход, как среди всадников, так и среди лошадей. 19 1 С наступлением вечера прибыла огромная масса войск Флавиев. Проходя по грудам мертвых, где еще свежи были следы кровавой битвы, они, полагая, что война окончена, потребовали либо отправиться в Кремону и принять капитуляцию своих побежденных противников, либо взять город штурмом. Так они говорили открыто — слова, конечно, красивые; но каждый из них говорил себе, что колонию, расположенную на равнине, можно взять штурмом; у них будет столько же мужества, если они ворватся в город в темноте, и у них будет больше свободы для грабежа. Но если они будут ждать света, сразу же раздадутся мольбы и просьбы о мире, и в обмен на труд и раны простые солдаты получат такие пустые награды, как помилование и слава, а богатства Кремоны наполнят кошельки префектов и командиров. «Добыча города, — говорили они, — всегда достается солдатам, если он захвачен, и офицерам, если он сдается». Они с презрением относились к своим центурионам и трибунам, грохоча руками, чтобы не слышать ничьих слов, и были готовы ослушаться своих офицеров, если их не поведут в атаку. 20 1 Затем Антоний прошёл между отрядами и, убедив их своим видом и влиянием, обратился к ним со следующим обращением: «Я не желаю умалять ни чести, ни награды солдат, которые так заслужили это, но есть разделение обязанностей между солдатами и генералами: солдатам принадлежит неугасающее рвение к битве, а генералы должны помогать предусмотрительностью, советом и чаще промедлением, чем необдуманными действиями. Поскольку я в полной мере сделал всё возможное для достижения победы своим оружием и личными усилиями, теперь я помогу мудрым советом, что является качеством, присущим военачальнику. Ибо не может быть и речи о препятствиях, стоящих перед нами — ночь и расположение этого незнакомого города, тот факт, что враг внутри, и что всё благоприятствует засаде. Даже если бы ворота были открыты, мы не должны входить, кроме как после разведки и днём. Или вы начнёте осаду, будучи полностью отрезанными от обзора, какая местность ровная, какова высота стен, следует ли атаковать артиллерией и оружием или осадными сооружениями и «Защищать сараи?» Затем, повернувшись друг к другу, он спросил, взяли ли они с собой топоры, кирки и другие орудия для штурма городов. Когда они ответили отрицательно, он спросил: «Могут ли войска прорвать стены и подорвать их мечами и копьями? Если нам нужно построить насыпь или укрепиться мантиями и фашинами, будем ли мы стоять здесь бесполезно, как расточительная толпа, с изумлением разглядывая высокие башни и укрепления других? Не лучше ли нам за одну ночь достать артиллерию и орудия и таким образом обеспечить себе силы для победы?» В то же время он послал торговцев, слуг и самых свежих кавалеристов в Бедриакум за припасами и всем остальным необходимым. 21 1 Но солдатам было тяжело бездействовать; фактически они были близки к мятежу, когда отряд всадников, подъехавший под самые стены Кремоны, задержал отставших из города и узнал от них, что шесть вителлийских легионов и все силы, дислоцированные в Гостилье, пройдя в тот день тридцать миль, узнали о потерях, понесенных их товарищами, и что теперь они готовятся к битве — и фактически скоро окажутся там. Эта тревожная опасность открыла их упрямым ушам планы их генерала. Он приказал Тринадцатому легиону занять позицию на самой дамбе Постумской дороги. Сразу слева от Тринадцатого стоял Седьмой Гальбианский легион на открытой местности, рядом с ним — Седьмой Клавдианский легион, защищенный, по мере продвижения местности, рвом. Справа находился Восьмой легион на открытом перекрестке, а затем Третий, рассредоточенный среди густых зарослей. Таков был порядок орлов и знамен; Солдаты беспорядочно занимали свои места в темноте, где им вздумалось. Знамя преторианцев находилось рядом с Третьим легионом; когорты вспомогательных войск — на флангах; а кавалерия прикрывала их фланги и тыл. Свебские князья Сидо и Италик с отборными войсками из своих племен находились в передовых рядах. 22 1 Мудрой тактикой для войск Вителлия было восстановить силы, поев и поспав в Кремоне, а затем обратить в бегство и разгромить противников, истощенных холодом и нехваткой пищи. Но, оставшись без командира и без плана, около девяти часов вечера они бросились на войска Флавиев, которые были готовы и занимали позиции. Я не осмелюсь точно указать порядок их наступления, ибо их линия была дезориентирована яростью солдат и темнотой. Однако некоторые авторы утверждают, что Четвертый македонский легион находился на их крайнем правом фланге, Пятый и Пятнадцатый с отрядами из Девятого, Второго и Двадцатого британских легионов составляли их центр, а Шестнадцатый, Двадцать второй и Первый — левый фланг. Войска двух легионов, известных как Рапакс и Италика, присоединились к ротам на каждом участке линии; кавалерия и вспомогательные войска заняли свои позиции самостоятельно. Битва продолжалась всю ночь, с переменным успехом, исход был непредсказуем, жесток и смертоносен то в одну сторону, то в другую. Ни храбрость, ни оружие, ни даже зрение, способное предвидеть опасность, не принесли результата. Оружие в обеих линиях было одинаковым, девизы битвы стали известны, поскольку их постоянно требовали; знамена путались, когда какая-то группа уносила в том или ином направлении захваченных у врагов. Седьмой легион, недавно набранный Гальбой, оказался в самом тяжелом положении: он потерял шесть центурионов первого ранга; часть его знамен была захвачена; его орла в конце концов спас Атилий Верус, центурион первого ранга, который в своих усилиях убил многих врагов, но в итоге погиб сам. 23 1 Антоний укрепил свою колеблющуюся линию, подтянув преторианцев. Вступив в бой, они отбросили врага, но сами были отброшены, поскольку вителлианцы сосредоточили свою артиллерию на возвышенной дороге, чтобы иметь свободную и открытую местность для стрельбы; их предыдущие выстрелы были разбросаны и попали в деревья, не причинив вреда врагу. Огромная баллиста, принадлежащая Пятнадцатому легиону, начала наносить большой ущерб линии Флавиев огромными камнями, которые она метала; и она причинила бы широкое разрушение, если бы не великолепная храбрость двух солдат, которые, взяв несколько щитов у мертвых и таким образом замаскировавшись, перерезали веревки и пружины машины. Их сразу же пронзило, и таким образом их имена были забыты; но нет сомнений в их деянии. Удача склонялась не в их пользу, пока, с наступлением ночи, восходящая луна не осветила линии своим обманчивым светом. Но это было более выгодно для войск Флавиев, поскольку луна находилась позади них и усиливала тени от лошадей и людей; в то время как их противники, обманутые тенями, целились в них, как если бы это были настоящие тела, и поэтому их копья не долетали до цели; но вителлийцы, имея лунный свет на лицах и таким образом будучи хорошо видимыми, неосознанно представляли мишень своим врагам, которые, так сказать, стреляли из укрытия. 24 1 Когда Антоний смог узнать своих солдат и быть узнанным ими, он начал подбадривать их, кого-то стыдом и упреками, кого-то похвалой и ободрением, но всех — надеждой и обещаниями. Он спросил паннонские легионы, почему они снова взялись за оружие; он напомнил им, что это поле, на котором они могут стереть пятно своего прежнего позора, где они могут вернуть себе былую славу. Затем, обратившись к солдатам из Мезии, он обратился к ним как к инициаторам и организаторам этой войны. Он сказал им, что было бесполезно бросать вызов вителлийцам угрозами и словами, если они не могли вынести их рук и взглядов. Это он говорил, подходя к каждому дивизиону; но больше всего он говорил с войсками Третьего легиона, напоминая им об их древней славе, а также о более поздних достижениях, об их победе над парфянами, когда их предводителем был Марк Антоний, над армянами, когда командовал Корбуло, и о недавнем поражении сарматов. Тогда он с негодованием сказал преторианцам: «Что же вы, шуты, если не победите сегодня, то какой другой полководец или другой лагерь примет вас? Вон ваши знамена и ваше оружие, а если вы потерпите поражение, то смерть; вы исчерпали все возможности для бесчестия». Вся армия подняла крик, и солдаты Третьего легиона, по сирийскому обычаю, приветствовали восходящее солнце. 25 1 Это действие породило смутный слух, который, возможно, генерал запустил намеренно, о том, что Муциан прибыл и что две армии приветствовали друг друга. Флавианские войска затем двинулись вперед, как будто получив подкрепление из свежих войск; линия Вителлиана теперь была более неровной, что было естественно для войск без командира, но они смыкались или размыкались в зависимости от мужества или страха отдельных солдат. Увидев, что они пошатнулись, Антоний атаковал их массовым строем. Их ослабленные линии были прорваны и не могли быть восстановлены, потому что они запутались в обозах снабжения и артиллерии. Победоносные войска в своем поспешном преследовании растянулись вдоль обочин дороги. Кровопролитие было особенно примечательно тем, что в нем сын убил собственного отца. Эту историю и имена я приведу со слов Випстана Мессалы. Юлий Мансевет Испанский, когда был зачислен в легион, известный как Рапакс, оставил после себя маленького сына. Позже, когда сын вырос, Гальба призвал его в Седьмой легион. И тут он случайно встретил своего отца, которого ранил и убил; затем, внимательно взглянув на умирающего, отец и сын узнали друг друга; сын обнял умирающего отца и со слезами на глазах молился, чтобы дух отца простил его и не возненавидел как отцеубийцу. «Преступление, — воскликнул он, — это преступление государства; а что значит один солдат в гражданской войне?» В то же время он поднял тело и начал копать могилу, исполняя последний долг перед отцом. Солдаты, находившиеся рядом, сначала заметили это, затем их стало больше; потом по всей линии раздались крики изумления, сострадания и проклятия в адрес этой ужаснейшей войны. И всё же они ничуть не ослабили решимости убивать родственников, братьев и сестёр. Они называли это преступлением, но совершали его. 26 1 Достигнув Кремоны, они столкнулись с новой, чрезвычайно сложной задачей. В войне против Отона немецкие войска разбили лагерь у стен Кремоны, а затем построили вокруг него вал; эти укрепления они впоследствии укрепили. При виде укреплений победоносные войска заколебались, поскольку их командиры сомневались, какие приказы отдать. Начать атаку на город войсками, измученными боями целый день и ночь, было трудным и сомнительным делом, когда не было резервов; но если бы они вернулись в Бедриакум, их победа свелась бы к нулю, не говоря уже о невыносимом бремени такого долгого похода. Даже укрепление лагеря, когда враг находится в непосредственной близости, сопряжено с опасностью того, что противник внезапным вылазкой может причинить им серьезные трудности, пока их войска рассеяны и заняты работой. Но помимо всего этого, флавианские вожди боялись своих собственных солдат, которые были более готовы к опасности, чем к задержке; Войска ненавидели безопасные меры и возлагали все свои надежды на безрассудные действия. Любая неудача, все раны и кровь перевешивались их жадностью к добыче. 27 1 Антоний, желая удовлетворить желания своих войск, приказал осадить вражеский лагерь. Сначала они сражались на расстоянии стрелами и камнями; но в этом контексте флавийцы понесли большие потери, поскольку противник обстреливал их. Затем Антоний выделил каждому легиону ворота или часть стены, чтобы разделение труда показало, кто храбр, а кто труслив, и таким образом разжечь энтузиазм своих войск, сделав их соперниками за славу. Участки вдоль дороги на Бедриакум заняли Третий и Седьмой легионы, укрепление дальше справа – Восьмой и Седьмой Клавдианский легионы; Тринадцатый легион атаковал ворота в сторону Бриксии. Затем последовала небольшая задержка, пока часть солдат собирала с соседних полей мотыги и кирки, а другие приносили крюки и лестницы. Затем солдаты, подняв щиты над головами, двинулись под стену плотным «черепаховым» строем. Обе стороны использовали знакомые приемы римской войны: вителлианцы скатывали тяжелые камни, а когда раздвигали и ослабляли строй плотных щитов, то обстреливали их соединения копьями и пиками, пока не разрушали плотную структуру «черепахи», после чего с огромной бойней сбрасывали на землю убитых и изувеченных врагов. Солдаты могли бы ослабить натиск, поскольку устали и были готовы отвергнуть призывы как пустые, если бы вожди не указали на Кремону. 28 1 Я не могу легко решить, было ли это вдохновением Горма, как говорит Мессала, или же Гай Плиний, который обвиняет Антония, является более авторитетным источником; могу лишь сказать, что независимо от того, кто это был — Антоний или Горм, — это чудовищное преступление не было недостойно жизни и репутации ни одного из них. Кровь и раны больше не останавливали солдат в их попытках подорвать стену и разбить ворота; они снова взяли «черепаху», забрались на плечи своих товарищей и захватили оружие и ружья врагов. Невредимые и раненые, полумертвые и умирающие — все слились в одну массу; люди погибали разными способами, и смерть принимала все формы. 29 1 Третий и Седьмой легионы предприняли наиболее яростную атаку; их полководец Антоний атаковал в том же месте отборными вспомогательными войсками. Когда вителлийские войска больше не могли поддерживать эту объединенную и настойчивую атаку, обнаружив, что их ядра соскальзывают с «черепахи», не причиняя вреда, они, наконец, опрокинули баллисту на головы нападавших. Это на мгновение рассеяло и раздавило тех, на кого упало, но при падении обрушило парапет и верхнюю часть вала; в то же время соседняя башня рухнула под залпами камней. Пока солдаты Седьмого легиона продвигались вперед клином, Третий проломил ворота топорами и мечами. Все авторитетные источники сходятся во мнении, что первым ворвался Гай Волузий, рядовой Третьего легиона. Он взобрался на вал, сбросил тех, кто сопротивлялся, и на глазах у всех, подняв руки и голос, воскликнул, что лагерь захвачен; В этот момент ворвались остальные, а вителлийцы, уже охваченные паникой, бросились с крепостной стены. Всё открытое пространство между лагерем и стенами Кремоны было завалено трупами. 30 1 Теперь перед войсками Флавиев вновь встала новая трудность: высокие городские стены, каменные башни, железные ворота и солдаты, размахивавшие оружием. Кроме того, гражданское население Кремоны было многочисленным и поддерживало Вителлия, а большая часть Италии собралась там на рынок, который в это время пришелся на город. Это большое количество людей укрепило обороняющихся, но потенциальная добыча воодушевила нападающих. Антоний приказал своим войскам быстро поджечь лучшие здания за городом, надеясь, что жители Кремоны, потеряв имущество, изменят свою верность. Крыши домов у стен, и особенно тех, что возвышались над городскими валами, он заполнил своими храбрейшими войсками; они выбивали защитников балками, черепицей и факелами. 31 1 Легионы уже выстроились в «черепаху», другие начали метать копья и камни, когда дух вителлиан постепенно угас. Чем выше был ранг человека, тем охотнее он поддавался судьбе, опасаясь, что если Кремона также будет взята штурмом, помилования больше не будет, и вся ярость победителей обрушится не на нищую толпу, а на трибунов и центурионов, убийство которых означало выгоду. Однако рядовые солдаты, не думая о будущем и будучи лучше защищены своим скромным положением, продолжали сопротивление. Они бродили по улицам или прятались в домах, но не просили мира, даже когда прекратили сражаться. Главные офицеры убрали имя и статуи Вителлия из штаба; они сняли оковы с Цецины — ибо и тогда он был пленником — и умоляли его ходатайствовать за них. Когда он высокомерно отказался, они умоляли его со слезами; Все эти храбрецы, и это было их главным злом, призвали на помощь предателя. Вскоре они вывесили на стенах виселица и повязки в знак своей покорности. После того как Антоний приказал своим людям прекратить стрельбу, они вынесли свои знамена и орлов; за ними следовала печальная вереница безоружных людей, опустив глаза в землю. Победоносные войска стояли вокруг, осыпая их оскорблениями и угрожая ударами; позже, когда побежденные войска подставили лица под все унижения и, потеряв всякую искру мужества, были готовы терпеть что угодно, победители вспомнили, что это были те самые войска, которые недавно проявили умеренность после победы при Бедриакуме. Однако когда появился Цецина в роли консула, одетый в претекстовую тогу и в сопровождении своих ликторов, которые рассеяли перед ним толпу, ярость победителей вспыхнула с новой силой: они насмехались над ним с высокомерием, жестокостью и — столь отвратительны преступления — даже вероломством. Антоний вмешался, выделил ему стражу и отправил к Веспасиану. 32 1 Тем временем жители Кремоны были избиты войсками, и чуть не произошла резня, когда командирам своими призывами удалось успокоить солдат. Тогда Антоний созвал их и произнес горячую речь в честь победителей; к побежденным он обратился с добрыми словами, но ничего не сказал ни за, ни против Кремоны. Войска, движимые не только укоренившимся желанием грабежа, но и давней ненавистью, были полны решимости уничтожить жителей города. Они считали, что помогли партии Вителлия в войне с Отоном; а позже простые жители города (ибо толпа всегда отличается наглостью) оскорбляли и насмехались над солдатами Тринадцатого легиона, оставшимися достраивать амфитеатр. Гнев войск усиливался и по другим причинам: Цецина устроила там гладиаторское шоу; город дважды был местом боевых действий; Горожане обеспечивали продовольствием вителлийцев, когда те находились в боевом порядке; и несколько женщин были убиты, движимые рвением к стороне Вителлия и попавшие в самую гущу сражения; кроме того, рыночный сезон наполнил и без того богатую колонию еще большим богатством. Другие военачальники были малозаметны; но слава и богатство сделали Антония заметным для всех. Он поспешил в бани, чтобы смыть кровь, которой был покрыт. Когда он пожаловался на температуру, послышался голос, говорящий, что скоро будет достаточно жарко. Этот ответ какого-то раба переложил всю последующую ненависть на Антония, как будто тот дал сигнал сжечь Кремону, которая в тот момент действительно горела. 33 1 Сорок тысяч вооруженных мужчин ворвались в город; число сопровождающих и слуг было еще больше; и они были еще более склонны к похоти и жестокости. Ни звание, ни возраст никого не защищали; нападавшие развратялись и убивали без разбора. Стариков и старушек, приближающихся к концу жизни, хотя и презирали как добычу, уводили, чтобы они стали развлечением для солдат. Всякий раз, когда в их руки попадала молодая женщина или красивый юноша, их разрывали на куски в жестокой борьбе тех, кто пытался их завладеть, и это в конце концов заставляло грабителей убивать друг друга. Отдельные люди пытались присвоить себе деньги или огромные запасы золота, посвященные в храмах, но на них нападали и убивали те, кто был сильнее их. Некоторые, презирая добычу на своих глазах, били и пытали ее владельцев, чтобы обнаружить скрытые богатства, и выкапывали зарытые сокровища. Они несли в руках факелы, и, завладев добычей, с полнейшей беспечностью бросали их в пустые дома и храмы. В этом войске царили страсти, соответствующие разнообразию речи и обычаев, ибо оно состояло из граждан, союзников и иностранцев; ничто не считалось священным, и не было преступления, которое считалось бы незаконным. Четыре дня Кремона снабжала продовольствием для уничтожения. Когда всё священное и мирское сгорело в пламени, за стенами одиноко стоял храм Мефитиса, защищённый либо своим положением, либо своим божеством. 34 1 Такова была судьба Кремоны на 286-м году после её основания. Она была основана при консульстве Тиберия Семпрония и Публия Корнелия в то время, когда Ганнибал угрожал Италии, чтобы стать оплотом обороны против западных галлов и предотвратить любое возможное вторжение через Альпы. Большое количество отправленных туда колонистов, преимущества, предоставляемые судоходными реками, плодородие её земель, а также связи, установленные с другими народами посредством браков и союзов, — всё это способствовало росту и процветанию колонии; не затронутая внешними войнами, она столкнулась с несчастьем в гражданских конфликтах. Антоний, стыдясь своего чудовищного преступления, по мере роста общественного негодования издал указ, запрещающий кому бы то ни было держать в плену гражданина Кремоны. По сути, общее мнение всей Италии уже обесценило добычу, полученную солдатами, поскольку все итальянцы ненавидели саму идею покупки рабов. Тогда солдаты начали убивать своих пленников; когда об этом стало известно, родственники и близкие тайно выкупили их. Позже остатки народа вернулись в Кремону; форумы и храмы были восстановлены благодаря щедрости горожан; и Веспасиан поощрял такие действия. 35 1 Однако инфекция, распространившаяся по залитой кровью земле, не позволила армии долго оставаться лагерем у руин этого мертвого города. Флавианские войска двинулись к третьему километровому столбу; отставшие и испуганные вителлианцы были реорганизованы, каждый под своим знаменем; а побежденные легионы были распределены по Иллирии, чтобы предотвратить любые сомнительные действия, поскольку гражданская война еще не закончилась. Затем флавианские вожди отправили гонцов, чтобы сообщить новости в Британию и Испанию; в Галлию они послали Юлия Калена, трибуна, а в Германию — Альпиния Монтана, префекта когорты. Последний был тревиром, а Кален — эдуанцем, но оба вителлианцы, и их отправили, чтобы сообщить о победе флавианцев. В то же время флавианские войска заняли альпийские перевалы, поскольку подозревали Германию в подготовке помощи Вителлию. 36 1 Через несколько дней после отъезда Цецины из Рима Вителлий, сумев склонить Фабия Валента к войне, начал скрывать свои тревоги, предаваясь удовольствиям. Он не предпринимал никаких шагов для обеспечения войск оружием, не пытался воодушевить их, обращаясь к ним или проводя тренировки, и не появлялся перед народом. Он прятался в тени своих садов, подобно ленивым животным, которые лежат без движения, пока им дают обильную пищу. Он полностью отбросил из виду прошлое, настоящее и будущее. Он как раз бездельничал в лесу в Ариции, когда его встревожило известие о предательстве Луцилия Басса и восстании флота при Равенне. Вскоре после этого известие о том, что Цецина перешла на сторону Веспасиана, но была арестована его войсками, вызвало у Вителлия и радость, и печаль. Именно радость, а не тревога, оказала большее влияние на его вялый дух. В великом ликовании он вернулся в город и на многолюдном собрании провозгласил до небес преданную верность своих солдат; затем он приказал арестовать Публилия Сабина, префекта преторианской гвардии, за то, что тот был другом Цецины, назначив на его место Альфена Вара. 37 1 Позже он обратился к сенату с высокопарной речью, и сам был восхвален сенатом с помощью самых изощренных лестных слов. Луций Вителлий возглавил движение за предложение суровых мер против Цецины; затем остальные с притворным негодованием, потому что «как консул он предал государство, как полководец — императора, а как друг — того, кто щедро одарил его богатством и почестями», в форме жалоб в защиту Вителлия выразили свое негодование. Но ни в одной речи не было нападок на вождей Флавиев. Сенаторы обвиняли войска в их ошибках и отсутствии мудрости, но тщательно и осторожно избегали упоминания имени Веспасиана; и действительно, один сенатор сумел выпросить у Вителлия оставшийся день консульства Цецины — что вызвало множество насмешек как со стороны дающего, так и со стороны принимающего. 31 октября Росий Регул вступил в должность и оставил свой пост. Учёные отметили, что никогда прежде один консул не сменял другого, если должность предварительно не была объявлена вакантной или не был должным образом принят соответствующий закон. Действительно, однажды консул проработал всего один день: так случилось с Канинием Ребилом во время диктатуры Гая Цезаря, когда Цезарь спешил выплатить награды за гражданскую войну. 38 1 Смерть Юния Блеза, ставшая известной в то время, вызвала множество сплетен. История, как мы её узнаём, такова: когда Вителлий тяжело болел в садах Сервилия, он заметил, что расположенная неподалеку башня ночью ярко освещена. На вопрос о причине ему ответили, что Цецина Туск устраивает большой обед, на котором Юний Блез был почётным гостем; и его информаторы стали преувеличивать пышные приготовления к этому обеду и говорить о чрезмерном удовольствии гостей. Не было недостатка в людях, готовых обвинить Туска и других; но Блеза они обвиняли особенно сильно, потому что он проводил дни в удовольствиях, пока его император был болен. Когда народ, обладающий острым взглядом на гневные настроения князей, увидел, что Вителлий разгневан и что Блеза можно уничтожить, Луцию Вителлию была поручена роль информатора. Его ненависть к Блезу проистекала из низменной зависти, ибо, запятнанный всякой бесчестностью, Блез превосходил его своей выдающейся репутацией. И вот, ворвавшись в спальню императора, Луций обнял сына Вителлия и упал на колени. Когда Вителлий спросил о причине его волнения, Луций ответил, что не испытывает личного страха и не беспокоится за себя, а молится и плачет ради своего брата и его детей. «Нет смысла, — сказал он, — бояться Веспасиана, приближение которого преграждают все германские легионы, все храбрые и верные провинции, и, короче говоря, бескрайние просторы моря и суши. Враг, от которого вы должны остерегаться, находится в городе, в вашем собственном лоне: он хвастается, что Юнии и Антонии — его предки; и, заявляя о своем императорском происхождении, он выставляет перед солдатами свою учтивость и великолепие. Все мысли обращены к нему, в то время как вы, не различая друга и врага, питаете симпатию к сопернику, который наблюдает за страданиями своего императора за обеденным столом. В отместку за его несвоевременную радость, пусть он переживет ночь скорби и гибели, чтобы знать и чувствовать, что Вителлий жив и является императором, и, кроме того, что, если с ним случится какое-либо несчастье, у него все еще есть сын». 39 1 Тревожно колеблясь между преступлением и страхом, что, если смерть Блеза будет отложена, она может привести к скорой гибели, а если будет открыто отдана приказ, то к буре ненависти, Вителлий решил прибегнуть к яду. Он дал общественности основания полагать, что он виновен, своей явной радостью, когда пришел к Блезу. Более того, его слышали, как он сделал грубое замечание, хвастаясь — и я процитирую его собственные слова — что он «насладился видом смертного ложа своего врага». Блез был человеком не только из знатной семьи и утонченным, но и непоколебимой преданности. Даже когда положение Вителлия оставалось непоколебимым, к нему обращались Цецина и партийные лидеры, которые уже презирали императора, но он упорно отвергал их предложения. Честный, противящийся революции, не движимый желанием внезапных почестей, тем более принципата, он не мог избежать того, чтобы его считали достойным его. 40 1 Тем временем Фабий Валент со своей длинной свитой из соратниц и евнухов продвигался слишком медленно для полководца, отправляющегося на войну. По пути он услышал от спешащих гонцов, что Луций Басс предал флот в Равенне Флавиям. Однако, если бы он поторопился, он мог бы остановить Цецину, которая все еще колебалась; или, по крайней мере, он мог бы добраться до легионов до решающей битвы. Некоторые советовали ему взять самых верных людей и, избегая Равенны, продвинуться по тайным дорогам к Гостилье или Кремоне; другие предпочитали призвать преторианские когорты из Рима, а затем прорваться с сильными силами. Но Валент бесполезно затягивал обсуждение, тратя время на действия; позже он отверг оба предложенных плана и, следуя срединному пути — худшему из всех вариантов в сомнительные времена, — проявил ни достаточной храбрости, ни дальновидности. 41 1 Он написал Вителлию с просьбой о помощи. В ответ прибыли три когорты и эскадрон кавалерии из Британии — отряд, численность которого была недостаточна как для того, чтобы избежать наблюдения, так и для того, чтобы прорваться. Но даже в такой кризисной ситуации Валент не избежал позора, связанного с присвоением незаконных удовольствий и осквернением домами тех, кто его принимал, прелюбодеяниями и развратом: у него была власть, деньги и, когда удача отвернулась от него, похоть последнего часа. Когда наконец прибыли пехота и конница, безрассудство его плана стало очевидным, потому что он не мог прорваться через вражеские ряды с таким малым отрядом, каким бы верным он ни был, и, по сути, они не были верны ему полностью. Стыд и трепет перед своим командиром всё же удерживали их; но это слабые сдерживающие факторы для людей, которые боятся опасности и не желают позора. В связи с этим, встревоженный, он отправил когорты в Ариминум и приказал эскадрону кавалерии прикрыть свой тыл. Сам он свернул в Умбрию с несколькими соратниками, чья верность не поколебалась невзгодами, а из Умбрии двинулся в Этрурию. Там, узнав о результатах битвы при Кремоне, он разработал план, который не был трусливым и который был бы грозным, если бы только осуществился: он намеревался захватить несколько кораблей, высадиться где-нибудь на побережье провинции Нарбонна, а затем поднять галльские провинции, армии и племена Германии — фактически, начать новую войну. 42 1 Уход Валента вызвал тревогу и опасения у войск в Ариминуме. Корнелий Фуск подвел свои сухопутные войска и отправил легкие военные корабли вдоль соседнего побережья, тем самым отрезав гарнизон по суше и по морю. Флавии теперь контролировали равнины Умбрии и ту часть Пиценума, которая омывается Адриатическим морем; фактически, вся Италия была разделена между Веспасианом и Вителлием горным хребтом Апеннин. Фабий Валент отплыл из гавани Пизы, но из-за штиля или встречного ветра был вынужден зайти в порт Геракла Монокуса. Марий Матур, прокуратор Приморских Альп, находился неподалеку; он все еще был верен Вителлию, не отказавшись от своей присяги на верность, хотя все окрестные районы были враждебны. Он радушно принял Валента и своим советом убедил его не рисковать входить в Нарбонскую Галлию. В то же время верность остальных пошатнулась из-за их страхов. 43 1 На то были причины, поскольку имперский агент Валерий Паулин, энергичный воин и друг Веспасиана еще до того, как его постигла великая удача, связал соседние общины присягой на верность ему. Паулин также призвал всех ветеранов, демобилизованных Вителлием, которые теперь добровольно взялись за оружие; и он содержал гарнизон на Форуме Юлиев, который контролирует море в этом районе, а его авторитет возрастал благодаря тому, что Форум Юлиев был его родным городом и что он пользовался уважением преторианцев, трибуном которых он когда-то был. Кроме того, жители округа, движимые рвением к своему земляку и надеждой на его будущую власть, всячески помогали его партии. Когда об этих приготовлениях, которые оказались эффективными и были преувеличены слухами, снова и снова доносились до вителлийцев, чье мнение уже было под вопросом, Фабий Валент вернулся на свои корабли с четырьмя солдатами телохранителей, тремя друзьями и тремя центурионами; Матур и остальные решили остаться и принести клятву верности Веспасиану. Но хотя море казалось Валенту безопаснее берегов или городов, он все еще сомневался в будущем и яснее видел, чего следует избегать, чем чему доверять. Несчастный шторм занес его к островам Стоехада, принадлежащим массалийцам, где он был захвачен легкими галерами, которые Паулин послал за ним. 44 1 Теперь, когда Валент был захвачен, всё обернулось в пользу победителя. Движение в Испании началось с Первого легиона Адъютрикс, посвященного памяти Отона и поэтому враждебного Вителлию. За этим легионом последовали Десятый и Шестой. Галльские провинции не колебались. В Британии сложилось благоприятное отношение к Веспасиану, поскольку Клавдий назначил его командующим Вторым легионом, и он отличился на поле боя. Это обеспечило ему остров, но только после некоторого сопротивления со стороны других легионов, в которых было много центурионов и солдат, обязанных своим повышением Вителлию, и поэтому они колебались, прежде чем сменить императора, с которым у них уже был некоторый опыт. 45 1 Вдохновленные этими разногласиями между римскими войсками и многочисленными слухами о гражданской войне, дошедшими до них, бритты набрались смелости под руководством Венуция, который, помимо своего природного духа и ненависти к римскому имени, был движим личной неприязнью к царице Картимандуе. Она правила бригантами, обладая влиянием, свойственным знатному роду, и впоследствии укрепила свою власть, когда ей приписали захват царя Каратака путем предательства, что стало украшением триумфа Клавдия Цезаря. От этого произошло ее богатство и развратный дух, который порождает успех. Она возненавидела своего мужа Венуция и взяла в супруги его оруженосца Веллоката, которому, как она признала, предназначался разделить с ней трон. Ее дом сразу же был потрясен этим скандальным поступком. Ее муж пользовался благосклонностью всех горожан; прелюбодея поддерживала страсть царицы к нему и ее дикий дух. Таким образом, Венуций, обратившись за помощью извне и одновременно заручившись поддержкой самих бригантов, поставил Картимандую в крайне опасное положение. Тогда она попросила защиты у римлян, и действительно, несколько отрядов нашей пехоты и конницы, после череды сомнительных успехов в ряде сражений, наконец, сумели спасти царицу от опасности. Трон достался Венутию, а война – нам. 46 1 В то же время в Германии царили беспорядки. Действительно, дело Рима едва не потерпело катастрофу из-за халатности генералов, мятежного духа легионов, нападений извне империи и предательства наших союзников. Историю этой войны с её причинами и результатами мы изложим позже, ибо борьба была долгой. Даки, никогда не отличавшиеся верностью, также встревожились, но теперь не испытывали страха, поскольку наша армия была выведена из Мёзии. Они наблюдали за первыми событиями, не шевелясь; но когда услышали, что Италия охвачена войной и что вся империя разделена на враждебные лагеря, они штурмовали зимние квартиры наших вспомогательных пехотных и конных войск и заняли оба берега Дуная. Они уже готовились уничтожить лагеря легионов и преуспели бы в своём, если бы Муциан не поставил Шестой легион на их пути. Он предпринял этот шаг, узнав о победе при Кремоне, а также опасаясь, что две орды иностранцев могут обрушиться на империю, если даки и германцы преуспеют в прорыве в разных местах. Как это часто бывало прежде, удача сопутствовала римскому народу, приведя, как это уже случалось, Муциана и восточные войска к этому пункту и обеспечив тем самым успех при Кремоне. Фонтей Агриппа был переведен из Азии, где он в качестве проконсула управлял провинцией в течение года, и назначен командующим Мёзией; там ему были предоставлены дополнительные войска из армии Вителлия, которые было разумно, с точки зрения политики и мира, распределить по провинциям и вовлечь в войну с иностранным врагом. 47 1 И другие народы тоже не успокоились. В Понте внезапно вспыхнуло вооруженное восстание, возглавленное рабом-варваром, некогда бывшим префектом царского флота. Это был некий Аникет, вольноотпущенник Полемона, который, будучи некогда очень могущественным, был недоволен переменами после превращения царства в провинцию. Поэтому он подстрекал жителей Понта от имени Вителлия, подкупая самых бедных из них в надежде на грабеж. Затем, во главе отряда, который был далеко не ничтожным, он внезапно напал на Трапез, город древней славы, основанный греками на самом краю побережья Понта. Там он перебил когорту, которая первоначально состояла из вспомогательных войск, предоставленных царем; позже ее члены получили римское гражданство и приняли римские знамена и оружие, но сохранили беззаботность и распущенность греков. Он также поджег флот и бежал по морю, которое не патрулировалось, поскольку Муциан сосредоточил лучшие легкие галеры и всю морскую пехоту в Византии. Более того, варвары наспех построили суда и теперь беспрепятственно бороздили море, презирая могущество Рима. Свои лодки они называют камарае; у них низкий надводный борт, но широкая ширина, и они скреплены между собой без бронзовых или железных шипов. Когда море неспокойное, моряки надстраивают борта из досок, подстраивая их под высоту волн, пока они не сомкнутся в корпусе, как крыша дома. Таким образом защищенные, эти суда качаются на волнах. У них есть нос с обоих концов, и расположение весел можно менять, так что они могут безопасно двигаться в любом направлении по своему желанию. 48 1 Эти события привлекли внимание Веспасиана, и он послал отряды из своих легионов под командованием Вирдия Гемина, чье военное мастерство было хорошо проверено. Он атаковал вражеские войска, когда те потеряли бдительность и рассеялись в своей жадности к добыче, и заставил их сесть в лодки; после этого он быстро построил несколько легких галер и настиг Аникета в устье реки Хобус, где тот искал убежища под защитой царя Седохези, союз с которым он заручился взятками и дарами. Сначала царь укрывал своего просителя с помощью угроз и оружия; но после того, как ему предложили награду за предательство и альтернативу в виде войны, с непостоянной преданностью варвара он отдал жизнь Аникета, выдал беженцев, и таким образом закончилась эта рабская война. Пока Веспасиан радовался этой победе, ибо всё складывалось лучше, чем он надеялся и молился, до него в Египет дошли вести о битве при Кремоне. Он с ещё большей скоростью двинулся к Александрии, чтобы возложить бремя голода на разгромленные армии Вителлия и на Рим, который всегда нуждается в помощи извне. Ибо теперь он готовился вторгнуться в Африку также по суше и по морю, поскольку она находится в той же части света, с целью перекрыть поставки зерна в Италию и тем самым посеять нужду и раздор среди своих врагов. 49 1 В то время как имперская власть колебалась из-за этих всемирных потрясений, после битвы при Кремоне Прим Антоний вел себя не так безупречно, как прежде. Возможно, он считал, что сделал достаточно для войны и все остальное само собой наладится, или же успех, в случае с его натурой, выявил алчность, высокомерие и другие пороки, которые до этого оставались скрытыми. Он расхаживал по Италии, словно по захваченной территории; он ухаживал за легионами, как за своими собственными; он использовал каждое свое слово и действие, чтобы проложить себе путь к власти. Чтобы вселить в солдат дух вседозволенности, он предложил рядовым места павших центурионов. Солдаты выбрали самых буйных из своего числа. Ряды больше не подчинялись воле своих командиров, а командиры оказались во власти прихотей рядовых солдат. Эти действия, которые привели к мятежам и разрушению дисциплины, Антоний вскоре обратил в свою пользу. Он не боялся прибытия Муциана, хотя в итоге это оказалось для него более фатальным, чем тот факт, что он проявил мало уважения к Веспасиану. 50 1 Тем временем, поскольку приближалась зима и равнины были затоплены рекой По, войска Флавиев двинулись без тяжелого багажа. В Вероне они оставили орлов и знамена победоносных легионов, солдат, получивших ранения или прошедших годы, а также нескольких солдат в хорошем состоянии; вспомогательной пехоты и конницы с отобранными легионерами казалось достаточно, поскольку худшая часть войны закончилась. К ним присоединился Одиннадцатый легион; сначала он колебался, но, теперь, когда Флавии добивались успеха, он стал опасаться, потому что раньше к ним не присоединялся. Шесть тысяч далматинцев, новый ополченец, сопровождали их во главе с Помпеем Сильваном, бывшим консулом. Фактическим вдохновителем был Анний Басс, легат легиона. Сильван не проявлял энергии на войне, а тратил дни на пустые разговоры, ожидая действий. Басс руководил им, делая вид, что подчиняется ему, и постоянно, незаметно, занимался всеми необходимыми операциями. Морпехи в Равенне теперь требовали службы в легионах, и лучшие из них были зачислены в их ряды; далматинцы заменили их во флоте. Войска и командиры остановились в Фанум-Фортуне, не зная, как действовать дальше, поскольку получили сообщение о том, что шесть преторианских когорт покинули Рим, и предположили, что перевалы в Апеннинах охраняются. Командиры также были встревожены нехваткой припасов, находясь в районе, полностью опустошенном войной, а также мятежными требованиями солдат о «клавариуме», как они называют «донатив». Они не предоставили ни денег, ни провизии; более того, их поспешность и жадность в захвате в качестве личной добычи того, что могло бы стать запасами, теперь оказались невыгодными. 51 1 У меня есть сведения от самых авторитетных источников, что победители настолько пренебрегли различием между добром и злом, что рядовой солдат заявил, что убил своего брата в последнем сражении, и даже попросил генералов наградить его. Общепринятые нормы гуманности не позволяли им чтить такое убийство или применять военную политику для наказания. Они отстранили солдата от службы на том основании, что он заслуживал награды, которую нельзя было выплатить сразу; и никаких дальнейших сведений об этом случае не сообщается. И все же подобное преступление случалось и в гражданской войне. В битве против Цинны на Яникуле, как рассказывает Сисенна, один из солдат Помпея убил собственного брата, а затем, осознав свою вину, покончил жизнь самоубийством. У наших предков гораздо более распространенным было раскаяние в вине, а также слава за добродетельные поступки. Подобные деяния, как это, и другие подобные им, взятые из нашей ранней истории, я не буду неуместно вставлять в свою работу всякий раз, когда тема или ситуация требуют примеров добра или утешения за зло. 52 1 Антоний и другие военачальники Флавиев решили отправить свою конницу вперед и провести разведку по всей Умбрии, чтобы выяснить, можно ли без опасности приблизиться к Апеннинам; они также предложили поднять орлов и знамена вместе со всеми солдатами, находившимися тогда в Вероне, и наполнить По и море конвоями продовольствия. Некоторые из военачальников придумали причины для задержки; они считали, что Антоний становится слишком самонадеянным, и надеялись получить более надежные преимущества от Муциана. Муциан, обеспокоенный скоростью, с которой была одержана победа, и полагая, что он не получит никакой доли славы, которую принесет война, если не возьмет Рим лично, продолжал писать Примусу и Вару в двусмысленных выражениях, говоря в одном письме, что они должны продолжить свои успехи, а в другом — остановившись на преимуществах медленного продвижения, таким образом корректируя свой курс, чтобы в зависимости от обстоятельств он мог по своему желанию отказаться от всякой ответственности за неудачу или присвоить себе заслугу за успех. Плотию Грипу, которого Веспасиан недавно возвел в сенаторский сан и назначил командующим легионом, а также всем другим лояльным офицерам он написал более откровенные увещевания; и все они ответили, выставив поспешность Примуса и Варуса в невыгодном свете и сказав то, что, вероятно, понравилось бы Муциану. Отправив эти письма Веспасиану, Муциан сумел предотвратить столь высокую оценку планов и действий Антония, на которую последний надеялся. 53 1 Антоний был возмущен и возложил вину на Муциана, чьи низменные инсинуации, как он утверждал, сделали опасности, которым он подвергся, ничтожными; он не выбирал слов, будучи неумеренным в речи и не привыкшим проявлять уважение к другим. Он составил письмо Веспасиану в слишком хвастливом тоне, чтобы использовать его перед императором; и он не преминул тайно напасть на Муциана: «Это я вооружил паннонские легионы. Это я воодушевил военачальников в Мёзии и подтолкнул их вперед. Именно мои смелые действия прорвали Альпы, захватили Италию и перекрыли дорогу любой помощи Вителлию из Германии и Реции». Что касается катастрофы, постигшей разрозненные и рассредоточенные легионы Вителлия вихрем конницы, и разгрома этих войск огромной пехотой, преследовавшей их день и ночь, Антоний утверждал, что это были славные подвиги, за которые он заслуживает всяческой похвалы. Судьбу Кремоны он приписал военным обстоятельствам и указал, что гражданские беспорядки в прежние времена причинили еще большие потери и разрушили больше городов. Он заявил, что сражается за своего императора не донесениями и письмами, а делами и оружием; он не пытался принизить славу тех, кто тем временем успокоил Дакию; их желанием было даровать мир Мёзии, его – обеспечить безопасность и защиту Италии. Именно благодаря его призывам галлы и Испания, сильнейшая часть мира, обратились на сторону Веспасиана. «Но, — добавил он, — мои усилия окажутся тщетными, если награду за пережитые опасности получат только те, кто не подвергался этим опасностям». Муциан прекрасно это понимал, и результатом стала ожесточенная вражда, которую Антоний разжигал более открыто, а Муциан — хитро и, следовательно, более непримиримо. 54 1 Однако Вителлий, после поражения при Кремоне, скрыл известие о катастрофе и, по глупости лицемерия, откладывал не сами бедствия, а их исправление. Ибо если бы он только признал правду и обратился за советом, у него еще оставалась бы надежда и силы; но, наоборот, притворяясь, что все хорошо, он лишь усугубил свое положение ложью. В его присутствии царило странное молчание по поводу войны; обсуждения в городе были запрещены, в результате чего разговоров стало больше. Если бы им позволили говорить, они бы говорили только правду; но поскольку им было запрещено, они распространяли все более ужасные слухи. Генералы Флавиев не преминули усилить слухи, сопровождая по своему лагерю захваченных ими шпионов Вителлия, демонстрируя им силу победоносной армии, а затем отправляя их обратно в Рим. Всех этих шпионов Вителлий допросил тайно и немедленно казнил. Юлий Агрестис, центурион, проявил необычайную храбрость. После многочисленных бесед, в которых он тщетно пытался побудить Вителлия к смелым действиям, он убедил императора послать его лично осмотреть вражеские войска и понаблюдать за событиями в Кремоне. Он не пытался обмануть Антония тайным расследованием, а откровенно изложил приказы императора и свои собственные намерения, потребовав показать ему всё. Были отправлены люди, чтобы показать ему поле боя, руины Кремоны и пленные легионы. Агрестис вернулся к Вителлию; и когда император отрицал правдивость его сообщения и даже зашёл так далеко, что обвинил его в подкупе, он сказал: «Поскольку я должен дать вам убедительное доказательство своих слов, и вы не получите никакой другой выгоды от моей жизни или смерти, я дам вам доказательства, которые заставят вас поверить». С этими словами он покинул императора и сдержал своё слово, покончив жизнь самоубийством. Некоторые источники утверждают, что он был казнен по приказу Вителлия, но все сходятся во мнении о его верности и храбрости. 55 1 Вителлий был подобен человеку, пробудившемуся от глубокого сна. Он приказал Юлию Приску и Альфену Авару блокировать Апеннинские перевалы четырнадцатью преторианскими когортами и всей конницей. Позже к ним присоединился легион морских пехотинцев. Эти тысячи вооруженных сил, состоявших также из отборных солдат и лошадей, были способны перейти в наступление, если бы у них был другой командир. Остальные когорты Вителлий передал своему брату Луцию для защиты Рима, а сам, нисколько не изменив своей обычной жизни, полной удовольствий, и подстрекаемый неуверенностью в будущем, провел комитии раньше обычного срока и назначил консулов на долгие годы вперед. Он заключил особые договоры с союзниками и щедро одарил иностранцев латинскими правами; он уменьшил дань для некоторых провинциалов, освободил других от всех обязательств — короче говоря, не заботясь о будущем, он подорвал империю. Но толпа с восторгом принимала щедрые привилегии, которые он оказывал; самые глупые граждане покупали их, в то время как мудрые считали их никчемными, не подлежащими ни предоставлению, ни принятию, если государство должно было устоять. Наконец Вителлий прислушался к требованиям своей армии, остановившейся в Мевании, и покинул Рим в сопровождении длинной вереницы сенаторов, многие из которых были привлечены к нему желанием заручиться его благосклонностью, но большинство – страхом. Так он прибыл в лагерь без четкой цели, легко поддавшись коварным советам. 56 1 Пока Вителлий обращался к войскам, произошло невероятное чудо — над ним пролетела такая стая птиц, предвещавших несчастье, что они заслонили небо черной тучей. Еще одно зловещее предзнаменование дал бык, который сорвал приготовления к жертвоприношению, сбежал с алтаря и был затем отправлен на некоторое расстояние необычным образом. Но самым выдающимся предзнаменованием был сам Вителлий; неопытный в войне, не обладающий дальновидностью, незнакомый с правильным порядком марша, использованием разведчиков, пределами, в которых полководец должен спешить в поход или затягивать его, он постоянно расспрашивал других; при прибытии каждого гонца его лицо и походка выдавали его тревогу; а затем он сильно напивался. Наконец, устав от лагеря и узнав о дезертирстве флота в Мизенуме, он вернулся в Рим, как всегда охваченный паникой от последнего удара и не думая о главном исходе. Когда у него появилась возможность пересечь Апеннины, пока силы его войск не ослабли, и атаковать врагов, всё ещё истощённых зимней спячкой и нехваткой припасов, он, рассеяв свои силы, предал смерти и плену своих лучших солдат, которые были верны ему до последнего, хотя его самые опытные центурионы не одобряли этого и, если бы с ними посоветовались, сказали бы ему правду. Но самые близкие друзья Вителлия держали их подальше от него и так склонили императора на свою сторону, что полезные советы казались ему суровыми, и он не хотел слушать ничего, кроме того, что льстило и могло оказаться губительным. 57 1 Действия флота при Мизенуме являются иллюстрацией того, какое значение может иметь смелый поступок одного человека во время гражданских беспорядков. Именно Клавдий Фавентин, центурион, бесчестно уволенный Гальбой, спровоцировал восстание флота, подделав письма Веспасиана, в которых тот обещал морякам награду за измену. Флотом командовал Клавдий Аполлинарий, который не отличался ни твердостью в преданности, ни решительностью в предательстве; а Апиний Тирон, бывший претор, случайно оказавшийся в Минтурнах, предложил возглавить повстанцев. Это подтолкнуло к действиям города и колонии. Жители Путеоли стали ярыми сторонниками Веспасиана; Капуя же, напротив, оставалась верна Вителлию; таким образом, соперничество между общинами стало частью гражданской войны. Вителлий выбрал Клавдия Юлиана для примирения войск, поскольку, когда Юлиан незадолго до этого командовал флотом в Мизенуме, он использовал свою власть довольно мягко. Император предоставил ему для поддержки его усилий одну из городских когорт и гладиаторов, которыми тогда командовал Юлиан. Когда две армии расположились лагерем друг напротив друга, Юлиан, недолго колеблясь, присоединился к отряду Веспасиана; затем объединенные силы заняли Таррацину, город, который был лучше защищен своими стенами и расположением, чем какими-либо способностями со стороны солдат. 58 1 Услышав это, Вителлий оставил часть своих войск в Нарнии с префектами преторианской гвардии; своего брата Луция Вителлия он послал с шестью когортами и пятьюстами всадниками, чтобы противостоять угрожающему восстанию в Кампании. Сам он был огорчен, но энтузиазм солдат и крики народа, требующего оружия, придали ему сил, когда он обратился к трусливой толпе, чья храбрость не выходила за рамки слов, под нереальными и претенциозными названиями армии и легионов. По совету своих вольноотпущенников (ибо чем более знатными были его друзья, тем меньше он им доверял), он приказал народу собраться племенами и принял присягу у членов племени при их зачислении. Поскольку численность была слишком велика, он разделил между консулами отбор новобранцев. На сенаторов он наложил требование о пожертвовании рабами и деньгами. Рыцари предложили помощь и деньги, а вольноотпущенники потребовали предоставить им ту же привилегию. Эта показная преданность, которая на самом деле была вызвана страхом, привела к энтузиазму по отношению к императору; однако большинство людей сочувствовали не столько Вителлию, сколько несчастному положению, в которое попал принципат. Он также не упускал случая лично взывать к их состраданию взглядом, голосом и слезами; он был щедр и даже расточителен в своих обещаниях, подобно трусливому человеку. Более того, он даже зашел так далеко, что хотел, чтобы его называли Цезарем, титулом, который он отвергал ранее, но теперь принял из-за суеверного отношения к этому имени, а также потому, что во времена страха советы мудрых и слова толпы одинаково слышны. Однако, поскольку все движения, возникающие из необдуманных импульсов, сначала сильны, но со временем ослабевают, сенаторы и всадники постепенно начали отступать, сначала с нерешительностью и когда Вителлия не было рядом, позже с открытым презрением и безразличием, пока, стыдясь неудачи своих попыток, не освободил их от услуг, которые они не хотели оказывать. 59 1 Хотя оккупация Мевании напугала Италию и, казалось, положила начало новой войне, верно и то, что робкое отступление Вителлия усилило благоприятное отношение к Флавиям. Самниты, палигнии и марсиане завидовали им, потому что Кампания опередила их, и с энтузиазмом, свойственным каждому новому призванию, с готовностью брались за все необходимые для войны услуги. Тем не менее, армия была сильно истощена сильной зимней бурей при переходе через Апеннины, и когда войска, хотя и не были потревожены врагом, с трудом пробирались сквозь снег, военачальники поняли, какому риску они бы подверглись, если бы не удача, которая часто служила Флавиям так же, как и мудрость, не заставила Вителлия вернуться. В горах они встретили Петилия Цериала, который избежал пикетов Вителлия, переодевшись крестьянином и используя свое знание местности. Цериалис был тесно связан с Веспасианом и, будучи сам не лишённым военной репутации, был назначен одним из военачальников. Многие сообщают, что Флавий Сабин и Домициан также имели возможность бежать. Эмиссары Антония различными хитростями добрались до них и показали им место, куда можно было бежать, и защиту, которую они могли получить. Сабин сослался на то, что его здоровье не позволяло ему выдержать усталость или участвовать в смелом предприятии; Домициан обладал мужеством, но, несмотря на то, что стража, которую Вителлий поставил над ним, обещала присоединиться к нему в бегстве, он опасался, что они замышляют предательство. И всё же сам Вителлий, из уважения к своим родственникам, не питал никаких жестоких намерений против Домициана. 60 1 Прибыв в Карсулы, вожди Флавиев отдохнули несколько дней, ожидая появления орлов и знамен легионов. Они также благосклонно отнеслись к фактическому расположению своего лагеря, который имел широкий обзор и обеспечивал снабжение продовольствием благодаря процветающим городам позади; в то же время, поскольку войска Вителлия находились всего в десяти милях, они надеялись провести с ними переговоры и переманить их на свою сторону. Солдаты возражали против такой политики и предпочитали победу миру; они были против ожидания даже своих собственных легионов, которые разделили бы добычу, а также подверглись бы опасности. Антоний собрал свои войска и указал, что у Вителлия все еще есть армия, чья преданность ему была бы сомнительной, если бы солдатам дали возможность подумать, но которая была бы опасна, если бы ее довели до отчаяния. «Начало гражданской войны, — сказал он, — неизбежно зависит от судьбы; но победа всегда достигается стратегией и мудрыми советами. Флот при Мизенуме и прекрасная Кампания уже покинули Вителлия, и теперь у него не осталось ничего из всего мира, кроме земли, лежащей между Таррациной и Нарнией. Мы обрели немало славы в битве при Кремоне, но разрушением Кремоны нажили себе гораздо большую непопулярность, чем могли бы пожелать. Поэтому нам следует стремиться не столько к захвату Рима, сколько к его спасению. Вы получите большую награду и наибольшую славу, если будете стремиться обеспечить без кровопролития безопасность сената и римского народа». Эти и другие подобные аргументы успокоили нетерпение солдат. 61 1 Вскоре легионы прибыли в Карсулы. Ужасающая весть о подкреплении армии Флавиев заставила когорты Вителлия поколебаться: ни один офицер не призвал их к бою, но многие дезертировали, соперничая друг с другом в передаче своих сотен и эскадронов в качестве подарка победителям и в качестве гарантии собственной награды в будущем. От них Флавии узнали, что Интерамна на соседней равнине защищена четырьмястами всадниками. Вар был немедленно отправлен с отрядом в легкой боевой готовности. Он убил нескольких гарнизонов, когда те оказали сопротивление; большинство сложили оружие и молили о помиловании. Некоторые, бежавшие в главный лагерь, вызвали там полное смятение преувеличенными рассказами о храбрости и численности своих врагов, которые они давали, чтобы смягчить свой позор за то, что не смогли удержать свой пост. У Вителлиев не было наказания за трусость; Те, кто перешёл на сторону Флавиев, получили награду за своё предательство; единственное оставшееся соперничество заключалось в вероломстве. Среди трибунов и центурионов дезертирство было частым явлением; ведь простые солдаты до сих пор оставались непоколебимо верны Вителлию; Приск и Альфен, покинув лагерь и вернувшись к Вителлию, освободили их всех от всякого позора предательства. 62 1 В эти же дни Фабий Валент был убит в Урбинуме, где находился под охраной. Его голову выставили перед когортами Вителлия, чтобы лишить их всякой надежды, поскольку до этого они полагали, что Валент добрался до германских провинций, где приводил в движение старые войска и набирал новые. Вид его головы поверг их в отчаяние; и было удивительно, насколько сильно казнь Валента воодушевила войска Флавиев, которые восприняли это как конец войны. Валент родился в Ананье в семье всадников. Он был человеком распущенных нравов, но не без природных способностей, за исключением того, что стремился к славе остроумия посредством шутовства. На Празднике Юности при Нероне он выступал в пантомиме, сначала, по-видимому, по принуждению, но позже по собственной воле, ведя себя скорее умно, чем прилично. Будучи легатом легиона, он ухаживал за Вергинием, а затем оклеветал его. Он казнил Фонтея Капитона после того, как развратил его — или, возможно, потому, что не смог его развратить. Будучи предателем Гальбы, он оставался верен Вителлию и снискал славу за счет вероломства других. 63 1 Теперь, когда всякая надежда была разрушена, войска Вителлия были готовы перейти на сторону Веспасиана; но они хотели сделать это с честью, и некоторые из них спустились на равнину под Нарнией со своими знаменами и штандартами. Флавианские войска, все экипированные и готовые к битве, были выстроены плотным строем вдоль обочин дороги. Вителлианцам было позволено продвинуться между линиями Флавиев; затем Антоний окружил их своими войсками и обратился к ним с добрыми словами. Половине из них было приказано остаться в Нарнии, другой половине — в Интерамне. В то же время часть победоносных легионов была оставлена позади, не для того, чтобы подавлять вителлианцев, если они будут молчать, а в достаточном количестве, чтобы подавить любое восстание. В это время Антоний и Вар не переставали посылать Вителлию сообщения, предлагая ему безопасность, деньги и убежище в Кампании при условии, что он сложит оружие и отдаст себя и своих детей Веспасиану. Муциан также писал ему об этом же; и Вителлий часто склонялся к доверию этим предложениям и говорил о количестве рабов, которых он должен взять с собой, и о месте, которое он должен выбрать для своего убежища. Его дух был настолько вялым, что, если бы другие не помнили, что он был императором, он сам бы об этом забыл. 64 1 С другой стороны, ведущие граждане начали тайно убеждать Флавия Сабина, префекта города, претендовать на свою долю победы и славы. «У вас есть, — говорили они, — ваши собственные военные силы в виде городских когорт, и когорты полиции также не подведут вас, как и наши рабы; вам на руку благосклонность Флавиевской партии и готовность, с которой все становится легко для победившей стороны. Не уступайте в славе Антонию и Вару. У Вителлия всего несколько когорт, и они в панике из-за мрачных вестей со всех сторон. Народ непостоянен, и если вы предложите себя в качестве их лидера, они окажут Веспасиану ту же лесть, что и Вителлию, в то время как сам Вителлий, не в силах вынести даже успеха, еще больше ослабевает от катастрофы. Благодарность за окончание войны будет принадлежать тому, кто захватит город. Вам предстоит охранять имперскую власть для своего брата, а Веспасиан должен поставить вас выше всех остальных». 65 1 Однако Сабин не слушал таких призывов с энтузиазмом, поскольку его ослабевала старость. Более того, некоторые нападали на него, тайно намекая, что, движимый недоброжелательностью и завистью, он склонен затягивать успех своего брата. Сабин был старшим, и пока они оба были частными гражданами, он превосходил Веспасиана по влиянию и состоянию; кроме того, ходили слухи, что однажды, когда репутация Веспасиана пошатнулась, Сабин оказал ему некоторую скудную помощь и взял в залог его городской дом и фермы. Таким образом, несмотря на кажущуюся дружелюбность между ними, существовал страх перед тайными недоразумениями. Более мягкое объяснение его нерешительности заключается в том, что он был кротким человеком, избегавшим крови и резни, и по этой причине он много раз обсуждал с Вителлием вопрос о мире и о сложении оружия на определенных условиях. Они часто проводили частные беседы; наконец, как гласит история, они пришли к соглашению в храме Аполлона. Только двое мужчин, Клувий Руф и Силий Италик, были непосредственными свидетелями их слов и заявлений; но те, кто находился на расстоянии, обратили внимание на их лица и заметили, что Вителлий выглядел подавленным и униженным, в то время как у Сабина был взгляд, скорее выражающий жалость, чем торжество. 66 1 Если бы Вителлий смог убедить своих сторонников отступить так же легко, как он сам это сделал, армия Веспасиана вошла бы в город без кровопролития. Но так получилось, что его самые верные сторонники отвергли мир и соглашение со своими противниками, указывая на то, что в такой политике таится опасность и позор, и что у них есть лишь прихоть победителя в качестве гарантии. «У Веспасиана недостаточно уверенности в себе, — говорили они, — чтобы терпеть Вителлия как частное лицо, и даже проигравшая сторона этого не допустит: их жалость станет источником опасности. Правда, ты сам старик, которому надоели успех и невзгоды; но какое имя и положение достанется твоему сыну Германику? Сейчас тебе обещают деньги, рабов и прекрасные уединения в Кампании. Но когда Веспасиан захватит императорскую власть, ни он, ни его друзья, ни даже его армия не почувствуют себя в безопасности, пока его соперник не будет уничтожен. Фабий Валент, хотя и находится в плену, заложник на случай возможного кризиса, оказался слишком тяжелым бременем для своих пленителей. Будут ли у Примуса и Фуска или у ведущего представителя их партии, Муциана, какие-либо свободы действий в отношении тебя, кроме свободы убивать? Цезарь не оставил Помпея или Августа Антония невредимыми. Какая теперь у тебя надежда, если только Веспасиан случайно не...» Более возвышенная душа — этот Веспасиан, который когда-то был клиентом Вителлия, когда тот был коллегой Клавдия. Нет. Вы должны доказать, что достойны цензуры вашего отца, трех консульств и всех почестей, принадлежащих вашему знаменитому роду. По крайней мере, в отчаянии вы должны подготовиться к смелым действиям. Солдаты верны, народ с энтузиазмом поддерживает вас. Наконец, ничего хуже того, к чему мы бросаемся по собственной воле, не может случиться. Мы должны умереть, если нас победят; умрем так же, если сдадимся. Вопрос лишь в том, испустим ли мы последний вздох среди насмешек и оскорблений или в доблестном поступке». 67 1 Уши Вителлия были глухи ко всем более суровым советам. Его разум был переполнен состраданием и тревогой за жену и детей, поскольку он боялся, что, если он будет упорно бороться, победитель может стать менее милосердным к ним. У него была также мать, согнутая годами; но благодаря своевременной смерти она на несколько дней опередила разрушение своего дома, не получив от возвышения сына до принципата ничего, кроме печали и доброй репутации. 18 декабря, когда Вителлий услышал о дезертирстве легиона и когорт, сдавшихся в Нарнии, он облачился в траур и спустился из своего дворца, окруженный плачущими домочадцами; его маленького сына несли на носилках, словно в похоронной процессии. Голоса народа были льстивыми и несвоевременными; солдаты хранили зловещее молчание. 68 1 Не было никого настолько равнодушного к человеческим судьбам, чтобы не быть тронутым этим зрелищем. Перед нами был римский император, еще вчера владыка всего человечества, а теперь, оставив место своего высокого положения, он проходил сквозь народ и сердце города, чтобы отказаться от своей императорской власти. Люди никогда прежде не видели и не слышали ничего подобного. Внезапный акт насилия сокрушил диктатора Цезаря, тайный заговор императора Гая; ночь и темнота страны скрыли бегство Нерона; Пизон и Гальба пали, так сказать, на поле битвы. Но теперь Вителлий, созванный им самим, в окружении своих солдат, в присутствии даже женщин, кратко и в манере, подобающей его нынешнему печальному положению, сказал, что он удаляется ради мира и своей страны; он попросил народ просто помнить о нем и пожалеть его брата, его жену и его невинных детей. Говоря это, он держал на руках своего маленького сына, то предлагая его кому-то, то всему собранию; наконец, когда слезы захлестнули его голос, он, вынув кинжал из-за пояса, предложил его стоявшему рядом консулу, словно отказываясь от власти над жизнью и смертью граждан. Консула звали Цецилий Симплекс. Когда тот отказался, и собравшиеся люди закричали в знак протеста, Вителлий покинул их с намерением оставить императорские регалии в Храме Согласия, а затем отправиться в дом своего брата. Тогда народ, громче крича, воспротивился его походу в частный дом, но позвал его во дворец. Все остальные пути были для него перекрыты; единственной открытой дорогой была Священная дорога. Тогда в полном недоумении он вернулся во дворец. 69 1 Уже распространился слух о его отречении, и Флавий Сабин написал трибунам когорт с просьбой сдержать войска. Поэтому, словно всё государство перешло в руки Веспасиана, ведущие сенаторы, большинство всадников и вся городская стража и дозорные собрались у дома Флавия Сабина. До них дошли сведения о настроении народа и угрозах германских когорт; но к этому времени Сабин уже отошёл слишком далеко, чтобы отступить; и все, опасаясь за себя, что войска Вителлия могут напасть на Флавиев, когда те будут рассеяны и, следовательно, ослаблены, призывали колеблющегося префекта к вооруженному наступлению. Но, как это обычно бывает в таких случаях, хотя все давали советы, мало кто подвергался опасности. Когда Сабин и его вооруженная свита спускались к водохранилищу Фундан, их встретили самые рьяные сторонники Вителлия. Конфликт имел незначительное значение, поскольку столкновение было неожиданным, но оно оказалось благоприятным для вителлианских войск. В своей неуверенности Сабин выбрал самый лёгкий путь в сложившихся обстоятельствах и занял цитадель на Капитолии разношерстным отрядом солдат, а также несколькими сенаторами и всадниками, имена которых трудно назвать, поскольку после победы Веспасиана многие утверждали, что оказали эту услугу его партии. Некоторые женщины даже участвовали в осаде; самой известной из них была Верулана Гратилла, которая не следовала за детьми или родственниками, а была привлечена очарованием войны. Пока вителлианцы осаждали Сабина и его спутников, они вели лишь небрежную стражу; поэтому глубокой ночью Сабин призвал в Капитолий своих сыновей и племянника Домициана. Ему также удалось отправить гонца через ослабленные пикеты противников к флавианским генералам, чтобы сообщить, что они осаждены и находятся в трудном положении, если не придёт помощь. На самом деле ночь была настолько тихой, что Сабин мог бы и сам спастись, не опасаясь опасности; ведь солдаты Вителлия, будучи готовыми к опасностям, мало заботились о тяжелой работе и несения караульной службы; кроме того, внезапный зимний ливень затруднял зрение и слух. 70 1 На рассвете, прежде чем могли начаться военные действия с обеих сторон, Сабин послал к Вителлию Корнелия Марциала, центуриона первого ранга, с приказом пожаловаться на то, что тот нарушил их соглашение. Вот его послание: «Вы лишь притворились и сделали вид, что отреклись от престола, чтобы обмануть всех этих знатных людей. Ибо почему вы пошли с трибуны в дом вашего брата, который выходит на Форум и привлекает внимание людей, вместо того, чтобы отправиться на Авентин и в дом вашей жены? Это был поступок, подобающий частному лицу, желающему избежать всей показной роскоши, связанной с принципатом. Напротив, вы вернулись во дворец, в самую цитадель имперской власти. Оттуда выбежала вооруженная банда; самая многолюдная часть города усеяна телами невинных людей; даже Капитолий не пощажен. Я, Сабин, конечно, всего лишь гражданское лицо и единственный сенатор. Пока вопрос между Веспасианом и Вителлием решался битвами между легионами, взятием городов и сдачей когорт, хотя Испания, Германия и Британия пали, я…» «Брат Веспасиана оставался верен тебе до тех пор, пока меня не пригласили на совещание. Мир и согласие выгодны побежденным; для победителей они лишь славны. Если ты сожалеешь о своем соглашении, не нападай на меня, которого обмануло твое предательство, или на сына Веспасиана, который еще совсем ребенок. Какая польза от убийства старика и юноши? Лучше иди и сразись с легионами на поле боя за превосходство. Все остальное придет само собой». Эти слова встревожили Вителлия, и он кратко извинился, возложив вину на своих солдат, чрезмерный пыл которых, по его словам, его собственная умеренность не могла выдержать. В то же время он посоветовал Марциалу уйти тайком через тайную часть дворца, чтобы солдаты не убили его как посредника в заключении мира, который они ненавидели. Что касается себя, он был бессилен отдавать приказы или запрещать; он больше не был императором, а лишь причиной войны. 71 1 Марциал едва успел вернуться в Капитолий, как в ярости прибыли солдаты. У них не было лидера; каждый руководил своими действиями. Прорываясь через Форум и мимо возвышающихся над ним храмов, они колонной двинулись вверх по холму до первых ворот Капитолийской цитадели. Справа, если подниматься по склонам, виднелись старые колоннады; защитники вышли на их крыши и забросали нападавших камнями и черепицей. У последних не было оружия, кроме мечей, и они посчитали, что вызов артиллерии и метательных снарядов займет слишком много времени; поэтому они бросили факелы в выступающую колоннаду, а затем последовали по пути пламени; они фактически сожгли ворота Капитолия и прорвались бы через них силой, если бы Сабин не снес все статуи, памятники славе наших предков, и не нагромоздил их поперек входа в качестве баррикады. Затем нападавшие попытались подойти к Капитолию разными путями: один — через рощу приюта, другой — по ста ступеням, ведущим к Тарпейской скале. Оба нападения были неожиданными, но тот, что произошел у приюта, был ближе и опаснее. Более того, защитники не смогли остановить тех, кто взбирался через соседние дома, которые, построенные высоко в мирное время, достигали уровня Капитолия. Здесь возникает вопрос, кто именно — осаждающие или осажденные — поджигали крыши. Более распространенная традиция гласит, что это делали последние, пытаясь отбить нападение нападавших, которые поднимались или уже достигли вершины. Из домов огонь перекинулся на колоннады, примыкающие к храму; затем «орлы», поддерживавшие крышу, будучи из старого дерева, подхватили и подпитали пламя. Так Капитолий горел с закрытыми дверями; никто его не защищал, никто его не грабил. 72 1 Это было самое печальное и позорное преступление, которое когда-либо совершало Римское государство с момента своего основания. У Рима не было внешнего врага; боги были готовы проявить благосклонность, если бы наши характеры позволили; и все же обитель Юпитера Оптимуса Максимуса, основанную нашими предками после должного благословения как залог империи, который ни Порсенна, когда город сдался ему, ни галлы, когда они захватили его, не могли осквернить — это было святилище, которое разрушила безумная ярость императоров! Капитолий действительно был сожжен и раньше во время гражданской войны, но тогда преступление совершали частные лица. Теперь же он был открыто осажден, открыто сожжен — и каковы были причины, приведшие к оружию? Какова была цена, заплаченная за эту великую катастрофу? Этот храм стоял нетронутым до тех пор, пока мы сражались за нашу страну. Царь Тарквиний Приск дал обет во время войны с сабинами и заложил его фундамент скорее в надежде на будущее величие, чем в соответствии с тем, что могли предложить римский народ, всё ещё остававшийся умеренным. Позже строительство начал Сервий Туллий при активной поддержке союзников Рима, а затем Тарквиний Суперб продолжил его на трофеи, захваченные у врага при взятии Суэссы Пометии. Но слава завершения работы была уготована свободе: после изгнания царей Гораций Пульвилл во время своего второго консульства освятил его; и его великолепие было таково, что огромное богатство римского народа, приобретенное впоследствии, скорее украсило, чем увеличило его великолепие. Храм был построен заново на том же месте, когда после перерыва в четыреста пятнадцать лет он был сожжен во время консульства Луция Сципиона и Гая Норбана. Победоносный Сулла взялся за работу, но всё же не освятил его. Это было единственное, чего его удача лишила. Среди всех великих сооружений, построенных цезарями, имя Лутия Катула сохраняло своё место вплоть до времён Вителлия. Это был храм, который тогда был сожжён. 73 1 Однако огонь напугал осаждаемых больше, чем осаждающих, ибо вителлийские войска не испытывали недостатка ни в мастерстве, ни в храбрости в условиях опасности. Но на противоположной стороне солдаты были напуганы, командир, словно пораженный, не мог ни говорить, ни слышать; он не хотел руководствоваться советами других или собственными планами; поддаваясь крикам врагов, он запретил то, что только что приказал, и приказал то, что только что запретил. Вскоре, как это бывает во времена отчаяния, все отдавали приказы, никто им не подчинялся; наконец, они бросили оружие и стали искать возможность бежать и спрятаться от врагов. Вителлийцы ворвались и устроили настоящую бойню огнем и мечом. Несколько опытных солдат, среди которых наиболее отличились Корнелий Марциал, Эмилий Паценсис, Касперий Нигер и Дидий Сцева, осмелились вступить в бой и были убиты. Флавий Сабин, безоружный и не пытавшийся бежать, был окружен вителлийцами; они также захватили Квинта Аттика, консула. Он отличался пустым титулом и собственной глупостью, поскольку издал указы для народа, в которых восхвалял Веспасиана, но оскорблял Вителлия. Остальные защитники спасались различными путями: некоторые переоделись в рабов, другие были защищены своими верными клиентами и спрятались среди багажа; были и такие, кто уловил пароль, по которому вителлианцы узнавали друг друга, и затем, взяв на себя инициативу в его запросе или предоставлении по требованию, нашли убежище в дерзости. 74 1 Домициан скрывался в жилище храмового служителя, когда нападавшие ворвались в цитадель; затем, благодаря хитрости вольноотпущенника, он был одет в льняную одежду и смог присоединиться к толпе верующих, оставшись неузнанным, и бежать в дом Корнелия Прима, одного из клиентов своего отца, близ Велабрума, где и оставался в укрытии. Когда его отец пришел к власти, Домициан снес жилище храмового служителя и построил небольшую часовню Юпитеру-Хранителю с алтарем, на котором его побег был изображен в мраморном рельефе. Позже, когда он сам занял императорский трон, он посвятил большой храм Юпитеру-Хранителю, со своим собственным изображением на коленях бога. Сабина и Аттика заковали в цепи и привели к Вителлию, который принял их без гневных слов и взглядов, хотя толпа в ярости кричала, требуя права убить их и награды за выполнение этой задачи. Первыми эти крики подняли те, кто стоял ближе всего, а затем самые низшие плебеи, смешивая лесть и угрозы, стали требовать наказания Сабина. Вителлий стоял на ступенях дворца и собирался обратиться к ним с апелляцией, когда они заставили его отступить. Затем они пронзили Сабина, изуродовали его и отрубили ему голову, после чего оттащили его обезглавленное тело к Гемонийской лестнице. 75 1 Так умер человек, которого никак нельзя было назвать презренным. Он служил государству тридцать пять лет, заслужив признание как в гражданской, так и в военной жизни. Его честный характер и справедливость были вне критики; но он был слишком разговорчив. Это было единственное, что могли сказать против него злонамеренные сплетни за семь лет его правления в Мезии или за двенадцать лет, пока он был префектом города. В конце жизни некоторые считали, что ему не хватает энергии, многие же полагали, что он умерен и желает пощадить кровь своих сограждан. В любом случае все сходятся во мнении, что до того времени, как Веспасиан стал императором, репутация дома зависела от Сабина. По некоторым данным, его смерть доставила удовольствие Муциану. Большинство людей считали, что его смерть также пошла на пользу миру, поскольку она устранила соперничество между двумя людьми, один из которых считал себя братом императора, а другой — соратником в имперской власти. Но Вителлий сопротивлялся народу, когда тот требовал наказания консула, поскольку испытывал симпатию к Аттику и хотел, так сказать, отплатить ему; ибо, когда люди спрашивали, кто поджег Капитолий, Аттик взял на себя вину и этим признанием — или, возможно, ложью, чтобы справиться с ситуацией — казалось, принял на себя порицание преступления и освободил сторонников Вителлия. 76 1 В эти дни Луций Вителлий, разбивший лагерь в Феронии, угрожал разрушить Таррацину, где он запер гладиаторов и моряков, которые не смели покидать стены или рисковать на открытой местности. Как я уже говорил выше, Юлиан командовал гладиаторами, Аполлинарий — экипажами, но расточительные привычки и лень обоих делали их больше похожими на гладиаторов, чем на вождей. Не было ни дозора, ни попыток укрепить слабые места стен. Днём и ночью они бродили вокруг, наполняя приятные места на берегу шумом своих праздников; их солдаты были рассеяны в поисках удовольствий, а вожди говорили о войне только за обедом. Несколькими днями ранее Апиний Тир покинул Таррацину и теперь приобретал больше непопулярности, чем силы для своего дела, из-за жестокого способа сбора подарков и денег в городах. 77 1 Тем временем раб Вергиния Капитона бежал к Луцию Вителлию и пообещал, что если тот соберет войско, то передаст ему пустую цитадель. Соответственно, поздно ночью он возглавил несколько легких когорт и вывел их на высоты над врагами; оттуда они хлынули вниз, чтобы устроить резню, а не сражаться. Они убивали своих противников, одних безоружных, других только что взявших в руки оружие, а некоторых только что проснувшихся, в то время как все были в смятении от темноты, ужаса, звука труб и криков врагов. Несколько гладиаторов оказали сопротивление и пали, не без мести, своим врагам. Остальные бросились к кораблям; но там такая же паника вызвала полный хаос, ибо вителлийцы без разбора убивали горожан, присоединившихся к солдатам в их бегстве. Шесть либурнских галер спаслись при первом же сигнале тревоги, на борту находился Аполлинарий, префект флота; Остальные корабли были захвачены у берега или же затоплены чрезмерным весом тех, кто бросился на борт. Юлиана привели к Луцию Вителлию, выпороли и убили у него на глазах. Некоторые обвиняли Триарию, жену Луция Вителлия, в том, что она, опоясавшись солдатским мечом, вела себя высокомерно и жестоко во время ужасной резни, последовавшей за взятием Таррацины. Сам Вителлий послал своему брату лавровые венки, чтобы сообщить о своей победе, и одновременно спросил, направит ли тот его обратно или продолжит завоевание Кампании. Последовавшая задержка помогла не только партии Веспасиана, но и государству, ибо если бы войска поспешили в Рим, будучи свежими после победы и с присущим им упрямством, подкрепленным гордостью за свой успех, последовавшая борьба не могла бы быть незначительной и, более того, разрушила бы город. Несмотря на свою гнусную натуру, Луций Вителлий обладал трудолюбием и черпал силу не из добродетелей, а из пороков, как самые низкие люди. 78 1 Пока все это происходило на стороне Вителлия, войска Веспасиана покинули Нарнию и спокойно отпраздновали Сатурналии в Окрикуле. Оправданием такой непристойной задержки послужило ожидание Муциана. Были и те, кто подозревал Антония, утверждая, что его задержка была вызвана изменой, после того как он тайно получил письма от Вителлия с предложением консульства, руки его дочери и большого приданого в качестве награды за предательство с его стороны. Другие, однако, считали эти рассказы чистой выдумкой, придуманной в интересах Муциана; некоторые полагали, что все вожди намеревались угрожать Риму войной, а не воевать с ним, поскольку сильнейшие когорты уже покинули Вителлия, и казалось вероятным, что если все его ресурсы будут отрезаны, он откажется от имперской власти. «Но все планы, — говорили они, — были сорваны сначала поспешностью Сабина, а затем его слабостью; ибо он опрометчиво взялся за оружие и впоследствии не смог защитить даже от трех когорт цитадель Капитолия, которая, благодаря своим мощным укреплениям, могла бы противостоять атакам даже больших армий». Но было бы непросто возложить на кого-либо одного вину, общую для всех. Муциан сдерживал победителей двусмысленными письмами, Антоний своим несвоевременным подчинением или попытками переложить вину на него сделал себя виновным, а остальные военачальники, полагая, что война окончена, сделали ее окончание печально известным. Даже Петилий Цериалис, отправленный вперед с тысячей всадников с приказом двигаться по дорогам через Сабинские земли и войти в Рим по Саларианской дороге, не продвигался с должной скоростью, пока известие об осаде Капитолия не подтолкнуло всех к действиям одновременно. 79 1 Антоний, продвигаясь по Фламинийской дороге, поздно ночью достиг Рубры Саксы; но оказанная им помощь пришла не вовремя. В Рубре Саксе он услышал лишь печальную новость о гибели Сабина, сожжении Капитолия и панике в городе; также сообщалось, что даже простолюдины и рабы вооружаются, чтобы поддержать Вителлия. Более того, всадники Петилия Цериалиса потерпели поражение в сражении, поскольку, когда он двинулся неосторожно и поспешно, словно нападая на побежденного врага, вителлианцы встретили его войском, в котором пешие и конные отряды были выстроены вместе. Битва произошла недалеко от города среди зданий, садов и извилистых улиц, которые были знакомы вителлианцам, но чужды их противникам, которые, следовательно, испугались. Кроме того, не все всадники Цериалиса разделяли эти чувства, поскольку некоторые из них были приписаны к его отряду, недавно сдавшемуся в Нарнии, и поэтому следили за судьбой обеих сторон. Юлий Флавиан, префект эскадры, был захвачен в плен; все остальные бежали в позорном бегстве, но победители не стали преследовать их дальше Фидены. 80 1 Этот успех усилил энтузиазм народа. Жители Рима взялись за оружие. У немногих были щиты; большинство же поспешно схватило любое попавшееся под руку оружие и потребовало сигнала к битве. Вителлий поблагодарил их и приказал им выступить на защиту города. Позже был созван сенат, который избрал представителей, чтобы отправиться к армиям и убедить их в интересах государства согласиться на мир. Судьба этих посланников была разной. Наибольшей опасности подвергались те, кто встречался с Петилием Цериалисом, поскольку его солдаты презирали все условия мира. Они даже ранили претора Арулена Рустика. Его высокий личный характер усилил негодование, естественно, вызванное этим насилием над посланником и этим оскорблением, нанесенным претору. Его слуги были изгнаны; ближайший к нему ликтор был убит, когда осмелился попытаться прорваться сквозь толпу; И по сути, если бы Цериалис не выделил посланникам охрану, личности послов, чья неприкосновенность почитается даже среди иностранных государств, были бы осквернены в безумии гражданской войны, а посланники убиты у самых стен своего родного города. Делегатам, отправившимся к Антонию, было предоставлено более справедливое рассмотрение дела не потому, что солдаты были менее жестоки, а потому, что у полководца было больше власти. 81 1 Мусоний Руф присоединился к этим делегатам. Он был членом всаднического ордена, человеком, посвятившим себя изучению философии и, в частности, стоического учения. Пробираясь между отрядами, он начал предостерегать вооруженных людей, рассуждая о благах мира и опасностях войны. Многие были осмеяны его словами, другие заскучали; а некоторые были готовы толкнуть его и растоптать, если бы он не прислушался к предупреждениям более спокойных солдат и угрозам других и не прекратил свои несвоевременные морализаторские рассуждения. Войска также встретили весталки, которые принесли письма от Вителлия к Антонию. Вителлий просил отложить решающий бой всего на один день и настаивал на том, что, если они только отложат его, то смогут легче прийти к полному соглашению. Весталок отправили обратно с почестями; в ответ Вителлию он заявил, что, убив Сабина и сожгши Капитолий, он сделал невозможным всякое общение между двумя сторонами. 82 1 Тем не менее, Антоний собрал свои легионы и попытался успокоить и убедить их разбить лагерь у Мульвийского моста и войти в город на следующий день. Он желал этой задержки, опасаясь, что его войска, измученные битвой, могут не обращать внимания на народ, сенат или даже на храмы и святилища богов. Но его люди подозревали, что любая задержка вредит их победе; в то же время знамена, сверкавшие среди холмов, хотя и сопровождаемые безоружной толпой, создавали впечатление враждебной армии. Флавианские войска продвигались тремя колоннами: часть продолжала движение по Фламиниевой дороге, часть — вдоль берега Тибра; третья колонна приблизилась к Коллинским воротам по Саларианской дороге. Масса мирных жителей была рассеяна кавалерийской атакой; но войска Вителлия также продвигались тремя колоннами для защиты города. У стен произошло множество сражений с различными результатами, однако флавианские войска, будучи более умело управляемыми, чаще добивались успеха. Единственные войска, столкнувшиеся с серьезными трудностями, были те, которые продвигались по узким и скользким улочкам к левой части города и садам Саллюста. Войска Вителлии, взобравшись на стены, окружавшие сады, блокировали приближение противников, засыпая их камнями и копьями, пока к позднему вечеру не были окружены конницей, прорвавшейся через Коллинские ворота. Вражеские силы также встретились на Марсовом поле. Флавиям сопутствовала удача и множество побед; вителлийцы же бросились вперед, движимые лишь отчаянием, и, несмотря на поражение, продолжали формироваться внутри города. 83 1 Народ стоял и наблюдал за сражающимися, словно за цирковыми играми; своими криками и аплодисментами они подбадривали сначала одну сторону, затем другую. Если одна сторона уступала, и солдаты прятались в лавках или искали убежище в каком-нибудь частном доме, зеваки требовали вытащить их и убить; ибо так они получали большую долю добычи, поскольку войска были полностью поглощены своей кровавой бойней, в то время как добыча доставалась толпе. Ужасные и отвратительные зрелища можно было увидеть повсюду в городе: здесь — сражения и раны, там — открытые бани и питейные заведения; кровь и груды трупов рядом с проститутками и их сообщницами. Там царили все разврат и страсти, которые бывают в развратном мире, все преступления, которые могут быть совершены в самом жестоком завоевании, так что люди вполне могли поверить, что город одновременно обезумел от ярости и опьянен удовольствием. Правда, вооруженные силы и раньше сражались в этом городе: дважды, когда Луций Сулла одерживал победы, и один раз, когда победил Цинна. Жестокость тогда была не меньше, чем сейчас; но теперь люди проявляли бесчеловечное безразличие и ни на мгновение не ослабляли своих удовольствий. Словно это было новым наслаждением к их праздникам, они предавались ликованию и радости, совершенно равнодушные к обеим сторонам, находя удовольствие в общественном несчастье. 84 1 Наибольшие трудности возникли при взятии преторианского лагеря, который самые храбрые солдаты защищали как свою последнюю надежду. Сопротивление лишь усилило рвение победителей, особенно старых преторианских когорт. Они одновременно применили все средства, когда-либо изобретенные для разрушения самых сильных городов — «черепаху», артиллерию, земляные укрепления и факелы, — крича, что все труды и опасности, которые они претерпели во всех своих битвах, будут увенчаны этим достижением. «Мы вернули город сенату и римскому народу, — кричали они; — мы восстановили храмы богам. Слава солдата в его лагере: это его родной город, это его пенаты. Если лагерь не будет немедленно отвоеван, мы должны провести ночь под оружием». На их стороне вителлийцы, несмотря на численное и материальное превосходство, стремясь сорвать победу, отсрочить мир и осквернить кровью дома и алтари города, воспользовались последним утешением, оставшимся для побежденных. Многие, смертельно раненые, испустили последний вздох на башнях и зубчатых стенах; когда ворота были проломлены, оставшиеся в один голос противостояли победителям и все до единого пали, отвечая ударом на удар, умирая лицом к лицу с врагом; настолько сильно они стремились даже в момент смерти обеспечить себе славный конец. После взятия города Вителлия пронесли на стуле через задний двор дворца в дом его жены на Авентине, чтобы, если ему удастся остаться незамеченным днем, он мог бежать к своему брату и когортам в Таррацину. Но его непостоянный ум и сама природа ужаса, из-за которой нынешняя ситуация всегда кажется худшей для того, кто всего боится, заставили его вернуться во дворец. Он обнаружил его пустым и безлюдным, ибо даже самые ничтожные из его рабов ускользнули или избегали встречи с ним. Одиночество и тишина наполнили его ужасом: он обыскал закрытые комнаты и содрогнулся, обнаружив их пустыми. Измученный бесцельным скитанием, он спрятался в неприглядном укрытии; но Юлий Плацид, трибун когорты, вытащил его на свет. Со связанными за спиной руками и разорванной одеждой он представлял собой ужасное зрелище, когда его вели. Многие кричали против него, но никто не проронил ни слезинки; безобразие последней сцены прогнало жалость. Один из немецких солдат встретил его и в ярости ударил, или же его целью было как можно быстрее избавить его от оскорблений, или, возможно, он целился в трибуна — никто не мог сказать наверняка. Он отрезал трибуну ухо и тут же был пронзен. 85 1 Вителлий был вынужден под острием меча то поднимать лицо и подставлять его под оскорбления своих пленителей, то видеть, как падают его собственные статуи, и снова и снова смотреть на ростру, или место, где был убит Гальба. Наконец, солдаты отвели его к Гемонийской лестнице, где недавно лежало тело Флавия Сабина. Единственное его высказывание свидетельствовало о том, что его дух не был низменным, ибо когда трибун оскорбил его, он ответил: «Но я был вашим императором». Затем он пал под градом ударов; и народ после его смерти набросился на его тело с тем же низким духом, с которым они пресмыкались перед ним при жизни. 86 1 Его родным городом была Луцерия. Ему было почти пятьдесят семь лет. Консульство, жречество, имя и место среди первых людей своего времени он приобрел не благодаря своим заслугам, а исключительно благодаря величию своего отца. Люди, которые дали ему принципат, не знали его. Редко кому удавалось завоевать поддержку армии честным путем в такой степени, как ему это удалось благодаря своей никчемности. И все же его натура отличалась простотой и щедростью — качествами, которые, если их не контролировать, приводят к гибели их обладателя. Думая, как он думал, что дружба скрепляется большими дарами, а не высокими моральными качествами, он приобрел больше друзей, чем сохранил. Несомненно, падение Вителлия пошло на пользу государству, но те, кто предал его Веспасиану, не могут выдать свою измену за добродетель, ибо они уже покинули Гальбу. День стремительно приближался к концу. Собрать сенат было невозможно, потому что сенаторы либо сбежали из города, либо прятались в домах своих подданных. Теперь, когда ему нечего было бояться, Домициан явился к лидерам партии своего отца, и они приветствовали его как Цезаря; затем толпы солдат, всё ещё вооруженных, сопроводили его к родовому очагу. КНИГА IV 1.1 Смерть Вителлия ознаменовала скорее конец войны, чем начало мира. Победители бродили по городу с оружием в руках, преследуя побежденных врагов с непримиримой ненавистью: улицы были полны резни, форумы и храмы воняли кровью; они убивали направо и налево всех, кого встречала на их пути. Вскоре, по мере того как их распущенность росла, они начали выслеживать и вытаскивать на свет тех, кто скрывался; если они замечали кого-нибудь высокого и молодого, они убивали его, независимо от того, был ли он солдатом или гражданским. Их свирепость, находившая удовлетворение в кровопролитии, пока их ненависть была свежа, впоследствии переросла в жадность. Они не оставляли ни одного места в тайне или закрытым, притворяясь, что вителлианцы прячутся. Это приводило к захвату частных домов или, если оказывалось сопротивление, становилось поводом для убийства. Не было недостатка и в голодающих среди толпы, и в самых отъявленных рабах, готовых предать своих богатых хозяев; других указывали их друзья. Повсюду раздавались стенания, крики отчаяния и рассказы о несчастьях, постигающих захваченный город; так что горожане буквально жаждали вольности солдат Отона и Вителлия, которую они прежде ненавидели. Генералы Флавиевской партии, поспешившие разжечь гражданскую войну, оказались неспособны сдержать свою победу, ибо во времена насилия и гражданских раздоров наибольшую власть имеют самые отъявленные негодяи; мир и спокойствие требуют честного искусства. 2 1 Домициан принял имя Цезаря и императорскую резиденцию, пока не заботясь о своих обязанностях; но, предаваясь разврату и прелюбодеяниям, он играл роль сына императора. Префектуру преторианской стражи занимал Аррий Вар, но высшую власть осуществлял Антоний Прим. Он присваивал деньги и рабов из императорского дворца, как если бы это была добыча Кремоны; все остальные вожди, которых скромность или знатное происхождение затмили в войне, соответственно, не получили никакой доли наград. Граждане были в состоянии ужаса и готовы к рабству; они требовали ареста Луция Вителлия, возвращавшегося из Таррацины со своими когортами, и погашения последних тлеющих углей войны: конница была отправлена в Арию; пехота отдыхала по эту сторону Бовиллы. Вителлий без колебаний сдался вместе со своими легионами по усмотрению победителя; Его войска бросили своё безнадёжное оружие не меньше в гневе, чем в страхе. Длинная вереница пленных, окружённых вооружёнными солдатами, продвигалась по городу; ни у кого не было молящего взгляда, все были мрачны и угрюмы; они невозмутимо встречали ликование, бунт и насмешки толпы. Немногие, осмелившиеся вырваться из строя, были убиты своими охранниками; все остальные были заключены под стражу. Никто не произнёс ни слова, недостойного его, и даже посреди несчастья все сохранили свою репутацию храбрых. Затем был казнён Луций Вителлий. Равный своему брату по жестокости, он был более бдительным, пока тот был императором; однако он был не столько связан с успехом брата, сколько погублен его невзгодами. 3 1 В эти же дни Луцилий Басс был отправлен с отрядом легкой конницы для восстановления порядка в Кампании, где жители городов скорее враждовали друг с другом, чем восставали против императора. Вид солдат восстановил порядок, и небольшие города избежали наказания. Однако в Капуе на зиму разместился Третий легион, и ее более знатные дома были разорены; в то время как жители Таррацины, с другой стороны, не получили никакой помощи: гораздо легче возместить ущерб, чем вознаградить доброту, ибо благодарность считается бременем, а месть — выгодой. Таррацинцы, однако, нашли утешение в том, что раб Вергиния Капитона, предавший их, был распят на тех самых кольцах, которые он получил от Вителлия. Но в Риме сенаторы проголосовали за то, чтобы Веспасиан получил все почести и привилегии, обычно предоставляемые императорам. Они были полны радости и уверенной надежды, ибо им казалось, что гражданская война, вспыхнувшая в галльских и испанских провинциях, ввергшая в войну сначала Германию, затем Иллирию, и охватившая Египет, Иудею, Сирию и все провинции и армии, подошла к концу, как будто искупление всего мира было завершено: их рвение усилилось после письма Веспасиана, написанного так, как будто война всё ещё продолжалась. По крайней мере, такое впечатление оно производило поначалу; но в действительности Веспасиан говорил как император, со смирением, великолепно описывая государство. Сенат также не пренебрег почтением: он избрал Веспасиана консулом вместе с его сыном Титом и даровал Домициану должность претора с консульскими полномочиями. 4 1 Муциан также отправил в сенат письмо, которое вызвало комментарии. «Если бы он был частным лицом, зачем ему такие официальные формулировки? Он мог бы сказать то же самое несколько дней спустя, выступая в сенате». Даже его нападки на Вителлия прозвучали слишком поздно и не демонстрировали независимости. Но они сочли это высокомерием по отношению к государству и дерзостью по отношению к императору, когда он хвастался тем, что империя была в его собственных руках и он представил её Веспасиану. Однако их недовольство было скрыто; лесть же была очевидна: в великолепных выражениях сенаторы наградили Муциана знаками триумфа, в действительности – гражданской войны, хотя предлогом послужила его экспедиция против сарматов. Они также проголосовали за присвоение Антонию Приму консульского звания, Корнелию Фуску и Аррию Вару – преторианского. Затем они подумали о богах: они проголосовали за восстановление Капитолия. Все эти меры были предложены Валерием Азиатиком, избранным консулом; остальные сенаторы выразили свое одобрение взглядами и жестами; некоторые из тех, кто отличался особым достоинством или был хорошо воспитан в лести, произнесли формальные речи. Когда же настала очередь Гельвидия Приска, избранного претора, он говорил в выражениях, которые, хотя и были достойны добропорядочного императора,… В его речи не было ложной лести, и она была с энтузиазмом принята сенатом. Этот день запомнился ему как начало как периода великого немилости, так и периода великой славы. 5 1 Поскольку мне снова довелось упомянуть человека, о котором мне еще предстоит много раз говорить, я думаю, что следует кратко рассказать о его жизни и интересах, а также о превратностях судьбы, которые он пережил. Гельвидий Приск родился в городе Клувия [в районе Карацины]. Его отец был центурионом первого ранга. В юности Гельвидий посвятил свои выдающиеся таланты высшему образованию, не для того, чтобы, как это делают большинство юношей, прикрыть бесполезный досуг претенциозным именем, а для того, чтобы войти в общественную жизнь, лучше защищенным от роковых случайностей. Он следовал за теми учителями философии, которые считают «добром» только то, что морально правильно, и «злом» только то, что низко, и которые считают власть, высокое происхождение и все остальное, что находится вне контроля воли, ни добром, ни злом. После того, как он занимал только должность квестора, Пэт Трасея избрал его своим зятем; От характера своего тестя он прежде всего перенял дух свободы; как гражданин, сенатор, муж, зять и друг он проявил себя способным выполнять все жизненные обязанности, презирая богатство, твердо стоя на своем и не поддаваясь страху. 6 1 Некоторые считали, что он слишком жаждал славы, поскольку страсть к славе – это то, от чего даже философы отказываются в последний раз. Изгнанный в ссылку после гибели отца, он вернулся под началом Гальбы и выдвинул обвинения против Марцелла Эприя, доносившего на Трасею. Эта попытка отомстить за него, одновременно примечательная и справедливая, разделила сенаторов: ибо если Марцелл падет, это будет гибелью целой армии виновных. Сначала борьба была угрожающей, как доказывают речи обеих сторон в других местах; позже, поскольку позиция Гальбы была неопределенной, Приск уступил многочисленным призывам своих коллег-сенаторов и прекратил преследование. Этот поступок вызвал разнообразные комментарии в зависимости от характера тех, кто их высказывал: одни хвалили его умеренность, другие сожалели о его недостаточной твердости. Однако на заседании сената, на котором Веспасиан был избран императором, сенаторы решили направить делегацию к императору. Это вызвало резкое разногласие между Гельвидием и Эприем: Гельвидий потребовал, чтобы представители избирались магистратами под присягой, а Марцелл — путем жеребьевки, как и предложил назначенный консул. 7 1 Интерес, который испытывал Марцелл, был вызван его личным тщеславием и страхом, что другие могут быть избраны, и тогда он может показаться обделенным вниманием. Постепенно спорщики, завязнув в своих препирательствах, стали произносить длинные и ожесточенные речи. Гельвидий спросил Марцелла, почему он так боится решения магистратов. «У вас есть, — сказал он, — богатство и красноречие, в которых вы превосходили бы многих, если бы вас не обременяла память о ваших преступлениях. Жребий и урна не судят о характере; голосование и решение сената были задуманы как средства проникновения в жизнь и репутацию человека. В интересах государства и это честь, которую следует оказать Веспасиану, чтобы делегация, встречающая его, состояла из людей, которых сенат считает наиболее незапятнанными, чтобы они могли наполнить уши императора добрыми советами. Веспасиан когда-то был другом Трасеи, Сорана и Сентия. Даже если нехорошо наказывать их обвинителей, мы не должны выставлять их напоказ. Своим решением по этому вопросу сенат в некотором смысле подскажет императору, кого одобрять, а кого бояться. Для хорошего управления нет лучшего инструмента, чем наличие добрых друзей. Ты, Марцелл, должен быть доволен тем, что ты «Это побудило Нерона казнить так много невинных людей. Наслаждайтесь своими наградами и неприкосновенностью; оставьте Веспасиана лучшим людям». 8 1 Марцелл ответил, что критике подверглось не его предложение, а предложение назначенного консула; и это предложение соответствовало древним прецедентам, которые предписывали избирать делегатов по жребию, чтобы не было места для корысти или ненависти. Ничего не произошло, что дало бы основания для отказа от давно установленных обычаев или для превращения чести, подобающей императору, в оскорбление кого-либо: все могли принести присягу. Чего им следовало избегать, так это того, чтобы своеволие отдельных лиц раздражало императора, который еще не был беспристрастен, будучи недавно пришедшим к власти и внимательно следившим за каждым взглядом и каждым словом. Что касается себя, он помнил время своего рождения, форму правления, установленную их отцами и дедами; он восхищался прежним периодом, но приспосабливался к настоящему; он молился о хороших императорах, но терпел любых. Не его речью, как и решением сената, Трасея была доведена до разорения; Жестокая натура Нерона находила удовольствие в подобных проявлениях справедливости, и такая дружба причиняла ему не меньше беспокойства, чем изгнание других. Короче говоря, пусть они поставят Гельвидия на один уровень с Катоном и Брутом в твердости и мужестве: для него самого он был лишь одним из сената, который принимал общее рабство. Он также посоветовал бы Приску не возвышаться над императором, не пытаться своими наставлениями сдерживать человека зрелого возраста, каким был Веспасиан, человека, получившего знаки триумфа и имеющего сыновей, выросших до взрослого состояния. Как худшие императоры стремятся к абсолютной тиранической власти, так и лучшие желают некоторого ограничения свободы своих подданных. Эти аргументы, которые с большой яростью сыпались друг на друга, были встречены по-разному. Преобладала партия, выступавшая за выбор послов по жребию, поскольку даже рядовые сенаторы стремились сохранить прецедент, и все самые видные деятели также склонялись к тому же пути, опасаясь вызвать зависть, если их самих выберут. 9 1 За этим последовал еще один спор. Преторы казначейства — поскольку в то время государственным казначейством управляли преторы — жаловались на бедность государства и просили ограничить расходы. Назначенный консул хотел оставить эту проблему на усмотрение императора ввиду масштаба бремени и сложности решения, но Гельвидий считал, что решение должно оставаться за сенатом. Когда консулы начали спрашивать мнение сенаторов, Вулкаций Тертуллин, трибун народа, запретил принимать какие-либо решения по столь важному вопросу в отсутствие императора. Гельвидий предложил восстановить Капитолий за счет государственных средств и привлечь Веспасиана к участию в работах. Более благоразумные сенаторы промолчали об этом предложении и позволили ему быть забытым. Однако были и те, кто помнил о нем. 10 1 Тогда Мусоний Руф напал на Публия Целера, обвинив его в том, что тот погубил Барею Сорана ложными показаниями. Этот суд, казалось, возродил ненависть, некогда разжигаемую доносчиками. Но подсудимого, столь низкого и виновного, как Целер, нельзя было защитить: память о Соране почиталась; Целер был его учителем философии, а затем дал показания против него, предав и осквернив дружбу, о природе которой он якобы учил. Для рассмотрения дела был назначен самый ранний возможный день, и люди с нетерпением ждали, когда услышат не столько Мусония или Целера, сколько Приска, Марцелла и всех остальных, ибо их мысли теперь были полны жажды мести. 11 1 В таком положении дел, когда среди сенаторов царил раздор, когда побежденная сторона была полна ярости, и среди победителей не было власти, ни закона, ни императора в государстве, Муциан вошел в город и взял все в свои руки. Власть Примуса Антония и Варуса Аррия была сломлена, ибо Муциан плохо скрывал свой гнев по отношению к ним, хотя и не выдавал своих чувств взглядом. Но город, быстро обнаруживший преступления, обратился и переключил свою преданность на Муциана: только его искали и добивались его расположения. И он не подвел: окруженный вооруженными людьми, меняя свои дома и сады, своим парадом, походкой, своей охраной, он стремился к власти императора, но упустил титул. Наибольший ужас вызвала казнь Кальпурния Галериана. Он был сыном Гая Писона, но не предпринимал никаких подрывных действий: тем не менее, его известное имя и привлекательная внешность сделали его предметом сплетен, и среди горожан, которые все еще были встревожены и радовались разговорам о революции, нашлось достаточно людей, готовых оказать ему пустые почести принципата. Муциан приказал арестовать его отрядом солдат, а затем, опасаясь, что его казнь в самом городе привлечет слишком много внимания, приказал отвести его к сороковому километру Аппиевой дороги, где его казнили, вскрыв себе вены. Юлий Приск, префект преторианских когорт при Вителлии, покончил жизнь самоубийством, движимый скорее стыдом, чем необходимостью. Альфен Вар пережил свою трусость и бесчестие. Азиатик, будучи вольноотпущенником, поплатился за свою пагубную власть наказанием раба. 12 1 В эти же дни граждане получали все больше слухов о бедствиях в Германии, не проявляя при этом никаких признаков скорби: истребленные армии, захват зимних квартир легионов, восстание галльских провинций — о них говорили так, словно это не были несчастья. Что касается этой войны, я предлагаю несколько подробнее объяснить ее причины и степень участия в этом пожаре иностранных и союзных племен. Батавы входили в состав хаттов, пока жили по другую сторону Рейна; затем, будучи изгнаны гражданской войной, они заняли край галльского берега, который был необитаем, а также расположенный неподалеку остров, омываемый океаном спереди, но Рейном сзади и по бокам. Не истощив своих богатств — что редко встречается в союзе с более сильным народом, — они поставляли нашей империи только людей и оружие. Они прошли долгую подготовку в наших войнах с немцами; Позже они укрепили свою славу службой в Британии, куда были отправлены некоторые когорты, возглавляемые, согласно их древнему обычаю, самыми знатными из них. У них также был в Британии отборный отряд кавалерии, отлично умевший плавать; сохранив оружие и лошадей, они переправились через Рейн, не нарушив строя… 13 1 Юлий Павел и Юлий Цивилис были, безусловно, самыми выдающимися среди батавов, поскольку оба происходили из царского рода. По ложному обвинению в восстании Павел был казнен Фонтеем Капитоном; Цивилис был закован в цепи и отправлен к Нерону, и хотя Гальба оправдал его, он снова оказался в опасности при Вителлии из-за требований армии о его наказании: это были причины его гнева, его надежды проистекали из наших несчастий. Цивилис, однако, который был хитрее среднего варвара, держался также как Серторий или Ганнибал, поскольку его лицо было изуродовано, как и у них; чтобы избежать нападения как врага, каким бы он стал, если бы открыто восстал против римлян, он притворился другом Веспасиана и ярым сторонником его партии; Действительно, Прим Антоний написал ему письмо, в котором поручил перенаправить вспомогательные войска, призванные Вителлием, и сдержать легионы под предлогом германского восстания. Гордеоний Флакк, находившийся на месте событий, дал ему такое же предложение, движимый собственной симпатией к Веспасиану и беспокойством за государство, чья гибель была неминуема, если война возобновится и все эти тысячи вооруженных людей ворвутся в Италию. 14 1 Итак, Цивилис, решив поднять восстание, на время скрыв свои более глубокие намерения и будучи готовым определить свои другие планы по ходу событий, начал создавать проблемы следующим образом. По приказу Вителлия был созван призыв молодых батавов. Это бремя, само по себе тяжкое, усугублялось жадностью и распущенностью тех, кто руководил призывом: они выслеживали стариков и слабых, чтобы получить плату за их освобождение; кроме того, они забирали детей, чтобы удовлетворить свою похоть, выбирая самых красивых — а батавские дети, как правило, высоки не по годам. Эти действия вызвали негодование, и лидеры заговора, на который они теперь были настроены, убедили народ отказаться от призыва. Цивилис созвал вождей своего племени и самых смелых из простого народа в священную рощу под предлогом пира, и, увидев, что ночь и веселье воспламенили их дух, начал говорить о чести и славе их племени, а затем перечислил их несправедливости, вымогательства, которым они подвергались, и все остальные несчастья рабства. «Ибо, — заявил он, — нас больше не считают союзниками, как когда-то, а рабами. Когда к нам приходит наместник с полным назначением, даже если его свита была бы обременительной и наглой, если бы он пришел? Нас передают префектам и центурионам: после того, как один отряд насытится убийствами и добычей, войска перебрасывают, ищут новые кошельки для пополнения и придумывают различные предлоги для грабежа. Нам угрожают призывом, который разлучает детей с родителями и братьев с братьями, словно перед смертью. Никогда еще римское государство не находилось в более тяжелом положении, чем сейчас, и в их зимних лагерях нет ничего, кроме добычи и стариков. Просто поднимите глаза и не бойтесь пустого названия легионов. Но на нашей стороне наша сильная пехота и кавалерия, наши родственники — германцы, галльские провинции, которые питают те же желания, что и мы. Даже римляне не будут относиться к этой войне с неодобрением; если ее исход неясен, мы скажем, что она была предпринята». «За Веспасиана никто не воздаёт должного; за победу никто никогда не отвечает». 15 1 Его слова вызвали бурные аплодисменты, и он связал всех их национальными клятвами и варварскими обрядами. К каннинефатам были отправлены люди, чтобы присоединиться к их плану. Каннинефаты живут на части острова; по происхождению, языку и храбрости они равны батавам, но уступают им в численности. Вскоре с помощью тайных сообщений они переманили на свою сторону вспомогательные войска из Британии и батавские когорты, отправленные в Германию, как я уже говорил выше, и которые в то время дислоцировались в Могонтиакуме. Среди каннинефатов был человек невероятной храбрости по имени Бринно, происходивший из знатного рода; его отец осмелился совершить множество враждебных действий и выразил свое презрение к абсурдным походам Гая, не понеся за это наказания. Поэтому само имя его мятежной семьи сделало Бринно любимцем; и в соответствии со своим племенным обычаем батавы посадили его на щит и, подняв на плечи, выбрали его своим вождем. Он тотчас же призвал фризов, племя, жившее по другую сторону Рейна, и с моря атаковал зимний лагерь двух когорт, находившихся ближе всего к месту нападения. Римские войска не предвидели этого нападения, и даже если бы предвидели, у них не хватило сил, чтобы отразить атаку врага: поэтому лагерь был захвачен и разграблен. Затем враг напал на римских фуражиров и торговцев, рассеянных по стране, словно наступило мирное время. В то же время они угрожали разрушить римские форты, которые префекты когорт сожгли, поскольку не могли их защитить. Римские знамена и штандарты со всеми солдатами были сосредоточены в верхней части острова под командованием Аквилия, центуриона первого ранга; но они имели скорее имя, чем силу армии: ибо, когда Вителлий отвел боеспособные когорты, он собрал бесполезную толпу из ближайших кантонов нервиев и германцев и обременил их оружием. 16 1 Посчитав, что лучше всего действовать хитростью, Цивилис немедленно упрекнул префектов за оставление своих крепостей и заявил, что подавит восстание каннинефатов с помощью когорты под своим командованием; каждый из них должен был вернуться на свою зимнюю квартиру. Было ясно, что за его советом скрывается предательство и что рассредоточенные когорты легче подавить; также было очевидно, что настоящим лидером в этой войне был не Бринно, а Цивилис; доказательства этого постепенно стали появляться, ибо германцы, которые любят войну, недолго скрывали факты. Когда предательство не увенчалось успехом, Цивилис обратился к силе и организовал каннинефатов, фризов и батавов, каждое племя в отдельный отряд: римская линия была выстроена для противостояния им недалеко от Рейна, а суда, доставленные сюда после сожжения крепостей, были развернуты лицом к врагу. Битва длилась недолго, когда когорта тунгров передала свои знамена Цивилису, и римские солдаты, деморализованные этим внезапным предательством, были уничтожены как союзниками, так и врагами. Такое же предательство проявил и флот: некоторые гребцы, будучи батавами, притворяясь неумехами, мешали матросам и бойцам; вскоре они начали грести в противоположном направлении и подвести корму к берегу, на котором стоял враг; наконец, они убили тех рулевых и центурионов, которые не обратили на них внимания, пока весь флот из двадцати четырех судов либо не перешел на сторону врага, либо не был захвачен. 17 1 Эта победа была славной для врага в тот момент и полезной в будущем. Они получили необходимое им оружие и корабли и были широко прославлены как освободители во всех немецких и галльских провинциях. Немцы немедленно отправили делегации с предложением помощи; галльские провинции Цивилис пытались заключить союз хитростью и дарами, отправляя захваченных префектов обратно в свои государства и давая солдатам когорт разрешение уходить или оставаться по своему усмотрению. Те, кто остался, получили почетную службу в армии, а тем, кто ушел, были предложены трофеи, отнятые у римлян. В то же время в частной беседе он напомнил им о страданиях, которые они терпели столько лет, ложно называя свое жалкое рабство миром. «Батавы, — сказал он, — хотя и свободны от дани, взяли в руки оружие против наших общих господ. В первом же сражении римляне были разгромлены. Что, если галльские провинции сбросят иго? Какие силы останутся в Италии? Провинции завоевываются кровью. Не думайте о битве при Виндексе. Именно батавская конница разгромила эдуев и авернов; среди вспомогательных сил Вергиния были бельгийцы, и если вы правильно рассмотрите этот вопрос, то увидите, что Галлия обязана своим падением собственным войскам. Теперь все принадлежат к одной партии, и мы, помимо всего прочего, получили всю силу, которую может дать военная подготовка в римских лагерях; у меня есть ветеранские когорты, перед которыми недавно пали легионы Отона. Пусть Сирия, Азия и Восток, привыкшие к царям, играют роль рабов; в Галлии еще много тех, кто родился до того, как была введена дань. Конечно, это Не так давно рабство было изгнано из Германии убийством Квинтилия Вара, и императором, которому тогда бросили вызов германцы, был не Вителлий, а Цезарь Август. Свобода — дар, который природа даровала даже немым животным, но мужество — особое благословение человека. Боги благоволят храбрее: поэтому, беззаботные против бедствующих, свежие против усталых. Хотя одни благоволят Веспасиану, другие — Вителлию, поле боя открыто против обоих». 18 Таким образом, Цивилис, с нетерпением обратив свое внимание на Германию и Галлию, готовился, если его планы окажутся успешными, завоевать царство над сильнейшими и богатейшими народами. Однако Гордеоний Флакк поначалу продвигался вперед, делая вид, что ничего не знает о своих планах; когда же испуганные гонцы принесли известие о захвате лагерей, уничтожении когорт и изгнании римлян с острова батавов, он приказал Мунию Луперку, командовавшему двумя легионами на зимних квартирах, выступить против врага. Луперк быстро перебросил на остров всех своих легионеров, а также убиев из вспомогательных войск, расквартированных неподалеку, и отряд тревирской конницы, находившийся неподалеку. К этим силам он присоединил эскадрон батавской конницы, которая, хотя и была уже переманена на другую сторону, все еще притворялась верной, надеясь, что, предав римлян прямо на поле боя, получит большую награду за свое предательство. Вокруг себя выстроились знамена захваченных когорт, чтобы его собственные войска могли видеть перед собой свидетельство своей новообретенной славы, а враг был бы напуган воспоминанием об их поражении; он приказал своей матери и сестрам, а также женам и маленьким детям всех своих солдат, занять позиции позади его войск, чтобы воодушевить их на победу или опозорить в случае поражения. Когда в рядах противника раздавались пение солдат и крики женщин, ответный крик легионов и когорт был далеко не таким сильным. Наш левый фланг уже был обнажен дезертированием батавской конницы, которая немедленно обратилась против нас. Тем не менее, легионеры сохранили оружие и держали свои ряды, несмотря на тревожную ситуацию. Вспомогательные силы, состоящие из убиев и треверов, беспорядочно бежали и скитались по стране. Немцы атаковали их, и тем временем легионы смогли бежать в лагерь под названием Ветера. Клавдий Лабео, командовавший батавской конницей, был соперником Цивилиса в некоторых местных делах и поэтому был переведен к фризам, чтобы в случае смерти не вызвать гнев соплеменников или, оставшись в составе войск, не посеять раздор. 19 1 В это время посланник Цивилиса настиг когорты Батавов и Каннинефатов, направлявшихся в Рим по приказу Вителлия. Они тут же раздулись от гордости и дерзости: потребовали награду за поездку, настаивали на двойном жаловании и увеличении численности конницы; правда, Вителлий обещал им все это, но истинной целью когорт было не добиться выполнения их требований, а найти повод для восстания. Фактически, удовлетворив многие из их требований, Флакк не добился ничего, кроме того, что заставил их еще больше настаивать на том, в чем, как они знали, он откажет. Они отнеслись к нему с презрением и отправились в Нижнюю Германию, чтобы присоединиться к Цивилису. Гордеоний созвал трибунов и центурионов и посоветовался с ними, следует ли ему силой подавить непокорные войска; Затем, движимый своей природной робостью и ужасом своих подчиненных, которых тревожило неуверенное настроение вспомогательных войск и тот факт, что легионы были сформированы из поспешного призыва, он решил оставить своих солдат в лагере. Далее, раскаявшись в своем решении и под влиянием тех самых людей, которые его посоветовали, он написал, словно намереваясь последовать его примеру, командующему Первым легионом, Гереннию Галлу, дислоцированным в Бонне, с просьбой не допустить прохождения батавов; и добавил, что будет оказывать сильное давление на их тыл своими войсками. Действительно, батавы могли быть разгромлены, если бы Гордеоний с одной стороны и Галл с другой перебросили свои войска с обеих сторон и зажали врага между собой. Флакк отказался от начинания и во втором письме предостерег Галла от того, чтобы тот не тревожил батавов при их отступлении: это породило подозрение, что война началась с одобрения римских полководцев, и что все произошедшее или то, чего опасались люди, было вызвано не бездействием солдат, превосходящих силу противника, а предательством со стороны генералов. 20 1 Когда батавы приближались к лагерю в Бонне, они послали гонца вперед, чтобы тот передал Гереннию Галлу требования когорт. Гонец сказал, что они не воюют против римлян, на стороне которых они часто сражались, но устали от долгой и бесплодной службы и жаждут дома и мирной жизни. Если никто им не будет противостоять, они пройдут без вреда; но если будет оказано вооруженное сопротивление, они найдут путь мечом. Когда Галл заколебался, солдаты призвали его попробовать решить вопрос битвой. Три тысячи легионеров и несколько бельгийских когорт, которые были наспех собраны, а также отряд крестьян и фуражиров, не воинственных, но смелых, прежде чем столкнуться с реальной опасностью, внезапно вырвались из всех ворот, чтобы окружить батавов, которые уступали им в численности. Но они, будучи ветеранами службы, собрались в плотные колонны, сомкнув ряды со всех сторон, обеспечив себе безопасность спереди, с флангов и сзади; таким образом, они прорвали нашу тонкую линию. Когда бельгийцы отступили, легион был отброшен назад и в ужасе бросился к крепостным стенам и воротам лагеря. В этих местах были понесены самые большие потери: рвы были завалены телами, и наши солдаты погибли не только от меча и ран, но и от давки, а многие — от собственного оружия. Победители избежали Кёльна и не предпринимали других враждебных действий до конца своего похода; они оправдывали битву при Бонне тем, что просили мира, а когда получили отказ, руководствовались собственными интересами. 21 1 Прибытие этих опытных когорт поставило Цивилиса во главе настоящей армии, но, всё ещё не зная, какой путь выбрать, и размышляя о могуществе римлян, он приказал всем своим войскам присягнуть на верность Веспасиану и отправил делегацию к двум легионам, которые после недавнего поражения отступили в лагерь, называемый Ветера, с требованием принести ту же клятву. Они ответили: «Мы не следуем советам предателя или врагов. Наш император — Вителлий, которому мы будем верны и будем сражаться до последнего вздоха: поэтому ни один батавский дезертир не должен быть арбитром судьбы Рима, а пусть он ожидает наказания, которого заслуживает его преступление». Получив этот ответ, Цивилис, разъяренный, поднял на войну весь батавский народ; к нему присоединились бруктеры и тенктеры, а германцы, призванные гонцами, поспешили разделить добычу и славу. 22 1 Чтобы противостоять этой надвигающейся войне, исходившей со многих сторон, командующие легионами Муний Луперк и Нумисий Руф начали укреплять частокол и вал своего лагеря. Они снесли здания, возведенные во время долгого мира, которые фактически превратились в город неподалеку от лагеря, поскольку не хотели, чтобы они служили врагу. Но они не позаботились о достаточном запасе продовольствия; они позволили войскам грабить: так что за несколько дней безрассудство солдат исчерпало все, что могло бы удовлетворить их потребности в течение долгого времени. Цивилис занял позицию в центре своей армии вместе с лучшими батавами, и, чтобы создать еще более устрашающее впечатление, он заполнил оба берега Рейна отрядами германцев, в то время как его конница патрулировала открытые равнины; и одновременно корабли двигались вверх по течению. С одной стороны были знамена ветеранских когорт, с другой — изображения диких зверей, взятых из лесов и рощ, которые каждое племя носит в бой: эти эмблемы, одновременно символизирующие гражданские и внешние войны, вселяли ужас в осаждаемые войска. Кроме того, осаждающих воодушевляли масштабы римских крепостных стен, построенных для двух легионов, но теперь едва ли пяти тысячам вооруженных римлян для их защиты; однако там также собралась толпа торговцев, которые появились там во время первых беспорядков и помогали в борьбе. 23 1 Часть лагеря располагалась на пологом склоне; к другой части можно было подойти по ровной местности. Август полагал, что эти зимние квартиры смогут сдержать германцев и даже подчинить их себе, и никогда не думал о такой катастрофе, как нападение германцев на наши легионы; поэтому ничего не было сделано для укрепления позиций или укреплений: вооруженных сил казалось достаточно. Батавы и народы с другого берега Рейна, чтобы более наглядно продемонстрировать свою индивидуальную доблесть, сформировали каждое племя отдельно и первыми открыли огонь с некоторого расстояния; но когда большая часть их оружия бесполезно застряла в башнях и зубцах, и они пострадали от брошенных в них камней, с криком они атаковали валы, многие поднимали лестницы, другие взбирались на «черепаху», сформированную их товарищами. Некоторые уже поднимались на стены, когда легионеры сбили их мечами и щитами и засыпали градом кольев и копий. Эти народы всегда поначалу слишком импульсивны и легко осмелевают от успеха; но теперь, в своей жадности к добыче, они были готовы терпеть и неудачи, даже осмеливаясь использовать осадные машины, к применению которых они не привыкли. Сами они не обладали навыками в этом: дезертиры и пленники научили их строить из дерева подобие моста, устанавливать под сооружение колеса, а затем толкать его вперед, так что одни, стоящие наверху, могли сражаться, как с насыпи, а другие, скрывающиеся внутри, могли подрывать стены; но камни, выпущенные из баллист, разрушали примитивную конструкцию, и когда они начали готовить заграждения и навесы, римляне стреляли в них пылающими дротиками из арбалетов и угрожали нападающим огнем, пока варвары, отчаявшись добиться успеха силой, не перешли к тактике затягивания, прекрасно понимая, что в лагере запасов хватит всего на несколько дней и что в нем находится большая толпа мирных жителей; В то же время они рассчитывали на предательство, вызванное нуждой, на неуверенность рабов и на вероятность войны. 24 1 Тем временем Флакк, узнав об осаде лагеря, разослал эмиссаров по галльским провинциям с просьбой призвать вспомогательные силы и поручил войска, отобранные из двух своих легионов, Диллию Вокуле, командующему 22-м легионом, с приказом как можно быстрее двинуться вдоль берега Рейна; сам Флакк отправился на лодке, будучи в плохом состоянии здоровья и непопулярным среди солдат; ибо они недвусмысленно роптали на него, говоря, что он отпустил батавские когорты из Могонтиакума, скрыл свою осведомленность о действиях Цивилиса и заключал союзы с германцами. «Ни Прим Антоний, ни Муциан, — заявляли они, — не внесли большего вклада в укрепление Веспасиана, чем Флакк. Откровенная ненависть и вооруженные действия открыто отвергаются; предательство и обман скрыты, и поэтому от них невозможно защититься. Цивилис стоит перед нами и выстраивает боевой порядок; Гордеоний из своих покоев и постели отдает приказы, выгодные врагу. Все эти вооруженные отряды самых храбрых людей зависят от прихоти одного больного старика! Лучше убьем предателя и освободим наше состояние и храбрость от этого зловещего предзнаменования!» Уже воодушевленные такими призывами, они еще больше разгорелись после письма Веспасиана, которое Флакк, не сумев скрыть, зачитал вслух перед общим собранием, а затем отправил тех, кто принес письмо, в цепях к Вителлию. 25 1 Таким образом гнев солдат утих, и они прибыли в Бонн, зимнюю квартиру Первого легиона. Там солдаты были ещё более угрожающими и возложили вину за свою катастрофу на Гордеония: они заявили, что именно по его приказу они сражались с батавами, будучи уверенными, что легионы следуют из Могонтияка; что из-за его предательства их товарищи были убиты, поскольку им не пришла помощь; что эти факты были неизвестны остальным армиям и не были доведены до сведения императора, хотя это новое предательство могло быть предотвращено незамедлительными действиями со стороны всех провинций. Гордеоний зачитал армии копии всех писем, которые он разослал по Галлии, Британии и Испании с просьбой о помощи. Более того, он создал худший прецедент, передав все письма орлиным знаменосцам легионов, которые зачитывали их рядовым солдатам, прежде чем они были переданы командирам. Затем он приказал арестовать одного из мятежников, скорее для подтверждения своей власти, чем потому, что вина лежала на отдельном человеке. Армия двинулась из Бонна в Кёльн, в то время как галльские вспомогательные войска прибывали, поскольку галлы сначала оказывали энергичную помощь римскому делу: позже, по мере роста германской мощи, многие государства взялись за оружие против нас, вдохновленные надеждой на свободу и желанием иметь собственную империю, если им удастся избавиться от рабства. Гнев легионеров нарастал, и арест одного солдата не внушал им страха: более того, этот же солдат обвинил генерала в причастности к восстанию, утверждая, что, будучи посредником между Цивилисом и Флакком, теперь его подавляют по ложному обвинению, потому что он может свидетельствовать правду. Вокула с завидной храбростью возглавил трибунал и приказал схватить солдата, и, несмотря на его крики, распорядился отвести его на наказание. В то время как нелояльные были запуганы, лучшие подчинились приказу. Затем, поскольку войска единогласно потребовали Вокулу в качестве своего генерала, Флакк передал ему главнокомандование. 26 1 Но было много причин, которые разжигали их мятежный нрав: нехватка жалованья и зерна, и в то же время галльские провинции презрительно отказывались от сбора и дани; Рейн едва пускал лодки из-за беспрецедентной для того климата засухи; пополнение запасов было затруднено; отряды были размещены вдоль всего берега Рейна, чтобы не дать немцам переправиться через него, и по той же причине зерна было меньше, а потреблять его было больше. Невежественные люди считали даже низкий уровень воды чудом, как будто сами реки, древние укрепления нашей империи, подвели нас: то, что в мирное время они назвали бы случайностью или стихией, они тогда назвали судьбой и гневом богов. Когда наши войска вошли в Новаэзиум, к ним присоединился Шестнадцатый легион. Вокула теперь сотрудничал с Хереннием Галлом, разделяя с ним его обязанности; и, не осмеливаясь выступить против врага, они разбили лагерь в местечке под названием Гельдуба. Там они подняли боевой дух своих солдат, проводя с ними тренировки в боевом строю, возводя укрепления и частокол, а также проводя всевозможные другие виды военной подготовки; и чтобы укрепить их храбрость, дав им возможность заниматься грабежом, Вокула повёл отряд в ближайшие кантоны кугернов, которые заключили союз с Цивилисом; часть войск осталась с Хереннием Галлом. 27 1 И случилось так, что недалеко от лагеря германцы начали тащить к берегу корабль, нагруженный зерном, который сел на мель. Галл не хотел этого допустить и послал когорту на помощь кораблю; германцы также получили подкрепление, и по мере того, как помощь постепенно прибывала, между двумя сторонами завязалось ожесточенное сражение. Германцы нанесли нашим людям тяжелые потери и оттащили корабль. Разгромленные римские войска, как это стало тогда обычным делом, не стали винить себя в недостатке сил, а обвинили своего командира в предательстве. Они вытащили его из палатки, разорвали одежду и избили, требуя рассказать, какую взятку он получил и кто были его сообщники в предательстве его войск. Их гнев на Гордеония вернулся: они называли его автором, а Галла — орудием, пока, испугавшись их угроз убить его, он сам не обвинил Гордеония в предательстве; после чего Гордеония заковали в цепи и освободили только с прибытием Вокулы. На следующий день Вокула приказал казнить зачинщиков мятежа, настолько велик был контраст в этой армии между безудержной вседозволенностью и покорным подчинением. Несомненно, рядовые солдаты были верны Вителлию, но все офицеры склонялись к поддержке Веспасиана: отсюда и чередование преступлений и наказаний, и сочетание ярости с повиновением, так что, хотя войска можно было наказывать, их нельзя было контролировать. 28 1 Но тем временем могущество Цивилиса увеличивалось за счет огромных подкреплений со всей Германии, а союзы обеспечивались заложниками высшего ранга. Он приказал ближайшим народам преследовать убиев и тревиров, а другой отряд направил через Маас, чтобы угрожать менапиям и моринам, а также границам галльских провинций. Добыча была получена в обоих округах, но в отношении убиев действовали с большей жестокостью, поскольку, хотя и являясь племенем германского происхождения, они отреклись от своей родины и приняли римское имя агриппинцы. Часть их когорт была уничтожена в округе Маркодурум, где они действовали безрассудно, находясь далеко от берега Рейна. Тем не менее, убии не молча воздерживались от грабительских набегов на Германию, сначала безнаказанно; но позже они были отрезаны, и фактически на протяжении всей этой войны их добросовестность оказалась важнее их удачи. После разгрома Убиев Цивилис стал представлять ещё большую угрозу и, воодушевлённый успехом, продолжил осаду легионов, строго следя за тем, чтобы ни один тайный гонец не смог сообщить о приближении помощи. Он поручил батавам строительство машин и осадных сооружений; войскам с другого берега Рейна, требовавшим сражения, он приказал разрушить римский вал, а когда они были отброшены, он заставил их возобновить бой, поскольку их было более чем достаточно, и потери были легко понести. 29 1 Даже ночь не положила конец борьбе. Нападавшие подожгли груды дров вокруг города и, пируя, пока один за другим люди, воспламеняясь вином, бросались в бой с тщетной безрассудностью, ибо их оружие, брошенное в темноту, было бесполезно: но римляне целились в линию варваров, которую они ясно видели, и особенно в тех, кто отличался храбростью или наградами. Цивилис, понимая ситуацию, приказал своим людям потушить костры и добавить к бою суматоху темноты. Тогда, по правде говоря, все сводилось к нестройным крикам, неопределенным обстоятельствам, никто не мог видеть, чтобы нанести удар или парировать: куда бы ни раздавался крик, там все поворачивались и бросались; храбрость была бесполезна, случайность вносила полную неразбериху, и часто самые храбрые падали под оружием трусов. Германцы подчинялись лишь слепой ярости; римские солдаты, будучи опытными в опасностях, не стреляли из своих пик с железными наконечниками и тяжелых камней наугад. Когда звуки показывали, что люди взбираются на стены, или когда возводились лестницы, и враги оказывались в их руках, они сбивали их ударами щитов, а затем добивали копьями; многих, кто взбирался на стены, они поражали кинжалами. Когда ночь проходила таким образом, наступал новый день, и начиналась новая борьба. 30 1 Батавы построили двухэтажную башню. Они двинулись к преторианским воротам, так как там местность была наиболее ровной, но римляне выставили против неё крепкие шесты и многократными ударами балок разрушили её, причинив тяжёлые потери тем, кто находился на ней. Затем, пока их враги пребывали в беспорядке, они совершили внезапный и успешный вылаз на них; и в то же время легионеры, превосходившие их в мастерстве и хитрости, придумали против них дополнительные средства. Варваров больше всего напугала хорошо сбалансированная машина, установленная над ними, которая, внезапно обрушившись, настигла одного или нескольких врагов на глазах у их товарищей и, сместив противовес, бросила их в лагерь. Цивилис теперь потерял надежду на взятие лагеря штурмом и снова начал пассивную осаду, пытаясь тем временем подорвать уверенность легионов посланиями и обещаниями. 31 1 Эти события произошли в Германии перед битвой при Кремоне, о результате которой стало известно из письма Примуса Антония, к которому было добавлено провозглашение, изданное Цециной; и префект когорты с проигравшей стороны, некий Альпиний Монтан, лично признал несчастье своей стороны. Эта новость вызвала разные эмоции: галльские вспомогательные войска, не испытывавшие никакой партийной привязанности или ненависти и служившие без энтузиазма, по настоянию своих офицеров немедленно покинули Вителлия; ветераны колебались. Но по приказу Гордеония Флакка и под влиянием призывов своих трибунов они принесли клятву, которую ни их взгляд, ни их воля не подтвердили в полной мере; и, повторяя большую часть обычной формулы, они колебались при упоминании имени Веспасиана, некоторые тихонько бормотали его, большинство же молчали. 32 1 Затем некоторые письма Антония к Цивилису, прочитанные перед собравшимися войсками, вызвали у них подозрения, поскольку они, казалось, были адресованы союзнику и содержали враждебные высказывания о германской армии. Вскоре, когда эта новость достигла римского лагеря в Гельдубе, она вызвала те же дискуссии и те же действия; и Монтан был отправлен к Цивилису с приказом прекратить войну и перестать прикрывать враждебные действия ложным предлогом: он должен был сказать, что если Цивилис предпринял шаги на помощь Веспасиану, то его усилий уже было достаточно. На это Цивилис сначала дал хитрый ответ; позже, увидев, что Монтан по натуре импульсивен и склонен к восстанию, он начал жаловаться на опасности, которые он пережил за двадцать пять лет в лагерях римлян. «Воистину, славная награда, — сказал он, — я получил за свои труды: убийство брата, мои собственные цепи и дикие крики этой армии, требующей моего наказания; право народов дает мне право требовать мести за это. Вы, тревиры, и все остальные, обладающие духом рабов, чего вы ожидаете в награду за кровь, которую вы так часто проливали, кроме неблагодарной службы на оружии, бесконечной дани, порки, топоров палача и всего, что могут придумать ваши господа? Посмотрите, как я, префект одной когорты, вместе с каннифатами и батавами, ничтожной частью всех галлов, показал, что их огромные лагеря напрасны, и уничтожил их, или же осаждаю их и давлю мечом и голодом. Короче говоря, будьте смелы! Либо за вашей дерзостью последует свобода, либо мы все вместе потерпим поражение». Эти слова разозлили Монтана, но он отослал его с приказом составить мягкий доклад. Монтан вернулся, ведя себя так, словно потерпел неудачу в своем посольстве, но скрывая все, что впоследствии стало известно. 33 1 Цивилис сохранил часть своих войск, но отправил ветеранские когорты и лучших германцев под командованием Юлия Максима и Клавдия Виктора, своего племянника, атаковать Вокулу и его армию. Во время марша они разграбили зимние квартиры эскадрона кавалерии в Аскибургии; и они так неожиданно напали на лагерь Вокулы, что он не смог обратиться к своим солдатам или выстроить их в строй; единственным советом, который он мог дать в возникшей неразберихе, было укрепить центр легионерами: вспомогательные войска были рассеяны повсюду. Кавалерия атаковала, но, будучи встречена врагом в надлежащем порядке, бежала обратно к своим позициям. За этим последовала не битва, а резня. Нервийские когорты, движимые страхом или предательством, также оставили наши фланги без защиты: таким образом, бремя легло на легионеров, и они, потеряв свои знамена, уже были истреблены внутри частокола, когда внезапно неожиданная помощь изменила ход битвы. Некоторые когорты васконов, которых Гальба собрал ранее и за которыми теперь послали, приблизившись к лагерю и услышав звуки борьбы, атаковали противника с тыла, пока тот был поглощен сражением, и вызвали более масштабную панику, чем того требовала их численность: одни полагали, что прибыли все войска из Новезия, другие — что прибыли войска из Могонтиакума. Ошибка противника вселила в римлян мужество, и, полагаясь на силу других, они восстановили свою собственную. Все лучшие батавские пехотинцы были истреблены; их конница спаслась со знаменами и пленниками, которых они захватили в первом же нападении. Число погибших с нашей стороны в тот день было больше, но среди них были не самые храбрые; немцы потеряли своих лучших солдат. 34 1 Генералы с обеих сторон по одинаковой вине заслужили свои поражения и не смогли использовать свой успех: если бы Цивилис выстроил больше войск, его не смогли бы окружить столь немногочисленные когорты, и, прорвавшись в римский лагерь, он бы его уничтожил; Вокула не обнаружил приближения противника, и поэтому в тот момент, когда он совершил вылазку, он был разбит; затем, не уверенный в своей победе, он потратил несколько дней, прежде чем двинуться против врага, тогда как, если бы он был оперативен, оказал сильное давление и продолжил наступление, он мог бы одним ударом снять осаду легионов. Тем временем Цивилис испытал терпение осажденных, притворившись, что дело римлян проиграно и что его сторона одержала победу: он выставил римские знамена и штандарты; он даже показал пленных. Один из них осмелился совершить героический поступок, выкрикивая правду, за что его тут же растерзали германцы: их поступок укрепил его уверенность в своем заявлении; В то же время, измученные поля и пожары в горящих фермерских домах возвестили о приближении победоносной армии. Когда лагерь показался на виду, Вокула приказал установить знамена, построить вокруг них ров и частокол, велев своим войскам оставить там свой багаж и снаряжение, чтобы они могли сражаться без помех. Это заставило войска выкрикнуть протест против своего командира и потребовать немедленного сражения; и, по сути, они уже привыкли угрожать. Не тратя времени даже на построение, будучи в беспорядке и усталости, они вступили в бой с врагом; ибо Цивилис был готов к ним, полагаясь на ошибки противников не меньше, чем на храбрость своих собственных войск. Удача улыбнулась римской стороне, и самые мятежные оказались трусами: некоторые, помня о своей недавней победе, оставались на своих местах, наносили удары врагу, подбадривали друг друга и своих соседей; перестроившись, они протянули руки осажденным, умоляя их не упускать свой шанс. Последний, наблюдавший за всем со стен, совершил вылазку через все ворота своего лагеря. В этот момент конь Цивилиса поскользнулся и сбросил его; после чего обе стороны поверили сообщению о том, что он был ранен или убит. Удивительно, как эта вера наводила ужас на его людей и вселяла энтузиазм в врагов: однако Вокула, пренебрегая преследованием бегущих врагов, продолжил укреплять частокол и башни своего лагеря, как будто ему снова угрожала осада, тем самым неоднократно не сумев воспользоваться победой, что дало основания подозревать, что он предпочитает войну миру. 35 1 Ничто так не тревожило наши войска, как нехватка провизии. Обоз легионов был отправлен в Новаэзиум вместе с непригодными для службы солдатами, чтобы доставить оттуда провизию по суше; ибо враг контролировал реку. Первый конвой прошел без проблем, так как Цивилис еще не был достаточно силен для атаки. Но когда он услышал, что торговцы, снова отправленные в Новаэзиум, и сопровождающие их когорты двигаются, как будто в мирное время, что солдат со знаменами мало, что их оружие перевозят в повозках, в то время как все остальные ходят без дела, он выстроил свои силы и атаковал их, отправив сначала часть войск занять мосты и узкие участки дорог. Они сражались в длинном строю и безрезультатно, пока наконец ночью не положили конец конфликту. Когорты достигли Гельдубы, где лагерь оставался в своем прежнем состоянии, удерживаемый оставленными там войсками. Они не сомневались в огромной опасности, которая грозила им, если бы они вернулись с торговцами, тяжело нагруженными и в состоянии ужаса. Вокула усилил свою армию тысячей человек, отобранных из Пятого и Пятнадцатого легионов, осажденных у Ветеры, — войск, необузданных и враждебно настроенных к своим командирам. В поход отправилось больше людей, чем было приказано, и по пути они начали открыто роптать, что больше не намерены терпеть голод и козни своих командиров; но те, кого оставляли позади, жаловались, что их бросают на произвол судьбы из-за отступления части легионов. Так начался двойной мятеж: одни призывали Вокулу вернуться, другие отказывались возвращаться в лагерь. 36 1 Тем временем Цивилис осадил Ветеру: Вокула отступил в Гельдубу, а затем в Новезиум. Позже он одержал победу в сражении с кавалерией недалеко от Новезиума. Но и успех, и неудача разожгли в солдатах желание убить своих вождей; и когда легионеры получили подкрепление в лице солдат Пятого и Пятнадцатого легионов, они сразу же стали требовать пожертвование, узнав, что деньги прислал Вителлий. Гордеоний недолго медлил, но передал им дар от имени Веспасиана, и этот поступок больше всего способствовал мятежу. Солдаты, предаваясь разврату, пирам и собраниям по ночам, возродили свою старую ненависть к Гордеонию, и, не встретив сопротивления ни легата, ни трибуна, они вытащили его из постели и убили. Они собирались поступить с Вокулой точно так же, но он, переодевшись в рабскую одежду, сбежал в темноте. 37 1 Когда этот всплеск стих, их страх вернулся; и войска послали центурионов с письмами к галльским общинам с просьбой о вспомогательных войсках и пожертвованиях; сами же, ибо толпа без вождя всегда тороплива, робка и без энергии, при приближении Цивилиса быстро схватили оружие, а затем тут же бросили его и бежали. Несчастья породили среди них раздор, и люди из армии Верхней Германии отделились от дела остальных; изображения Вителлия все же были заменены в лагере и в ближайших бельгийских общинах, хотя он уже был мертв. Затем, раскаявшись в своих действиях, солдаты Первого, Четвертого и Двадцать второго легионов последовали за Вокулой, который заставил их вновь принести присягу на верность Веспасиану и повел их прорвать осаду Могонтиакума. Но осаждающие, разношерстная армия, состоящая из хаттов, усипи и матиаков, уже отступили, довольные своей добычей; однако они понесли некоторые потери, поскольку наши солдаты напали на них, когда они были рассеяны и ничего не подозревали. Более того, тревиры построили бруствер и частокол вдоль своих границ и сражались с германцами, неся большие потери с обеих сторон, пока вскоре своим восстанием не запятнали историю своих выдающихся заслуг перед римским народом. 38 1 Тем временем Веспасиан вступил во второе консульство, а Тит — в первое, хотя и отсутствовал в Риме; граждане, подавленные и встревоженные множеством страхов, добавили к реальным угрозам ложные тревоги, утверждая, что Луций Пизон замышлял заговор против правительства и возглавил восстание в Африке. Пизон, тогдашний проконсул Африки, был далек от бунтарского духа; но поскольку зерновые суда, направлявшиеся в Рим, задерживались из-за суровой зимы, простые люди в Риме, привыкшие покупать продовольствие ежедневно и не имевшие никаких общественных интересов, кроме снабжения зерном, поверили в свой страх, что порты закрыты, а конвои зерна задержаны; сторонники Вителлия, еще не утратившие партийного рвения, подпитывали этот слух, и, по сути, он был неблагодарен даже победившей партии, чья жадность, для удовлетворения которой не могли быть удовлетворены даже внешние войны, никакая гражданская победа не могла ее удовлетворить. 39 1 Первого января сенат на заседании, созванном городским претором Юлием Фронтином, принял решения, восхваляющие и благодарящие генералов, армии и союзных князей; Теттий Юлиан был лишен должности претора на том основании, что он покинул свой легион, когда тот перешел на сторону Веспасиана, и должность была передана Плотию Грипу; Горм получил всаднический сан. Вскоре после отставки Фронтина должность претора занял цезарь Домициан. Его имя ставилось в начале посланий и эдиктов, но реальная власть находилась в руках Муциана, за исключением тех случаев, когда Домициан осмеливался совершать многие действия по наущению своих друзей или по велению собственной фантазии. Но Муциан больше всего боялся Примуса Антония и Варуса Аррия, ибо они прославились своими недавними победами и пользовались популярностью у войск; Даже гражданское население благоволило им, потому что они никогда не обнажали меч против кого-либо, кроме как на поле боя. Ходили также слухи, что Антоний убеждал Скрибониана Красса, отличавшегося своим знатным происхождением и величием брата, захватить власть, обещая, что в случае отказа Скрибониана от предложения не будет недостатка в людях, готовых поддержать заговор, поскольку его было нелегко подкупить даже при наличии уверенности в успехе, тем более когда он опасался неопределенного исхода. Поэтому Муциан, не сумев открыто сломить Антония, превозносил его до небес в сенате и осыпал обещаниями втайне, указывая на то, что должность наместника Нижней Испании осталась вакантной после ухода Клавдия Руфа; одновременно он даровал трибунские и префектурные должности друзьям Антония. Затем, наполнив свой безрассудный разум надеждой и желанием, Муциан подорвал его силы, отправив на зимние квартиры Седьмой легион, который был ему самым преданным. Более того, Третий легион, собственные силы Аррия Вара, был отправлен обратно в Сирию; и часть армии отправилась в Германию. Таким образом, город, освободившись от бунтующих элементов, восстановил свой прежний облик; законы вновь обрели силу, а магистраты — свои функции. 40 1 В день, когда Домициан вошел в сенат, он кратко и умеренно говорил об отсутствии отца и брата, а также о своей молодости; его осанка была подобающей; и поскольку его характер еще не был известен, смятение, часто покрывавшее его лицо, рассматривалось как признак скромности. Когда Домициан поднял вопрос о восстановлении почестей Гальбы, Курций Монтан предложил также почтить память Пизона. Сенат принял оба предложения, но предложение, касающееся Пизона, так и не было приведено в исполнение. Затем по жребию была избрана комиссия для восстановления имущества, украденного во время войны, для определения и замены бронзовых табличек с законами, утративших свою актуальность, для очистки государственных архивов от дополнений, которыми их осквернила лесть того времени, и для проверки государственных расходов. Его преторство было возвращено Тетцию Юлиану после того, как стало известно, что он бежал к Веспасиану за защитой: Грип сохранил свою должность. Затем сенат решил вновь рассмотреть дело между Мусонием Руфом и Публием Целером; Публий был осужден, а тень Сорана умиротворена. День, отмеченный этим актом публичной суровости, не был лишен и личной славы. Мусоний был признан совершившим акт правосудия, но общественное мнение иначе относилось к Деметрию Кинику, поскольку он проявил больше эгоистичных интересов, чем благородных намерений, защищая Публия, который был явно виновен: сам Публий в час опасности не имел ни мужества, ни красноречия, чтобы противостоять ей. Теперь, когда был дан сигнал к мести доносчикам, Юний Маврикий попросил Цезаря дать сенату право изучить императорские записи, чтобы узнать, кто были доносчиками, выдвинувшими каждое обвинение. Домициан ответил, что по такому важному вопросу он должен посоветоваться с императором. 41 1 Под руководством своих главных членов сенат составил форму клятвы, в которой все магистраты и другие сенаторы, в порядке их вызова, с готовностью призывали богов засвидетельствовать, что они не поддерживали ни одного действия, которое могло бы поставить под угрозу безопасность кого-либо, и что они никогда не получали награды или должности за чьи-либо несчастья. Те, кто осознавал свою вину, повторяли ее робко и по-разному изменяли слова. Сенат одобрял их угрызения совести, но осуждал их лжесвидетельство; такое порицание сильнее всего коснулось Сариолена Вокулы, Нония Аттиана и Цестия Севера, которые были известны своими многочисленными лжесвидетельствами при Нероне. Сариолен также находился под бременем недавних обвинений, поскольку он пытался действовать аналогичным образом при Вителлии; сенат не прекращал угрожать ему личной расправой, пока он не покинул здание сената. Затем они набросились на Пачция Африканского и изгнали его, потому что он подсказал Нерону, что братья Скрибонии, известные своим братским согласием и богатством, погубят их. Африканский не осмелился признаться в своем преступлении и не мог его отрицать; но, обратившись к Вибию Криспу, который донимал его вопросами, он обвинил его в деяниях, которые тот не мог отрицать, и таким образом, сделав Вибия соучастником своей вины, он отвлек негодование сената. 42 1 В тот день Випстан Мессала снискал большую известность благодаря своей братской любви и красноречию, ибо, хотя он еще не достиг возраста, позволяющего войти в сенат, он осмелился выступить в защиту своего брата Аквилия Регула. Регул нажил себе самую горькую ненависть за то, что стал причиной падения домов Крассов и Орфита: он, казалось, добровольно взял на себя обвинение, несмотря на свой юный возраст, не для того, чтобы избежать опасности, а потому что надеялся таким образом обрести власть; и Сульпиция Претекстата,º жена Красса, и ее четверо детей также присутствовали, чтобы потребовать мести, если сенат возьмется за это дело. Таким образом, Мессала не стал защищать ни себя, ни обвиняемого, но, столкнувшись с опасностями, угрожавшими его брату, сумел склонить некоторых сенаторов на свою сторону. Однако Курций Монтан выступил против него с резкой речью и даже заявил, что после убийства Гальбы Регул дал деньги убийце Пизона и оторвал Пизону голову зубами. «Конечно же, — сказал он, — Нерон не принуждал вас к этому, и вы не купили неприкосновенность для своего положения или жизни этим варварским поступком. Давайте, конечно, будем терпеть защиту тех, кто предпочел разорить других, а не рисковать собой: в вашем случае изгнание вашего отца и раздел его имущества между кредиторами обеспечили вам безопасность; вы еще не были достаточно взрослыми, чтобы занимать государственные должности, у вас не было ничего, чего Нерон мог бы желать, ничего, чего он мог бы бояться. Из-за жажды убийства и алчности вы дали своим талантам, до тех пор нераскрытым и неопытным в защите, первый вкус благородной крови, когда в результате разорения государства вы захватили добычу консульского сана, обремененного семью миллионами сестерциев, и наслаждались великолепием жречества, вовлекая в это же разорение невинных детей, знатных стариков и знатных женщин; вы упрекали Нерона за его нехватку сил, изнуряя себя и своих доносчиков по отдельным домам; вы заявляли что весь сенат можно было свергнуть одним словом. Берегите и оберегайте, господа сенаторы, этого человека, столь искусного в советах, чтобы каждый век учился у него, и чтобы наши молодые люди подражали Регулу, как наши старики подражали Марцеллу и Криспу. Зло, даже если оно несчастливо, находит себе соперников. Что будет, если оно будет процветать и быть сильным? И если мы не смеем оскорблять этого человека, пока он всего лишь бывший квестор, осмелимся ли мы противостоять ему, когда он был претором и консулом? Думаете ли вы, что Нерон был последним тираном? Такого же мнения придерживались те, кто пережил Тиберия и Гая; однако тем временем Нерон стал еще более неумолимым и жестоким. Мы не боимся Веспасиана, таковы его годы и его умеренность; но примеры живут дольше, чем характеры людей. Мы слабеем, коллеги-сенаторы, и мы больше не тот сенат, который после свержения Нерона требовал, чтобы его доносчики и Инструменты следует наказывать согласно обычаям наших предков. Самый прекрасный день после плохого императора – первый. 43 1 Сенат выслушал Монтана с таким одобрением, что Гельвидий начал надеяться, что даже Марцелла можно будет свергнуть. Начав с панегирика в честь Клувия Руфа, который, будучи столь же богатым и красноречивым, не причинил никому вреда при Нероне, объединив таким образом своё обвинение с этим великим примером, он сокрушил Марцелла и разжег энтузиазм сенаторов. Когда Марцелл это понял, он, видимо, собираясь покинуть здание сената, сказал: «Я ухожу, Приск, и оставляю тебе твой сенат: играй роль царя в присутствии Цезаря». Вибий Крисп последовал за ним; оба были разгневаны, но их взгляды были разными: глаза Марцелла сверкали угрожающе, а Крисп делал вид, что улыбается; но наконец их остановили друзья, подбежавшие к ним. По мере разгорания спора, многочисленные и наиболее уважаемые сенаторы встали на одну сторону, в то время как на другой стороне оказались несколько сильных мужчин, все они были охвачены упрямой ненавистью; так весь день прошел в раздоре. 44 1 На следующем заседании сената Цезарь первым предложил забыть о несправедливости, обидах и неизбежных обстоятельствах прошлого; Муциан затем долго говорил в защиту доносчиков; однако в то же время, обращаясь к тем, кто возобновлял обвинения, которые они когда-то выдвигали, а затем отозвали, он мягко и почти умоляюще увещевал их. Сенаторы, теперь, когда они были против, отказались от свободы, которой начали пользоваться. Муциан, чтобы не показаться легкомысленным по отношению к решению сената или не предоставлять безнаказанность всем злодеяниям, совершенным при Нероне, отправил обратно на острова Октавия Сагитту и Антистия Сосиана, двух сенаторов, нарушивших свое изгнание. Октавий развратил Понтию Постумину, и когда она отказалась выйти за него замуж, в приступе ревности он убил ее; Сосиан разорил многих своей порочностью. Оба были осуждены и изгнаны в ссылку суровым решением сената; в то время как другим было разрешено вернуться, они оставались под тем же наказанием. Однако непопулярность Муциана не уменьшилась от этого поступка: ибо Сосиан и Сагитта были незначительны, даже если бы вернулись; способности, гнев и власть доносчиков, которые они использовали в злых целях, были тем, чего боялись люди. 45 1 Разногласия сенаторов на время уладились благодаря расследованию, проведенному в соответствии с древним обычаем. Сенатор Манлий Патруит пожаловался, что его избила толпа в колонии Сена, причем по приказу местных магистратов; более того, он сказал, что на этом избиение не закончилось: толпа окружила его и перед его лицом рыдала, скорбела и устроила фарсовые похороны, сопровождавшиеся оскорблениями и возмутительными выражениями в адрес всего сената. Обвиняемые были вызваны, и после слушания дела осужденные были наказаны, а сенат также принял решение предупредить население Сены о необходимости более дисциплинированного поведения. В то же время Антоний Фламма был осужден по закону о вымогательстве по обвинениям, выдвинутым жителями Кирены, и был сослан за свою жестокость. 46 1 Тем временем среди войск едва не вспыхнул мятеж. Те, кто был уволен Вителлием и затем объединился, чтобы поддержать Веспасиана, теперь просили восстановить их в преторианских когортах; легионеры, отобранные с той же целью, требовали обещанного им жалования. Даже вителлианцев нельзя было сместить без большого кровопролития; но содержание такого большого отряда под ружьем обошлось бы в огромную сумму. Муциан вошел в лагерь, чтобы внимательнее изучить срок службы каждого солдата; он выстроил победителей с их соответствующими знаками отличия и оружием, оставив умеренное расстояние между ротами. Затем вителлианцев, сдавшихся в Бовилле, как мы уже говорили выше, и всех остальных солдат, связанных с тем же делом, которых преследовали в городе и окрестностях, вывели почти без одежды и оружия. Муциан приказал им отойти в сторону и распорядился, чтобы солдаты из Германии и Британии, а также все находящиеся там войска из других армий заняли отдельные позиции. Они были парализованы первым же видом своего положения, когда увидели перед собой то, что показалось им вражеской линией, угрожающей им оружием и оборонительными средствами, в то время как сами оказались зажатыми, беззащитными, грязными и убогими; затем, когда их начали разделять и гнать в разные стороны, всех охватил ужас; больше всего испугались солдаты из Германии, ибо они подумали, что этим разделением их обрекают на бойню. Они начали бросаться на грудь своих товарищей, вцепляться им в шеи, умолять о прощальном поцелуе, моля их не покидать их больше и не допускать другой участи, когда их дело было одним и тем же; они обращались то к Муциану, то к отсутствующему императору, наконец, к небу и богам, пока Муциан не остановил их ненужную панику, назвав их всех «солдатами, связанными одной и той же клятвой» и «солдатами одного и того же императора». Он был более готов к этому, чем победоносные войска, которые своими ликующими возгласами подпитывали слезы остальных. Так закончился этот день. Но несколько дней спустя, когда Домициан обратился к ним, они приняли его с вновь обретенной уверенностью: они с презрением отнеслись к предложениям земель, но попросили службы в армии и жалования. Они прибегли к апелляциям, правда, но к апелляциям, которые не допускали отказа; соответственно, их приняли в преторианский лагерь. Затем тех, чей возраст и стаж службы это оправдывали, с почестями уволили; других уволили за тот или иной проступок, но постепенно и по одному — надежное средство для разгона сплоченной толпы. 47 1 Однако, независимо от того, действительно ли казна была бедна или сенат хотел создать такое впечатление, сенаторы проголосовали за принятие займа в шестьдесят миллионов сестерциев от частных лиц и назначили Помпея Сильвана ответственным за это дело. Вскоре после этого либо необходимость отпала, либо видимость такой необходимости была снята. Затем по предложению Домициана были отменены консульства, которые предоставил Вителлий; и Флавию Сабину были оказаны почести, подобные похоронам цензора — яркое доказательство непостоянства судьбы, которая всегда смешивает почести с унижениями. 48 1 Примерно в то же время был казнен проконсул Луций Пизон. Я постараюсь дать максимально точное описание его убийства, предварительно рассмотрев несколько более ранних обстоятельств, неразрывно связанных с источником и причинами подобных преступлений. Легионом и вспомогательными войсками, действовавшими в Африке для защиты границ империи, командовал проконсул во времена правления обожествленного Августа и Тиберия. Впоследствии Гай Цезарь, пребывавший в смятении и боявшийся Марка Силана, тогдашнего правителя Африки, забрал легион у проконсула и передал его легату, посланному с этой целью. Покровительство теперь было поровну разделено между двумя чиновниками; и источником раздора стал конфликт власти между ними, который, в свою очередь, усиливался их непристойной борьбой. Власть легатов возросла либо из-за длительного срока их полномочий, либо потому, что на менее значимых должностях люди более склонны играть роль соперников, в то время как самые выдающиеся проконсулы больше заботились о безопасности, чем о власти. 49 1 В то время легионом в Африке командовал Валерий Фест, молодой человек с экстравагантными привычками, чьи амбиции отнюдь не были умеренными, и которого беспокоили его отношения с Вителлием. Неизвестно, пытался ли он в ходе многочисленных встреч с Пизоном поднять восстание или же сопротивлялся предложениям Пизона, поскольку никто не присутствовал на их частных беседах, а после убийства Пизона большинство пыталось заручиться поддержкой убийцы. Нет сомнений в том, что провинция и войска были неблагосклонны к Веспасиану; более того, некоторые из вителлианцев, бежавших из Рима, указывали Пизону на то, что галльские провинции колеблются, что Германия готова к восстанию, что он сам находится в опасности и что война — более безопасный путь для человека, подозреваемого в мирное время. Тем временем Клавдий Стрелец, префект конницы Петры, благодаря удачному плаванию прибыл раньше центуриона Папирия, посланного Муцианом; Стрелец заявил, что центуриону было приказано убить Пизона, а его двоюродный брат и зять Галериан был казнен. Он настаивал, что единственная надежда на спасение заключается в каком-нибудь смелом шаге, но для этого есть два пути: Пизон может предпочесть войну немедленно или отправиться в Галлию и предложить себя в качестве предводителя вителлийских войск. Хотя Пизон совсем не был склонен к таким действиям, как только посланный Муцианом центурион прибыл в гавань Карфагена, он возвысил свой голос и продолжал повторять молитвы и обеты за Пизона, как если бы тот был императором, и призвал тех, кто встретил его и был поражен этим странным событием, повторять те же возгласы. Доверчивая толпа, хлынув на форум, потребовала присутствия Пизона и подняла шум своими радостными криками, не заботясь о правде и стремясь лишь польстить. Пизон, тронутый информацией Сагитты или движимый своей врожденной скромностью, не появился на публике и не доверился восторженной толпе. А когда, допросив центуриона, он узнал, что тот искал повод предъявить ему обвинение и убить его, он приказал казнить его, движимый не столько надеждой спасти свою жизнь, сколько гневом на убийцу, ибо этот центурион был одним из убийц Клодия Макера, а затем пришел с руками, залитыми кровью легата, чтобы убить проконсула. Затем он обличил карфагенян в прокламации, которая выдавала его тревогу, и оставил даже свои обычные обязанности, оставаясь запертым в своей резиденции, чтобы не было никакого повода для нового бунта, даже случайно. 50 1 Когда до Феста дошли сведения о народном волнении, а также известия о казни центуриона и о других событиях, как правдивых, так и ложных, с обычными преувеличениями, он послал всадников убить Писо. Они мчались так быстро, что ворвались в резиденцию проконсула в полумраке раннего рассвета с обнаженными мечами. Большинство из них не были знакомы с Писо, поскольку Фест выбрал для убийства карфагенских помощников и мавров. Недалеко от спальни Писо их случайно встретил раб. Солдаты спросили его, кто и где Писо. Раб ответил героической ложью, что он Писо, и был тотчас же убит. Однако вскоре после этого Писо был убит; ибо присутствовал человек, который узнал его, Бэбиус Масса, один из имперских агентов в Африке — человек, даже в то время губительный для лучших граждан, и его имя еще не раз всплывет среди причин зла, которое мы впоследствии пережили. Из Адруметума, где он ожидал развития событий, Фест поспешил в легион и приказал арестовать префекта лагеря, Кетрония Пизана, чтобы удовлетворить личную ненависть, но назвал его орудием Пизона; он также наказал некоторых солдат и центурионов, других же наградил; ни один из этих действий не был продиктован заслугами, а желанием создать видимость победы в войне. Позже он уладил разногласия между жителями Оэи и Лептиса, которые, хотя и были незначительными поначалу, начавшись среди этих крестьян с кражи урожая и скота, теперь переросли в вооруженные столкновения и регулярные сражения; ибо жители Оэи, будучи меньше своих противников, призвали гарамантов, неуправляемое племя, постоянно занимавшееся разбойничеством по отношению к своим соседям. Это привело к упадку лептитанов; Их земли были опустошены по всей округе, и они пребывали в ужасе внутри своих стен, пока с прибытием вспомогательных пехотных и конных отрядов гараманты не были разгромлены, и вся добыча была возвращена, за исключением того, что разбойники, бродившие по труднодоступным местным деревням, продали отдаленным племенам. 51 1 Но Веспасиан, узнав о битве при Кремоне и получив благоприятные известия со всех сторон, теперь услышал о падении Вителлия от многих представителей всех сословий, которые с одинаковой храбростью и удачей отважились пересечь зимнее море. Прибыли также посланники от царя Вологеза с предложением сорока тысяч парфянских всадников. Было славно и приятно получить такие предложения помощи от союзников и не нуждаться в них: он поблагодарил Вологеза и поручил ему отправить своих посланников в сенат и заверить его в том, что в империи царит мир. Пока Веспасиан был поглощен мыслями об Италии и положении дел в Риме, он услышал неблагоприятный вестник о Домициане, о том, что тот нарушает границы, установленные его молодостью и тем, что может быть допустимо для сына: соответственно, он передал Титу основную часть своей армии для завершения войны с иудеями. 52 1 Говорят, что перед отъездом Тит в долгой беседе с отцом умолял его не поддаваться легкому волнению из-за клеветнических доносов о Домициане и призывал его проявлять беспристрастность и снисходительность к сыну. «Ни армии, ни флоты, — утверждал он, — не являются столь сильной защитой императорской власти, как множество детей; ибо друзья охладевают, меняются и теряются со временем, судьбой, а иногда и чрезмерными желаниями или ошибками: кровные узы не могут быть разорваны ни одним человеком, тем более князьями, чьи успехи также пользуются другими, но чьи несчастья затрагивают только ближайших родственников. Даже братья не всегда будут согласны друг с другом, если отец не подаст пример». Веспасиан, не столько примирившись с Домицианом, сколько обрадовавшись проявлению братской привязанности Тита, велел ему быть бодрым и возвеличивать государство войной и оружием; сам же он будет заботиться о мире и своем доме. Затем он приказал отправить в море несколько самых быстроходных кораблей, нагруженных зерном, хотя это все еще было опасно: ведь Рим находился в таком критическом положении, что, когда на помощь пришли припасы от Веспасиана, в его зернохранилищах оставалось не более десяти дней запасов. 53 1 Поручение восстановить Капитолий было возложено Веспасианом на Луция Вестина, члена всаднического ордена, чье влияние и репутация ставили его в один ряд с знатью. Собранные им гаруспики распорядились перенести руины старого святилища на болота и возвести новый храм точно на том же месте, где стоял старый: боги не желали менять старый план. 21 июня, под безоблачным небом, территория, посвященная храму, была окружена лентами и гирляндами; воины с благоприятными именами вошли в ограду, неся ветви доброго предзнаменования; затем весталки в сопровождении юношей и девушек, чьи отцы и матери были живы, окропили территорию водой из источников и ручьев. Затем претор Гельвидий Приск, ведомый понтификом Плавтием Элианом, очистил это место жертвоприношением суоветаурий и поместил внутренности жертв на дерновый алтарь; после чего, помолившись Юпитеру, Юноне, Минерве и богам, защищающим империю, о благополучии этого предприятия и о том, чтобы с их божественной помощью они вновь возродили свой дом, который начал человек благодаря своему благочестию, он коснулся повязок, которыми был обмотан краеугольный камень, и веревок, которыми были сплетены; в то же время остальные магистраты, жрецы, сенаторы, всадники и большая часть народа, объединив свои силы в едином восторженном и радостном усилии, перетащили огромный камень на место. В фундамент повсюду бросали золото, серебро и необработанную руду, никогда не плавившуюся ни в одной печи, а находившуюся в естественном состоянии: гаруспики предостерегали от осквернения сооружения использованием камня или золота, предназначенных для каких-либо других целей. Храму дали большую высоту, чем старому: это было единственное изменение, которое допускали религиозные убеждения, и единственная черта, считавшаяся недостаточной в великолепии старого сооружения. 54 1 Тем временем весть о смерти Вителлия, распространившаяся по галльским и германским провинциям, положила начало второй войне; ибо Цивилис, отбросив всякие притворства, открыто напал на римский народ, а легионы Вителлия предпочли быть подчиненными даже иностранному господству, чем подчиняться Веспасиану как императору. Галлы вновь обрели мужество, полагая, что все наши армии находятся в таком же положении, поскольку распространился слух о том, что наши зимние квартиры в Мёзии и Паннонии осаждены сарматами и даками; подобные истории были придуманы и о Британии. Но ничто так не укрепило их веру в скорый конец нашего господства, как сожжение Капитолия. «Давным-давно Рим был захвачен галлами, но поскольку дом Юпитера остался невредим, римская власть устояла: теперь же этот роковой пожар дал небесное доказательство божественного гнева и предвещает переход власти над миром к народам за Альпами». Таковы были тщетные и суеверные пророчества друидов. Более того, распространился слух, что галльские вожди, посланные Отоном противостоять Вителлию, перед отъездом поклялись не подвести дело свободы, если непрерывная череда гражданских войн и внутренних беспорядков подорвет власть римского народа. 55 1 До убийства Гордеония Флакка ничто не всплывало на поверхность, чтобы раскрыть заговор; но после убийства Гордеония гонцы прошли между Цивилисом и Классиком, префектом тревирской конницы. Классик превосходил остальных по происхождению и богатству; он был из царской семьи, и его род был известен как в мирное, так и в военное время, и сам он хвастался, что среди его предков было больше врагов, чем союзников римлян. К заговорщикам присоединились Юлий Тутор и Юлий Сабин: Тутор был из племени тревиров, Сабин — из лингонов. Тутор был назначен префектом берега Рейна Вителлием; Сабин был движим своим врождённым тщеславием, и особенно гордостью за своё мнимое происхождение, ибо говорили, что его прабабушка благодаря своему обаянию и покладистости снискала благосклонность обожествлённого Юлия, когда тот вёл свои походы в Галлии. Эти вожди в ходе частных бесед сначала выясняли настроения всех своих соратников; затем, заручившись поддержкой тех, кого считали подходящими, они собрались в Кёльне в частном доме, поскольку государство в своем публичном качестве уклонялось от подобного предприятия; и все же некоторые из убиев и тунгров присутствовали. Но тревиры и лингоны, обладавшие доминирующей властью в этом вопросе, не допускали промедления в обсуждении. Они соперничали друг с другом, заявляя, что римский народ охвачен раздором, что легионы разгромлены, Италия опустошена, Рим в данный момент захвачен, и что все римские армии заняты своими войнами: если бы они только удержали Альпы вооруженными силами, галльским землям, однажды обретшим свободу, оставалось бы лишь решить, какие пределы они хотят установить своей власти. 56 1 Эти заявления были одобрены сразу же после их публикации: в отношении оставшихся в живых из армии Вителлия существовали сомнения. Большинство выступало за их казнь на том основании, что они были мятежниками, ненадежными и осквернены кровью своих командиров; однако предложение помиловать их возобладало, поскольку заговорщики опасались вызвать упорное сопротивление, лишив войска всякой надежды на помилование; утверждалось, что этих солдат лучше переманить на сторону союзников. «Если мы казним только командиров легионов, — говорили они, — то основная масса солдат легко присоединится к нам благодаря осознанию своей вины и надежде избежать наказания». Вкратце, таков был результат их первого обсуждения; и они послали эмиссаров по галльским провинциям, чтобы разжечь войну; зачинщики притворились покорными, чтобы еще больше дезориентировать Вокулу. Тем не менее, недостатка в людях, способных донести эту историю до Вокулы, не было; Однако у него не хватило сил, чтобы пресечь заговор, поскольку легионы были неполными и им нельзя было доверять. Между своими солдатами, которых он подозревал, и своими тайными врагами он счел лучшим на данный момент прибегнуть к уловкам и использовать те же методы нападения, которые применялись против него, и поэтому отправился в Кёльн. Там Клавдий Лабео, о пленении и изгнании которого среди фризов я говорил выше, бежал в поисках убежища, подкупив свою стражу, чтобы тот позволил ему бежать; и теперь он пообещал, если ему дадут отряд людей, что он отправится к батавам и вернет большую часть этого народа в союз с Римом. Он получил небольшой отряд пехоты и конницы, но не осмелился предпринять какие-либо действия среди батавов; однако он убедил некоторых нервиев и бетазиев взять в руки оружие и постоянно преследовал каннинефатов и марсаков скорее тайно, чем в открытой войне. 57 1 Вокула, соблазненный уловками галлов, поспешил против врага; и он был недалеко от Ветеры, когда Классик и Тутор, продвигаясь от основных сил под предлогом разведки, заключили соглашение с германскими вождями, и именно тогда они впервые отошли отдельно от легионов и укрепили свой лагерь отдельным валом, хотя Вокула возражал, что римское государство еще не было настолько сломлено гражданской войной, чтобы вызывать презрение даже у тревиров и лингонов. «Еще остались верные провинции», — сказал он; «Остались победоносные армии, судьба империи и боги-мстители. Так, в прежние времена Сакровир и Эдуаны, а в недавние — Виндекс и все галльские провинции, были сокрушены в одной битве. Те, кто нарушает договоры, по-прежнему должны столкнуться с теми же божествами, с той же судьбой, что и прежде. Обожествленные Юлий и Август лучше понимали дух галлов: действия Гальбы и снижение дани внушили им враждебный дух. Теперь они враги, потому что бремя их рабства легко; когда мы их ограбим и лишим, они станут друзьями». Сказав это в гневе, видя, что Классик и Тутор упорствуют в своем предательстве, Вокула повернулся и удалился в Новезиум: галлы занимали позицию в двух милях от него. Там их часто посещали центурионы и солдаты, и предпринимались попытки подорвать их верность, вплоть до того, что римская армия, совершив неслыханное преступление, присягала на верность иностранцам и совершала этот ужасный грех, убивая или арестовывая своих главных офицеров. Хотя многие советовали Вокуле бежать, он счел разумным действовать смело, созвал собрание и выступил с соответствующей речью. 58 1 «Никогда я не говорил вам с большей тревогой за вас или с меньшей за себя. Ибо я рад слышать, что моя смерть предопределена, и посреди моих нынешних несчастий я ожидаю своей участи как конца моих страданий. Именно за вас я испытываю стыд и жалость, — за вас, против которых не выстроено ни одного сражения, ни одного строя. Это будет лишь закон оружия и справедливое право врагов. Нет! Именно вашими руками Классик надеется сражаться против римского народа: он предлагает вам Галльскую империю и верность галлам. Даже если удача и мужество подведут нас в этот момент, неужели мы совсем забыли прошлое, забыли, сколько раз римские легионы предпочитали смерть, чем быть изгнанными со своих позиций? Как часто наши союзники терпели разрушение своих городов и позволяли сгореть вместе со своими женами и детьми, когда единственной наградой, которую они могли получить в своей смерти, была слава за то, что сохранили верность? В этот самый момент…» Легионы в Ветере несут тяготы голода и осады, не обращая внимания на угрозы или обещания: у нас есть не только оружие, люди и великолепные укрепления нашего лагеря, но и зерно и припасы, достаточные для войны, независимо от ее продолжительности. Недавно у нас было достаточно денег даже на пожертвование; и независимо от того, считаете ли вы это пожертвованием Веспасиана или Вителлия, вы, несомненно, получили его от римского императора. Если вы, победители во многих войнах, если вы, кто так часто обращал врага в бегство при Гельдубе и Ветере, боитесь открытого сражения, это, несомненно, позор; но у вас все еще есть укрепления, валы и способы отсрочить кризис, пока на помощь вам не придут войска из соседних провинций. А что, если я вам не угодую! Есть другие командиры, трибуны или даже какой-нибудь центурион или рядовой солдат, на которого вы можете опереться, чтобы ужасная весть о том, что вам предстоит следовать, не распространилась по всему миру. в свите Цивилиса и Классика и поддержите их вторжение в Италию. Когда германцы и галлы приведут вас к стенам Рима, поднимете ли вы тогда оружие против своей родины? Моя душа возмущена при мысли о таком преступлении. Будете ли вы нести караул Тутора, тревирца? Подаст ли батав сигнал к битве? Будете ли вы набирать ряды германцев? Каков будет результат вашего преступления, когда римские легионы выстроятся против вас? Станете ли вы дезертерами во второй раз, предателями во второй раз, будете ли колебаться между своей новой и старой верностью, ненавидимые богами? Я молю и умоляю тебя, Юпитер, великий и добрый, которому мы оказали честь столькими триумфами за восемьсот двадцать лет, и тебя, Квирин, отец Рима, чтобы, если вам не угодно было, чтобы этот лагерь оставался чистым и неприкосновенным под моим руководством, по крайней мере, вы не позволили бы ему быть оскверненным и запятнанным кем-либо. Учитель и специалист по классической филологии; даровать римским солдатам либо невиновность, либо раскаяние, быстро и без бедствий. 59 1 Войска восприняли эту речь с разными чувствами: надеждой, страхом и стыдом. Вокула отступил и готовился покончить с собой, но его вольноотпущенники и рабы помешали ему добровольно предвидеть самую ужасную смерть. Классик послал Эмилия Лонгина, дезертера из Первого легиона, и Вокула был быстро отправлен на казнь; что касается легатов, Геренния и Нумисия, он удовлетворился тем, что заковал их в цепи. Затем он принял знаки отличия римского полководца и вошел в лагерь. Будучи закоренелым преступником, он не нашел слов, кроме произнесения клятвы: присутствующие поклялись в верности «Галльской империи». Убийцу Вокулы он поощрил повышением в звании; остальных же наградил пропорционально их преступлениям. Затем Тутор и Классик разделили между собой ведение войны. Тутор осадил Кёльн крупными войсками и заставил его жителей и всех солдат на верхнем Рейне принести одинаковую присягу на верность; в Майнце он убил трибунов и изгнал префекта лагеря, когда те отказались принести присягу; Классик приказал самым отважным из сдавшихся отправиться к осаждённым и предложить им помилование, если они примут сложившуюся ситуацию; в противном случае надежды не было; их ждали голод, меч и самые ужасные испытания. Его посланники подкрепляли свои слова, приводя в пример собственный опыт. 60 1 Верность, с одной стороны, и голод, с другой, заставляли осажденных колебаться между честью и позором. Пока они колебались, их источники пищи, как обычные, так и необычные, иссякли, ибо они съели своих вьючных животных, лошадей и всех других животных, которые, хотя и были нечистыми и отвратительными, были вынуждены употреблять в пищу. Наконец, они вырвали даже кустарники, корни и траву, растущие в расщелинах скал, тем самым одновременно доказав свои страдания и свою выносливость, пока, наконец, позорно не запятнали то, что могло бы быть блестящей репутацией, отправив делегацию к Цивилису с мольбами о пощаде. Он отказался выслушать их просьбы, пока они не присягнут на верность Галльской империи; тогда он договорился о добыче их лагеря и послал стражу, чтобы обеспечить сохранность сокровищ, сопровождающих лагерь и багажа, а также сопроводить солдат, когда они покинут свой лагерь с пустыми руками. Пройдя около пяти миль, немецкие войска внезапно атаковали и окружили их, несмотря на то, что они не подозревали об опасности. Самые храбрые были сражены на месте, многие погибли, рассеявшись; остальные вернулись в лагерь. Сивилис, правда, жаловался на действия немцев и упрекал их за позорное предательство. Но было ли это всего лишь притворством с его стороны или он не смог сдержать их ярость, точно не доказано. Его войска разграбили лагерь и подожгли его; пламя уничтожило всех, кто выжил в битве. 61 1 Цивилис, в соответствии с обетом, который часто дают эти варвары, с тех пор, как впервые взял в руки оружие против римлян, красил волосы в красный цвет и отращивал их длинными, но теперь, когда резня легионов наконец завершилась, он коротко их обрезал; также говорили, что он преподнес своему маленькому сыну несколько пленников в качестве мишеней для стрел и дротиков ребенка. Однако он не связывал себя или какого-либо батавца клятвой верности Галлии, ибо полагался на ресурсы германцев и считал, что, если возникнет необходимость оспаривать империю с галлами, он будет иметь преимущество благодаря своей репутации и превосходящей силе. Муний Луперк, командующий легионом, был отправлен, среди прочих даров, в Веледу. Эта девушка из племени бруктеров пользовалась обширным авторитетом, согласно древнему германскому обычаю, который считает многих женщин наделенными пророческими способностями и, по мере распространения суеверия, приписывает им божественность. В это время влияние Веледы достигло своего пика, поскольку она предсказала успех немцев и уничтожение легионов. Но Луперк погиб в пути. Несколько центурионов и трибунов галльского происхождения были взяты в заложники для обеспечения союза. Зимние квартиры вспомогательной пехоты и кавалерии, а также легионов были снесены и сожжены, за исключением квартир в Майнце и Виндониссе. 62 1 Шестнадцатый легион, вместе с вспомогательными войсками, подчинившимися одновременно с Цивилисом, получил приказ выдвинуться из Новаэзия в колонию Тревиров, и был назначен день, до которого он должен был покинуть лагерь. Всё это время солдаты пребывали в тревоге: трусы были в ужасе от судьбы тех, кто был убит в Ветере, лучшие солдаты были охвачены чувством стыда и позора. Они спрашивали себя: «Что это будет за поход? Кто будет нами руководить? Всё будет во власти тех, кого мы сделали хозяевами жизни и смерти». Другие не испытывали чувства позора и прятали при себе деньги и самые ценные вещи; некоторые приготовили оружие и опоясались, словно готовясь к битве. Пока они были заняты этим, настал час отъезда; но это оказалось печальнее, чем период ожидания, ибо внутри стен их унизительное положение не было столь заметным; Открытое пространство и дневной свет обнажили их позор. Портреты императоров были сорваны; их штандарты были без украшений, в то время как галльские знамена сверкали со всех сторон; их строй двигался молча, как длинная похоронная процессия, возглавляемая Клавдием Санктусом, который был отвратителен на вид, так как ему выкололи один глаз, и был еще слабее умом. Их позор удвоился, когда к их строю присоединился еще один легион, дезертировавший из лагеря в Бонне. Более того, теперь, когда распространилась весть о пленении легионов, все, кто еще вчера содрогался при виде имени Рима, убегая со своих полей и домов и стекаясь со всех сторон, проявили чрезмерную радость от этого необычного зрелища. Эскадрон пичентинской конницы не смог вынести радости, проявленной оскорбляющей толпой, но, презирая обещания и угрозы Санктуса, ускакал в Майнц; По пути они случайно встретили Лонгина, убийцу из Вокулы, которого засыпали оружейным дождем, и так началось будущее искупление их вины: легионы, не меняя курса, разбили лагерь у стен Тревиров. 63 1 Цивилис и Классик, воодушевленные своим успехом, спорили, не следует ли им отдать Кёльн своим армиям для грабежа. Их природная жестокость и жадность к добыче склоняли их к разрушению города: против этого стояли интересы войны и преимущество репутации милосердия в то время, когда они создавали новую империю; кроме того, Цивилис был также вдохновлен памятью о службе, оказанной ему в начале восстания, когда его сын был арестован в Кёльне, но в заключении с ним обращались с почестями. Однако племена по ту сторону Рейна ненавидели город за его богатство и быстрый рост; и они считали, что войне не будет конца, если это место не станет общим домом для всех германцев без различия, иначе город будет разрушен, а убии рассеяны, как и другие народы. 64 1 Итак, племя тенктеров, отделившееся от колонии Рейном, отправило посольство с приказом представить свои требования на собрании жителей Кёльна. Самые радикальные из делегатов изложили эти требования следующим образом: «Мы благодарим наших общих богов и прежде всего Марса за ваше возвращение в тело германского народа и к германскому имени, и мы поздравляем вас с тем, что наконец вы станете свободными людьми среди свободных людей; ибо до сегодняшнего дня римляне перекрывали реки и земли, и, в некотором роде, само небо, чтобы помешать нам встречаться и совещаться, или же — и это более суровое оскорбление для людей, рожденных для оружия, — заставляли нас встречаться безоружными и почти голыми, под охраной и платя цену за эту привилегию. Но чтобы навсегда обеспечить нашу дружбу и союз, мы требуем, чтобы вы снесли стены вашей колонии, бастионы вашего рабства, ибо даже дикие животные забывают свою храбрость, если вы держите их взаперти; мы требуем, чтобы вы убили всех римлян на ваших территориях. Свобода и господа нелегко сочетаются. Имущество убитых должно быть внесено в общий фонд, чтобы никто не мог ничего скрыть или отделить свои интересы. И мы, и вы должны иметь право на Живите на обоих берегах, как когда-то жили наши отцы. Как природа всегда даровала дневной свет всему человечеству, так она открыла все земли храбрым. Вернитесь к обычаям и нравам ваших отцов, отбросив те удовольствия, которые дают римлянам больше власти над своими подданными, чем даёт им оружие. Будучи чистым, незапятнанным народом, забывшим о своём рабстве, вы будете жить наравне с любыми другими или будете править другими. 65 1 Жители Кёльна сначала некоторое время обдумывали этот вопрос, а затем, поскольку страх перед будущим не позволял им принять предложенные условия, а нынешние обстоятельства не позволяли открыто их отвергнуть, они дали следующий ответ: «Первую возможность свободы мы использовали с большей поспешностью, чем осторожностью, чтобы присоединиться к вам и другим немцам, которые являются нашими родственниками. Но безопаснее строить стены города выше, чем сносить их в тот момент, когда римские армии концентрируются. Все иностранцы итальянского или провинциального происхождения на наших землях были уничтожены войной или бежали каждый в свой дом. Первые поселенцы, обосновавшиеся здесь давным-давно, стали нашими союзниками по браку, и для них, как и для их детей, это их родной город; и мы не можем думать, что вы настолько несправедливы, чтобы желать, чтобы мы убивали наших собственных родителей, братьев и детей. Сейчас мы отменяем пошлины и все сборы, которые являются бременем для торговли: пусть будет свободное общение между нами, но днем и без оружия до истечения срока действия «Со временем мы привыкнем к нашим новым и непривычным правам. Арбитрами будут Цивилис и Веледа, перед которыми будут ратифицированы все наши соглашения». Этими предложениями они сначала успокоили Тенктеров, а затем отправили делегацию к Цивилису и Веледе с дарами, которая получила от них всё, чего желали жители Кёльна; однако посольству не разрешили приблизиться к самой Веледе и обратиться к ней напрямую: им не позволили увидеть её, чтобы внушить ей ещё больше уважения. Сама она жила в высокой башне; один из её родственников, выбранный для этой цели, передавал ей вопросы и приносил ответы, словно посланник бога. 66 1 Теперь, когда могущество Цивилиса возросло благодаря союзу с жителями Кёльна, он решил попытаться завоевать расположение соседних народов или, если они откажутся, напасть на них. Он уже захватил сунуков и организовал их молодежь в пехотные роты, когда Клавдий Лабео оказал сопротивление силами бетазиев, тунгров и нервий, которые он поспешно собрал, но он был уверен в своих позициях, поскольку захватил мост через Маас. Войска сражались на этом узком пространстве без решающего результата, пока германцы не переплыли реку и не атаковали тыл Лабео; В то же время Цивилис, действуя под влиянием смелого порыва или в соответствии с ранее достигнутой договоренностью, бросился к строю тунгров и громко воскликнул: «Мы не начинали войну с целью сделать батавов и тревиров господствующими над другими народами: такая высокомерие нам не свойственно. Примите союз с нами: я присоединяюсь к вам, хотите ли вы, чтобы я был вашим вождем, или предпочитаете быть рядовым солдатом». Большинство тунгров были тронуты этим призывом и уже собирались сложить мечи, когда Компан и Ювеналис, двое из их главных воинов, сдали ему весь народ; Лабео бежал, прежде чем его успели окружить. Цивилис принял также подчинение бетасиев и нервийцев и присоединил их к своим войскам: его власть теперь была велика, ибо народы либо были напуганы, либо добровольно склонялись на его сторону. 67 1 Тем временем Юлий Сабин уничтожил все свидетельства союза с Римом и распорядился приветствовать себя как Цезаря; затем он поспешно направил большую и неорганизованную толпу своих соотечественников против секванов, народа, граничащего с лингонами и верного нам. Секуаны не отказались от битвы; удача была на стороне лучшего дела: лингоны были разгромлены. Сабин так же быстро бежал в ужасе с поля боя, как и был готов начать его; и, чтобы распространить слух о собственной смерти, он сжег загородный дом, в который бежал в поисках убежища, и все считали, что он покончил жизнь самоубийством там. Но позже я расскажу в соответствующем месте, каким образом и в каких укрытиях он продлил свою жизнь на девять лет, а также опишу верность его друзей и благородный пример, поданный его женой Эппониной. Успех секванов остановил стремление к войне. Постепенно общины пришли в себя и начали выполнять свои обязательства по договорам; в этом движении Реми возглавили движение, разослав по галльским провинциям весть о необходимости отправки послов для обсуждения в общих интересах вопроса о том, что галльские народы предпочитают: свободу или мир. 68 1 Но в Риме все новости из Галлии были преувеличены в худшую сторону и вызывали у Муциана беспокойство, опасаясь, что даже выдающиеся полководцы — ведь он уже выбрал Галла Анния и Петилия Цериала — не смогут выдержать всю тяжесть этой великой войны. Он не мог покинуть город без главы; и он с тревогой наблюдал за необузданными страстями Домициана, подозревая, как я уже говорил, Примуса Антония и Вара Аррия. Вар, возглавлявший преторианскую гвардию, по-прежнему контролировал вооруженные силы: Муциан сместил его, но, чтобы не оставлять его без утешения, назначил его ответственным за снабжение зерном. Чтобы успокоить чувства Домициана, которые не были неблагоприятны для Варуса, он назначил командующим преторианцами Аррекина Клеменса, который был связан с домом Веспасиана браком и пользовался любовью Домициана, ссылаясь на то, что отец Клеменса занимал ту же должность с отличием при Гае Цезаре, что его имя пользовалось популярностью среди солдат, и что сам Клеменс, хотя и был сенаторского ранга, был равен обязанностям префекта, как и обязанностям своего сословия. Все самые выдающиеся граждане были зачислены в экспедицию, другие — по собственному желанию. Таким образом, Домициан и Муциан готовились отправиться в путь, но с разными чувствами; Домициан был полон юношеской надежды, а Муциан замышлял задержки, чтобы сдержать пыл другого, опасаясь, что, если он однажды возьмет командование армией, его юношеская импульсивность и злые советники сделают его опасным как для мира, так и для войны. Победоносные легионы — Восьмой, Одиннадцатый, Тринадцатый и Двадцать первый, входившие в состав Вителлийского легиона, а также недавно призванный Второй легион — были введены в Галлию, часть пути пройдя через Пеннинские и Коттийские Альпы, часть — через Грайские; Четырнадцатый легион был призван из Британии, Шестой и Первый — из Испании. Итак, когда весть о приближающейся армии распространилась, галльские государства, естественно склонные к более мягким методам, собрались среди реми. Там их ждала делегация тревиров во главе с Юлием Валентином, самым пламенным сторонником войны. В тщательно подготовленной речи он излил все обычные обвинения против великих империй и обрушил поток оскорблений и инвектив на римский народ, будучи оратором, хорошо приспособленным для того, чтобы сеять смуту и восстания, и популярным среди слушателей своим безумным красноречием. 69 1 Но Юлий Ауспекс, вельможа из рода Реми, сосредоточился на могуществе Рима и благословениях мира; он указал, что даже трусы могут начать войну, но вести её можно только с риском для самых храбрых, и, кроме того, легионы уже были на фронте; таким образом, он удержал самых благоразумных из народа, руководствуясь соображениями почтения и верности, а молодых людей – указывая на опасность и внушая им страх: народ восхвалял дух Валентина, но следовал советам Ауспекса. Несомненно, тот факт, что тревиры и лингоны поддержали Вергиния во время восстания Виндекса, навредил им в глазах галлов. Многих отпугнула вражда между галльскими провинциями. «Где, – спрашивали они, – нам найти вождя для войны? Где искать приказы и покровительство? Что мы выберем для нашей столицы, если всё пойдёт хорошо?» Победы они не одержали, но уже воцарились раздоры; одни оскорбительно хвастались своими договорами, другие — своим богатством и силой, третьи — своим древним происхождением; испытывая отвращение к перспективам будущего, они в конце концов выбрали нынешнее положение дел. Тревирам от имени галльских провинций были отправлены письма с требованием воздержаться от вооруженных действий, в которых говорилось, что можно получить прощение и что люди готовы заступиться за них, если они раскаются. Валентин снова выступил против и сумел закрыть уши своих соплеменников для этих предложений; однако он не был столь активен в подготовке к войне, как усердно убеждал народ. 70 1 В результате ни тревиры, ни лингоны, ни другие мятежники не предприняли никаких усилий, соразмерных серьезности кризиса; даже вожди не советовались друг с другом, но Цивилис рыскал по бездорожью Бельгии, пытаясь захватить Клавдия Лабео или изгнать его из страны, в то время как Классик большую часть времени пребывал в ленивом безделье, наслаждаясь своей верховной властью, как будто она уже была обеспечена; даже Тутор не спешил занимать войсками Верхний Рейн и Альпийские перевалы. Тем временем 21-й легион проник через Виндониссу, а Секстилий Феликс вошел через Рецию с вспомогательной пехотой; к этим войскам присоединился эскадрон отборной кавалерии, первоначально сформированный Вителлием, но позже перешедший на сторону Веспасиана. Этим войском командовал Юлий Бригантик, сын сестры Цивилиса, которого ненавидел его дядя, а тот, в свою очередь, ненавидел своего дядю со всей той горькой ненавистью, которая часто существует между ближайшими родственниками. Тутор сначала пополнил войска Тревиров новым отрядом вангионов, керакатов и трибоков, а затем усилил их опытными пехотинцами и конными войсками, набранными из легионеров, которых он либо развратил надеждой, либо одолел страхом; эти силы сначала перебили когорту, отправленную вперед Секстилием Феликсом; затем, когда римские генералы и армии начали приближаться, они вернулись к своей верности, дезертировав с честью, за ними последовали трибоки, вангионы и керакаты. Тутор в сопровождении тревиров избежал Майнца и отступил в Бингиум. Он был уверен в своей позиции, поскольку разрушил мост через Наву, но подвергся нападению когорт под командованием Секстилия, который, обнаружив брод, разоблачил его и вынудил бежать. Это поражение ужаснуло тревиров, и простой народ бросил оружие и рассеялся по полям: некоторые вожди, желая первыми отказаться от войны, укрылись в тех государствах, которые не разорвали союз с Римом. Легионы, переброшенные из Новезия и Бонна к тревирам, как я уже говорил выше, теперь добровольно принесли присягу на верность Веспасиану. Все это произошло во время отсутствия Валентина; однако, когда он вернулся, он был вне себя от ярости и хотел снова все разрушить и погубить; После этого легионы отступили к медиоматрикам, союзному народу: Валентин и Тутор вновь подняли тревиров на борьбу и убили двух военачальников, Геренния и Нумисия, чтобы укрепить связь между ними в их общем преступлении, уменьшив их надежду на помилование. 71 1 Таково было положение дел в войне, когда Петилий Цериалис достиг Майнца. Его прибытие вселило большие надежды; сам Цериалис жаждал битвы и по природе был больше склонен презирать врага, чем защищаться от него; он воодушевил своих солдат своими яростными словами, заявив, что не будет медлить ни минуты, когда у него появится возможность вступить в бой с врагом. Войска, собранные по всей Галлии, он отправил обратно в их государства и велел им доложить, что легионов достаточно для поддержания империи: союзники должны были вернуться к своим мирным делам без всяких опасений, поскольку, как только римская армия начинала войну, эта война фактически заканчивалась. Этот акт усилил готовность галлов к покорности; теперь, когда они вернули своих молодых людей, они легче переносили бремя дани и были более охотно послушны, когда видели, что их презирают. Но когда Цивилис и Классик услышали, что Тутор потерпел поражение, тревиры разгромлены, а их враги повсюду одерживают победу, они встревожились и поспешили собрать свои разрозненные силы; тем временем они разослали множество сообщений, чтобы предостеречь Валентина от рискованного решающего сражения. Эти обстоятельства побудили Цериалиса к более быстрым действиям: он отправил нескольких офицеров к Медиоматрикам, чтобы те направили легионы против врага более прямым путем, а сам объединил войска в Майнце со всеми силами, которые он привез с собой; после трехдневного похода он прибыл в Ригодулум, который Валентин занял с большим отрядом тревиров. Город был естественно защищен холмами или Мозелем; кроме того, Валентин построил рвы и каменные валы. Однако эти укрепления не остановили римского полководца от приказа пехоте начать атаку или от отправки конницы на холм, поскольку он презирал своего врага, полагая, что его собственные люди получат больше пользы от своей храбрости, чем наспех собранные силы противника от своей позиции. Римские войска немного задержались в своем подъеме, поскольку были подвержены обстрелам противника: когда они приблизились вплотную, тревиры были сброшены вниз, как рушащееся здание. Более того, часть конницы обошла холмы снизу и захватила самых знатных бельгийцев, среди которых был их предводитель Валентин. 72 1 На следующий день Цериалис вошел в колонию Тревиров. Его солдаты жаждали разграбить город и говорили: «Это родной город Классика, а также Тутора; это те люди, чья измена привела к осаде и резне наших легионов. Какое чудовищное преступление совершила Кремона? И все же Кремона была оторвана от самого сердца Италии, потому что задержала победителей всего на одну ночь. Эта колония стоит на границе Германии, невредимая, и радуется трофеям, отнятым у наших армий, и убийству наших командиров. Добыча может отправиться в императорскую казну: нам достаточно поджечь эту мятежную колонию и уничтожить ее, ибо таким образом мы сможем компенсировать уничтожение стольких наших лагерей». Цериалис опасался позора, который его постигнет, если люди поверят, что он наделил свои войска духом вседозволенности и жестокости, и поэтому он сдерживал их пылкий гнев: и они повиновались ему, ибо теперь, когда они отказались от гражданской войны, они были более умеренны в отношении чужеземных врагов. Их внимание привлек печальный вид, который представляли собой легионы, созванные из числа медиоматриков. Эти войска стояли там, подавленные осознанием собственной вины, их взгляды были устремлены в землю: когда армии встретились, не было обмена приветствиями; солдаты не отвечали тем, кто пытался их утешить или ободрить; они оставались скрытыми в своих шатрах и избегали самого дневного света. Их парализовало не столько опасность и страх, сколько чувство стыда и позора, а даже победители онемели. Последние не смели говорить или умолять, но слезами и молчанием продолжали просить прощения за своих товарищей, пока Цериалис наконец не успокоил их, сказав, что за все, что произошло из-за разногласий между солдатами и их командирами или из-за предательства их врагов, ответственна судьба. Он призвал их считать этот день первым днем их службы и верности и заявил, что ни император, ни он не помнят их прежних злодеяний. Затем их отвели в тот же лагерь, где находились остальные, и в каждой роте было зачитано объявление, запрещающее любому солдату, вступившему в ссору или спор, дразнить товарища изменой или убийством. 73 1 Вскоре Цериалис созвал собрание тревиров и лингонов и обратился к ним так: «Я никогда не занимался ораторским искусством, и римский народ всегда отстаивал свои достоинства оружием; но поскольку слова имеют для вас наибольший вес, и вы не оцениваете добро и зло по их собственной природе, а судите по разговорам мятежников, я решил сказать несколько вещей, которые теперь, когда война закончилась, вам полезнее услышать, чем мне. Римские полководцы и генералы вторглись в вашу землю и земли других галлов не из желания наживы, а потому что были приглашены вашими предками, которые были до смерти измучены внутренними распрями, в то время как германцы, которых они пригласили на помощь, поработили их всех, как союзников, так и врагов. Сколько сражений мы вели против кимвров и тевтонов, с какими трудностями сталкивались наши армии и с каким результатом мы вели войны против германцев, совершенно известно. Мы занимали берега Рейна не Чтобы защитить Италию, но не допустить восшествия на престол Галлии второго Ариовиста. Неужели вы считаете, что вы дороже Цивилису и его батавам или народам по ту сторону Рейна, чем ваши деды и отцы были своим предкам? У немцев всегда одни и те же причины для перехода в галльские провинции — похоть, алчность и стремление сменить место жительства, чтобы оставить позади свои болота и пустыни и стать хозяевами этой плодородной земли и вас самих: свобода, однако, и лицемерные названия — вот их предлоги; но ни один человек никогда не стремился поработить другого или завоевать власть для себя, не используя именно эти слова. 74 1 «В Галлии всегда были короли и войны, пока вы не подчинились нашим законам. Хотя вы часто провоцировали нас, единственное, чем мы воспользовались, используя свои права победителей, — это возложили на вас необходимые издержки на поддержание мира; ибо вы не можете обеспечить спокойствие среди народов без армий, содержать армии без жалования и выплачивать жалование без налогов: всё остальное у нас общее. Вы часто командуете нашими легионами; вы правите этими и другими провинциями; мы не претендуем на привилегии, вы не подвергаетесь никаким исключениям. Вы пользуетесь преимуществами добрых императоров наравне с нами, хотя и живёте далеко от столицы: жестокие императоры нападают на тех, кто находится ближе к ним. Вы терпите бесплодные годы, чрезмерные дожди и все другие стихийные бедствия; точно так же терпите расточительность или жадность ваших правителей. Пороки будут существовать, пока есть люди, но эти пороки не вечны и компенсируются наступлением лучших времён: если только вы не надеетесь, что будете наслаждаться более мягким правлением, если над вами будут править Тутор и Классик, или что Налоги, необходимые для содержания армий, чтобы сдерживать германцев и бриттов, будут меньше, чем сейчас. Ибо если римлян изгонят — чего же, не дай Бог, будет, кроме всеобщей войны между всеми народами? Удача и порядок восьмисот лет создали это могучее сооружение, которое невозможно разрушить, не сокрушив его разрушителей; более того, вы в величайшей опасности, ибо обладаете золотом и богатством, которые являются главными причинами войны. Поэтому любите и берегите мир и город, в котором мы, завоеватели и побежденные, пользуемся равным правом: пусть уроки удачи, как хорошей, так и плохой, предостерегают вас от предпочтения неповиновения и разорения повиновению и безопасности». Этими словами Цериалис успокоил и воодушевил своих слушателей, которые опасались более суровых мер. 75 1 Тревиры были уже покорены победоносной армией, когда Цивилис и Классик написали Цериалу следующее: «Веспасиан мертв, хотя известие о его смерти скрыто; Рим и Италия истощены внутренними войнами; имена Муциана и Домициана пусты и не имеют никакого веса: если вы желаете империю галлов, нас устраивают границы наших собственных государств; если вы предпочитаете сражаться, мы не отказываем вам и в этом». Цериал не ответил Цивилису и Классику; но он послал гонца, который доставил письмо, и само письмо к Домициану. Противник, чьи силы были разделены, теперь приближался со всех сторон. Многие обвиняли Цериалиса в том, что он допустил такое сосредоточение войск, когда мог бы отрезать их по частям. Римская армия построила ров и частокол вокруг их лагеря, который они опрометчиво заняли до этого момента, несмотря на его незащищенность. 76 1 Среди германцев разгорелся конфликт, высказанный различными мнениями. Цивилис настаивал на том, что им следует дождаться народов из-за Рейна, которые настолько напугают римлян, что их силы будут сломлены и рухнут. «Что касается галлов, — сказал он, — то что они, как не добыча для победителей? И все же бельгийцы, их единственная реальная сила, открыто на нашей стороне или желают нам успеха». Тутор утверждал, что задержка улучшит положение римлян, поскольку их армии прибывают со всех сторон. «Один легион, — сказал он, — привезен из Британии; другие призваны из Испании или прибывают из Италии; это не наспех набранные войска, а опытная и закаленная армия. Германцы, на которых мы возлагаем надежды, никогда не подчиняются приказам и указаниям, а всегда действуют по собственному капризу; что касается денег и подарков, единственного, чем их можно добиться, у римлян их больше, чем у нас, и никто не настолько одержим войной, чтобы не предпочесть покой опасности, если получит за это ту же награду. Тогда как, если мы вступим в бой немедленно, у Цериалиса нет легионов, кроме тех, которые состоят из остатков армии в Германии, и эти легионы связаны договорами с галльскими государствами. Что касается самого факта, что, вопреки собственным ожиданиям, они недавно разгромили недисциплинированную силу Валентина, это лишь подпитывает безрассудный дух как солдат, так и полководцев: они осмелятся во второй раз и попадут в руки не неопытного юноши, больше озабоченного словами и речами». «Не только сталью и оружием, но и властью Цивилиса и Классика. Когда наши враги увидят этих вождей, их души вновь охватит ужас и воспоминания об их бегстве, голоде и многочисленных пленениях, когда их жизни были в нашей власти. Тревиры и Лингоны не сдерживаются никакими чувствами: они возобновят вооружённую борьбу, как только страх их покинет». Классик положил конец этим разногласиям, одобрив взгляды Тутора, на основании которых они немедленно и действовали. 77 1 Центр их линии был отведен убиям и лингонам; на правом фланге находились батавские когорты, на левом — бруктеры и тенктеры. Они бросились вперед, одни по холмам, другие между дорогой и Мозелем, так быстро, что Цериалис был в своей комнате и постели — ведь он не ночевал в лагере — как в тот же момент получил сообщение о том, что его войска вступили в бой и терпят поражение. Он продолжал ругать гонцов за их тревогу, пока вся катастрофа не предстала перед его глазами: враг ворвался в лагерь легионов, разгромил конницу и занял середину моста через Мозель, соединяющего отдаленные кварталы с колонией. Не теряя оптимизма в этой критической ситуации, Цериалис собственноручно остановил беглецов и, хотя и был совершенно беззащитен, подставил себя под вражеский огонь; Затем, благодаря своей удаче и безрассудной храбрости, при поддержке самых храбрых своих солдат, бросившихся ему на помощь, он отвоевал мост и удержал его отборным отрядом. После этого он вернулся в лагерь, где увидел роты легионов, захваченных в Новезиуме и Бонне, бесцельно бродящие вокруг, с немногими солдатами, поддерживающими знамена, и орлами, почти окруженными врагом. Пылая негодованием, он воскликнул: «Вы сейчас дезертируете не из Флакка или Вокулы: здесь нет предательства; и мне не нужно оправдание, кроме того, что я опрометчиво полагал, что, забыв о своей клятве галлам, вы вспомнили о своей присяге Риму. Я буду причислен к нумисиям и геренниям, так что все ваши военачальники погибнут от рук своих солдат или врага. Идите, сообщите Веспасиану или, поскольку они ближе, Цивилису и Классику, что вы оставили своего полководца на поле боя: однако придут легионы, которые не оставят меня без мести или вас безнаказанными». 78 1 Всё это было правдой, и трибуны и префекты обрушили на них те же самые упреки. Войска выстроились в когорты и манипулы, ибо они действительно не могли образовать вытянутую линию, так как враги были повсюду, а поскольку битва велась внутри их крепостных стен, им также мешали их палатки и обоз. Тутор, Классик и Цивилис, каждый на своём посту, подстрекали своих последователей к битве, призывая галлов сражаться за свободу, батавов — за славу, а германцев — за добычу. Всё складывалось в пользу врага, пока 21-й легион, имея больше места, чем остальные, не сосредоточил все свои силы и таким образом отразил атаку врага, вскоре отбросив его назад. Однако не без божественной помощи победоносный враг, внезапно изменив свой настрой, обратился в бегство. Они сами говорили, что были охвачены ужасом при виде этих когорт, которые, хотя и были выбиты первым натиском, вновь выстроились на хребтах и показались им свежим подкреплением. Но дело в том, что победоносные варвары были остановлены позорной борьбой за добычу, которая началась среди них настолько, что они забыли о своих врагах. Так, Цериалис, почти разрушив ситуацию своей неосторожностью, восстановил ее своей решимостью; и, закрепив свой успех, в тот же день захватил и уничтожил вражеский лагерь. 79 1 Однако войскам не дали долго отдыха. Жители Кёльна просили о помощи и предлагали отдать жену и сестру Цивилиса и дочь Классика, оставленных в качестве залога верности союзу. Тем временем они убили германцев, рассеянных по их домам. Это дало им повод для страха и обосновало их просьбы о помощи, прежде чем враг восстановит силы и будет вооружен для нового предприятия или мести. Ведь Цивилис фактически двинулся в направлении Кёльна; Он по-прежнему был грозным противником, поскольку самый воинственный из его отрядов, состоявший из шауци и фризов, оставался невредимым и дислоцировался в Толбиакуме на границе с территорией жителей Кёльна. Однако его остановила печальная новость о том, что этот отряд был уничтожен хитростью жителей Кёльна, которые, ошеломив германцев изысканным обедом и обильным вином, закрыли двери, подожгли здание и сожгли все; в тот же момент Цериалис поспешил туда форсированными маршами. Цивилиса также терзала другая тревога: он опасался, что Четырнадцатый легион, поддерживаемый флотом из Британии, может нанести ущерб батавам вдоль их побережья. Но Фабий Приск, ведя свой легион вглубь страны, направил его против нервиев и тунгров и принял капитуляцию этих двух государств: что касается флота, то он был атакован каннинефатами, и большинство кораблей были потоплены или захвачены. Те же каннинефаты разгромили значительные силы нервиев, добровольно вступивших в бой на стороне римлян. Классик также успешно сражался с конницей, которую Цериалис отправил в Новезий: и эти поражения, хотя и небольшие, были достаточно частыми, чтобы подорвать престиж недавней победы римлян. 80 1 В те же дни Муциан приказал казнить сына Вителлия, поскольку считал, что раздоры будут продолжаться, если он не уничтожит семена войны. Он также не позволил Домициану пригласить Антония Прима в свою свиту, так как его беспокоила его популярность среди солдат, а также высокомерный нрав человека, который не мог терпеть даже равных себе, не говоря уже о своих начальниках. Антоний покинул Рим, чтобы присоединиться к Веспасиану, который принял его не так, как надеялся, но все же без враждебных чувств. Веспасиан был терзан в двух направлениях: с одной — службой Антония, под руководством которого война, несомненно, закончилась, с другой — письмами Муциана; в то же время все остальные нападали на Антония, называя его враждебным и самодовольным, и выдвигали обвинения против его прежней жизни. Сам Антоний не забывал вызывать враждебность своей высокомерием и постоянным зацикливанием на собственных достижениях: он обвинял некоторых в трусости и насмехался над Цециной, утверждая, что тот был пленником и добровольным пленником. В результате его постепенно стали считать менее значимым и важным, хотя его дружба с Веспасианом, по-видимому, осталась прежней. 81 1 В течение месяцев, пока Веспасиан ожидал в Александрии наступления летних ветров и спокойствия на море, многие чудеса продолжали свидетельствовать о благосклонности небес и некоторой симпатии богов к нему. Один из простых жителей Александрии, известный своей слепотой, бросился к коленям Веспасиана, умоляя его со стонами исцелить свою слепоту, по указанию бога Сераписа, которому этот самый суеверный из народов поклоняется превыше всего; и он умолял императора соизволить смочить его щеки и глаза своей слюной. Другой, чья рука была бесполезна, по указанию того же бога, просил Цезаря наступить на нее и растоптать. Веспасиан сначала высмеял эти просьбы и отнесся к ним с презрением; Затем, когда мужчины настояли на своем, он то боялся позора неудачи, то воодушевлялся надеждой на успех благодаря призывам просителей и лести своих придворных. Наконец, он поручил врачам высказать свое мнение о том, можно ли преодолеть такую слепоту и немощь с помощью человеческой помощи. Их ответ касался двух случаев по-разному: они сказали, что в первом случае зрение не было полностью утрачено и вернется, если устранить препятствия; во втором случае суставы сместились, но их можно восстановить, если приложить к ним целительное давление. Возможно, такова была воля богов, и, возможно, император был избран для этого божественного служения; в любом случае, если исцеление будет достигнуто, слава достанется Цезарю, но в случае неудачи насмешки падут только на бедных просителей. И вот Веспасиан, веря, что его удача способна на всё и что ничто уже не кажется невероятным, с улыбкой на лице и под бурные аплодисменты окружающих, сделал так, как ему было велено. Рука мгновенно вернулась в рабочее состояние, и день снова стал прекрасным для слепого. Оба факта подтверждаются свидетельствами очевидцев и сегодня, когда ложь не приносит никакой пользы. 82 1 Эти события усилили желание Веспасиана посетить святилище бога, чтобы посоветоваться с ним относительно своего императорского состояния: он приказал выгнать всех из храма. Затем, войдя в храм и погрузившись в созерцание бога, он увидел позади себя одного из видных деятелей Египта по имени Василид, который, как он знал, был задержан болезнью в месте, находящемся в нескольких днях пути от Александрии. Он спросил жрецов, входил ли Василид в храм в тот день; он расспросил прохожих, видели ли его в городе; наконец, он послал конницу и обнаружил, что в тот момент он находился в восьмидесяти милях оттуда: тогда он пришел к выводу, что это было сверхъестественное видение, и извлек пророчество из имени Василид. 83 1 Происхождение этого бога еще не было широко освещено нашими авторами: египетские жрецы рассказывают следующую историю о том, как царь Птолемей, первый из македонцев, заложивший прочный фундамент для власти Египта, возводил стены, храмы и совершал религиозные обряды в новом городе Александрии. Во сне ему явилось видение юноши необычайной красоты и выше человеческого роста, который предупредил его, чтобы он послал своих самых верных друзей в Понт и принес туда его статую; в видении говорилось, что это будет счастливым событием для царства и что город, принявший бога, станет великим и знаменитым: после этих слов юноша, казалось, был вознесен на небо в огненном сиянии. Птолемей, тронутый этим чудесным знамением, рассказал об этом ночном видении египетским жрецам, чья работа состоит в толковании подобных вещей. Когда выяснилось, что они мало знают о Понте и чужих странах, он расспросил Тимофея, афинянина из рода Эвмолпидов, которого призвал из Элевсина для проведения священных обрядов, и спросил его, что это за религия и что означает это божество. Тимофей, расспросив людей, прибывших в Понт, узнал, что там есть город Синопа, и что недалеко от него находится храм Юпитера Диса, давно известный среди местных жителей: ведь рядом с богом восседает женская фигура, которую большинство называет Прозерпиной. Но Птолемей, хотя и был склонен к суевериям, связанным с природой царей, когда он снова почувствовал себя в безопасности, больше стремясь к удовольствиям, чем к религиозным обрядам, постепенно начал пренебрегать этим вопросом и обращать внимание на другие вещи, пока то же самое видение, теперь более ужасное и настойчивое, не стало угрожать гибелью самому царю и его царству, если его приказы не будут выполнены. Затем Птолемей распорядился отправить послов и дары царю Скидрофемиде — в то время правившему Синопским народом, — и когда посольство собиралось отплыть, он повелел им обратиться к Пифийскому Аполлону. Послы сочли море благоприятным, и ответ оракула был однозначным: Аполлон велел им отправиться дальше и привезти изображение своего отца, но оставить изображение своей сестры. 84 1 Когда послы достигли Синопы, они передали Скидрофемиде дары, просьбы и послания своего царя. Он был полон неуверенности, теперь боясь бога, и снова ужасаясь угрозам и противодействию своего народа; часто его искушали дары и обещания послов. Тем временем прошло три года, в течение которых Птолемей не ослабевал ни в своем рвении, ни в своих призывах; он увеличил авторитет своих послов, число своих кораблей и количество предлагаемого золота. Затем Скидрофемиде явилось ужасное видение, предупреждающее его о том, чтобы он больше не препятствовал замыслам бога: пока он все еще колебался, царя постигли различные бедствия, болезни и явный гнев богов, усиливавшийся с каждым днем. Он созвал собрание своего народа и возвестил им о повелениях бога, о видениях, явившихся ему и Птолемею, и о несчастьях, которые умножались на них: народ восстал против своего царя; Они завидовали Египту, опасались за себя и поэтому собрались у храма бога. В этом месте история становится странной, поскольку предание гласит, что сам бог, добровольно отправившись на флоте, стоявшем на берегу, чудесным образом пересёк широкое море и достиг Александрии за два дня. В квартале, называемом Ракотис, был возведён храм, соответствующий размерам города; ранее на этом месте находилось древнее святилище, посвящённое Серапису и Исиде. Такова наиболее распространённая версия происхождения и прибытия бога. Однако мне известно, что некоторые утверждают, что бог был привезён из Селевкии в Сирии во времена правления Птолемея III; другие же заявляют, что тот же Птолемей привёз бога, но местом, откуда он прибыл, был Мемфис, некогда знаменитый город и оплот древнего Египта. Многие считают самого бога идентичным Эскулапу, потому что он исцеляет больных; другие — Осирису, древнейшему богу среди этих народов; Ещё большее число людей отождествляет его с Юпитером как верховным владыкой всего сущего; однако большинство, основываясь на атрибутах бога, изображенных на его статуе, или на собственных предположениях, считает его Отцом Дисом. 85 1 Но прежде чем Домициан и Муциан достигли Альп, они получили известие об успехе среди тревиров. Главным доказательством их победы стало присутствие вражеского предводителя Валентина, который, не теряя мужества, продолжал своим видом демонстрировать тот же дух, который он всегда сохранял. Ему была предоставлена возможность высказаться, но только для того, чтобы спрашивающие могли судить о его характере; и он был осужден. Во время казни кто-то насмехался над ним, говоря, что его родная страна покорена, на что он ответил, что находит в этом утешение за свою смерть. Муциан выдвинул предложение, как будто только что его придумал, но на самом деле долгое время скрывал. Он настаивал на том, что, поскольку благодаря милости богов сила врага сломлена, Домициану, теперь, когда война почти закончилась, не подобает вмешиваться в славу других. Если бы под угрозой оказались стабильность империи или безопасность Галлии, то Цезарь должен был бы занять свое место в строю; а Каннинефатов и Батави он должен был бы назначить на должности военачальников более низкого ранга. «Вы должны, — добавил он, — лично продемонстрировать мощь и величие императорского престола в непосредственной близости от Лиона, не ввязываясь в пустяковые дела, но будучи готовыми к более серьезным задачам». 86 1 Его хитрость была понятна, но подобострастная роль Домициана требовала, чтобы он оставил это незамеченным: так они прибыли в Лион. Люди считают, что из этого города Домициан посылал тайные послания Цериалу и искушал его верность, спрашивая, передаст ли Цериал ему командование своей армией, если придет лично. Было неясно, думал ли Домициан против своего отца или же он хотел получить контроль над ресурсами и войсками, чтобы противостоять своему брату; Цериал мудро выждал и уклонился от просьбы, посчитав ее глупой юношеской затеей. Когда Домициан понял, что старшие относятся к его юности с презрением, он отказался от исполнения всех императорских обязанностей, даже тех, которые были незначительными, и обязанностей, которые он исполнял и раньше; Затем, под покровом простоты и умеренности, он предался глубокому лицемерию, притворяясь преданным литературе и любви к поэзии, чтобы скрыть свой истинный характер и уклониться от соперничества со стороны брата, чью более мягкую натуру, совершенно непохожую на его собственную, он неправильно истолковал. КНИГА V 1.1 В начале того же года Тит Цезарь, выбранный отцом для завершения покорения Иудеи и уже прославившийся как воин, будучи ещё частными гражданами, начал пользоваться большей властью и репутацией в провинциях и армиях, и все соперничали друг с другом за него. Более того, в своём поведении, желая казаться выше своего состояния, он всегда проявлял себя достойно и энергично на поле боя; своим приветливым обращением он вызывал благоговение и часто смешивался с простыми солдатами как на работе, так и в походе, не умаляя своего положения полководца. В Иудее его ожидали три легиона: старые войска Веспасиана, Пятый, Десятый и Пятнадцатый. Он усилил их Двенадцатым легионом из Сирии и некоторыми солдатами из Двадцать второго и Третьего легионов, которых он привёз из Александрии; Эти войска сопровождали двадцать когорт союзной пехоты, восемь эскадронов кавалерии, а также князья Агриппа и Сохем, вспомогательные войска, посланные царем Антиохом, и сильный отряд арабов, которые ненавидели евреев со всей той ненавистью, которая свойственна соседям; кроме того, было много римлян, которых побудила покинуть столицу и Италию надежда заручиться благосклонностью князя, пока он еще свободен от обязательств. С этими войсками Тит вошел на вражескую землю: его войска продвигались в строгом порядке, он проводил разведку на каждом шагу и всегда был готов к битве; недалеко от Иерусалима он разбил лагерь. 2 1 Однако, поскольку я собираюсь описать последние дни знаменитого города, мне кажется уместным рассказать о его происхождении. Говорят, что евреи изначально были изгнанниками с острова Крит, которые поселились в самых отдаленных уголках Ливии во времена, когда Сатурн был свергнут и изгнан Юпитером. Аргумент в пользу этой версии исходит из названия: на Крите есть знаменитая гора Ида, и поэтому ее жителей называли идеями, что позже удлинилось до варварской формы Иудеи. Некоторые считают, что во время правления Исиды избыточное население Египта под предводительством Иеросолима и Иуды расселилось на соседних землях; многие другие думают, что это был египетский народ, который во время правления Цефея был вынужден мигрировать из-за страха и ненависти. Третьи же утверждают, что это были ассирийские беженцы, безземельный народ, который сначала захватил часть Египта, а затем обзавелся собственными городами и жил на территории евреев и в близлежащих районах Сирии. Другие же утверждают, что евреи имеют знатное происхождение, будучи солями, народом, прославленным в поэмах Гомера, который основал город и дал ему название Иеросолима, образованное от их собственного имени. 3 1 Большинство авторов сходятся во мнении, что однажды во время египетской чумы, вызвавшей увечья, царь Бокхорис обратился к аммонитскому оракулу с просьбой о помощи, на что ему было велено очистить свое царство и переселить этот народ в другие земли, поскольку он был ненавистен богам. И вот, евреев нашли и собрали; затем, оказавшись в пустыне, в то время как все остальные лежали без дела и плакали, один из изгнанников, Моисей, предостерег их не надеяться на помощь ни богов, ни людей, ибо они были покинуты и теми, и другими, а довериться себе, считая проводником, посланным с небес, того, чья помощь первой избавит их от нынешнего бедствия. Они согласились и отправились в путь в полном неведении, но полагаясь на случай. Ничто не причиняло им столько страданий, как нехватка воды, и, по сути, они уже почти погибли, изнемогая на равнине, когда стадо диких ослов переместилось с их пастбища на скалу, затененную рощей деревьев. Моисей последовал за ними и, догадавшись по травянистой земле, обнаружил обильные потоки воды. Это облегчило им жизнь, и они затем шесть дней шли без остановки, а на седьмой день захватили страну, изгнав прежних жителей; там они основали город и освятили храм. 4 1 Чтобы утвердить своё влияние над этим народом на все времена, Моисей ввёл новые религиозные обычаи, совершенно противоположные обычаям всех других религий. Евреи считают кощунственным всё, что мы считаем священным; с другой стороны, они допускают всё, что мы ненавидим. Они посвятили в святилище статую того существа, чьё руководство позволило им положить конец своим странствиям и жажде, принеся в жертву барана, по-видимому, в насмешку над Аммоном. Они также приносят в жертву вола, потому что египтяне поклоняются Апису. Они воздерживаются от свинины, вспоминая чуму, ибо чесотка, которой когда-то было поражено это животное. Частыми постами они и сейчас свидетельствуют о долгом голоде, которым они когда-то страдали, и пресный еврейский хлеб до сих пор используется в память о спешке, с которой они схватили зерно. Они говорят, что сначала выбрали отдых на седьмой день, потому что этот день закончил их труды; Но спустя некоторое время, поддавшись чарам лени, они предались бездействию и на седьмой год. Другие говорят, что это делается в честь Сатурна, то ли потому, что первоначальные элементы их религии были даны идеями, которые, согласно преданию, были изгнаны вместе с Сатурном и стали основателями еврейского народа, то ли потому, что из семи планет, управляющих судьбой человечества, Сатурн движется по самой высокой орбите и обладает наибольшей силой; и что многие небесные тела проходят свои пути и орбиты с шагом, кратным семи. 5 1 Каково бы ни было их происхождение, эти обряды сохраняются с древних времен: другие обычаи иудеев низменны и отвратительны, и обязаны своим сохранением их развращенности. Ибо худшие негодяи среди других народов, отрекаясь от своих исконных религий, всегда посылали дань и пожертвования в Иерусалим, тем самым увеличивая богатство иудеев; кроме того, иудеи чрезвычайно преданы друг другу и всегда готовы проявить сострадание, но ко всем другим народам они испытывают только ненависть и вражду. Они сидят раздельно за едой и спят раздельно, и хотя как народ они склонны к похоти, они воздерживаются от общения с чужеземными женщинами; однако между ними нет ничего запретного. Они приняли обрезание, чтобы отличаться от других народов этим отличием. Те, кто обратился к их образу жизни, следуют той же практике, и первый урок, который они получают, — это презирать богов, отречься от своей страны и считать своих родителей, детей и братьев малозначимыми. Однако они стремятся увеличить свою численность; Они считают преступлением убивать любого новорожденного ребенка и верят, что души убитых в битве или казненных бессмертны: отсюда их страсть к деторождению и презрение к смерти. Они хоронят тело, а не сжигают его, следуя обычаю египтян; они также проявляют такую же заботу о мертвых и придерживаются тех же верований о загробном мире; но их представления о небесных вещах совершенно противоположны. Египтяне поклоняются множеству животных и чудовищных изображений; евреи же представляют себе только одного бога, и то лишь разумом: они считают нечестивыми тех, кто создает из бренных материалов изображения богов по образу и подобию человека; это высшее и вечное существо для них не поддается измерению и бесконечно. Поэтому они не устанавливают статуй в своих городах, тем более в своих храмах; эта лесть не воздается их царям, и эта честь не оказывается цезарям. Но поскольку их жрецы пели под аккомпанемент свирелей и цимбал, носили венки из плюща, и поскольку в их храме была найдена золотая лоза, некоторые считали их почитателями Отца Либера, завоевателя Востока, несмотря на несоответствие их обычаев. Ибо Либер установил праздничные обряды радостного характера, в то время как обычаи иудеев нелепы и низменны. 6 1 Их земля граничит с Аравией на востоке, Египет лежит на юге, на западе находятся Финикия и море, а на севере народ наслаждается широким видом на Сирию. Жители здоровы и выносливы. Дожди редки; почва плодородна; её продукты похожи на наши, за исключением того, что там также растут бальзам и пальма. Пальма — высокое и красивое дерево; бальзам — всего лишь кустарник: если ветку, набухшую от сока, проткнуть сталью, жилы сморщатся; поэтому для их вскрытия используют кусок камня или черепок; сок используется врачами. Из гор Ливан возвышается на наибольшую высоту и является настоящим чудом, ибо посреди невыносимой жары его вершина затеняется деревьями и покрывается снегом; он также является истоком и источником реки Иордан. Эта река не впадает в море, но, протекая с неизменным объемом через два озера, теряется в третьем. Последнее — это огромное озеро: оно похоже на море, но его вода имеет тошнотворный привкус, а отвратительный запах вреден для тех, кто живет рядом. Его воды не движутся под действием ветра, и ни рыба, ни водоплавающие птицы не могут там жить. Его безжизненные волны поднимают все, что на них бросают, как на твердую поверхность; все пловцы, опытные или нет, увлекаются ими. В определенное время года море выбрасывает битум, и опыт научил туземцев собирать его, как учит все искусства. Битум по своей природе — это темная жидкость, которая сворачивается при сбрызгивании уксусом и плавает на поверхности. Те, кому это нужно, хватают его руками и вытаскивают на борт корабля: тогда без всякой искусственной помощи битум поступает и загружает корабль, пока поток не прекратится. Однако нельзя использовать бронзу или железо, чтобы перерезать битумный поток; он сжимается от крови или от ткани, испачканной менструальной кровью. Таков рассказ древних писателей, но те, кто знаком с этой местностью, утверждают, что плавающие массы битума несутся ветром или доставляются вручную к берегу, где позже, после того как они высохнут под воздействием земных паров или солнечного тепла, их раскалывают топорами и клиньями, как бревна или камни. 7 1 Недалеко от этого озера находится равнина, которая, по преданию, когда-то была плодородной и местом расположения больших городов, но позже была опустошена молнией; говорят, что следы этой катастрофы до сих пор там сохранились, и сама земля выглядит выжженной и утратившей плодородие. Фактически, все растения там, как дикие, так и культурные, чернеют, становятся бесплодными и словно увядают, превращаясь в пыль, либо в листьях, либо в цветах, либо после того, как достигают своей обычной зрелой формы. Что касается меня, хотя я и должен признать, что знаменитые города когда-то были уничтожены огнем с неба, я все же думаю, что именно испарения из озера загрязняют землю и отравляют атмосферу в этом районе, и что именно поэтому урожай и фрукты портятся, поскольку и почва, и климат оказывают пагубное воздействие. Река Белус также впадает в Еврейское море; вокруг ее устья собирается своего рода песок, который при смешивании с содой плавится в стекло. Пляж имеет умеренные размеры, но он обеспечивает неисчерпаемый запас песка. 8 1 Большая часть Иудеи покрыта разбросанными деревнями, но есть и города; Иерусалим — столица иудеев. В нем находился храм, обладавший огромными богатствами. Первая линия укреплений защищала город, следующая — дворец, а самая внутренняя стена — храм. Только иудеи могли приближаться к его дверям, и всем, кроме священников, было запрещено переступать порог. Пока Восток находился под властью ассирийцев, мидян и персов, иудеи считались самыми низшими из своих подданных; но после того, как македонцы установили свою власть, царь Антиох попытался искоренить иудейские суеверия и внедрить греческую цивилизацию; однако война с парфянами помешала ему улучшить положение этого самого низкого народа; именно тогда произошло восстание Арсака. Позже, поскольку могущество Македонии ослабло, парфяне еще не достигли своей силы, а римляне были далеко, иудеи сами выбирали себе царей. Их, в свою очередь, изгнала непостоянная толпа; но, вернув себе трон силой оружия, они изгнали горожан, разрушили города, убили братьев, жен и родителей и без колебаний осмеливались совершать любые другие преступления против королевской власти; однако они способствовали распространению национального суеверия, поскольку приняли священнический сан для поддержания своей гражданской власти. 9 1 Первым римлянином, покорившим евреев и ступившим на землю их храма по праву завоевания, был Гней Помпей; после этого стало общеизвестно, что внутри не было никаких изображений богов, что место было пустым, и тайное святилище ничего не содержало. Стены Иерусалима были разрушены, но храм остался стоять. Позже, во время наших гражданских войн, когда эти восточные провинции попали в руки Марка Антония, парфянский князь Пакор захватил Иудею, но был убит Публием Вентидием, и парфяне были отброшены за Евфрат; евреи были покорены Гаем Сосием. Антоний передал трон Ироду, а Август после своей победы увеличил свою власть. После смерти Ирода некий Симон принял имя царя, не дожидаясь решения Цезаря. Однако он был казнен Квинтилием Варом, правителем Сирии; евреи были подавлены; Царство было разделено на три части и отдано сыновьям Ирода. При Тиберии царило спокойствие. Затем, когда Калигула приказал евреям установить его статую в своем храме, они предпочли прибегнуть к оружию, но смерть императора положила конец их восстанию. Поскольку князья были мертвы или низведены до ничтожного положения, Клавдий сделал Иудею провинцией и поручил ее римским рыцарям или вольноотпущенникам; один из последних, Антоний Феликс, проявлял всяческую жестокость и похоть, используя власть царя со всеми инстинктами раба; он женился на Друзилле, внучке Клеопатры и Антония, и поэтому был зятем Антония, в то время как Клавдий был внуком Антония. 10 1 Терпение евреев продолжалось до тех пор, пока Гессий Флор не стал прокуратором: в его время началась война. Когда Цестий Галл, правитель Сирии, попытался остановить её, его судьба складывалась по-разному, и он чаще терпел поражения, чем одерживал победы. После его смерти, будь то от естественных причин или от досады, Нерон послал Веспасиана, который, благодаря своей удаче и репутации, а также своим превосходным подчинённым, за два лета занял со своей победоносной армией всю равнинную местность и все города, кроме Иерусалима. Следующий год был посвящён гражданской войне, и таким образом, в отношении евреев всё прошло в бездействии. Когда мир был установлен по всей Италии, внешние беспорядки возобновились; и тот факт, что одни только евреи не сдались, усилил наше негодование; в то же время, учитывая все возможности и опасности нового правления, казалось целесообразным, чтобы Тит остался с армией. 11 1 Поэтому, как я уже говорил выше, Тит разбил свой лагерь у стен Иерусалима и выстроил свои легионы в боевой порядок: иудеи выстроились в линию вплотную к стенам, будучи готовыми к наступлению в случае успеха и имея убежище на случай, если их отбросят назад. Против них были посланы конные и легковооруженные пехотинцы, но они сражались нерешительно; позже враг отступил, и в последующие дни они вели множество стычек у своих ворот, пока, наконец, постоянные поражения не загнали их вглубь стен. Римляне теперь перешли к подготовке к штурму; ибо солдаты считали недостойным ждать, пока враг будет заморен голодом, и поэтому они начали требовать опасности, отчасти из-за храбрости, но многие были движимы своей дикой природой и жаждой добычи. Сам Тит видел перед собой Рим, его богатство и удовольствия, и он чувствовал, что если Иерусалим не падет сразу, то его наслаждение ими будет отложено. Но город расположен на возвышенности, и евреи защитили его укреплениями, достаточными для защиты даже ровной местности; ибо два холма, возвышающиеся на большую высоту, были включены в стены, искусно построенные, выступающие или изгибающиеся внутрь, чтобы обстреливать фланги нападающих. Скалы заканчивались отвесными утесами, и башни возвышались на высоту шестидесяти футов там, где холм помогал укреплениям, а в долинах они достигали ста двадцати; они представляли собой удивительное зрелище и казались одинаково высокими издалека. Вокруг дворца была построена внутренняя линия стен, и на заметной высоте стоит Башня Антония, названная так Иродом в честь Марка Антония. 12 1 Храм был построен как цитадель, со своими собственными стенами, которые были возведены с большей тщательностью и усердием, чем любые другие; сами колоннады вокруг храма представляли собой великолепную оборонительную силу. Внутри ограды находится постоянно текущий источник; на холмах расположены подземные выемки с бассейнами и цистернами для сбора дождевой воды. Основатели города предвидели, что будет много войн, поскольку обычаи их народа сильно отличались от обычаев соседей; поэтому они строили все так, как будто ожидали длительной осады; и после того, как город был взят штурмом Помпеем, их страхи и опыт многому их научили. Более того, воспользовавшись жадностью, проявленной во время правления Клавдия, они купили право укреплять город и в мирное время возводили стены, как будто для войны. К этому времени население города увеличилось за счет потоков толп, стекавшихся из других захваченных городов, поскольку здесь укрывались самые отчаянные повстанцы, и, следовательно, мятежи были более распространены. Было три генерала, три армии: самый внешний и самый большой круг стен контролировал Симон, центр города — Иоанн, а храм охранял Елеазар. Иоанн и Симон были сильны численно и по вооружению, Елеазар имел преимущество в позиции: между этими тремя постоянно происходили бои, предательство и поджоги, и было израсходовано большое количество зерна. Затем Иоанн завладел храмом, отправив отряд под предлогом принесения жертвы, чтобы убить Елеазара и его войска. Таким образом, граждане разделились на две фракции, пока с приближением римлян внешняя война не привела к согласию. 13 1 Чудеса действительно происходили, но предотвратить их жертвами или обетами считается незаконным народом, который, хотя и склонен к суевериям, противится всем обрядам умилостивления. В небе появились враждующие полчища, сверкнуло оружие, и внезапно храм озарился огнем из облаков. Внезапно двери святилища открылись, и сверхчеловеческий голос воскликнул: «Боги уходят!»; в тот же миг послышался сильный шум их ухода. Немногие истолковали эти знамения как страшные; большинство твердо верило, что их древние жреческие писания содержат пророчество о том, что именно в это время Восток должен укрепиться, и что люди, вышедшие из Иудеи, должны завладеть миром. Это таинственное пророчество на самом деле указывало на Веспасиана и Тита, но простой народ, как это свойственно человеческим амбициям, истолковал эти великие судьбы в свою пользу и не смог обратиться к истине даже через невзгоды. Мы слышали, что общее число осажденных всех возрастов и обоих полов составляло шестьсот тысяч человек; оружия хватало всем, кто мог им воспользоваться, а число готовых к бою было больше, чем можно было предположить, исходя из общей численности населения. И мужчины, и женщины проявляли одинаковую решимость; и если им приходилось менять место жительства, они боялись жизни больше, чем смерти. Таков был город и его жители, против которых теперь двинулся Тит Цезарь; поскольку особенности местности не позволяли ему штурмовать или применять какие-либо внезапные операции, он решил использовать земляные укрепления и защитные сооружения; легионы были распределены по своим задачам, и наступила передышка в боях, пока они не подготовили все средства для штурма города, которые когда-либо использовались древними или изобретены современной изобретательностью. 14 1 Но тем временем Цивилис, после поражения у тревиров, собрал свою армию в Германии и расположился лагерем в Ветере, где был защищен своим положением, а также желал вселить в свои варварские войска новую храбрость, вспомнив об их прежних успехах там. За ним последовал Цериалис, чьи силы были удвоены прибытием Второго, Шестого и Четырнадцатого легионов; кроме того, вспомогательные пехотные и конные войска, которые он приказал собрать задолго до этого, поспешили присоединиться к нему после его победы. Ни один из полководцев не хотел медлить, но их разделяла широкая равнина, которая по своей природе была болотистой; кроме того, Цивилис построил косую плотину на Рейне, так что река, сбитая с пути этим препятствием, затопила прилегающие поля. Такова была природа местности, которая представляла собой коварную опасность для наших солдат, поскольку мелководье было нестабильным и, следовательно, опасным: римский солдат обременен тяжелым оружием и боится плавать, а германцы привыкли к рекам, легко вооружены, и их внушительный рост позволяет им держаться на плаву. 15 1 Поэтому, когда батавцы атаковали наших солдат, в бой вступили самые храбрые из наших войск; но вскоре началась паника, так как оружие и лошади были поглощены глубокими болотами. Немцы, зная мелководье, перепрыгивали через воду и часто, оставляя наш фронт, окружали наших солдат с флангов и тыла; не было ближнего боя, как это обычно бывает в пехотных сражениях, а борьба больше напоминала морское сражение, поскольку солдаты барахтались в воде или, если находили твердую почву, прилагали все свои силы, чтобы закрепиться на ней; так раненые и нераненые, те, кто умел плавать, и те, кто не умел, боролись вместе, обрекая себя на общую гибель. Однако наши потери не были соразмерны беспорядку, потому что немцы, не осмеливаясь выйти из болот на твердую почву, вернулись в свой лагерь. Исход этого сражения побудил обоих военачальников, движимых разными мотивами, ускорить финальную битву. Цивилис хотел развить свой успех; Цериалис хотел стереть свой позор: германцы воодушевились своим успехом; римляне были взволнованы стыдом. Варвары провели ночь в пении или криках; наши люди — в ярости и угрозах мести. 16 1 На следующий день Цериалис разместил свою конницу и вспомогательную пехоту на передовой, а легионы — на второй, в то время как часть отборных войск под своим командованием он оставил на случай чрезвычайных ситуаций. Цивилис не противостоял ему разветвлённым фронтом, а расположил свои войска колоннами: батавы и кугерны находились справа; левое крыло, ближе к реке, занимали племена с другого берега Рейна. Генералы не обращались к войскам с формальными призывами ко всему корпусу, а обращались к каждой дивизии по мере её продвижения вдоль линии фронта. Цериалис вспоминал древнюю славу римского имени, их старые и новые победы; он призывал их навсегда уничтожить этих коварных и трусливых врагов, которых они уже победили; требовалась не битва, а месть. «Вы недавно сражались против превосходящих сил, и всё же разгромили германцев, да ещё и их отборных солдат: те, кто выжил, несут ужас в своих сердцах и раны на спинах». Он подал соответствующий знак отличия каждому из легионов, назвав Четырнадцатый «Завоевателями Британии», напомнив Шестому, что именно благодаря их влиянию Гальба стал императором, и сказав Второму, что в битве в этот день они посвятят свои новые знамена и нового орла. Затем он направился к германской армии и, протянув руки, умолял эти войска вернуть себе берег реки и свой лагерь ценой крови врага. Все дружно закричали, ибо одни после долгого мира жаждали битвы, другие, уставшие от войны, желали мира; и все они надеялись на награду и отдых после этого. 17 1 И Цивилис не выстраивался в ряды молча, но призвал место битвы засвидетельствовать храбрость своих солдат: он напомнил германцам и батавам, что они стоят на поле славы, что они попирают кости и пепел римских легионов. «Куда бы ни обратил свой взор римлянин, — воскликнул он, — его встречают плен, бедствия и зловещие предзнаменования. Не пугайтесь неблагоприятного исхода вашей битвы с тревирами: там даже их победа помешала германцам, ибо они сложили оружие и наполнили руки добычей; но с тех пор все сложилось благоприятно для нас и против римлян. Сделаны все необходимые меры, какие только должен сделать мудрый полководец: поля затоплены, но мы их хорошо знаем; болота смертельны для наших врагов. Перед вами Рейн и боги Германии: подчинитесь их божественной милости, помня о своих женах, родителях и родине: этот день увенчает славу наших предков или будет считаться глубочайшим позором для наших потомков!» Когда немцы, согласно своему обычаю, встретили эти слова лязгом оружия и дикими танцами, они открыли бой залпом камней, свинцовых пуль и других снарядов, а поскольку наши солдаты не вошли в болото, враг попытался спровоцировать их и таким образом заманить на свою сторону. 18 1 Когда они израсходовали свои метательные снаряды, и битва накалилась, враг яростно атаковал: их огромные размеры и чрезвычайно длинные копья позволяли им ранить наших людей издалека, когда те скользили и барахтались в воде; в то же время колонна бруктеров переплыла через плотину, которая, как я уже говорил, была построена в Рейне. Это вызвало некоторую неразбериху, и линия союзной пехоты была отброшена назад, когда легионы вступили в бой, остановили яростное наступление врага и таким образом сравняли счет. Тем временем к Цериалису приблизился батавский дезертир, пообещав ему возможность атаковать тыл врага, если он отправит конницу вдоль края болота; ибо там, сказал он, была твердая земля, а кугерны, охранявшие это место, были беспечны. Два отряда конницы были отправлены вместе с дезертиром и сумели обойти ничего не подозревающего врага с фланга. Когда это стало ясно после крика, легионы бросились в атаку, германцы были разбиты и бежали к Рейну. Война закончилась бы в тот же день, если бы римский флот поспешил преследовать их: однако даже конница не продвинулась вперед, так как внезапно пошел дождь и наступила ночь. 19 1 На следующий день Четырнадцатый легион был отправлен к Галлу Аннию в верхнюю провинцию; Десятый, прибывший из Испании, занял его место в армии Цериалиса; Цивилис был усилен некоторыми вспомогательными войсками из хаук. Однако он не осмелился защищать столицу батавов, а, захватив все, что можно было перенести, сжег остальное и отступил на остров, ибо знал, что у Цериалиса нет лодок для строительства моста и что римская армия не сможет переправиться через реку никаким другим способом; кроме того, он разрушил дамбу, построенную Друзом Германиком, и таким образом, снеся преграды, сдерживавшие течение, позволил Рейну свободно течь в Галлию по беспрепятственному руслу. Таким образом, Рейн фактически отступил, и мелководный канал, оставшийся между островом и Германией, создавал впечатление непрерывности земель. Тутор и Классик также переправились через Рейн со ста тринадцатью тревирскими сенаторами, среди которых был Альпиний Монтан, посланный в Галлию Примом Антонием, как мы уже указывали выше. Его сопровождал брат, Децим Альпиний; в то же время остальные также пытались собрать подкрепление среди этих смелых и отважных племен, взывая к их состраданию и делая пожертвования. 20 1 На самом деле война была настолько далека от завершения, что за один день Цивилис атаковал постоянные лагеря вспомогательных пехотных и конных легионов, а также регулярных легионов, в четырех разных точках, напав на Десятый легион у Аренакума, на Второй у Батаводурума и на лагерь вспомогательных пехотных и конных легионов у Гриннеса и Вады; он так разделил свои войска, что он и Веракс, его племянник, Классик и Тутор, каждый возглавили свои силы; они не рассчитывали на успех повсюду, но надеялись, что, предприняв множество попыток, добьются успеха в какой-нибудь одной точке; кроме того, они думали, что Цериалис не очень осторожен и что, спеша с места на место, получая различные сообщения, он может быть отрезан. Отряд, намеревавшийся атаковать лагерь Десятого легиона, полагая, что штурм легиона — сложная задача, отрезал часть войск, покинувших свои укрепления и занимавшихся рубкой леса, и сумел убить префекта лагеря, пять центурионов первого ранга и нескольких рядовых солдат; остальные оборонялись в укреплениях. Тем временем отряд немцев у Батаводурума попытался разрушить начатый там мост; безрезультатная борьба закончилась с наступлением ночи. 21 1 Большая опасность подстерегала Гриннеса и Ваду. Цивилис пытался захватить Ваду штурмом, Классик — Гриннес; и их не удалось остановить, ибо пали самые храбрые из наших воинов, среди них Бригантик, капитан эскадрона кавалерии, который, как мы уже говорили, был верен римлянам и враждебен своему дяде Цивилису. Но прибытие Цериалиса с отборным отрядом конницы изменило ход событий, и германцы были отброшены в реку. Когда Цивилис пытался собрать беглецов, его узнали и сделали мишенью для нашего оружия, но он бросил коня и переплыл реку; Веракс спасся таким же образом; Тутор и Классик были переправлены на лодках, которые были специально для этого подняты. Даже в этот раз римского флота не было поблизости; приказ был отдан, но страх, а также рассеяние гребцов среди других военных обязанностей помешали его выполнению. Действительно, Цериалис обычно не давал достаточно времени для выполнения своих приказов, будучи поспешным в планировании, но блестящим в своих успехах: удача сопутствовала ему даже тогда, когда ему не хватало мастерства; и в результате и он, и его войска уделяли слишком мало внимания дисциплине. Несколько дней спустя он едва избежал плена, но не избежал и сопутствующего ему позора. 22 1 Он отправился в Новезиум и Бонн, чтобы осмотреть строящиеся лагеря для зимних квартир легионов, и теперь возвращался с флотом, в то время как его эскорт шатался, а часовые были невнимательны. Немцы заметили это и спланировали засаду; они выбрали ночь, темную от туч, и, проскользнув вниз по течению, беспрепятственно проникли в лагерь. Их натиску поначалу способствовала хитрость: они перерезали веревки палаток и устроили резню солдат, лежащих под собственными укрытиями. Другой отряд привел флот в замешательство, бросая на борт абордажные устройства и оттаскивая лодки; хотя сначала они действовали молча, чтобы не привлекать внимания, после начала резни они попытались усилить панику своими криками. Разбуженные ранами, римляне стали искать свое оружие и бегали по улицам лагеря; немногие были должным образом экипированы, большинство же были с обернутыми вокруг рук одеждами и обнаженными мечами. Их генерал, полусонный и почти голый, был спасен лишь ошибкой противника; немцы утащили его флагманский корабль, отличавшийся знаменем, думая, что он там. Но Цериалис провел ночь в другом месте, как многие считают, из-за интриги с Клаудией Сакратой, убойской женщиной. Часовые пытались использовать скандальное поведение своего генерала, чтобы скрыть свою вину, утверждая, что им было приказано молчать, чтобы не нарушать его покой; именно поэтому были пропущены трубный зов и вызовы, и поэтому они сами уснули. Противник отплыл средь бела дня на захваченных кораблях; флагманский корабль, который они взяли, «Липпе», они подарили Веледе. 23 1 Цивилису захотелось устроить военно-морскую демонстрацию; поэтому он укомплектовал все биремы и все корабли, имевшие лишь один ряд весел; к этому флоту он добавил огромное количество шлюпок, [поместив в каждую] тридцать или сорок человек, обычный экипаж либурнского крейсера; и в то же время захваченные им шлюпки были оснащены разноцветными парусами, что создавало прекрасное зрелище и облегчало их передвижение. Местом для демонстрации было выбрано, так сказать, небольшое море, образованное в месте слияния устья Мааса и Рейна с океаном. Теперь его целью в сборе этого флота, помимо присущего батавцам тщеславия, было отпугнуть конвои с припасами, идущие из Галлии. Цериалис, скорее удивленный, чем испуганный этим действием Цивилиса, выстроил свой флот, который, хотя и уступал в численности, превосходил ее более опытными гребцами, более умелыми лоцманами и более крупными кораблями. Его судам помогало течение, а противникам дул попутный ветер; поэтому они разошлись, предварительно попытавшись произвести несколько выстрелов лёгкими снарядами. Цивилис не осмелился предпринять дальнейшие действия и отступил через Рейн; Цериалис безжалостно опустошил остров батавов, но, применив знакомый приём генералов, оставил нетронутыми фермы и постройки Цивилиса. Тем временем наступление осени и последовавшие за ней частые равноденственные дожди привели к разливу реки, превратив низкий болотистый остров в болото. Ни флота, ни припасов под рукой не было, и римский лагерь, расположенный на равнине, начал смываться течением. 24 1 Утверждения о том, что легионы могли быть разгромлены, и что германцы хотели этого, но были хитро отговорены им, были сделаны впоследствии Цивилисом; и на самом деле его утверждение кажется недалеким от истины, поскольку его капитуляция последовала через несколько дней. Ибо, пока Цериалис через тайных посланников обещал батавам мир, а Цивилису — помилование, он также советовал Веледе и ее родственникам изменить ход войны, которая, как показали неоднократные бедствия, была для них неблагоприятной, оказав своевременную услугу римскому народу: он напомнил им, что тревиры были разгромлены, убии вернулись к своей верности, а батавы потеряли свою родину; они ничего не получили от дружбы с Цивилисом, кроме ран, изгнания и горя. Изгнанник и бездомный, он был бы лишь обузой для любого, кто его приютил бы, а они уже достаточно натворили бед, много раз переправляясь через Рейн. Если бы они совершили еще более грубые проступки, вина и злодеяние легли бы на их плечи, но месть и благосклонность небес принадлежали бы римлянам. 25 1 Эти обещания были смешаны с угрозами; и когда верность племен по ту сторону Рейна была поколеблена, среди батавов тоже начались споры: «Мы не должны распространять наше разорение дальше; ни один народ не может предотвратить порабощение всего мира. Чего мы добились, уничтожая легионы огнем и мечом, кроме того, что призвали к созданию новых легионов и более сильных войск? Если мы сражались за Веспасиана, то Веспасиан теперь владыка мира; если мы бросаем вызов всему римскому народу, мы должны признать, насколько ничтожной частью человечества мы, батавы. Посмотрите на ретов, норикийцев и подумайте о бремени, которое несут другие союзники Рима: от нас не требуется платить дань, а лишь предоставлять доблесть и людей. Это условие, равносильное свободе; и если мы должны выбирать себе господ, мы можем с большей честью терпеть правление римских императоров, чем германских женщин». Так и простой народ; Вожди заговорили еще яростнее: «Нас втянуло в оружейное безумие Цивилиса; он хотел избежать собственных несчастий, разорив свою страну. Боги были враждебны к батавам в тот день, когда мы осадили легионы, убили их командиров и начали эту войну, которая была необходима только Цивилису, но для нас стала роковой. От нас ничего не останется, если мы не одумаемся и не покажем раскаяние, наказав виновного». 26 1 Цивилис не был неведом этой перемене чувств и решил предвосхитить её, не только потому, что устал от страданий, но и ради надежды на жизнь, которая часто сломит высокое мужество. Когда он попросил о встрече, мост через Набалию был разрублен надвое, и вожди двинулись к обломкам; тогда Цивилис начал так: «Если бы я защищался перед легатом Вителлия, мои действия не заслужили бы ни прощения, ни доверия к моим словам; между ним и мной была только ненависть — он начал ссору, я её усилил; к Веспасиану я испытываю давнее уважение, и когда он был ещё частным лицом, нас называли друзьями. Прим Антоний знал это, когда послал мне письмо с призывом к оружию, чтобы не дать легионам Германии и молодым людям Галлии перейти Альпы. То, что Антоний советовал в письме, Гордеоний настаивал лично; я начал в Германии ту же войну, которую Муциан начал в Сирии, Апоний в Мёзии, Флавий в Паннонии». ...   На этом « Истории» обрываются. О судьбе Цивилиса нам ничего не известно. То, что к батавам относились благосклонно, кажется ясным из Герма. : manet honos et antiquae societatis insigne; nam nec tributis contemnuntur nec publicanus atterit; exempti oneribus et collationibus et tantum в usum proeliorum sepositi, velut tela atque Arma, bellis reservantur. ФРАГМЕНТЫ 1.1 Евреи, находясь в осаде и не имея возможности заключить мир или сдаться, в конце концов умирали от голода, и улицы повсюду стали заполняться трупами, ибо они теперь не могли выполнить свой долг погребения; более того, осмелившись прибегать ко всякой ужасной пище, они не щадили даже человеческих тел — за исключением тех, которых они лишились из-за истощения, вызванного такой пищей. 2 1 Говорят, что Тит первым созвал собор и стал обсуждать, следует ли ему разрушить столь могущественный храм. Некоторые считали, что освященную святыню, известную больше всех других творений человеческих, не следует разрушать, утверждая, что ее сохранение будет свидетельствовать о умеренности Рима, а ее разрушение навсегда заклеймит его жестокость. Другие же, включая самого Тита, возражали, считая разрушение этого храма первостепенной необходимостью для более полного искоренения религии иудеев и христиан; они утверждали, что эти религии, хотя и враждебны друг другу, тем не менее произошли из одних и тех же источников; христиане произошли от иудеев: если уничтожить корень, то легко погибнет и растение. 3 1 Корнелий и Светоний утверждают, что в той войне было убито шестьсот тысяч евреев.1 4 1 Далее, цитируя слова Корнелия Тацита: «Врата Януса, открытые, когда Август был стар, оставались открытыми, в то время как на самых границах мира подвергались нападениям новые народы, часто к нашей выгоде, а иногда и к нашим потерям, вплоть до правления Веспасиана». На этом Корнелий остановился. 5 1 Гордиан… открыл врата Януса:2 Что касается вопроса о том, закрывал ли кто-либо их после Веспасиана и Тита, я не помню никаких заявлений от историков; однако Корнелий Тацит сообщает, что они были открыты через год самим Веспасианом. 6 1 О могучих битвах Диурпанея, царя даков, с римским полководцем Фуском³ и огромных потерях римлян я бы сейчас подробно рассказал, если бы Корнелий Тацит, составивший историю этих времен с величайшей тщательностью, не сказал, что Саллюстий Крисп и многие другие историки одобрили умолчание о числе наших потерь, и что он сам выбрал тот же путь прежде всех остальных. 7 1 Те многочисленные скифские народы, которых все наши предки и даже знаменитый Александр Великий боялись и избегали, согласно свидетельствам Помпея4 и Корнелия… я имею в виду аланов, гуннов и готов, Феодосий без колебаний атаковал и одержал победу во многих крупных сражениях. 8 1 Но эти (локрийцы), живущие близ Дельф, называются озолийцами…; однако те, кто переселился в Ливию, носят имя Насамон,º как сообщает Корнелий Тацит, происходящее от нариций.   КАРТЫ   АННАЛЫ Перевод Джона Джексона. «Анналы» , которые обычно считаются величайшим произведением Тацита, охватывают историю Римской империи от правления Тиберия до падения Нерона, в период с 14 по 68 год н.э. Это важный источник для современного понимания истории Римской империи в I веке. Хотя Тацит называет часть своего труда «мои анналы», название «Анналы», используемое сегодня, было дано не им самим, а происходит от его погодной структуры. Тацит написал «Анналы» как минимум в 16 книгах, но, к сожалению, книги 7-10 и части книг 5, 6, 11 и 16 утрачены. Из восемнадцати книг «Анналов» правление Тиберия занимает шесть книг, из которых отсутствует только пятая. Эти книги четко разделены на две группы по три книги, соответствующие изменению политического климата в этот период. Еще шесть книг посвящены правлению Гая и Клавдия. Из оставшихся шести книг сохранились три с половиной книги, относящиеся к правлению Нерона, охватывающие период от его восшествия на престол в 54 году н.э. до середины 66 года н.э. Последние четыре сохранившиеся книги охватывают все правление Нерона, за исключением последних двух лет. Тацит описал римскую имперскую систему правления, зародившуюся после битвы при Акции в сентябре 31 года до н.э. Однако Тацит решил начать не с этого момента, а со смерти Августа Цезаря в 14 году н.э. и его преемника Тиберия. Как и в «Истории» , Тацит отстаивает свой тезис о необходимости принципата. Он снова объясняет, что Август даровал и гарантировал мир государству после многих лет гражданской войны, но, с другой стороны, он показывает нам темную сторону жизни при Цезарах. История Империи — это также история заката политической свободы сенаторской аристократии, которую он считал морально развращенной, коррумпированной и раболепной по отношению к императору. Во время правления Нерона широко распространились литературные произведения, пропагандирующие этот самоубийственный exitus illustrium virorum («конец знатных людей»). И снова, как и в своем первом произведении, « Агриколе» , Тацит противопоставляет себя тем, кто выбрал бесполезное мученичество посредством тщетных самоубийств. Тацит еще больше совершенствует стиль портретной живописи, разработанный им в «Истории» . Один из самых совершенных портретов — это портрет Тиберия, изображенный непрямым образом, написанный постепенно по ходу повествования, с наблюдениями и комментариями, с впечатляющими и реалистичными деталями. Тацит изображает как Тиберия, так и Нерона как тиранов, внушавших страх своим подданным. Но если Тиберия он видит как человека, некогда великого, то Нерона Тацит изображает просто презренным. Тиберий (42 г. до н. э. – 37 г. н. э.) был императором с 14 по 37 г. н. э. Тиберий, родившийся Тиберий Клавдий Нерон, Клавдиан, был сыном Тиберия Клавдия Нерона и Ливии Друзиллы. СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ КНИГА I КНИГА II КНИГА III КНИГА IV КНИГА V КНИГА VI КНИГА XI КНИГА XII КНИГА XIII КНИГА XIV КНИГА XV КНИГА XVI КАРТЫ   Одно из ключевых событий произведения: «Факела Нерона», как его изобразил Генрих Семирадский. По мнению Тацита, Нерон обвинил христиан в поджоге. ВВЕДЕНИЕ Поскольку биография Тацита уже кратко изложена во введении г-на Мура к «Истории», здесь будет достаточно краткого обзора. Краткость, безусловно, необходима, поскольку древние свидетельства можно было бы уместить почти в дюжину строк, и даже трудолюбие и воображение современных ученых не смогли добавить ничего ценного к этому скудному материалу. О происхождении величайшего из римских историков никто не может сказать наверняка, да и знаменитое имя Корнелий, опошленное многочисленными освобождениями Суллы, не было дворянским титулом в первом веке нашей эры. Однако старший Плиний был знаком с римским всадником Корнелием Тацитом, занимавшим должность прокуратора в Бельгийской Галлии, и, очевидно, существует небольшая вероятность того, что это мог быть отец или дядя историка. Как бы то ни было, его карьера и предрассудки предполагают определенный уровень унаследованного богатства и влияния. Точная дата его рождения также неизвестна, но он был на несколько лет старше своего близкого друга и корреспондента, младшего Плиния. В письме к нему он утверждает, что на момент великого извержения Везувия, уничтожившего Помпеи, Геркуланум и его дядю в конце лета 79 года н.э., ему было восемнадцать лет. Достоверность невозможна, однако предварительная дата 55 года н.э., которая согласуется с установленными фактами его жизни, вряд ли сильно отличается от действительности. О его ранней юности ничего не известно, кроме того, что он изучал риторику «с удивительным рвением и некоторым юношеским пылом»; его главными героями и учителями были Марк Апер и Юлий Секунд, два персонажа «Диалога об ораторах» . Мы имеем свидетельство Плиния о его мастерстве владения устной речью, и во всех его произведениях, за исключением «Диалога», заметен его неизменный интерес к этому искусству. Первая достоверная дата — 77 г. н.э., консульство г-на Юлия Агриколы; он был настолько впечатлен характером и перспективами молодого Тацита, что выбрал его в качестве мужа для своей дочери, и брак состоялся по истечении срока его полномочий (78 г. н.э.). Ситуация менее ясна, когда речь заходит о его официальной карьере, которую он описывает как «начавшуюся благодаря Веспасиану, получившую повышение до Тита и продолжившуюся до Домициана». Вопрос в том, был ли первым упомянутым шагом квесторство или второстепенная должность, но, судя по всему, он был трибуном милитумом латиклавием при Веспасиане и квестором при Тите: при Домициане, по его собственному заявлению, он принимал участие в праздновании Светских игр (88 г. н.э.) в двойном качестве претора и квиндецимвира. Однако между квесторством и преторством — еще во времена принципата Домициана — должно было находиться либо трибунат, либо эдилество, которое можно приблизительно отнести к 84 году н.э. Примерно через два года после вступления в должность претора Тацит с женой покинули Рим, и в 93 году н.э., когда Агрикола скончался — felix opportunitate mortis — их всё ещё не было. Естественным объяснением является служба за границей: что служба заключалась в управлении небольшой имперской провинцией, весьма правдоподобное предположение. В любом случае, вскоре последовало возвращение в столицу: поразительные упоминания о трёх последних и самых ужасных годах правления Домициана слишком явно свидетельствуют о том, что он был очевидцем. Он вышел из Террора живым, а также с неизгладимыми воспоминаниями о тех немногих, кто «пережил и других, и самих себя». В более счастливую эпоху Нервы и Траяна все — или почти все — его литературные произведения были завершены. Его общественная жизнь увенчалась консульством в 97 или 98 году н.э., когда он произнёс погребальную панегирик Вергинию Руфу, который примерно за тридцать лет до этого разгромил Виндекса и отказался от трона, предложенного его легионами. В 100 году н.э. он вместе с Плинием руководил преследованием вымогательского правителя Африки Мария Приска. Это был последний зафиксированный факт из его биографии, пока надпись из карийского города Миласа не раскрыла, что он достиг главной награды в сенаторской карьере, заняв пост проконсула Азии (вероятно, между 113 и 116 годами н.э.). Год его смерти неизвестен, но маловероятно, что он пережил публикацию «Анналов» в 116 году н.э. Что касается самого автора, то здесь мало места уделено трем его второстепенным произведениям — « Диалогу об ораторском искусстве» , « Агриколе» и « Германии» . Первое из них, по-видимому, воспроизводит беседу, состоявшуюся в доме Куриация Матерна в шестом году правления Веспасиана (74-75 гг. н.э.), в ходе которой обсуждались сравнительные достоинства республиканского и императорского типов ораторского искусства: предполагается, что сам автор, обозначенный как admodum adulescens, присутствовал при этом. Произведение, написанное в неокицероновском стиле, настолько резко контрастирует с поздней манерой Тацита, что его подлинность была рано поставлена под сомнение сначала Беатом Ренаном, а затем Юстом Липсием, во всей полноте его славы. Лишь в 1811 году сомнения были развеяны открытием Ланге, согласно которому письмо Плиния к Тациту недвусмысленно отсылает к «Диалогу об ораторском искусстве». Определение даты написания представляет собой одну из тех заманчивых, хотя и в конечном итоге неразрешимых проблем, которые так привлекают многих ученых: предлагаемые годы варьируются от 81 г. н.э. (Гудеман) до 98 г. н.э. (Шанц), при этом 91 г. н.э. по Нордену рассматривается как средний период. В течение пятнадцати лет, пока Домициан писал исторические труды, это занятие считалось опасным, но в 98 году н.э., в начале правления Траяна, Тацит нарушил молчание, написав биографию, или панегирик, своего тестя Агриколы. Добродетели героя, мягко говоря, отмечены сполна; и поскольку он был в числе тех, кто отказался «бросить вызов славе и судьбе» при Домициане, внимание, естественно, сосредоточено на его административных и военных достижениях в Британии. Блестящий, хотя, возможно, и слишком яркий, стиль уже демонстрирует влияние Саллюста; и автор описывает это произведение как предтечу того, которое «в простом и грубом языке будет повествовать о рабстве прошлого и свидетельствовать о счастье настоящего». Но прежде чем это начинание было хотя бы частично завершено, за « Агриколой» , еще в 98 году н.э., последовала « Германия» , монография, судьба которой, по словам Гиббона, заключалась в том, чтобы «пробудить усердие бесчисленных антикваров и пробудить гений и проницательность философских историков нашего времени». Более непосредственный смысл ее существования, вероятно, следует искать в том факте, что германский вопрос в то время был настолько насущным, что удерживал Траяна от столицы на протяжении всего периода между смертью Нервы и 99 годом н.э. С точки зрения географа и этнолога, « Германия» должна быть признана виновной в большинстве грехов упущения и совершения, которые можно ожидать от работы, опубликованной до начала II века; но материалы, письменные и устные, которыми располагал автор, должны были быть значительными, и книга представляет собой такой же интерес и ценность, как и первое сохранившееся исследование раннего тевтонского общества. Однако основой славы Тацита является его история принципата от восшествия на престол Тиберия до убийства Домициана. Она делится на две части: « Анналы» и « Истории» (ни одна из которых не дошла до нас в целостном виде), причём хронологический порядок написания перевёрнут. Следуя последней, «Истории» — как, возможно, указывает название — представляют собой хронику времени самого автора: по сути, это исполнение обещания, данного в «Агриколе»; хотя incondita ac rudis vox может быть найдено напрасно, а объявленный там период частично расширен, частично сжат. Для писателя золотые годы Нервы и Траяна, так называемые «praesentia bona», теперь отведены «темой его эпохи», в то время как предложенное повествование о тирании Домициана разрастается в историю, сначала, землетрясения, которое потрясло и поглотило Гальбу, Отона и Вителлия; затем, трех князей династии Флавиев. Между годами написания произведения, датой его публикации и тем, было ли оно опубликовано по частям или целиком, имеющихся данных недостаточно для определения, как и для разрешения бесконечно обсуждаемого вопроса о взаимосвязи повествования Тацита и Плутарха в «Жизнеописаниях Гальбы и Отона». Плиний, писавший, возможно, в 106 году н.э., отвечает на просьбу своего друга предоставить подробности извержения Везувия в 79 году н.э.; А в другом месте, по собственной инициативе, он предлагает включить в книгу событие 93 года н.э. Точное количество книг, на которые были разделены «Истории», неизвестно, но, скорее всего, их было двенадцать, а не четырнадцать: первые четыре сохранились полностью, вместе с двадцатью шестью главами пятой; остальные известны лишь по нескольким цитатам, главным образом из Орозия. События, охваченные в сохранившейся части, относятся к двадцати насыщенным месяцам с января 69 года н.э. по август 70 года н.э.: таким образом, мы фактически утратили принцип правления Веспасиана, Тита и Домициана. Язык теперь полностью «тацитовский». За «Историей» в 116 году н.э. последовали «Анналы» (libri ab excessu divi Augusti), которые, после краткого вступления, начинаются со смерти Августа в 14 году н.э. и заканчиваются в 68 году н.э., однако не в драматически подходящей дате самоубийства Нерона (8 июня), а, в соответствии с анналистической схемой, в конце года. Вероятное распределение книг было гексадическим: Тиберий претендовал на I-VI, Калигула и Клавдий — на VII-XII, а Нерон (с Гальбой) — на XIII-XVIII. Из них сохранились I-IV полностью, первые главы V, VI без начала и XI-XVI.35 Таким образом, наши потери, хотя и не столь катастрофические, как в случае с «Историей», тем не менее включают в себя около двух лет правления Тиберия, весь период правления Калигулы, самые ранние и лучшие дни Клавдия и конец правления Нерона. Судьба, возможно, была бы более слепой; Однако потомки вполне могли бы отказаться от части своих знаний о деятельности Корбулона, если бы в ответ увидели раскраску двух или трех из этих погибших полотен — Сеян, одинокий в Сенате, надежда, поднимающаяся и угасающая с каждым сложным периодом бесконечного послания из Капреи, Кассий Хереа с мечом и своим старшим братом в сводчатом коридоре, Спор, Эпафродит и последний наследник юлианской крови на вилле у четвертого километрового столба. Тем не менее, то, что сохранилось — насколько это сохранилось, можно истолковать как «сохранилось» у Фойгта — в целом, является явным правом на бессмертие: удивительная хроника удивительной эпохи, блестящая, несправедливая и незабываемая. Анналы не такие, какими были Гальба — magis extra vitia quam cum virtutibus. Но добродетели — это добродетели на все времена; пороки — это пороки эпохи. Согласно Пиндару, Точность обитала в городе локрийцев, принадлежавших к роду Зефиров, но немногие из древних непреклонно поклонялись её святыне: они писали историю как форму литературы, с нескрываемым желанием быть прочитанными. Несомненно, было бы удобно, если бы «Анналы» были снабжены предварительным обзором источников, избранной библиографией, сносками со ссылками на свиток Ауфидия Басса или месяц и день «Acta Publica»: но эпоха этих благословений не исчисляется по принципу «Ab Vrbe Condita»; и, за редкими исключениями, мы должны смириться с расплывчатой гарантией «plerique tradidere» или «sunt qui ferant», или, если кое-где вера вызывает трудности, то воздержаться от суждений. В основном, однако, сомнения вызывают не факты Тацита, а его толкования. «Я не знаю другого историка, — сказал один из современных консулов и императоров, — который так оклеветал и унизил человечество, как он. В самых простых вещах он ищет преступные мотивы: из каждого императора он создает полного злодея и изображает его так, что мы восхищаемся духом зла, пронизывающим его, и ничем больше. Справедливо сказано, что его «Анналы» — это история не Империи, а римских уголовных трибуналов — ничего, кроме обвинений и обвиняемых, преследований и преследуемых, и людей, вскрывающих вены в банях. Он постоянно говорит о доносах, и величайшим доносчиком является он сам». Едва ли можно отрицать, что в этом диком преувеличении есть доля правды. У Тацита не было и не могло быть милосердия, не питающего зла: Сенека, в словах, пророческих для его стиля, говорил об abruptae sententiae et suspiciosae,º in quibus plus intelligendum est quam audiendum; И, пожалуй, никогда еще это отравленное оружие не использовалось столь безжалостно. И все же беспристрастный читатель не находит следа сознательной неискренности: человек просто одолел историка. Писать «sine ira et studio» даже о раннем принципате было опрометчивым обетом для того, кто провел детство при Нероне и расцвет своей юности при Домициане. И в любом случае, многим историкам — возможно, никому из величайших — не свойственно следовать наставлению Лукиана (почти дословно повторенному Ранке): — Τοῦ συγγραφέως ἔργον ἕν, ὡς ἐπράχθη εἰπεῖν. Ибо даже самые упрямые факты не могут пройти через мозг гения, и подобные им возникают. — Следует отметить, что Наполеон не выдвигает одного обвинения: Моммзену было позволено назвать Тацита «самым невоенным из историков» — вердикт, против которого Фурно мог лишь возразить, что он несправедлив по отношению к Ливию. Оба, правда, лишены воинственного тона и слишком явно демонстрируют ту самую «воинственную» тягу, которую ненавидел Полибий. И всё же даже здесь у них есть одно достоинство, обычно скрываемое от подлинного военного историка: описывая битву, читатель каким-то образом осознаёт, что описывается именно битва. Mox infensius praetorianis «Vos» inquit, «nisi vincitis, pagani, quis alius Emperor, quae castra alia excipient? Illic Signa Armaque Vestra Sunt, et mors victis: nam ignominiam consumpsistis». Vndique clamour, et orientem solem (ita в Сирии mos est) tertiani salutavere — оттенки не изношены, но их можно найти яркими. Обычно перечисляют некоторые особенности Тацита и его стиля: с одной стороны, например, его склонность к фатализму, презрение к толпе, платоновская привязанность к государству, римская этика и пессимизм; с другой — его брахология, поэтические и риторические приемы, неприязнь к просторечию, готовность использовать до предела все возможности латыни для антитезиса или намека. Здесь подобный перечень невозможен; да и если бы он был возможен, его полезность была бы совершенно неоспорима. Личность автора и его стиль следует воспринимать как единое целое; и величие обоих ощущается уже спустя восемнадцать веков. Как долго они будут ощущаться, порой приходится удивляться. Было время, когда, как пел Виктор Гюго о другой империи,   «On se mit à fouiller dans ces grandes années, Et vous applaudissiez, склонные нации, Chaque fois qu'on tirait de ce sol souverain Ou le consul de Marbre ou l'empereur d'airrain».   Тот пыл первопроходцев угас; плодородная земля отдала свои самые блестящие сокровища, а трудящихся и их наград уже стало меньше. И все же, пока Европа сохраняет осознание своего происхождения, до тех пор — по крайней мере, для некоторых — история Рима должна читаться на римском языке, а не ее наименее значимая часть на страницах Тацита. — Текст первых шести книг «Анналов» полностью основан на трудах Медиция первого ( IX век ); для остальных книг авторитетным источником является Медиций второго ( XI век ); оба труда сейчас находятся в Лаврентийской библиотеке. Подробности их обнаружения можно найти в работе Фойгта ( Wiederbelebung usw I sqq. ). Текст этого издания эклектичен. В первой книге довольно подробно зафиксированы расхождения с рукописью; впоследствии, чтобы сэкономить место, очевидные и бесспорные исправления, особенно со стороны более старых ученых, встречаются редко. КНИГА I 1.1 Рим изначально был городом-государством под властью царей: свобода и консульство были институтами Луция Брута. Диктатуры всегда были временным решением: должность децемвира исчезла в течение двух лет, как и консульская власть военных трибунов не просуществовала долго. Ни Цинна, ни Сулла не создали прочной деспотии: Помпей и Красс быстро уступили свою власть Цезарю, а Лепид и Антоний — мечи Августу, который под титулом «князя» объединил под своей империей мир, измученный гражданскими распрями. Но, в то время как слава и бедствия старой Римской республики были описаны знаменитыми перьями, и не было недостатка в выдающихся умах, способных рассказать историю эпохи Августа, пока их не остановила растущая волна подхалимства, истории Тиберия и Калигулы, Клавдия и Нерона были искажены из-за трусости во время их процветания и написаны, когда они пали, под влиянием все еще тлеющей ненависти. Отсюда и мое намерение — рассмотреть небольшую часть (заключительную) правления Августа, затем принципата Тиберия и его последствий без гнева и предвзятости, от мотивов которых я достаточно далек. 2 1 Когда убийство Брута и Кассия разоружило Республику; когда Помпей был разгромлен на Сицилии, и после свержения Лепида и убийства Антония, даже Юлианская партия осталась без лидера, кроме Цезаря; отказавшись от своего триумвирального титула и провозгласив себя простым консулом, довольным трибунской властью для защиты общин, он сначала примирил армию щедрыми подаяниями, народ — дешевым зерном, мир — благами мира, а затем шаг за шагом начал восхождение и объединение в своей личности функций сената, магистратуры и законодательной власти. Оппозиции не было: самые смелые духом пали на пораженных полях или под списки проскрипций; В то время как остальная знать с радостью приняла рабство как самый гладкий путь к богатству и власти и, поскольку они процветали благодаря революциям, теперь предпочитали новый порядок и безопасность старому порядку и авантюрам. Такое положение дел не вызывало недовольства и в провинциях, где управление со стороны Сената и народа было дискредитировано распрями магнатов и жадностью чиновников, от которых существовала лишь слабая защита в правовой системе, навсегда поколебленной силой, фаворитизмом или (в крайнем случае) золотом. 3 1 Тем временем, чтобы укрепить свою власть, Август возвел Клавдия Марцелла, сына своей сестры и еще совсем юного юношу, на понтификат и курульное эдилство; Марка Агриппу, не аристократа, но хорошего воина и его соратника в победах, он удостоил двумя последовательными консулами, а чуть позже, после смерти Марцелла, избрал его зятем. Каждому из своих пасынков, Тиберию Нерону и Клавдию Друзу, был присвоен титул Императора, хотя его родовая семья оставалась нетронутой: ибо он принял детей Агриппы, Гая и Луция, в цезарианский дом и даже в период их несовершеннолетия, под покровом нежелания, проявлял непреодолимое желание видеть их консулами, удостоенными титула князей юности. Когда Агриппа испустил дух, преждевременная судьба или предательство их мачехи Ливии лишили жизни и Луция, и Гая Цезаря: Луций — на пути к испанским войскам, Гай — раненый и больной — по возвращении из Армении. Друз давно умер, и из пасынков остался только Нерон. Все внимание было сосредоточено на нем. Принятый в сыновья, как соратник в империи, как супруг трибунской власти, он был выведен на все фронты, не по тайной дипломатии матери, как прежде, а открыто по ее указанию. Ибо она так крепко сковала престарелого Августа, что он сослал на остров Планасия своего единственного оставшегося внука, Агриппу Постума, который, хотя и невиновен в добродетели и уверен в своей физической силе, не был осужден ни за какой открытый скандал. Однако, как ни странно, он поставил сына Друза, Германика, во главе восьми легионов на Рейне и приказал Тиберию усыновить его: это была еще одна мера предосторожности, даже несмотря на то, что у Тиберия уже был взрослый сын под одной крышей. Войны в то время не было, за исключением выдающейся кампании против германцев, которая велась скорее для того, чтобы восстановить утраченный престиж после победы над Квинтилием Варом и его армией, чем из желания расширить империю или с какой-либо перспективой адекватного вознаграждения. Дома царило спокойствие. Чиновники носили старые фамилии; молодые люди родились после победы при Акции; большинство даже старшего поколения — во время гражданских войн; действительно, мало кто остался, кто видел Республику. 4 1 Таким образом, мир изменился, и от старого, нетронутого римского характера не осталось и следа. Равенство стало устаревшим догматом, и все взгляды были устремлены на мандат суверена — без каких-либо непосредственных опасений, пока Август в расцвете сил поддерживал себя, свой дом и мир. Но когда к преклонному возрасту добавились изнурительные последствия телесных болезней, и приближался конец, а зарождались новые надежды, некоторые начали праздно обсуждать блага свободы; другие опасались войны; третьи желали её; Подавляющее большинство лишь обменивалось уничижительными сплетнями о своих будущих хозяевах: — «Агриппа, вспыльчивый и разгоряченный унижением, был не готов к столь тяжелому бремени ни по возрасту, ни по опыту. Тиберий Нерон был зрелым человеком и закалён в войне, но в нём процветала старая, врождённая высокомерность Клавдиевской семьи, и, как бы он ни старался подавить её, постоянно прорывались проблески жестокости. Он вырос с колыбели в царственном доме; на его юную голову были возложены консульства и триумфы: даже в годы, когда он жил на Родосе в мнимом уединении и фактическом изгнании, он не изучал ничего, кроме гнева, лицемерия и тайной похоти. Добавьте к этому его мать с её женскими прихотями: они, должно быть, были рабами, по-видимому, женщин, а также пары юнош, которые в промежутке угнетали государство и в итоге разорвали его на части!» 5 1 Пока обсуждались эти и подобные темы, болезнь Августа начала принимать более серьезный оборот; некоторые заподозрили неладное со стороны его жены. Ходили слухи, что несколькими месяцами ранее император, доверившись избранным и в сопровождении лишь Фабия Максима, отплыл в Планасию с визитом к Агриппе. «Там было достаточно слез и проявлений нежности с обеих сторон, чтобы вселить надежду на то, что юноша еще может вернуться в дом своего деда. Максим рассказал об этом своей жене Марции; Марция — Ливии. Цезарь узнал об этом; и после смерти Максима, которая последовала вскоре, возможно, от его собственной руки, Марцию слышали на похоронах, как она рыдала и упрекала себя в том, что стала причиной гибели своего мужа». Какова бы ни была правда об этом деле, Тиберий едва ступил на землю Иллирии, как его отозвали срочным письмом от матери; И достоверно неизвестно, обнаружил ли он Августа живым или безжизненным, когда прибыл в город Нола. Дома и улицы ревностно охранялись кольцом дозорных Ливии, а оптимистичные объявления рассылались с интервалами, пока не были приняты меры, продиктованные кризисом: тогда одновременно появилось сообщение о смерти Августа и о том, что Нерон стал правителем империи. 6 1 Первым преступлением нового принципата стало убийство Агриппы Постума; хотя он и был невнимателен и безоружен, его с трудом обезвредил решительный центурион. В сенате Тиберий не упомянул об этом: он притворился, что получил приказ от отца, поручившего ответственному трибуну не терять времени и расправиться с пленником, как только сам Тиберий окончательно покинет этот мир. Несомненно, своими частыми и резкими замечаниями о характере юноши Август добился сенатского указа о его ссылке; с другой стороны, он ни разу не ожесточил своего сердца, убив родственника, и оставалось невероятным, что он пожертвовал жизнью внука, чтобы уменьшить тревоги пасынка. Вероятнее всего, Тиберий и Ливия, движимые в одном случае страхом, а в другом — мачехинской неприязнью, поспешно организовали убийство юноши, которого подозревали и ненавидели. Центуриону, принесшему обычный военный доклад, император ответил, что не давал никаких указаний и что за это деяние придется отчитаться в сенате. Это замечание дошло до Саллюстия Криспа. Будучи соучастником в императорских тайнах — именно он переслал записку трибуну — он опасался, что обвинение может быть возложено на него самого, причем риски одинаково велики независимо от того, скажет он правду или солжет. Поэтому он посоветовал Ливии не разглашать тайны дворца, советы друзей, заслуги солдат; а также следить за тем, чтобы Тиберий не ослаблял власть престола, передавая все и вся на рассмотрение сената: — «Условием суверенитета было то, что отчет должен быть составлен только одним аудитором». 7 1 Однако в Риме консулы, сенаторы и всадники устремлялись в рабство. Чем выше было положение человека, тем грубее было его лицемерие и поспешность; его черты лица были выверены так, чтобы не выдавать ни радости при уходе, ни чрезмерной унылости при появлении правителя; его слезы смешивались с радостью, а сожаления — с восхищением. Первыми присягу на верность Тиберию Цезарю принесли консулы Секст Помпей и Секст Аппулей. В их присутствии ее принесли Сей Страбон и Гай Турраний, соответственно начальники преторианских когорт и зернового департамента. За ними последовали сенаторы, солдаты и народ. Ибо в каждом действии Тиберия первый шаг должен был сделать консул, как будто существовала старая республика, и сам он не решал, править ему или нет. Даже его указ о созыве Отцов Церкви в сенат был издан просто под титулом трибуна, который он получил при Августе. Это был лаконичный документ весьма скромного содержания: — «Он намеревался обеспечить последние почести своему отцу, тело которого он не мог оставить — это была единственная государственная функция, которую он осмелился исполнять». Тем не менее, после смерти Августа он дал девиз преторианским когортам как Император; у него были часовые, воины и другие атрибуты двора; солдаты провожали его на форум, солдаты — в курию; он отправлял письма армиям, как будто принципат уже был в его руках; и нигде не проявлял ни малейшего колебания, кроме как при выступлениях в сенате. Главной причиной был его страх, что Германик — при поддержке многочисленных легионов, огромных резервов провинций и невероятной популярности у нации — может предпочесть владение престолом возвращению к трону. Он также оказал честь общественному мнению, выразив желание считаться призванным и избранным государством, а не самозванцем, пробравшимся к власти с помощью брачных интриг и старческого акта усыновления. Позже стало ясно, что его скромность была принята с целью также получить представление о чувствах аристократии: все это время он искажал слова и взгляды, превращая их в преступления и сохраняя в памяти. 8 1 Единственным вопросом, который он разрешил обсудить на первом заседании сената, были похороны Августа. В завещании, представленном весталками, Тиберий и Ливия были указаны наследниками, Ливия должна была быть усыновлена в семью Юлиев, а имя Августа — присвоено. В качестве наследников второй степени он упомянул своих внуков и правнуков; на третьем месте — видных дворян — показная попытка заслужить одобрение потомков, поскольку он ненавидел большинство из них. Его завещания не выходили за рамки обычных городских пожертвований, за исключением того, что он оставил 43 500 000 сестерциев нации и населению, тысячу каждому солдату преторианской гвардии, по пятьсот каждому солдату городских войск и триста всем легионерам или членам римских когорт. Затем обсуждался вопрос о последних почестях. Наиболее впечатляющими считались две, предложенные Асинием Галлом и Луцием Аррунтием: первый предложил, чтобы похоронная процессия прошла под триумфальными воротами; второй — чтобы перед покойным были прочитаны названия всех законов, которые он принял, и имена всех народов, которых он покорил. Кроме того, Валерий Мессалла предложил ежегодно возобновлять присягу на верность Тиберию. На вопрос Тиберия, было ли это выражение его воли продиктовано им самим , он ответил — это была единственная оставшаяся форма лести — что он говорил по собственной воле и, когда речь шла об общественных интересах, он (даже рискуя оскорбить) будет руководствоваться только собственным суждением. Сенат потребовал, чтобы тело было доставлено к погребальному костру на плечах отцов церкви. Цезарь с надменной умеренностью освободил их от этой обязанности и указом предостерег народ от повторения чрезмерных проявлений энтузиазма, которые в прежний день омрачили похороны обожествленного Юлия, потребовав кремировать Августа на Форуме, а не на Марсовом поле, его назначенном месте упокоения. В день церемонии войска выстроились, словно на страже, под насмешки тех, кто своими глазами видел или чьи отцы рассказывали им о том дне, когда еще некогда существовавшее рабство и свобода были катастрофически вновь обретены, когда убийство диктатора Цезаря одним казалось худшим, а другим — самым справедливым из великих подвигов: — «И теперь престарелый князь, опытный правитель, который позаботился о том, чтобы даже его наследники не испытывали недостатка в средствах для принуждения своей страны, нуждается в военной защите, чтобы обеспечить мирное захоронение!» 9 1 Затем разговоры разгорелись вокруг самого Августа. Большинство людей были поражены пустяковыми мелочами — тем, что один день должен был стать первым днем его правления и последним днем его жизни, — тем, что он закончил свои дни в Ноле в том же доме и комнате, что и его отец Октавий. Много говорилось также о количестве его консульств (в которых он сравнялся по этому показателю с Валерием Корвом и Гаем Марием), о его трибунской власти, непрерывной в течение тридцати семи лет, о его титуле императора, полученном двадцать один раз, и о других его почестях, как многократно умноженных, так и новых. Однако среди людей умных его карьера хвалилась или подвергалась критике с разных точек зрения. По мнению некоторых, «сыновний долг и нужды страны, в которой в то время не было места закону, толкнули его к оружию гражданской войны — оружию, которое нельзя было ни выковать, ни использовать чистыми руками. Он многое упустил из виду в Антонии, многое в Лепиде, ради того, чтобы привлечь к ответственности убийц своего отца. Когда Лепид состарился и стал ленивым, а Антоний поддался своим порокам, единственным лекарством для его обезумевшей страны стало правление одного человека. И все же он организовал государство не путем установления монархии или диктатуры, а путем создания титула Первого Гражданина. Империя была окружена океаном или далекими реками. Легионы, провинции, флоты, вся администрация были централизованы. Существовал закон для римских граждан, уважение к союзным общинам; а сама столица была украшена замечательным великолепием. Очень немногие ситуации решались силой, и то только в интересах всеобщего спокойствия». 10 1 С другой стороны, утверждалось, что «сыновний долг и критическое положение государства были использованы лишь как прикрытие для фактов, и именно из-за жажды власти он воодушевлял ветеранов своими щедростями, собирал армию, будучи еще юношей и подданным, покорял легионы консула и делал вид, что склоняется на сторону Помпеи. Затем, после того как он по указу сенатора узурпировал символы и полномочия преторства, произошли смерти Гиртия и Пансы — погибли ли они от меча врага, или Панса от яда, которым ему посыпали рану, а Гиртий от рук собственных солдат, при этом Цезарь планировал измену. Во всяком случае, он завладел армиями обеих сторон, выбил консульский пост из нежелавшего этого сената и обратил против государства оружие, полученное им за подавление Антония. Запреты гражданам и распределение земель были одобрены даже теми, кто их осуществлял. Допустим, Кассий и Бруты были принесены в жертву унаследованной вражде — хотя моральный закон требовал, чтобы личная ненависть уступала место общественной пользе, — однако Помпей был предан подобием мира, Лепид — тенью дружбы; затем Антоний, соблазненный тарентинским и брундизским договорами и браком со своей сестрой, поплатился жизнью за эту обманчивую связь. После этого, несомненно, был мир, но мир с кровопролитием — бедствия Лоллия и Вара, казнь в Риме Варрона, Эгнатия, Юлла. Его семейные авантюры не обошли стороной: похищение жены Нерона и фарсовые вопросы к понтификам о том, может ли она законно выйти замуж, имея зачатого, но еще не родившегося ребенка; разврат Ведия Поллиона; И, наконец, Ливия, — как мать, проклятие для королевства; как мачеха, проклятие для дома Цезарей. «Он оставил мало места для поклонения небесам, когда утверждал, что ему самому поклоняются в храмах и в образе божества фламены и жрецы! Даже в усыновлении Тиберия в качестве своего преемника его мотивом не была ни личная привязанность, ни забота о государстве: он увидел гордость и жестокость его сердца и стремился возвысить свою собственную славу самым гнусным контрастом». Ибо Август несколькими годами ранее, обращаясь к Отцам Церкви с просьбой возобновить предоставление Тиберию трибунской власти, в ходе своей речи, сколь бы лестной она ни была, допустил несколько замечаний по поводу его поведения, одежды и обычаев, которые были предложены в качестве извинения и предназначены для упреков. Однако его похороны прошли по обычному сценарию; после чего был издан указ, учреждающий ему храм и божественные обряды. 11 1 Затем все молитвы были обращены к Тиберию, который произнес множество размышлений о величии империи и собственной неуверенности: — «Только разум обожествленного Августа мог выдержать такое бремя: он сам, когда государь призвал его разделить свои тревоги, обнаружил, насколько трудна и зависима от судьбы задача управления миром! Он считал, что в государстве, пользующемся поддержкой стольких выдающихся людей, не следует возлагать все обязанности на одного человека; управление государством будет легче осуществлять совместными усилиями нескольких человек». Речь в таком тоне была скорее торжественной, чем убедительной. Кроме того, стиль Тиберия, по привычке или по природе, всегда был непрямым и расплывчатым, даже когда он не хотел скрывать свои мысли; а теперь, в стремлении скрыть все следы своих чувств, он стал еще более замысловатым, неопределенным и двусмысленным, чем когда-либо. Но отцы ордена, единственное, чего они боялись, — это показаться понимающими его, — погрузились в жалобы, слезы и молитвы. Они протягивали руки к небу, к изваянию Августа, к его собственным коленям, когда он приказал изготовить и зачитать документ. Он содержал сведения о национальных ресурсах — численность горожан и союзников под ружьем; количество флотов, протекторатов и провинций; прямые и косвенные налоги; необходимые выплаты и обычные щедрости, перечисленные Августом собственноручно, с заключительным пунктом (из-за страха или зависти?), советующим ограничить империю ее нынешними границами. 12 1 Тем временем сенат погрузился в самые жалкие мольбы, когда Тиберий небрежно заметил, что, несмотря на то, что он чувствовал себя неспособным справиться со всей тяжестью власти, он все же возьмет на себя руководство любым отделом, который ему будет поручен. Тогда Асиний Галл сказал: — Я спрашиваю тебя, Цезарь, какой отдел ты хочешь, чтобы тебе поручили? Этот неожиданный вопрос выбил его из колеи. Он помолчал несколько мгновений, затем пришел в себя и ответил, что ему нисколько не подобает проявлять стеснение, выбирая или избегая какой-либо части бремени, от которой он предпочел бы быть полностью освобожденным. Галл, который по его взгляду догадался о гневе, продолжил: — Вопрос был задан ему не с надеждой, что он разделит неразделимое, а для того, чтобы из его собственных уст прозвучало признание того, что политическое сообщество — это единый организм, нуждающийся в управлении единым разумом. Он добавил панегирик Августу и призвал Тиберия помнить о своих победах и блестящей работе, которую тот год за годом проводил под покровом мира. Однако ему не удалось успокоить гнев императора: он был ненавидимым человеком с тех пор, как женился на Випсании (дочери Марка Агриппы и некогда жене Тиберия), что создавало впечатление, будто у него есть амбиции, недоступные подданному, и что он сохранил дерзость своего отца Асиния Поллиона. 13 1 Луций Аррунций, который следовал примеру Галла, также вызывал немалый резонанс, хотя Тиберий не питал к нему никакой неприязни: однако он был богат, предприимчив, чрезвычайно одарен, соответственно популярен и, следовательно, вызывал подозрения. Ибо Август в своих последних беседах, обсуждая возможных обладателей принципата — компетентных и не склонных, некомпетентных и готовых, или одновременно способных и желающих — описывал Мания Лепида как способного, но презренного, Асиния Галла как рьяного и непригодного, Луция Аррунция как достойного и достаточно смелого, чтобы рискнуть, если представится возможность. Первые два имени не оспариваются; в некоторых версиях Аррунция заменяет Гней Пизон: все, кроме Лепида, вскоре были пойманы на том или ином обвинении, продвигаемые Тиберием. Квинт Хатерий и Мамерк Скавр также встряхнули эту подозрительную душу — Хатерий фразой: «Долго ли, Цезарь, ты позволишь государству остаться без главы?», а Скавр заметил, что, поскольку он не использовал свою трибунскую власть, чтобы наложить вето на предложение консулов, есть надежда, что молитвы сената не будут напрасными. Хатерия он одолел немедленной инвективой; против Скавра его гнев был менее умиротворяющим, и он обошел его молчанием. Наконец, устав от всеобщего возмущения и индивидуальных обращений, он постепенно уступил, вплоть до того, что не признал, что принимает на себя суверенитет, а перестал отказывать и принимать мольбы. Как известно, Хатерий, войдя во дворец, чтобы извиниться, увидел идущего Тиберия, бросился на колени и был почти казнен стражей, потому что принц, то ли случайно, то ли из-за рук просителя, упал лицом вниз. Однако опасность со стороны высокопоставленного гражданина не смогла смягчить его, пока Хатерий не обратился к Августе и не был спасен благодаря настойчивым молитвам. 14 1 Сама Августа пользовалась полным правом на сенаторское обожание. Одна сторона предложила присвоить ей титул «Родительница своей страны»; другие предпочитали «Мать своей страны»; большинство же считало, что к имени Цезаря следует добавить «Сын Юлии». Заявив, что официальные почести женщинам должны оставаться в рамках дозволенного, и что он будет проявлять такую же снисходительность и к тем, которые он оказывает себе (на самом деле его мучила ревность, и он считал возвышение женщины унижением себя), он отказался даже даровать ей ликтор и запретил как Алтарь Усыновления, так и другие предложенные почести подобного рода. Но он обратился к проконсульским властям с просьбой о присвоении титула Германику Цезарю, и была направлена комиссия для его присвоения, а также для утешения его скорби по поводу смерти Августа. То, что аналогичная просьба не была удовлетворена в отношении Друза, объясняется тем обстоятельством, что он был назначен консулом и присутствовал на церемонии. На пост претора Тиберий выдвинул двенадцать кандидатов – число, указанное Августом. Сенат, настаивая на увеличении числа преторов, встретил клятву, в ответ на которую он заявил, что никогда не превысит установленный лимит. 15 1 Выборы впервые были перенесены с кампуса в сенат: до этого дня, если самые важные определялись волей монарха, то некоторые оставались на усмотрение племен. Отмена права на выборы не вызвала протеста со стороны народа, кроме пустых ропотов; и сенат, избавившись от необходимости подкупать или выпрашивать голоса, с радостью принял это изменение, Тиберий ограничился рекомендацией не более четырех кандидатов, которые должны были быть назначены без отказа или конкуренции. В то же время плебейские трибуны попросили разрешения проводить игры за свой счет — игры, которые должны были называться в честь покойного императора и быть добавлены в календарь как Августалии. Однако было решено, что расходы должны покрываться из казны; также было решено, что трибуны должны использовать триумфальные одежды в цирке; колесницы не допускались. Вскоре все эти функции были переданы претору, который, как оказалось, обладал юрисдикцией в судебных спорах между коренными жителями и иностранцами. 16 1 Итак, вот что происходило в столице: теперь в Паннонских легионах вспыхнул мятеж. Новых недовольств не было; лишь смена правителей породила видение вседозволенной анархии и надежду на выгоды гражданской войны. Три легиона были размещены вместе на летних квартирах под командованием Юния Блеза. Пришли известия о конце правления Августа и восшествии на престол Тиберия; и Блез, чтобы дать подобающий перерыв для траура или празднеств, приостановил обычный график дежурств. С этого и начались беспорядки. Ряды стали непокорными и сварливыми — слушали любого красноречивого агитатора — стали, короче говоря, стремиться к роскоши и комфорту, презирая дисциплину и труд. В лагере жил человек по имени Перценний, в молодости возглавлявший театральную клику, а затем рядовой солдат с острым языком, чей опыт сценических соперничеств научил его искусству разжигать страсти у публики. Шаг за шагом, в ночных разговорах или в сгущающихся сумерках, он начал играть на чувствах этих простодушных людей, теперь терзаемых сомнениями о том, как смерть Августа повлияет на условия службы, и собирать вокруг себя отбросы армии, когда лучшие её части рассеются. 17 1 Наконец, когда они были готовы к действию — некоторые из них стали его соратниками в мятеже — он сформулировал свой вопрос в форме, напоминающей заготовленную речь: — «Почему они должны подчиняться, как рабы, нескольким центурионам и еще меньшему числу трибунов? Когда они осмелятся требовать справедливости, если будут уклоняться от того, чтобы нести свои прошения или мечи к все еще неустойчивому трону нового князя? Ошибок было допущено достаточно за все годы бездействия, когда седовласые мужчины, многие из которых потеряли конечности от ран, совершали свои тридцатые или сороковые походы. Даже после увольнения их война не была завершена: все еще под парусами, под флагами, они терпели старые изнурительные работы под измененным именем. А предположим, что человек пережил все эти опасности: его снова тащили на край земли, чтобы под названием «ферма» получить какое-нибудь болото или бесплодный горный склон. В действительности, вся военная деятельность была безрадостной и невыгодной: десять Ежедневная плата в виде ослов была оценкой их физического и душевного состояния: на эти деньги им приходилось покупать одежду, оружие и палатки, подкупать наглого центуриона и покупать себе передышку от службы! Но удары кнутом и мечом, суровая зима и изнурительное лето, красная война или бесплодный мир — всё это, как знал Бог, всегда было с ними. Облегчения не будет, пока не будет заключен определённый контракт — с оплатой в один денарий в день, с окончанием срока службы на шестнадцатый год, без необходимости дальнейшего пребывания в резерве, но с выплатой денежного вознаграждения в их старом лагере. Или же преторианские когорты, получавшие по два денария в день и возвращавшиеся домой по истечении шестнадцати лет, рисковали ещё большей опасностью? Они не пренебрегали несением караульной службы в Риме; тем не менее, их судьба была связана с дикими кланами, а враг был виден прямо из их палаток. 18 1 Толпа одобрительно кричала, что подтверждалось тем или иным образом. Некоторые в гневе демонстрировали следы от ударов плетью, другие — седые волосы, большинство — изношенную одежду и обнаженные тела. Наконец, они пришли в такое безумие, что предложили объединить три легиона в один. Озадаченные этой попыткой из-за военной зависти, поскольку каждый претендовал на право остаться в живых ради своего легиона, они прибегли к удобному способу — установить три орла и знамена когорт рядом. В то же время, чтобы сделать это место более заметным, они начали собирать торф и возводить платформу. Они усердно работали, когда прибыл Блез. Он разразился упреками, а в некоторых случаях силой оттащил людей назад. «Окрасьте руки моей кровью, — воскликнул он; — убить вашего генерала будет меньшим преступлением, чем восстать против вашего императора. Живыми я сохраню верность своих легионов, или, убитыми, ускорю их раскаяние». 19 1 Тем не менее, дерн продолжал подниматься и достиг высоты груди, прежде чем его упорство взяло верх, и они отказались от попытки. Затем Блезус обратился к ним с большим мастерством: — «Мятеж и бунт, — заметил он, — не лучшие способы донести стремления солдата до своего государя. Никаких подобных революционных предложений не было представлено ни их предшественниками капитанам прошлых времен, ни ими самими Августу, которого помнят с теплотой; и это был несвоевременный шаг, усугубляющий затруднения, с которыми сталкивался принц после восшествия на престол. Но если они были полны решимости рисковать во время мира, требуя чего-то, что не было заявлено даже победителями гражданских войн, зачем оскорблять принципы дисциплины и привычку к повиновению призывом к насилию? Им следует назначить депутатов и дать им указания в его присутствии». Ответ раздался криком: сын Блеза — трибун — должен взять на себя эту миссию и потребовать увольнения всех солдат, отслуживших шестнадцать лет и более; остальные указания ему дадут после того, как первое принесет свои плоды. Уход молодого человека принес относительное спокойствие. Однако войска были в восторге, поскольку вид сына генерала, отстаивающего общее дело, ясно показывал, что сила добилась того, чего никогда бы не удалось достичь упорядоченными методами. 20 1 Тем временем, перед началом мятежа, в Наупорт были отправлены роты. Их назначили для ремонта дорог и мостов, а также для выполнения других задач, но как только пришли известия о беспорядках в лагере, они сорвали свои знамена и разграбили как соседние деревни, так и сам Наупорт, который был достаточно большим, чтобы претендовать на статус города. Центурионы оказали сопротивление, но были осыпаны насмешками и оскорблениями, а затем и ударами; главным объектом гнева стал лагерный надзиратель Ауфидиен Руф; которого, вытащенного из колесницы, нагруженного багажом и возглавившего колонну, осыпали саркастическими вопросами о том, приятно ли ему нести эти огромные грузы, эти утомительные походы. Руфус, долгое время рядовой, затем центурион, а в последнее время лагерный надзиратель, стремился возродить железную дисциплину прошлого, привыкший к труду и изнурительной работе, и тем более беспощадный, что он ее выдержал. 21 1 Прибытие этой орды вдохнуло новую жизнь в мятеж, и окрестные районы начали захватывать бродячие мародеры. Чтобы запугать остальных — ведь генералу по-прежнему подчинялись центурионы и уважаемые рядовые — Блезус приказал выпороть нескольких, особенно тяжело нагруженных добычей, и бросить их в камеры. Когда их уводили, они начали сопротивляться, хвататься за колени зевак, выкрикивать имена своих друзей, своего столетия, своей когорты, своего легиона, крича, что подобная участь ждёт всех. В то же время они осыпали генерала упреками и призывали небеса — всё, что могло вызвать ненависть или сочувствие, тревогу или негодование. Толпа бросилась на помощь, взломала караульное помещение, сняла цепи с заключенных и теперь принимала в свои ряды дезертеров и преступников, осужденных за тяжкие преступления. 22 1 После этого пламя разгорелось еще сильнее; мятеж обрел новых лидеров. Простого солдата по имени Вибулен был поднят на плечи собравшихся перед трибуналом Блеза и обратился к бушующей и любопытной толпе: — «Вы, признаю, — сказал он, — вернули свет и дыхание этим невинным и сильно обиженным людям; но кто вернет жизнь моему брату — кто мой брат мне? Он был послан к вам армией Германии, чтобы обсудить наши общие интересы, — и вчера вечером он убил его руками тех гладиаторов, которых он держит и вооружает для истребления своих солдат. Ответь мне, Блез: — Куда ты бросил тело? Сам враг не жалеет могилы! Тогда, когда я насыщу свою скорбь поцелуями и утоплю ее слезами, прикажи им зарезать и меня: только пусть наши товарищи здесь похоронят нас здесь, — ибо мы умерли не за преступление, а потому что стремились служить легионам». 23 1 Он усилил подстрекательский эффект своей речи, заплакав и ударив себя по лицу и груди; затем, отбросив в сторону друзей, на плечах которых он опирался, он бросился к ногам одного за другим, пресмыкаясь перед мужчинами, пока не вызвал такое смятение и ненависть, что одна сторона бросила в оковы гладиаторов на службе у Блеза; другая — остальных из его окружения; а остальные бросились искать труп. В самом деле, если бы вскоре не выяснилось, что тела не обнаружено, что рабы под пытками отрицали убийство и что Вибулен никогда не владел братом, они были бы в шаге от расправы над полководцем. В итоге они изгнали трибунов и маршала лагеря и разграбили багаж беглецов. Центурион Луцилий также встретил свою смерть. Лагерные юмористы прозвали его «Принеси-ещё один» из-за его привычки, когда трость ломалась о спину рядового, во весь голос выпрашивать второго, а затем и третьего. Его товарищи нашли убежище в укрытии: в лагере держали только Юлия Клеменса, поскольку мятежники считали, что его находчивость может пригодиться для отстаивания их требований. Следует добавить, что восьмой и пятнадцатый легионы были готовы подраться из-за вопроса о центурионе по имени Сирпикус, которого восьмой требовал казнить, а пятнадцатый защищал, если бы не вмешались солдаты девятого легиона с мольбами, а в случае отказа — с угрозами. 24 1 Несмотря на свою скрытность, которая всегда усиливалась, когда новости были самыми мрачными, Тиберий, под влиянием доносов из Паннонии, был вынужден отправить своего сына Друза с отрядом знати и двумя преторианскими когортами. У него не было никаких конкретных указаний: он должен был адаптировать свои действия к сложившейся ситуации. Отборные отряды увеличили численность когорт до аномально большой. Кроме того, в состав были включены значительная часть преторианской конницы, а также лучшие германские войска, которые в то время составляли императорскую гвардию. Командир войск Элий Сеян, занимавший этот пост совместно со своим отцом Страбоном и оказывавший значительное влияние на Тиберия, сопровождал его, чтобы следить за молодым принцем и держать остальных в курсе возможных опасностей или наград. Когда Друз приближался, легионы встречали его, якобы для того, чтобы показать свою верность; Но привычные проявления радости и блеск украшений уступили место отвратительной нищете и взглядам, полным печали и приближающимся к наглости. 25 1 Как только он прошел через внешние укрепления, они заняли ворота часовыми и приказали отрядам вооруженных людей занять позиции внутри лагеря; остальные же, единой огромной массой, окружили трибунал. Друз стоял, жестом призывая к тишине. В один момент мятежники оглядывались на свои тысячи, и раздавался рев воинственных голосов; в следующий — они видели Цезаря и дрожали: неясные ропоты, дикие крики и внезапные затишья свидетельствовали о конфликте страстей, который попеременно оставлял их в ужасе и страхе. Наконец, во время затишья в буре, Друз перечитал письмо своего отца, в котором было написано, что «он лично питал особую привязанность к героическим легионам, в составе которых он участвовал во многих кампаниях; что, как только его мысли успокоятся после скорби, он изложит их дело отцам-призывникам; тем временем он послал своего сына незамедлительно предоставить любые реформы, которые можно было бы принять на месте; остальные должны быть оставлены для сената, органа, который, как им следовало бы учитывать, мог бы быть одновременно великодушным и суровым». 26 1 Собрание ответило, что Клеменс, центурион, уполномочен представлять их требования. Он начал говорить об увольнении по истечении шестнадцати лет службы, вознаграждении за отработанное время, оплате по шкале одного динария в день, запрете сохранения знаменосцев, срок службы которых истек. Друз попытался сослаться на юрисдикцию сената и своего отца. Его прервал крик: — Зачем он пришел, если не для того, чтобы повысить жалование войскам или облегчить их бремя, — если, короче говоря, у него не было права оказывать какую-либо милость? Однако смерть и плеть, как свидетельствовал Бог, были в компетенции каждого! Тиберий до него имел обыкновение парировать просьбы легионов, ссылаясь на Августа, и теперь Друз повторил этот старый трюк. Неужели их никогда не будут навещать, кроме этих молодых людей с отцом? Удивительно, что император обращается к сенату только по вопросам благополучия своих войск. Если так, то ему следовало бы советоваться с тем же сенатом и при казнях или сражениях. Или же награды должны зависеть от господ, а наказания — быть вне контроля? 27 1 Наконец они покинули трибунал, грозя кулаками любому гвардейцу или члену штаба Цезаря, кто переходил им дорогу, чтобы дать повод для ссоры и начать вооруженный конфликт. Наибольшую ненависть они питали к Гнею Лентулу, чей почтенный возраст и военная слава заставляли их верить, что он ожесточает сердце Друза и является главным противником этого унижения службы. Вскоре они застали его уходящим с принцем: он предвидел опасность и направлялся в зимний лагерь. Окружив его, они спросили, куда он идет? К императору? — или к своим призывникам, которые тоже будут там работать против блага легионов? Одновременно они окружили его и начали забрасывать камнями. Он уже истекал кровью от раны от осколка и решил, что конец близок, когда его спасло появление многочисленного эскорта Друза. 28 1 Это была ночь, полная угроз и предвещавшая кровавый день, когда случай обернулся миротворцем: внезапно луна начала меркнуть на ясном небе. Солдаты, не понимая причины, восприняли это как знак нынешнего положения дел: страдающая планета была символом их собственной борьбы, и их путь приведет их к счастливой цели, если богине удастся вернуть ее сияние и чистоту! Соответственно, тишину нарушил грохот медных гонгов и смешанные звуки трубы и рога. Наблюдатели радовались или скорбели, когда их божество то озаряло, то гасло, пока поднимающиеся облака не заслонили вид, и она, как они полагали, не зашла во тьму. Затем — столь податливы к суевериям некогда неуравновешенные умы — они начали оплакивать предзнаменованные вечные страдания и свои преступления, от которых отвратился лик небес. Цезарь размышлял, что этот поворот событий нужно использовать по назначению: мудрость должна пожинать плоды там, где их посеяла случайность. Он приказал изготовить несколько палаток. Позвали Клеменса, центуриона, а также любого другого офицера, чьи качества сделали его популярным среди рядовых. Они проникли повсюду: среди стражей, патрулей, часовых у ворот, вселяя надежду и усиливая страх. «Как долго мы должны осаждать сына нашего императора? Чем закончится наша вражда? Должны ли мы присягнуть на верность Перценнию и Вибулену? Выплатят ли Перценний и Вибулен солдату жалованье — земельный надел при увольнении? Должны ли они, наконец, лишить наследников Нерона и Друза и захватить власть над римским народом? Почему же, будучи последними, кто оскорбился, мы не первыми раскаиваемся? Реформы, требуемые коллективно, происходят медленно: частное расположение быстро завоевывается и так же быстро оплачивается». Закваска подействовала; и под влиянием взаимного подозрения они снова отделили новобранцев от ветеранов, легионы от легионов. Затем постепенно вернулся инстинкт повиновения; они покинули ворота и вернули на свои места знамена, которые они сгруппировали в начале мятежа. 29 1 На рассвете Друз созвал собрание. Он не был оратором, но упрекнул их в прошлом и похвалил их нынешнее поведение с присущим им достоинством. Он сказал, что его не следует запугивать и угрожать; но если он увидит, что они возвращаются к своим обязанностям, если услышит, что они говорят на языке молящихся, он напишет своему отцу и посоветует ему снисходительно выслушать молитвы легионов. Они умоляли его сделать это, и в качестве своих представителей к Тиберию послали младшего Блеза, как и прежде, вместе с Луцием Апонием, римским всадником из штаба Друза, и Юстом Катонием, центурионом первого ранга. Возник конфликт мнений: одни предлагали дождаться возвращения депутатов и тем временем снисходительно отнестись к войскам, другие же выступали за более строгие меры: — «Толпа — это, прежде всего, крайность; она должна либо важничать, либо съеживаться; однажды испуганную, ее можно было игнорировать безнаказанно; теперь, когда она подавлена суевериями, настало время для полководца вселить новый ужас, устранив виновников мятежа». Друз, естественно, был склонен к суровости: Вибулена и Перценния вызвали и приказали казнить. Большинство источников утверждают, что их похоронили внутри павильона полководца; по другим же, тела выбросили за линию фронта и оставили на виду. 30 1 После каждого видного зачинщика поднялся шум и крик. Некоторые вслепую покинули лагерь и были убиты центурионами или членами преторианских когорт; других же сами роты передали в качестве свидетельства о своей верности. Беды солдат усугубились ранней зимой с непрекращающимися и безжалостными дождями. Было невозможно выйти из палаток или собраться вместе, едва ли удавалось спасти знамена от урагана и наводнения. Кроме того, их все еще преследовал страх перед божественным гневом: не зря, шептали они, их нечестие поражали угасающие планеты и бушующие бури; единственным облегчением от их страданий было покинуть этот несчастный, зараженный лагерь и, освободившись от вины, вернуться каждому в свои зимние квартиры. Сначала отправился восьмой легион, затем пятнадцатый. Члены девятого полка настойчиво требовали дождаться письма Тиберия; вскоре, оказавшись в изоляции из-за предательства остальных, они тоже превратили то, что грозило стать необходимостью, в достоинство. Сам Друз, поскольку дела к тому времени уже были улажены, вернулся в Рим, не дождавшись возвращения депутатов. 31 1 Примерно в те же дни и по тем же причинам легионы Германии подняли мятеж, став многочисленнее и с не меньшей яростью; они питали большие надежды на то, что Германик Цезарь, не в силах потерпеть чужую власть, бросится в объятия своих легионов, сила которых могла бы покорить весь мир. На берегу Рейна находились две армии: Верхняя, под командованием Гая Силия; Нижняя, под командованием Авла Цецины. Верховное командование принадлежало Германику, который в то время занимался сбором дани с галльских провинций. Но пока войска под командованием Силия лишь с сомнительной симпатией наблюдали за судьбой восстания, которое не было их делом, нижняя армия погрузилась в безумие. Начало было положено двадцать первым и пятым легионами: затем, поскольку все они находились в одном летнем лагере на Убийской границе, бездействуя или выполняя самую легкую работу, первый и двадцатый легионы также были вовлечены в этот процесс. Поэтому, после известия о смерти Августа, толпа городских новобранцев, вытесненных из столицы недавним призывом, привыкших к вседозволенности и тяготящихся лишениями, начала влиять на простые умы остальных: — «Настало время, когда ветеран должен добиваться своего запоздалого увольнения, а молодой человек — менее скудного жалования; когда все должны требовать избавления от своих страданий и мстить за жестокость своих центурионов». Это были не слова одинокого Перценния, обращавшегося к паннонским легионам; и они не были обращены к беспокойным ушам солдат, которые имели дело с другими, более могущественными армиями: это был бунт многих языков и голосов: — «Их руки держали судьбы Рима; их победы, благодаря которым росла империя; их имя, которое носили Цезари!» 32 1 Легат не предпринял никаких ответных действий: более того, царящее безумие сломило его дух. Внезапно вспыхнув яростью, войска с обнаженными мечами бросились на центурионов, традиционных объектов военной ненависти и всегда первых жертв ее ярости. Они бросили их на землю и начали бить плетью, шестьдесят ударов на человека, по одному на каждого центуриона в легионе; затем с вывихнутыми конечностями, изувеченными, а в некоторых случаях и без сознания, перебросили через стену или в воды Рейна. Септимий укрылся у трибунала и бросился к ногам Цецины, но его потребовали с такой настойчивостью, что ему пришлось сдаться своей участи. Кассий Хереа, вскоре вошедший в историю как убийца Калигулы, тогда еще безрассудный юноша, проложил мечом путь сквозь вооруженную и вызывающую толпу. Ни трибун, ни маршал лагеря не удерживали власть дольше: вахты, патрулирование, все обязанности, которые обстоятельства указывали на их жизненно важное значение, мятежники распределили между собой. Действительно, для внимательного наблюдателя за военным темпераментом наиболее тревожным признаком острого и непреодолимого недовольства было следующее: не было спонтанных вспышек гнева, спровоцированных несколькими подстрекателями, а повсюду царили ярость, молчание и одновременно стойкость и единообразие, которые вполне можно было бы отнести к дисциплине. 33 1 Тем временем Германик, как мы уже говорили, путешествовал по галльским провинциям и подсчитывал дань, когда пришло известие о смерти Августа. Женатый на внучке покойного императора Агриппине, родившей ему нескольких детей, и сам являвшийся внуком вдовствующей императорши (он был сыном брата Тиберия, Друза), он, тем не менее, был терзаем тайной ненавистью своего дяди и бабушки — ненавистью, проистекающей из мотивов, тем более сильных, что они были нечестивы. Ибо Друз все еще был живой памятью для народа, и считалось, что, если бы он преуспел, он восстановил бы эпоху свободы; отсюда та же привязанность и надежды были сосредоточены на молодом Германике с его скромным нравом и исключительной учтивостью, столь далекой от непостижимой высокомерности слов и взглядов, которая характеризовала Тиберия. Женские неприязни усиливали напряжение, поскольку Ливия испытывала к Агриппине раздраженную неприязнь, свойственную ее мачехе. Агриппина, в свою очередь, отличалась вспыльчивым характером, но чистота души и супружеская преданность удерживали ее бунтарский дух на стороне справедливости. 34 1 Но чем ближе Германик подходил к высшей цели, тем больше энергии он вкладывал в дело Тиберия. Он привел к присяге себя, своих подчиненных и бельгийские города. Затем пришло известие, что легионы вышли из-под контроля. Он поспешно отправился в путь и обнаружил, что они выстроились перед ним за пределами лагеря, их взгляды были устремлены в землю с притворным раскаянием. Как только он вошел в ряды, его уши оглушило звоном жалоб. Некоторые солдаты целовали ему руку и, делая вид, что целуют ее, просовывали пальцы между губами, чтобы он коснулся их беззубых десен; другие показывали ему конечности, согнутые и искривленные от старости. Когда наконец они встали, готовые слушать, поскольку, казалось, никакого порядка не было, Германик приказал им разделиться на отряды: они сказали, что так им будет лучше слышать. По крайней мере, настаивал он, выведите вперед знаменосцев; должно быть что-то, что отличало бы когорты: они подчинились, но медленно. Затем, начав с благочестивого посвящения памяти Августа, он перешел к победам и триумфам Тиберия, щедро восхваляя лавры, завоеванные им в Германии во главе этих самых легионов. Далее он подробно остановился на единодушии Италии и верности галльских провинций, на повсеместном отсутствии беспорядков и недовольства. 35 1 Все это слушалось молча или сдержанно, в шепоте. Но когда он затронул тему мятежа и спросил: где их солдатское послушание? где дисциплина, некогда их слава? куда они загнали своих трибунов — своих центурионов? — они одним движением сорвали с себя мундиры и с укоризной показали шрамы от сражений и отпечатки плетей. Затем, в одном негромком шуме, они стали дразнить его платой за освобождение от службы, мизерной оплатой труда и тяжестью работы — конкретно упоминались строительство брустверов, рытье окопов, сбор фуража, строительных материалов и топлива, а также другие лагерные издержки, налагаемые иногда по необходимости, иногда в качестве меры предосторожности против досуга. Самые ужасающие вопли раздались от ветеранов, которые, перечислив свои тридцать или более походов, умоляли его оказать помощь измученным людям и не оставлять их заканчивать свои дни в старости и нищете, а установить срок этой изнурительной службы и дать им немного отдыха, избавив от нищеты. Некоторые даже требовали деньги, завещанные им обожествленным Августом, с радостными предсказаниями для Германика; и, если он пожелает трона, они ясно дали понять, что готовы. На это он тут же спрыгнул с платформы, словно зараженный их виной. Они преградили ему путь своим оружием, угрожая применить его, если он не вернется; но он, воскликнув, что скорее умрет, чем станет предателем, выхватил меч из-под бока, поднял его и воткнул себе в грудь, если бы прохожие не схватили его за руку и не удержали силой. Более отдалённая и плотно собравшаяся часть собравшихся, и — хотя это утверждение не выдерживает критики — некоторые солдаты, приближавшиеся к нему вплотную, подстрекали его нанести удар. Один рядовой по имени Калусидий вытащил свой клинок и предложил его, похвалив, что «он острее». Даже этой толпе безумцев этот поступок показался жестоким и неприличным, после чего последовала пауза, достаточная для того, чтобы друзья Цезаря поспешно отвели его в шатер. 36 1 Там обсуждался вопрос о мерах по исправлению ситуации. Поступали сообщения о том, что организуется миссия по приведению в порядок верхней армии, что столица Убия была отмечена под угрозой разрушения, и что после этого предварительного эксперимента по грабежу мятежники намеревались прорваться и разграбить галльские провинции. Ситуацию усугубляло то, что враг знал о недовольстве в римских рядах, и вторжение было неизбежным, если берег Рейна будет оставлен. Однако вооружение вспомогательных войск, как местных, так и иностранных, против отделившихся легионов было не чем иным, как актом гражданской войны. Суровость была опасна, снисходительность — преступна: уступить солдатам всё или ничего означало поставить под угрозу существование империи. Поэтому, после того как все аргументы были рассмотрены и взвешены, было решено издать письма от имени императора, предписывающие окончательно уволить всех мужчин, отслуживших двадцать лет; а тех, кто отслужил шестнадцать, освободить от службы и оставить с флагом без каких-либо обязательств, кроме помощи в отражении вражеских действий; и что заявленные наследства должны быть выплачены и удвоены. 37 1 Войска поняли, что всё это было придумано специально для этого случая, и потребовали немедленных действий. Трибуны немедленно ускорили выплаты: денежная помощь была отложена до тех пор, пока солдаты не доберутся до своих зимних казарм. Пятый и двадцать первый легионы отказались двигаться, пока сумма не будет собрана и выплачена на месте, в летнем лагере, из дорожных сундуков свиты Цезаря и самого князя. Легат Цецина повёл первый и двадцатый легионы обратно в столицу Убии: позорный марш, с разграбленными сокровищами полководца, несущимися в сопровождении знамен и орлов. Германик отправился к верхней армии и убедил второй, тринадцатый и шестнадцатый легионы без возражений принести присягу верности; четырнадцатый проявил некоторое колебание. Деньги и выплаты, хотя и не требовались, были добровольно предоставлены. 38 1 Однако среди хауков отряд, сформированный из недовольных легионов и служивший в гарнизоне, предпринял новую попытку мятежа и был на время подавлен немедленной казнью нескольких солдат. Приказ был отдан Манием Эннием, маршалом лагеря, и представлял собой скорее благочестивый пример, чем законное осуществление власти. Затем, когда волна беспорядков начала нарастать, он бежал, был обнаружен, и, поскольку его укрытие не давало ему никакой безопасности, решил обрести спасение благодаря дерзости: — «Они оскорбляли не маршала лагеря, — кричал он, — а Германика, их полководца, — Тиберия, их императора». В то же время, преодолев сопротивление, он схватил знамя, повернул его к Рейну и, заявив, что любой, кто выпадет из строя, будет считаться дезертером, повел своих людей обратно в зимние квартиры, достаточно мятежно, но с усердием рискнув. 39 1 Тем временем делегация из сената обнаружила Германика, который к тому времени уже вернулся, у Алтаря убийцев. Там зимовали два легиона, первый и двадцатый; а также недавно демобилизованные ветераны, теперь уже со своими знаменами. Нервничая и терзаемые чувством вины, они испугались, что прибыла сенаторская комиссия, чтобы отменить все уступки, вымогаемые в результате их восстания. С присущей толпе склонностью находить жертву, каким бы ложным ни было обвинение, они обвинили Мунатия Планка, бывшего консула, возглавлявшего делегацию, в инициировании декрета. Еще до наступления ночи они начали требовать знамена, хранившиеся в покоях Германика. К воротам бросились люди; они выломали дверь и, вытащив князя из постели, под страхом смерти заставили его отдать знамя. Немного позже, прогуливаясь по улицам, они наткнулись на самих послов, которые услышали шум и спешили к Германику. Они осыпали их оскорблениями и замышляли убийство, особенно Планка, чье достоинство не позволило ему бежать. В своей безвыходной ситуации у него не было другого убежища, кроме казармы первого легиона. Там, держа в руках знамена и орла, он находился в укрытии; и если бы орлоносец Кальпурний не защитил его от кульминационного насилия, то — преступлением, почти неизвестным даже среди врагов, — посол римского народа в римском лагере осквернил бы своей кровью небесные алтари. Наконец, когда наступил рассвет и офицеры, рядовые и ночные деяния были распознаны как таковые, Германик вошел в лагерь, приказал привести к нему Планка и отвел его на трибунал. Затем, обличая «роковое безумие, разжигаемое не столько их собственным гневом, сколько гневом небес», он изложил причины прибытия депутатов. Он проникновенно и красноречиво говорил о правах послов и о серьезном и незаслуженном оскорблении Планка, а также о глубоком позоре, постигшем легион. Затем, повергнув слушателей в оцепенение, если не в покой, он отпустил депутатов под охраной вспомогательной кавалерии. 40 1 Во время этих волнений Германика повсеместно обвиняли в том, что он не отправился в верховное войско, где мог рассчитывать на повиновение и помощь против повстанцев: — «Пожертвования, взносы и мягкосердечные меры причинили более чем достаточно вреда. Или, если он ценил собственную жизнь, зачем держать младенца и беременную жену среди безумцев, попирающих все законы, человеческие и божественные? Во всяком случае, их он должен был вернуть их деду и государству». Он долго колебался, и Агриппина встретила это предложение с презрением, возражая, что она потомок обожествленного Августа, и опасность не застанет ее врасплох. Наконец, разрыдавшись, он обнял их общего ребенка, вместе с ней и будущим младенцем, и таким образом уговорил ее уйти. Шествие, исполненное женственности и жалости, начало двигаться — жена командира, спасавшаяся бегством с младенцем на груди, и вокруг нее плачущие жены его друзей, которых, как и ее саму, оттащили от мужей. И те, кто остался, не были менее скорбящими. 41 1 Картина больше напоминала сцену в захваченном городе, чем Цезаря на пике могущества и в собственном лагере. Рыдания и вопли привлекли внимание самих солдат. Они начали выходить из казармы: — «Почему, — спрашивали они, — эти рыдания? Что случилось? Вот эти знатные дамы, и ни центуриона, ни солдата, ни обычного сопровождения, ни даже жены генерала! Их везли к Тревирам — передали под защиту иностранцев». Затем последовали стыд, жалость и воспоминания о её отце Агриппе, об Августе, её деде. Она была невесткой Друза, сама жена, отличавшаяся плодовитостью и сияющей целомудрией. Был ещё и её маленький сын, родившийся в лагере и выросший другом легионеров; Его, словно солдата, прозвали «Бутикинс» — Калигула, — потому что, угождая рядовым солдатам, он обычно носил обувь с таким названием. Однако ничто не могло так сильно повлиять на них, как зависть к тревирам. Они умоляли, они препятствовали: «Она должна вернуться, она должна остаться», — настаивали они; некоторые бежали, чтобы перехватить Агриппину, большинство спешило обратно к Германику. Все еще мучимый горем и негодованием, он стоял в центре толпы и начал так: 42 1 «Ни жена моя, ни сын мой не дороже мне отца моего и страны моей; но Его Величество защитит отца моего, а другие армии — империю. Жену и детей я с радостью отдал бы на смерть во имя вашей славы; а так я избавляю их от вашего безумия. Каким бы ни оказалось это ваше надвигающееся злодеяние, я предпочитаю, чтобы оно было искуплено только моей собственной кровью, и чтобы вы не утроили свою вину, убив правнука Августа и невестку Тиберия. Ибо что в эти последние дни вы оставили безнаказанным или ненарушенным? Какое имя я должен дать такому собранию? Назову ли я вас солдатами, осадившими сына вашего императора земляными укреплениями и оружием? Или гражданами, которые отнеслись к авторитету сената как к чему-то столь униженному? Вы посягнули на привилегии, подобающие даже врагу, на святость послов, на закон народы. Обожествленный Юлий подавил восстание армии одним словом: они отказались от клятвы солдат, и он обратился к ним как квириты. Один взгляд, один взгляд от обожествленного Августа, и легионы Акции содрогнулись. Я сам еще не таков, как они, но я выхожу из их ряда, и если бы гарнизоны Испании или Сирии ослушались меня, это все равно было бы чудом и бесчестием. И разве это первый и двадцатый легионы — люди, которые взяли свои знамена у Тиберия, и вы, которые делили с ним многие поля и процветали благодаря его многочисленным щедростям, — совершают это щедрое возвращение своему вожду? Разве это та весть, которую я должен передать своему отцу, пока он слышит из других провинций, что все хорошо — что его собственные новобранцы, его собственные ветераны еще не насытились деньгами и увольнениями; что здесь убивают только центурионов, изгоняют трибунов, заключают в тюрьму генералов; что лагерь и река обагрены кровью, пока я сам задерживаюсь Неужели жизнь, полная опасностей, доступна только тем, кто стремится её отнять? 43 1 «Ибо почему же на первом же заседании, мои недальновидные друзья, вы отняли у меня сталь, которую я собирался вонзить себе в грудь? Лучше и с большей любовью поступил бы тот, кто предложил мне свой меч! По крайней мере, я бы не пал со всей виной моего войска на свою душу. Вы бы выбрали полководца, который, оставив мою смерть безнаказанной, отомстил бы за смерть Варуса и его трех легионов. Ибо, хотя бельгийцы и предлагают свои услуги, да не допустит Бог, чтобы им выпала честь и слава восстановить римское имя и подавить народы Германии! Да будет твой дух, Август, ныне принятый с тобой на небеса, — да будет твой образ, мой отец Друз, и память о тебе с этими твоими солдатами, чьи сердца уже открываются чувству стыда и славы, чтобы смыть это пятно и обратить наши гражданские распри к уничтожению наших врагов! И вы сами — ибо теперь я вижу изменившиеся лица и изменившиеся умы — если вы готовы «Восстановите сенат и его депутатов, императора и ваше повиновение, а меня, мою жену и детей, и избавьтесь от заразы и отделите злоумышленников: это будет залогом раскаяния — гарантией верности!» 44 1 Его слова превратили их в мольбы; они признали справедливость обвинений и умоляли его наказать виновных, простить заблуждающихся и повести их против врага. Пусть он вернет свою жену; пусть вернется юноша легионов: его нельзя отдавать в заложники галлам! Жену, ответил он, следует простить: она вряд ли сможет вернуться с наступлением зимы и приближением родов. Однако его сын должен вернуться к ним: все, что еще нужно сделать, они могут сделать сами. — Теперь они изменились; и, бросаясь во все стороны, они бросили самых видных мятежников в цепи и потащили их к Гаю Цетронию, легату первого легиона, который вершил правосудие — и наказание — над ними по одному следующим способом. Легионы стояли впереди с обнаженными мечами; обвиняемого выставлял на помост трибун; если они кричали «Виновен», его сбрасывали и рубили насмерть. Войска ликовали, наблюдая за бойней, которую они воспринимали как акт очищения; Германик не был склонен их сдерживать — приказы от него не исходили, и виновники жестокости должны были понести за это позор. Ветераны последовали примеру и вскоре получили приказ отправиться в Рецию; формально для защиты провинции от угрозы вторжения свевов, фактически для того, чтобы вывести их из мрачного лагеря, всё ещё хранившего воспоминания о преступлениях и ужас их чистки. Затем последовал пересмотр списка центурионов. Каждый, по представлению главнокомандующего, указывал своё имя, роту и страну; количество своих кампаний, свои боевые заслуги и военные награды, если таковые имелись. Если трибуны и его легион свидетельствовали о его энергии и честности, он сохранял свой пост; если же они соглашались с обвинением его в алчности или жестокости, он увольнялся со службы. 45 1 Это позволило урегулировать непосредственные проблемы; но оставалось еще одно, не менее трудное препятствие — непокорная позиция пятого и двадцать первого легионов, которые зимовали примерно в шестидесяти милях отсюда, на посту, известном как Старый лагерь. Они первыми подняли мятеж; самые ужасные зверства были делом их рук; и теперь они упорствовали в своей ярости, не испугавшись наказания и не обращая внимания на раскаяние своих товарищей. Поэтому Цезарь распорядился отправить оружие, суда и вспомогательные войска вниз по Рейну, решив, если его власть будет отвергнута, попытаться разрешить конфликт мечом. 46 1 Прежде чем в Риме стало известно о последствиях событий в Иллирике, пришло известие о том, что германские легионы прорвались. Охваченная паникой столица обрушилась на Тиберия: — «Пока он лицемерно колебался, обманывая сенат и палату общин, два бессильных и безоружных органа, войска поднимали восстание, и их нельзя было остановить незрелой властью пары юношей. Ему следовало лично отправиться и противостоять мятежникам с величием империи: они бы сдались при виде князя, опытного и верховного, способного одновременно наказывать и наказывать. Мог ли Август в преклонном возрасте совершать столько вылазок в Германию? И разве Тиберий в расцвете сил должен был сидеть без дела в сенате, придираясь к словам призывников? Были приняты все необходимые меры для обеспечения рабства Рима: пришло время успокоить страсти солдат и таким образом примирить их с миром». 47 1 На всю эту критику Тиберий отвечал непоколебимой и твердой решимостью не подвергать опасности себя и империю, покидая центр событий. Действительно, у него было достаточно трудностей того или иного рода, чтобы его беспокоить. Германская армия была сильнее; армия Паннонии — ближе: одна поддерживалась ресурсами галльских провинций; другая угрожала Италии. Какая же из них должна была прийти первой? А что, если бы отложенные войска пострадали от этого пренебрежения? Но в лице своих сыновей он мог приблизиться к обеим сразу, не рискуя императорским величием, всегда наиболее почтенным издалека. Более того, молодым князьям было позволено обращаться с некоторыми вопросами к отцу, и в его власти было усмирить или подавить сопротивление, оказываемое Германику или Друзу; но если бы императора презирали, какие бы у него были силы? — Однако, как будто в любой момент он мог уйти, он выбрал эскорт, обеспечил экипаж и снарядил суда. Затем, используя различные уловки, основанные на зимних условиях или срочных делах, он обманывал сначала самых хитрых, затем население — дольше, а потом и провинции — дольше всех. 48 1 Тем временем Германик собрал свои силы и приготовился к расплате с мятежников. Однако, посчитав целесообразным дать им дополнительную передышку на случай, если они, следуя недавнему примеру, позаботятся о собственной безопасности, он переслал Цецине письмо, в котором сообщал, что прибывает в большом количестве и, если они не предотвратят его, казнив виновных, беспристрастно предаст их мечу. Цецина зачитал письмо наедине орлоносцам, знаменосцам и самым верным людям в лагере, призывая их спасти всех от позора, а себя — от смерти. «Ибо в мирное время, — сказал он, — дела рассматриваются по существу; когда грозит война, невинные и виновные падут плечом к плечу». Соответственно, они проверили тех, кого сочли подходящими, и, обнаружив, что в основном легионы по-прежнему послушны, с согласия полководца назначили дату вооруженного нападения на самых неприятных и активных поджигателей. Затем, передав друг другу сигнал, они ворвались в палатки и расправились со своими ничего не подозревающими жертвами; при этом никто, кроме тех, кто был в курсе происходящего, не знал, как началась эта резня и чем она закончится. 49 1 Ни одна гражданская война ни в какой период не имела подобных черт. Не в бою, не из противоборствующих лагерей, а товарищи из одной постели — люди, которые ели вместе днем и отдыхали вместе ночью, — они встали на свои стороны и обрушили на врагов свои снаряды. Крики, раны и кровь были очевидны; причина же была невидима: царила случайность. Погибло и немало верных солдат: как только стало ясно, кто является объектом нападения, недовольные тоже взялись за оружие. Ни генерала, ни трибуна не было, чтобы сдержать: толпе была предоставлена полная свобода действий, и она могла вдоволь насладиться местью. Вскоре в лагерь вошел Германик. «Это не исцеление, а бедствие», — сказал он, заливаясь слезами, и приказал кремировать тела. Тем не менее, нрав солдат оставался диким, и их внезапно охватило желание двинуться на врага: это стало бы искуплением их безумия; призраки их товарищей не могли быть умиротворены, пока их собственные нечестивые груди не были отмечены почетными ранами. Поддавшись энтузиазму своих войск, Цезарь построил мост через Рейн и перебросил через него двенадцать тысяч легионеров, двадцать шесть когорт вспомогательных войск и восемь дивизий кавалерии, дисциплина которых не пострадала от недавнего мятежа. 50 1 На протяжении всей паузы, начавшейся с траура по Августу и затянувшейся из-за наших разногласий, германцы радостно кружили поблизости. Однако форсированным маршем римские колонны прорвались через Цезийский лес, и линия разграничения началась при Тиберии. По этой линии они разбили лагерь, защитив переднюю и заднюю части насыпями, а фланги — баррикадой из поваленных деревьев. Затем последовало шествие по мрачным лесам, и началось совещание, какую из двух дорог выбрать: короткую и обычную, или более сложную и неисследованную, а значит, не охраняемую врагом. Был выбран более длинный маршрут, но в остальном все было сделано быстро: разведчики принесли известие, что ночью будет германский праздник, который будет отмечаться играми и торжественным пиром. Цецине было приказано двинуться вперед с незакрепленными когортами и расчистить проход через лес: легионы следовали за ними с умеренным интервалом. Ясная, звездная ночь была на нашей стороне; Достигнув марсианских деревень, они окружили врага кольцом дозорных, которые всё ещё лежали, одни в тишине, другие у своих столов, без всяких опасений и без выдвинутых часовых. Царили беспорядок и необдуманность: не было никакого предчувствия войны, и даже их мир был похож на бесчувственную летаргию пьяниц. 51 1 Чтобы расширить масштабы набега, Цезарь разделил свои рьяные легионы на четыре части и, на протяжении пятидесяти миль вокруг, опустошил страну мечом и пламенем. Ни возраст, ни пол не вызывали жалости: священные и мирские места были безразлично сравнены с землей; среди них – самый известный религиозный центр этих племен, известный как храм Танфана. Войска спаслись без единого ранения: они убивали полусонных, безоружных или рассеянных людей. Кровопролитие вывело на поле боя бруктеров, тубантов и усипетов; они заняли лесные перевалы, по которым армия должна была вернуться. Это дошло до слуха князя, и он отправился по дороге, подготовленной либо для марша, либо для боя. Во главе шел отряд кавалерии и десять вспомогательных когорт, затем шел первый легион; обоз находился в центре; двадцать первый легион охранял левый фланг; пятый — правый; двадцатый держал тыл, а остальные союзники следовали за ним. Однако противник не предпринимал никаких действий, пока вся линия не прорылась сквозь лес: тогда, предприняв полусерьезную атаку на фронт и фланги, они бросили все свои силы в тыл. Легковооруженные когорты начали приходить в беспорядок перед сплоченной немецкой толпой, когда Цезарь подъехал к солдатам двадцать первого полка и, повышая голос, продолжал кричать, что настало их время стереть пятно мятежа: — «Вперед, и поспешим превратить позор в славу!» В пламени энтузиазма они одним ударом прорвали оборону врагов, вывели их на открытое пространство и уничтожили. Одновременно с этим войска в авангарде вышли из леса и разбили лагерь. С этого момента марш прошел беспрепятственно, и солдаты, воодушевленные своими недавними действиями и забыв о прошлом, разместились на зимних квартирах. 52 1 Эта новость одновременно облегчила и обеспокоила Тиберия. Он был благодарен за подавление восстания; но то, что Германик заслужил расположение войск своими денежными пожертвованиями и ускоренным увольнением — не говоря уже о его лаврах на поле боя — вот в чём была загвоздка! Однако в своём предложении перед сенатом он признал свои заслуги и подробно рассказал о своей храбрости; но в слишком вычурных выражениях, чтобы считать их выражением его сокровенных чувств. Он выразил своё удовлетворение Друзом и завершением беспорядков в Иллирике более кратко; но он был серьёзен, и его слова были честными. Кроме того, он подтвердил Паннонским легионам все уступки, предоставленные Германиком его собственным. 53 1 В этом году скончалась Юлия, чья распущенность давно заставила её отца, Августа, заточить её сначала на островке Пандатерия, а затем в городе Регий на Сицилийском проливе. Выйдя замуж за Тиберия, когда Гай и Луций Цезарь ещё были в расцвете сил, она презирала его как своего низшего; и это, в действительности, было внутренней причиной его удаления на Родос. Взойдя на трон, он оставил её в изгнании, опозоренную и (после убийства Агриппы Постума) совершенно безнадёжную, на произвол судьбы, обрекая на нищету и медленный упадок: длительность её изгнания, как он рассчитывал, затмит способ её выселения. Подобный мотив диктовал его варварское обращение с Семпронием Гракхом, человеком высокого происхождения, проницательным умом и извращённым красноречием, который соблазнил ту же Юлию, когда она ещё была женой Марка Агриппы. И на этом интриги не закончились: когда её передали Тиберию, её упорный прелюбодей вверг её в лихорадку неповиновения и ненависти к мужу; а её письмо отцу Августу, содержащее обличительную речь против Тиберия, предположительно было составлено Гракхом. Вследствие этого его перевезли на Керцину, остров в африканских водах, где он провёл в изгнании четырнадцать лет. Теперь солдаты, посланные, чтобы убить его, нашли его на выступающей полосе берега, ожидающего худшего. Высадившись на берег, он попросил несколько минут, чтобы написать последние наставления своей жене Аллиарии. Сделав это, он подставил свою шею убийцам и встретил смерть с твёрдостью, достойной имени Семпрона, от которого его жизнь была деградацией. Некоторые утверждают, что солдаты были посланы не из Рима, а от Луция Аспрена, проконсула Африки: эта версия принадлежит Тиберию, который надеялся, хотя и тщетно, возложить вину за скандал с убийством на Аспрена. 54 1 В этом году также произошло новшество в религиозных обрядах, которые обогатились созданием нового коллегиального объединения августовских жрецов по образцу старого братства Тициана, основанного Титом Татием для сохранения сабинских обрядов. Двадцать один член был выбран по жребию из ведущих римских домов: к ним присоединились Тиберий, Друз, Клавдий и Германик. Августовские игры, впервые проведенные в этом году, были омрачены беспорядками из-за соперничества участников. Август одобрял эти театральные представления из уважения к Меценаю, который был без ума влюблен в Батилла. Кроме того, он не испытывал личной неприязни к подобным развлечениям и считал изящным поступком смешивать удовольствия толпы. У Тиберия были и другие наклонности, но ему пока не хватало смелости заставить жить в аскезе нацию, которая так долго была избалована. 55 1 Друз Цезарь и Гай Норбан теперь были консулами, и Германику был вынесен триумф, хотя война еще продолжалась. Он готовился вести ее со всей своей мощью летом; но ранней весной он опередил события, совершив внезапный набег на хаттов. Возникла надежда, что враг разделился между Арминием и Сегестом: оба известные имена, один — за вероломство по отношению к нам, другой — за верность. Арминий был возмутителем спокойствия в Германии: Сегест неоднократно предупреждал о готовящихся восстаниях, особенно на последнем большом пиру, предшествовавшем призыву к оружию; тогда он призвал Варуса арестовать Арминия, себя и других вождей, на том основании, что, устранив своих лидеров, большинство народа не рискнет ничего предпринять, а у него будет достаточно времени позже, чтобы отличить виновного от невиновного. Варус, однако, поддался своей участи и мечу Арминия; Сегест, хотя и был вынужден вступить в войну по единой воле нации, продолжал выражать неодобрение, а бытовые конфликты обострили вражду: Арминий, похитив свою дочь, обрученную с другой, сделал себя ненавистным зятем враждебного отца, а отношения, которые скрепляют дружеские чувства, теперь разжигали ярость врагов. 56 1 Германик, передав Цецине четыре легиона с пятью тысячами вспомогательных войск и несколькими германскими отрядами, набранными по срочному приказу с западного берега Рейна, сам вышел в бой с таким же количеством легионов и вдвое большим числом союзников. Возведя крепость на руинах укреплений своего отца на горе Таун, он на полной скорости двинул свою армию против хаттов: Луций Апроний остался строить дороги и мосты. Из-за засухи — редкого явления при тех небесах — и, как следствие, мелководья рек, Германик продвигался вперед без остановки; на обратном пути ожидались дожди и наводнения. На самом деле, его наступление стало для хаттов настолько неожиданностью, что все, кто страдал от возрастных или половых недостатков, были немедленно взяты в плен или убиты. Трудоспособные мужчины переплыли Эдер, и, когда римляне начали строить мост через него, попытались оттеснить их назад. Отброшенные огнем и градом стрел, они безуспешно пытались договориться об условиях мира: некоторые перешли на сторону Германика, а остальные покинули свои поселения и деревни и рассеялись по лесам. Сначала сожгли штаб племени в Маттиуме, затем опустошили открытую местность и повернули обратно к Рейну, поскольку враг не осмеливался атаковать тыл отступающих войск — их излюбленный маневр в случаях, когда отступление было продиктовано стратегией, а не паникой. Херуски были склонны присоединиться к хаттам, но их остановила серия быстрых маневров Цецины: марсов, которые рискнули вступить в бой, он остановил успешным сражением. 57 1 Вскоре прибыли посланники из Сегеста с просьбой о помощи против насилия со стороны его соотечественников, которые осаждали его, поскольку Арминий теперь был доминирующей фигурой, так как он выступал за войну. Ибо чем охотнее человек идет на риск у варваров, тем больше ему доверия, тем больше предпочтение отдается лидеру, когда дело доходит до боевых действий. Сегест включил в посольство своего сына Сегимунда, хотя совесть заставляла юношу колебаться. В год восстания германцев, будучи священником, посвященным у Алтаря убийцев, он сорвал с себя повязки и бежал, чтобы присоединиться к повстанцам. Однако, убедившись, что он все еще может надеяться на милосердие Рима, он передал послание отца и, после радушного приема, был отправлен с охраной на галльский берег. Германик посчитал, что стоит вернуться, вступил в бой с блокирующими силами и освободил Сегеста с большим отрядом его родственников и иждивенцев. Среди них были и женщины знатного происхождения, в том числе жена Арминия, которая одновременно была дочерью Сегеста, хотя в её характере было больше от мужа, чем от отца, она не сдавалась ни на секунду, не произнеся ни слова мольбы, крепко сжимая руки в складках одежды и устремляя взгляд на своё тяжёлое лоно. Были привезены даже трофеи, связанные с варянской катастрофой — добыча, во многих случаях предназначенная тем самым мужчинам, которые теперь сдавались. Присутствовал и сам Сегест, огромная фигура, неустрашимая в воспоминаниях о честно соблюденных договорах. 58 1 Его слова были примерно такими: — «Это не первый день моей верности и преданности народу Рима. С того момента, как обожествленный Август сделал меня римским гражданином, я выбирал себе друзей и врагов, руководствуясь вашими интересами: не из ненависти к собственной стране (ибо предатель отвратителен даже для партии по своему выбору), а потому что я считал, что Рим и Германия — единое целое, а мир — лучше войны. По этой причине я обвинил Арминия — для меня похитителя дочери, для вас нарушителя договора — в присутствии Варуса, тогдашнего главы вашей армии. Разочарованный задержкой полководца и зная, насколько хрупка защита закона, я умолял его заковать в цепи Арминия, его сообщников и меня самого. Эта ночь — мое свидетельство, и я хотел бы, чтобы она была последней! То, что последовало за этим, легче оплакивать, чем защищать. И все же я накинул свои цепи на Арминия: я почувствовал его Партизаны бросают свои лозунги в мой адрес. И теперь, при моей первой встрече с вами, я предпочитаю старое новому, спокойствие буре — не потому, что ищу награды, а потому, что хочу освободиться от обвинения в нарушении доверия и одновременно стать достойным заступником народа Германии, если он предпочтет покаяние уничтожению. За моего сына и ошибки его юности я прошу прощения. Моя дочь, признаюсь, здесь только по воле случая. Вам решать, что важнее — то, что она была зачата от Арминия, или то, что она была рождена от меня. Ответ Цезаря был великодушен: он пообещал своим родственникам и детям компенсацию, а себе — резиденцию в старой провинции. Затем он вернулся со своим войском и по настоянию Тиберия принял титул Императора. Жена Арминия родила мальчика, которого воспитали в Равенне; о унижениях, которые ему пришлось перенести позже, я расскажу отдельно. 59 1 Сообщение о капитуляции Сегеста и его благосклонном приеме, как только оно стало общеизвестным, вызвало у сторонников и противников войны либо надежду, либо печаль. Арминий, и без того вспыльчивый по натуре, был доведен до безумия похищением его жены и порабощением ее еще не родившегося ребенка. Он бежал через херусков, требуя войны против Сегеста, войны против Цезаря. Не жалели ругательств: — «Несравненный отец! Великий полководец! Отважная армия! чьи объединенные силы похитили одну несчастную женщину. Перед его собственным мечом пали три легиона, три генерала. Ибо он вел войну не с помощью измены и не против беременных женщин, а открыто и против людей, носивших оружие. В рощах Германии все еще можно было увидеть римские знамена, которые он воздвиг во славу богов их отцов. Пусть Сегест заселит завоеванный берег и снова сделает своего сына жрецом — смертных божеств: один факт германцы никогда не могли в достаточной мере оправдать: их глаза видели Жезлы, Топоры и Тогу между Эльбой и Рейном. Другие народы, незнакомые с владычеством Рима, не испытывали ни его наказаний, ни познали его поборов: видя, что они избавились и от того, и от другого, и что великий Август, почитаемый как божество, и его избранник Тиберий ушли…» Пусть, потерпев неудачу, они никогда не трепещут перед неопытным юношей, перед недовольной армией! Если они любят свою страну, своих родителей, свои древние обычаи больше, чем деспотов и новые колонии, пусть последуют за Арминием к славе и свободе, а не за Сегестом к позору и рабству!» 60 1 Его призыв воодушевил не только херусков, но и соседние племена; и он вовлек в конфедерацию его дядю Ингиомера, чей авторитет долгое время пользовался большим уважением у римлян. Это усилило тревогу Германика, и, чтобы предотвратить наступление одной большой волной, он отправил Цецину с сорока римскими когортами через Бруктеров к Эмсу, чтобы разделить врага, в то время как префект Педо возглавил конницу вдоль фризской границы. Сам он, с четырьмя легионами на борту, проплыл через озёра; и пехота, конница и флот одновременно встретились на упомянутой реке. Хауки пообещали прислать отряд и получили место в его рядах. Бруктерии начали поджигать своё имущество, но были разбиты Луцием Стертинием, посланным Германиком с отрядом легковооружённых войск; и пока шли убийства и грабежи, он обнаружил орла девятнадцатого легиона, который был потерян вместе с Варусом. Оттуда колонна двинулась к краю владений Бруктерийцев, опустошив всю территорию между Эмсом и Липпе. Теперь они находились недалеко от Тевтобургского леса, где, как говорили, не были погребены останки Варуса и его легионов. 61 1 Поэтому Цезаря охватило страстное желание отдать последнюю дань павшим и их вожду, в то время как вся армия, присутствовавшая с ним, была охвачена состраданием при мысли о своих родственниках, о своих друзьях, да! и о шансах битвы и о судьбе человечества. Отправив Цецину вперед, чтобы исследовать тайные лесные перевалы и построить мосты и дамбы через затопленные болота и коварные низины, они продолжили свой поход по мрачной местности, ужасной для глаз и памяти. Первый лагерь Варуса, с его широким пространством и достаточными местами для офицеров и орлов, демонстрировал подвиги трех легионов: затем полуразрушенная стена и неглубокий ров показали, что там укрылся теперь уже разбитый остаток. На равнине между ними лежали обесцвеченные кости, разбросанные или сложенные небольшими кучками, как и павшие люди, убегавшие или стоявшие на месте. Рядом лежали осколки копий и конечности лошадей, а человеческие черепа были на видном месте прибиты к стволам деревьев. В соседних рощах стояли дикие алтари, у которых они истребили трибунов и главных центурионов. Выжившие после катастрофы, которым удалось избежать битвы или цепей, рассказывали, как здесь пали легаты, где были схвачены орлы, где Вару было нанесено первое ранение и где он нашел смерть от самоубийственного удара собственной несчастной руки. Они говорили о трибунале, с которого Арминий произносил свою речь, обо всех виселицах и ямах пыток для пленных и о высокомерии, с которым он оскорблял знамена и орлов. 62 1 И вот, спустя шесть лет после рокового сражения, римская армия, присутствовавшая на месте, похоронила останки трёх легионов; и никто не знал, похоронил ли он останки чужеземца или родственника, но все считали всех друзьями и членами одной семьи и, с гневом, восставшим против врага, тотчас оплакивали и ненавидели. При возведении погребального кургана Цезарь заложил первый камень, отдав дань уважения усопшим и разделив скорбь окружающих. Но Тиберий не одобрял этого, возможно, потому что он истолковывал все деяния Германика в негативном ключе, а возможно, потому что считал, что вид непогребенных мертвецов должен был снизить боевой дух армии и усилить уважение к врагу, в то время как полководец, назначенный авгуром и совершающий самые почитаемые религиозные обряды, должен был избегать всякого контакта с погребальной церемонией. 63 1 Германик, однако, последовал за Арминием, когда тот отступил в дикие места, и при первой же возможности приказал кавалерии выехать и расчистить ровную местность, занятую противником. Арминий, который приказал своим людям сомкнуться и отступить в лес, внезапно развернул их, а затем дал сигнал к засаде на поляне, чтобы выйти из укрытия. Изменение тактики повергло нашу конницу в смятение. Были отправлены резервные когорты, но, разбитые ударом беглых колонн, они лишь усилили панику, и вся масса была оттеснена к болотистой местности, знакомой завоевателям, но смертельно опасной для чужеземцев, когда Цезарь вышел вперед с легионами и выстроил их в боевой порядок. Эта демонстрация внушила врагу страх и придала смелости войскам, и они разделили оставшуюся часть. Вскоре после этого князь повёл свою армию обратно к Эмсу и отвёл легионы на кораблях, как и привёз их: части кавалерии было приказано направиться к Рейну вдоль побережья Северного океана. Цецина, возглавлявший собственное войско, возвращался по хорошо известному маршруту, но тем не менее получил предупреждение как можно быстрее пересечь Длинные мосты. Это были всего лишь узкие насыпи, проходящие через болотистую местность и возведённые много лет назад Луцием Домицием; остальная часть представляла собой болото — грязную, липкую почву, пересеченную лабиринтом ручейков. Вокруг леса плавно спускались с равнины; но теперь их занимал Арминий, чей форсированный марш по более коротким дорогам оказался слишком быстрым для римского солдата, обременённого багажом и снаряжением. Цецина, не совсем уверенный в том, как перестроить старые, разрушенные мосты и одновременно сдержать врага, решил разбить лагерь на том же месте, чтобы часть людей могла приступить к работе, пока остальные будут готовиться к бою. 64 1 Варвары, ведя перестрелки, окружая противника, атакуя, изо всех сил пытались прорвать линию аванпостов и пробиться к рабочим отрядам. Крики рабочих и бойцов смешивались между собой. Все было одинаково невыгодно для римлян: земля, покрытая толстым слоем слизи и грязи, слишком неустойчива для того, чтобы стоять на месте, и слишком скользкая для продвижения вперед; тяжесть доспехов на спинах; неспособность удержать пилум в воде для метания. Херуски же, напротив, были привыкли к боям на болотах, обладали длинными конечностями и были вооружены огромными копьями, чтобы наносить раны на расстоянии. Фактически, легионы уже колебались, когда ночь наконец освободила их от неравной борьбы. Успех сделал немцев неутомимыми. Даже сейчас они не останавливались, а продолжали отводить все ручьи, берущие начало в окружающих холмах, в равнину внизу, затопляя землю, затапливая и без того скудную проделанную работу и удваивая нагрузку на солдат. Тем не менее, это был сороковой год активной службы Цецины в качестве командира или командира, и он слишком хорошо знал, что такое успех и опасность, чтобы его легко было вывести из равновесия. Взвесив все за и против, он не видел другого выхода, кроме как удерживать противника в лесу, пока его раненые и более тяжело нагруженная часть колонны не пройдут дальше: между горами и болотом простирался ровный участок, который позволял лишь немного ослабить линию фронта. Пятый легион был выбран для правого фланга, двадцать первый — для левого; первый должен был возглавить авангард, двадцатый — остановить неизбежное преследование. 65 1 Это была ночь беспокойства, хотя и в контрастном смысле. Варвары, в разгар пиршества, наполняли низменные долины и гулкие леса торжественными песнопениями или яростными криками; среди римлян горели вялые костры, раздавались невыполненные вызовы, а группы людей растянулись у бруствера или оставались среди шатров, не засыпая, но всё же не бодрствуя. Ночь полководца был нарушен зловещим и тревожным сном: ему показалось, что он видит Квинтилия Вара, восставшего из болота, окровавленного, и слышит его зов, хотя и отказывается подчиниться и отталкивает его, когда тот протягивает руку. Рассвет наступил, и легионы, посланные на фланги, то ли из страха, то ли по собственной воле, покинули свои позиции, поспешно заняв ровный участок земли за болотом. Арминий, однако, хотя путь для атаки был свободен, не стал сразу же начинать наступление. Но когда он увидел обоз, застрявший в грязи и окопах; окружившие его войска в беспорядке; нарушенный порядок знамен и (как и следовало ожидать в критической ситуации) каждого, кто был готов подчиниться своему импульсу, но медлителен с приказом, он приказал немцам прорваться. «Варус и легионы, — кричал он, — снова заперты в старой участи!» И с этим приказом он прорубил колонну во главе отборного отряда, нанося удары в основном по лошадям. Скользя в собственной крови и болотной слизи, лошади сбрасывали своих всадников, разбрасывали всех, кого встречали, и топтали упавших. Орлы создавали наибольшие трудности, так как было невозможно ни продвинуть их против шквала копий, ни вонзить их в размокшую землю. Цецина, пытаясь удержать фронт, упал, его лошадь была пронзена, и его быстро окружили, когда вмешался первый легион. В нашу пользу сыграла алчность противника, который, оставив кровавую бойню, отправился за добычей; и к вечеру легионы с трудом выдвинулись на открытую и твердую местность. Но на этом их страдания не закончились. Нужно было возвести вал и найти материалы для земляных укреплений; большая часть орудий для выемки земли или добычи торфа была утеряна. Не было палаток для рот, не было перевязочных материалов для раненых, и, деля свои пайки, испачканные грязью и кровью, они оплакивали мертвую мглу, и для стольких тысяч человек оставался всего один день. 66 1 По стечению обстоятельств, заблудившаяся лошадь, сорвавшаяся с привязи и испугавшаяся криков, привела в смятение множество людей, которые бросились её останавливать. Последовавшая паника была настолько велика (люди считали, что немцы ворвались внутрь), что все бросились к воротам, главной целью которых был декуман, расположенный спиной к врагу и открывавший лучшие перспективы для побега. Цецина, убедившись в беспочвенности страха, но обнаружив, что ни приказы, ни мольбы, ни даже физическая сила не способны арестовать или задержать людей, бросился к воротам; а жалость в последнюю очередь перекрыла дорогу, ведущую через тело полководца. В то же время трибуны и центурионы объяснили, что это была ложная тревога. 67 1 Теперь он собрал войска перед своими покоями и, сначала приказав им молча слушать, предупредил их о кризисе и его неотложности: — «Их единственная безопасность заключалась в мече; но их обращение к нему должно быть сдержанным, и они должны оставаться внутри крепостной стены, пока враг не приблизится, в надежде захватить её штурмом. Затем — вылазка со всех сторон — и так к Рейну! Если они побегут, их могут ожидать ещё больше лесов, более глубоких болот и свирепого врага: одержите победу, и слава и честь будут обеспечены». Он напомнил им обо всём, что они любили дома, обо всей чести, которую они обрели в лагере: ни слова о катастрофе. Затем, с полной беспристрастностью, он распределил лошадей командующих офицеров и трибунов — он начал со своих собственных — среди людей, проявивших выдающуюся храбрость; получатели должны были атаковать первыми, а пехота — следовать за ними. 68 1 Надежда, алчность и противоречивые советы вождей держали германцев в равном напряжении. Арминий предложил позволить римлянам выдвинуться, а после этого снова заманить их в ловушку на заболоченной и пересеченной местности; Ингиомарус же выступал за более радикальные меры, столь желанные для варваров: — «Пусть они окружат вал с оружием. Штурм будет легким, пленных будет больше, а добыча останется нетронутой!» И вот, на рассвете, они начали разрушать рвы, ставить изгороди и бороться за вершину вала; на котором расположилась горстка солдат, явно окаменевших от ужаса. Но когда они начали подниматься по укреплениям, прозвучал сигнал когортам, и зазвучали корнеты и трубы. Затем, с криком и порывом, римляне обрушились на тыл германцев. «Здесь не было деревьев, — насмехались они, — не было болот, а только прекрасное поле и беспристрастное небо». На врага, который думал о быстрой расправе и нескольких полувооруженных защитниках, обрушились трубные звуки и вспышки оружия, эффект от которых был соразмерен внезапности, и они пали — столь же недальновидные в поражении, сколь упрямые в успехе. Арминий и Ингиомер покинули бой, первый невредимый, второй — после серьезного ранения; толпа была истреблена до тех пор, пока не стемнело и не померк свет. Когда легионы вернулись, уже стемневшие — ран было больше, чем когда-либо, а провизии столь же мало — но нашедшие в победе силу, здоровье, припасы, всё необходимое. 69 1 Тем временем распространился слух, что армия оказалась в ловушке, а немецкие колонны двинулись на Галлию; и если бы Агриппина не предотвратила разрушение Рейнского моста, некоторые в панике рискнули бы понести это позорное наказание. Но именно великодушная женщина взяла на себя обязанности полководца в те дни; она, если солдат нуждался в помощи, одевала его, а если он был ранен, накладывала ему повязки. Плиний, историк Германских войн, утверждает, что она стояла во главе моста, вознося свои хвалы и благодарность возвращающимся легионам. Этот поступок глубоко запал в душу Тиберия. «За этой властностью скрывалось нечто большее; и дело было не в иностранце, против которого было направлено её ухаживание за армией. Командиры в те времена имели синекуру, когда женщина посещала манипулы, подходила к знаменам и брала в руки, чтобы раздавать щедрые подарки — как будто ей было недостаточно заискивать перед войском, выставляя сына генерала в облачении простого солдата с просьбой назвать его Цезарем Калигулой! Агриппина уже тогда имела большее значение для армий, чем любой генерал или главнокомандующий, и женщина подавила мятеж, который не смог остановить даже императорское имя». Сеян разжигал и усиливал свою зависть; и, благодаря своему знанию характера Тиберия, продолжал сеять семена будущей ненависти — обиды, которые император сможет накопить и когда-нибудь восполнить. 70 1 Тем временем Германик, чтобы облегчить флот на случай, если ему придётся двигаться по мелководью или сесть на мель во время отлива, передал два легиона, которые он взял на борт — второй и четырнадцатый — Публию Вителлию, который должен был вести их обратно по суше. Сначала путешествие Вителлия по суше или по пологим приливам проходило без происшествий. Однако вскоре северный шторм, усугублённый равноденствием, во время которого океан всегда наиболее бушует, начал сеять хаос в колонне. Тогда вся земля превратилась в потоп: море, берег и равнина приобрели единый облик; и стало невозможно отличить твёрдое от жидкого, глубокое от мелководья. Людей сносило волнами или затягивало водоворотами: вьючные лошади — их грузы — безжизненные тела — проплывали сквозь ряды или сталкивались с ними. Роты перемешались, солдаты то стояли по грудь, то по подбородок в воде; затем земля под ними проваливалась, и они рассеивались или погружались под воду. Слова и взаимная поддержка не помогали против потопа: не было разницы между храбростью и трусостью, между мудростью и глупостью, осмотрительностью и случайностью; всё было подчинено одной и той же ярости стихии. Наконец Вителлий выбрался на возвышенность и повёл за собой колонны. Они провели ночь без предметов первой необходимости, без огня, многие из них были голыми или сильно изувеченными, — такими же жалкими, как и их товарищи в осаждённом лагере. Ибо у тех, по крайней мере, была возможность умереть достойно; здесь же их ждало уничтожение без славы. День вернул им землю, и они двинулись дальше к реке, к которой Германик прибыл раньше них с флотом. Затем легионы погрузились на воду. Согласно поступившему сообщению, они утонули, и сомнения в их безопасности вскоре развеялись, когда Цезарь вернулся со своим войском. 71 1 К этому времени Стертиний, посланный принять капитуляцию брата Сегеста, Сегимера, доставил его и его сына в столицу Убия. Оба были помилованы; Сегимер без всяких возражений, его сын с большей нерешительностью, поскольку, как говорили, он оскорбил тело Квинтилия Вара. Что касается остальных, то две галльские державы, Испания и Италия, соревновались в восполнении потерь армии, предлагая оружие, лошадей или золото в зависимости от возможностей каждой провинции. Германик приветствовал их рвение, но взял для похода только оружие и лошадей: солдат он помогал из своих личных средств. Чтобы смягчить их воспоминания о недавних разрушениях, он обошел раненых, похвалил их индивидуальные подвиги; и, осматривая их ранения, укрепил их энтузиазм по отношению к себе и битве, здесь — вдохновением надежды, там — вдохновением славы, а повсюду — своими утешениями и заботой. 72 1 В этом году триумфальные награды были присуждены Авлу Цецине, Луцию Апронию и Гаю Силию за их службу у Германика. Тиберий отверг титул Отца Отечества , хотя народ неоднократно настаивал на его присвоении; и, игнорируя решение сената, отказался разрешить принесение присяги на верность его указам. «Все человеческие дела, — говорил он, — неопределенны, и чем выше он поднимался, тем скользким становилось его положение». И все же ему не удалось внушить веру в то, что его взгляды не носят монархического характера. Ибо он возродил Lex Majestatis — закон, который в старой юриспруденции носил то же название, но охватывал другой тип правонарушений — предательство армии; подстрекательство населения к мятежу; любой акт, короче говоря, злоупотребления служебным положением, умаляющий «величие римской нации». Действия оспаривались, слова оставались неприкосновенными. Первым, кто обратил внимание на клевету в письменной форме в соответствии с законом, был Август; его подтолкнула к этому наглость, с которой Кассий Север очернил репутацию уважаемых мужчин и женщин в своих скандальных излияниях. Тогда Тиберий, на вопрос претора Помпея Макера о том, следует ли по-прежнему возбуждать дело по этому закону, ответил, что «закон должен восторжествовать». Его тоже возмутили стихи неизвестного автора, высмеивающие его жестокость, высокомерие и отчуждение от матери. 73 1 Нелишним будет вспомнить первые, предварительные обвинения, выдвинутые против Фалания и Рубрия, двух римских всадников скромного положения; хотя бы для того, чтобы показать, с какого начала, благодаря хитрости Тиберия, прокралось проклятие, и, после временной остановки, наконец, разразилось всепоглощающим пожаром. Против Фалания обвинитель утверждал, что тот принял некоего Кассия, мима и катамита, в число «последователей Августа», которые содержались, по образцу братств, во всех больших домах; а также, что, продавая свои сады, он расстался и со статуей Августа. Рубрию же вменялось преступление осквернение божества Августа лжесвидетельством. Когда Тиберий узнал об этих фактах, он написал консулам, что место на небесах не было предопределено его отцу, чтобы эта честь могла быть обращена на гибель его соотечественников. Кассий, актер, вместе с другими представителями своего ремесла регулярно принимал участие в играх, которые его собственная мать посвятила памяти Августа; и это не было святотатством, если изображения этого государя, как и изображения других богов, передавались вместе с имуществом при продаже дома или сада. Что касается лжесвидетельства, то оно было равносильно тому, как если бы подсудимый произнес имя Юпитера всуе: боги должны сами отвечать за свои проступки. 74 1 Вскоре Граний Марцелл, претор Вифинии, был обвинен в измене своим же квестором, Цепионом Криспином, при поддержке Испо Романа. Цепион был первопроходцем в образе жизни, который вскоре стал популярным благодаря бедствиям того времени и дерзости людей. Нищий, неизвестный, беспечный, сначала проникший своими личными доносами в доверие своего безжалостного государя, затем ставший ужасом для знати, он завоевал благосклонность одного человека, ненависть всех и подал пример, последователи которого прошли путь от нищеты к богатству, от презрения к страху и, наконец, увенчали гибель других своими же собственными действиями. Он утверждал, что Марцелл рассказывал зловещие истории о Тиберии: это было убийственное обвинение, когда обвинитель выбирал самые отвратительные качества императорского характера и приписывал их упоминание обвиняемому. Ибо, поскольку факты были правдивы, считалось, что они были рассказаны! Испо добавил, что статуя Марцелла была установлена выше, чем статуи цезарей, а в другой статуе голова Августа была убрана, чтобы освободить место для портрета Тиберия. Это настолько разозлило императора, что, нарушив молчание, он воскликнул, что и в этом случае он проголосует открыто и под присягой, — с целью наложить аналогичное обязательство на остальных. Оставались еще некоторые следы угасающей свободы. В связи с этим Гней Пизон спросил: «В каком порядке вы выскажете свое мнение, Цезарь? Если первым, то у меня будет за чем следить; если последним, боюсь, я могу нечаянно оказаться на другой стороне». Слова дошли до адресата; и с кротостью, которая показывала, как глубоко он сожалел о своем неосторожном выпаде, он проголосовал за оправдание подсудимого по обвинению в государственной измене. Обвинение в растрате было передано на рассмотрение соответствующей комиссии. 75 1 Не удовлетворившись сенаторскими делами, он стал заседать в судах общего права, — в углу трибунала, чтобы не лишать претора его кресла. Благодаря его присутствию было вынесено множество вердиктов, противостоящих интригам и домогательствам знати. И все же, хотя справедливость одержала победу, свобода пострадала. — Среди этих дел Аврелий Пий, член сената, жаловался на то, что строительство общественной дороги и акведука оставило его дом в опасности; и он потребовал компенсации от Отцов Церкви. Поскольку чиновники казначейства были непреклонны, Тиберий пришел на помощь и выплатил ему стоимость его дома: ибо, имея вескую причину, он был готов и охотно тратил деньги — добродетель, которую он долго сохранял, даже когда лишал себя всего остального. Когда Проперций Целер, бывший претор, обратился с просьбой освободить его от сенатского сана по причине бедности, он убедился, что его наследство действительно находится в плачевном состоянии, и преподнес ему в дар миллион сестерциев. Другим, кто пытался провернуть подобный эксперимент, было приказано представить свои доводы перед сенатом: ибо в своем стремлении к аскетизму, даже поступая справедливо, он умудрялся быть суровым. Поэтому остальные предпочли молчание и бедность исповеди и милосердию. 76 1 В том же году Тибр, разлившись из-за непрекращающихся дождей, затопил нижние уровни города, и его проседание сопровождалось многочисленными разрушениями зданий и гибелью людей. В связи с этим Асиний Галл обратился за разъяснениями к Сивиллинским книгам. Тиберий возражал, предпочитая секретность, как на земле, так и на небе: тем не менее, задача по контролю уровня воды в реке была поручена Атею Капиту и Луцию Аррунцию. Поскольку Ахайя и Македония протестовали против высоких налогов, было решено временно освободить их от проконсульской власти и передать их императору. Гладиаторские бои, устроенные от имени его брата Германика, проходили под председательством Друза, который получал чрезмерное удовольствие от пролития крови, какой бы мерзкой она ни была — черта, настолько встревожившая население, что, как говорят, была осуждена его отцом. Отсутствие самого Тиберия на этих боях объяснялось по-разному. Одни объясняли это его нетерпением перед толпой; другие — его врожденной угрюмостью и боязнью сравнений, ведь Август был добродушным наблюдателем. Мне бы не хотелось верить, что он намеренно предоставил своему сыну повод для демонстрации своей жестокости и вызывания отвращения нации; однако даже такое предположение высказывалось. 77 1 Беспорядки на сцене, проявившиеся годом ранее, теперь приобрели более серьезные масштабы. Помимо жертв среди населения, в попытке подавить оскорбления в адрес магистратуры и недовольство толпы были убиты несколько солдат и центурион, а также ранен офицер преторианской гвардии. Бунт обсуждался в сенате, и были выдвинуты предложения о том, чтобы преторам было предоставлено право применять плеть к актерам. Хатерий Агриппа, народный трибун, наложил вето и подвергся нападкам в речи Асиния Галла. Тиберий ничего не сказал: это были призраки свободы, которые он допустил в сенате. Тем не менее, вето оставалось в силе: ибо обожествленный Август однажды заметил в ответ на вопрос, что актеры неуязвимы для плети; и для Тиберия было бы кощунством нарушить его слова. Было принято множество мер для ограничения расходов на развлечения и обуздания расточительности сторонников. Наиболее поразительными были следующие: ни одному сенатору не разрешалось входить в дома, где проходили пантомимы; если представления выходили на публику, римские всадники не должны были собираться вокруг них, и за их представлениями нельзя было наблюдать иначе, как в театре; а преторам было предоставлено право наказывать изгнанием любые беспорядки среди зрителей. 78 1 Испанцам было дано разрешение на строительство храма Августа в колонии Таррако, что стало прецедентом для всех провинций. Народный протест против однопроцентной пошлины на товары, продаваемые на аукционах (введенной после гражданских войн), вызвал заявление Тиберия о том, что «военная казна зависит от этого ресурса; более того, государство не может выдержать это бремя, если ветераны не увольняются только по истечении двадцати лет службы». Таким образом, ошибочные реформы недавнего мятежа, в результате которых легионеры добились максимального срока службы в шестнадцать лет, были отменены на будущее. 79 1 Затем в сенате Аррунтий и Атей начали обсуждение вопроса о том, следует ли остановить разливы Тибра путем изменения русла рек и озер, увеличивающих его объем. Были заслушаны делегации от муниципалитетов и колоний. Флорентийцы ходатайствовали о том, чтобы Кланис не был отведен от своего прежнего русла в Арно, чтобы не навлечь на себя разорение. Аргумент Интерамнатов был аналогичным: — «Самые обширные поля Италии были бы обречены, если бы Нар вышел из берегов после того, как этот план разделил бы его на ручейки». Реатцы тоже не молчали: — «Они должны были протестовать против строительства плотины на озере Велин в месте его впадения в реку Нар, поскольку это просто разрушило бы дорогу в окружающую местность. Природа наилучшим образом позаботилась об интересах человечества, когда определила рекам их надлежащие устья, их надлежащие русла, их границы, а также их истоки. Следует также учитывать веру их отцов, которые освятили ритуалы, рощи и алтари в честь своих родных рек. Кроме того, они не хотели, чтобы сам Тибр, лишенный своих притоков, текал с меньшим величием». Каким бы ни был решающий фактор — молитвы колоний, сложность работы или суеверие — предложение Писо, «что ничего не должно быть изменено», было принято. 80 1 Поппей Сабин остался в своей провинции Мёзия, к которой были присоединены Ахея и Македония. Одной из особенностей Тиберия было продление полномочий и, довольно часто, сохранение одного и того же человека во главе одной и той же армии или административного округа до самой смерти. Приводятся различные причины. Некоторые считают, что это была усталая неприязнь к повторяющимся неприятностям, заставившая его считать однажды принятое решение вечным; другие — что он негодовал, видя, как слишком много людей пользуются продвижением по службе; в то время как есть и те, кто считает, что, как и его ум был проницательным, так и его суждения были нерешительными; ибо, с одной стороны, он не стремился к выдающимся добродетелям, а с другой — ненавидел пороки: лучшие он боялся как личной опасности, худшие — как публичного скандала. В конце концов, эта нерешительность завела его так далеко, что он передал провинции людям, которым он никогда не позволил покинуть Рим. 81 1 Что касается консульских выборов, то начиная с этого года — первого — и до последнего года правления, я едва ли могу осмелиться сделать хоть одно определенное утверждение: настолько противоречивы свидетельства не только историков, но и самих императоров. Иногда он скрывал имена кандидатов, но описывал рождение, карьеру и походы каждого из них в таких выражениях, которые не оставляли сомнений в его личности. Иногда даже эти подсказки скрывались, и он призывал «кандидатов» не искажать выборы интригами, обещая при этом свои собственные усилия в этом направлении. В целом, он заявлял, что никто не обращался к нему с просьбой о выдвижении кандидатуры, кроме тех, чьи имена он раскрыл консулам: другие могли еще подать заявку, если были уверены в своем влиянии или заслугах. На словах эта политика была обманчива; в действительности же она была ничтожной или вероломной и обречена на рабство, тем более отвратительное, чем больше она маскировалась под видимость свободы! КНИГА II 1 1 С приходом к власти консульства Статилия Сисенны и Луция Либона в независимых царствах и римских провинциях Востока произошли потрясения. Движение началось с парфян, которые презирали как чужеземца правителя, которого они искали и получили от Рима, несмотря на его принадлежность к арсакийскому роду. Это был Вононес, которого Фраат когда-то отдал в заложники Августу. Ибо, хотя он и отбросил римские армии и полководцев, Фраат проявлял к императору всяческое уважение и, чтобы укрепить дружбу, послал ему часть своей семьи, скорее из-за недоверия к верности своих соотечественников, чем из благоговения перед нами. 2 1 После того, как бытовые убийства положили конец Фраату и его преемникам, в Рим прибыла делегация парфянской знати, чтобы призвать Вонона, как старшего из своих детей, на трон. Цезарь счел это честью для себя и преподнес юноше значительную сумму. Варвары тоже приняли его с тем удовольствием, которое обычно проявляют при смене правителей. Однако вскоре это сменилось позором: — «Парфяне деградировали: они ушли на другой континент за царем, запятнанным вражескими уловками, и теперь трон Арсакидов удерживался или был отдан как одна из провинций Рима. Где же слава тех, кто убил Красса и сверг Антония, если парфянами будет править раб Цезаря, который терпел свое рабство все эти годы?» Их презрение усиливалось самим человеком, его отстраненностью от родовых традиций, редкими появлениями на охоте, вялым интересом к лошадям, использованием носилок при проезде через города и презрением к национальным пирам. Другим поводом для насмешек были его греческая свита и привычка хранить даже самые скромные предметы домашнего обихода в запечатанном виде. С другой стороны, его доступность и безграничная учтивость — добродетели, неизвестные Парфии, — воспринимались как экзотические пороки; и как хорошее, так и плохое в нем, будучи одинаково чуждыми национальному характеру, вызывали безоговорочное отвращение. 3 1 Следовательно, Артабан, арсакий по происхождению, достигший совершеннолетия среди дахов, был включен в списки и, хотя и потерпел поражение в первом сражении, собрал свои силы и захватил царство. Побежденный Вононес нашел убежище в Армении, тогда еще безвластной земле между Парфянской и Римской империями — сомнительном соседе последней из-за преступных действий Антония, который, заманив в ловушку покойного царя Артавасса, прикрываясь дружбой, затем заковал его в кандалы и в конце концов казнил. Его сын Артаксий, враждебно настроенный к нам из-за памяти об отце, смог защитить себя и свою корону с помощью Арсакидов. После его убийства в результате предательства собственных родственников, Цезарь назначил Тиграна в Армению, и он был утвержден в его владениях Тиберием Нероном. Царствование Тиграна было недолгим, как и его детей, хотя и связанных между собой традиционными восточными узами брака и совместного управления. 4 1 Затем, по указу Августа, Артавасдес был навязан своим соотечественникам — только для того, чтобы быть свергнутым, что не обошлось без некоторой доли позора для нашего оружия. Затем последовало назначение Гая Цезаря управлять делами Армении. Он передал корону Ариобарзану, мидийцу по происхождению; его привлекательная внешность и блестящие качества не вызывали возражений у армян. Но когда случайность унесла жизнь Ариобарзана, их терпимость не распространилась на его семью; и после эксперимента с женским правлением с царицей по имени Эрато, которая была быстро изгнана, дрейфующий, распавшийся народ, оставшийся без собственности, а не освобожденный, приветствовал беглого Вонона на троне. Но поскольку Артабан стал представлять угрозу, от армян мало что можно было ожидать, а вооруженная защита Рима повлекла бы за собой парфянскую войну, Кретик Силан, наместник Сирии, добился его изгнания и установил за ним наблюдение, которое, тем не менее, сохранило за ним его роскошь и титул. Его попытку побега из этого игрушечного двора мы рассмотрим в соответствующем месте. 5 1 Для Тиберия волнения на Востоке были не таким уж и неприятным стечением обстоятельств, поскольку они дали ему повод перевести Германика из его привычных легионов в неизвестные провинции, где он был бы уязвим как для предательства, так и для случайности. Но чем сильнее была преданность его солдат и чем глубже была неприязнь его дяди, тем больше князь стремился ускорить свою победу; и он начал обдумывать способы и средства ведения боя в свете неудач и успехов, которые выпали на его долю за последние два года кампании. В прямом сражении и на честном поле, размышлял он, германцы были разбиты — их преимущество заключалось в лесах и болотах, коротком лете и преждевременной зиме. Его собственные солдаты пострадали не столько от ран, сколько от утомительных походов и потери оружия. Галльские провинции устали от снабжения лошадьми; а длинный обоз было легко задержать и неудобно защищать. Но если бы они рискнули выйти в море, оккупация была бы для них легкой и незаметной для врага; при этом кампания могла бы начаться раньше, а легионы и припасы были бы доставлены вместе: кавалерию и конницу перевезли бы вверх по течению через устья рек и высадили бы свежими в центре Германии. 6 1 Итак, он обратил свое внимание на этот путь. Публий Вителлий и Гай Антий были отправлены для оценки галльской дани; Силий и Цецина были назначены ответственными за строительство флота. Тысячи судов было сочтено достаточно, и их быстро построили. Некоторые были короткими судами с очень небольшим кормовым или носовым обтекателем и широким брюхом, чтобы легче противостоять сильному волнению; другие имели плоское дно, что позволяло им садиться на мель без повреждений; еще больше судов были оснащены рулями на каждом конце, чтобы поворачивать в любую сторону, как только гребцы изменят направление гребка. Многие имели палубное покрытие для размещения военных двигателей, хотя они были одинаково полезны для перевозки лошадей или припасов. Вся армада, оснащенная одновременно для плавания под парусами и для передвижения с помощью весел, представляла собой поразительное и внушительное зрелище, которое еще больше усиливалось энтузиазмом солдат. Остров Батавия был выбран местом встречи, поскольку он обеспечивал удобную высадку и был удобен как для сбора войск, так и в качестве базы для кампании через море. Рейн, который до сих пор текал по одному руслу, за исключением мест, где он огибает какой-нибудь незначительный островок, на батавской границе разветвляется на две реки. На немецкой стороне он течет без изменений по названию и силе до места впадения в Северное море: галльский берег он омывается более широким и спокойным течением, известным в местном масштабе как Ваал, хотя вскоре он снова меняет свое русло и становится рекой Маас, через огромное устье которой он впадает также в Северное море. 7 1 Однако, пока корабли прибывали, Цезарь приказал своему лейтенанту Силию взять мобильный отряд и совершить набег на территорию Чаттанской крепости: сам он, узнав, что крепость на Липпе осаждена, повел шесть легионов на ее помощь. Но Силий, из-за внезапных дождей, не смог добиться ничего, кроме захвата небольшого количества добычи вместе с женой и дочерью вождя Чаттанской крепости Арпусом, и осаждающие не дали князю возможности вступить в бой, а рассеялись, услышав слухи о его приближении. Тем не менее, они разрушили только что воздвигнутый в память о варианских легионах погребальный курган, а также старый алтарь, установленный в честь Друза. Он восстановил алтарь и сам возглавил легионы в торжествах в честь своего отца; курган было решено не восстанавливать. Кроме того, вся территория между крепостью Алисо и Рейном была тщательно укреплена новой линией заграждений и земляных валов. 8 1 Флот прибыл. Были отправлены припасы, выделены корабли для легионеров и союзников, и он вошел в так называемый Друзийский овраг. После молитвы к отцу, в которой он умолял его о милости и снисхождении помочь сыну, отважившемуся пойти по его стопам, примером и памятью о своей мудрости и доблести, он продолжил свой путь через озера и открытое море и без происшествий достиг Эмса. Флот остался в устье реки на левом берегу, и была допущена ошибка в том, что войска не были перевезены дальше вверх по течению или высажены на правом берегу, куда они направлялись; следствием этого стало то, что несколько дней были потрачены на строительство моста. Кавалерия и легионы, ещё до начала прилива, смело пересекли непосредственно прилегающие к берегу эстуарии: вспомогательные войска в самом тылу и батавцы в той же части линии, бросаясь в воду и демонстрируя свои навыки плавания, пришли в беспорядок, и многие из них утонули. Пока Цезарь обустраивал свой лагерь, пришли известия о восстании ангриварца в его тылу: Стертиний, немедленно отправленный с отрядом конницы и легковооружённой пехоты, отомстил за предательство огнём и кровопролитием. 9 1 Река Везер протекала между римскими и херусскими войсками. Арминий подошёл к берегу и остановился со своими соратниками-вождями: — «Пришёл ли Цезарь?» — спросил он. Получив ответ, что он здесь, он попросил разрешения поговорить со своим братом. Этот брат, по имени Флав, служил в армии, и был заметной фигурой как своей преданностью, так и потерей глаза в результате раны, полученной несколько лет назад во время командования Тиберия. Разрешение было предоставлено, <и Стертиний отвёл его к реке>. Подойдя ближе, он был встречен Арминием, который, отпустив свой эскорт, потребовал, чтобы лучники, расставленные вдоль нашей стороны реки, также были отведены. Когда они отступили, он спросил брата, откуда у него изуродовано лицо? Узнав место и обстоятельства битвы, он поинтересовался, какую награду получил. Флав упомянул о повышении жалования, цепи, короне и других военных наградах; Арминий насмехался над дешевизной рабства. 10 1 Теперь они начали спорить, излагая противоположные точки зрения. Флав настаивал на «величии Рима, могуществе Цезаря; суровых наказаниях для побежденных; милосердии, всегда ожидающем покорившегося. Даже жена и ребенок Арминия не считались врагами». Его брат настаивал на «священном зове своей страны; на своей родовой свободе; на богах своих германских очагов; и на своей матери, которая молилась про себя, чтобы он не предпочел титул отступника и предателя своим родственникам, родственникам своей жены, всему своему роду в целом, титулу их освободителя». С этого момента они постепенно перешли к взаимным обвинениям; и даже река, разделяющая их, не предотвратила бы дуэль, если бы Стертиний не подбежал и не остановил Флавия, который в ярости звал на помощь оружие и коня. С другой стороны был виден Арминий, выкрикивающий угрозы и вызывающий на бой: он постоянно вставлял реплики на латыни, поскольку служил в римском лагере в качестве капитана местных вспомогательных войск. 11 1 На следующий день германская линия выстроилась за Везером. Цезарь, считая сомнительным полководческим решением рисковать легионами без надлежащей охраны мостов, переправил свою конницу через брод. Командовали войсками Стертиний и Эмилий — отставной центурион первого ранга, — которые, чтобы отвлечь противника, начали атаку в разных точках: там, где течение было наиболее сильным, выбежал Хариовальда, батавский вождь. Притворившись, что отступили, херуски заманили его на ровную площадку, окаймлённую лесом; затем, выскочив из укрытия, они хлынули со всех сторон, сокрушили батавов там, где те стояли на месте, преследовали их там, где они отступали, и, когда те собрались в круговое построение, отбросили их назад, частично в рукопашном бою, частично обстреливая метательными снарядами. После долгого противостояния врагу Хариовальда призвал своих людей массово прорубить себе путь сквозь нападающие отряды; затем сам бросился в самую гущу боя и пал под градом копий, его конь был ранен, а вокруг него находились многие из его вельможей. Остальных удалось спасти собственными силами или с помощью конных воинов, прибывших на помощь под командованием Стертиния и Эмилия. 12 1 После переправы через Везер Германик, по словам дезертира, понял, что Арминий выбрал место для битвы: что и другие народы собрались в священном лесу Геракла, и что они намеревались совершить ночное нападение на лагерь. Рассказ осведомителя был убедительным: действительно, можно было различить германские костры; разведчики, отважившиеся подойти ближе, сообщили, что слышат ржание лошадей и гул огромного и шумного строя. Цезарь, считавший желательным, учитывая близость решающего вопроса, выяснить настроения своих войск, размышлял, как убедиться в подлинности эксперимента. Донесения трибунов и центурионов чаще были ободряющими, чем точными; вольноотпущенник был рабом в душе; в друзьях чувствовалась лесть; если бы он созвал собрание, даже там несколько человек возглавили бы его, а остальные аплодировали. Ему предстоит проникнуть в мысли солдат, когда они, втайне и без всяких ограничений, выражали свои надежды или опасения по поводу своих пайков. 13 1 С наступлением ночи, покинув свой шатер через тайный выход, неизвестный часовым, в сопровождении единственного слуги, накинув на плечи шкуру дикого зверя, он свернул на улицы лагеря, остановился у палаток и вкусил вкус собственной популярности, в то время как солдаты — серьезные или шутливые, но единодушные — одних хвалили происхождение полководца, других — его внешность, больше всего — его терпение и учтивость; признавая, что они должны отплатить ему за оказанную благодарность на поле боя и одновременно принести в жертву ради славы и мести своему коварному и нарушающему договор врагу. В разгар всего этого один из врагов, знавший латынь, подъехал к стене и громким тоном предложил каждому дезертиру от имени Арминия жен, земли и дневную плату в сто сестерциев на время войны. Это оскорбление разозлило легионы: — «Подождите, пока наступит рассвет и у них появится шанс сразиться! Римский солдат завладеет германскими землями и вернется, утащив германских жен. Предзнаменование было желанным: женщины врага и его деньги были объявлены добычей!» — Примерно в третью стражу была совершена демонстрация против лагеря, хотя копья и не было брошено, когда нападавшие поняли, что валы укреплены когортами и что никаких мер предосторожности не было упущено. 14 1 В ту же ночь Германику явилось обнадеживающее видение: ему приснилось, что он приносит жертву, и что — поскольку его облачение было забрызгано кровью жертвы — он получил другую, более прекрасную, из рук своей бабушки Августы. Воодушевленный этим предзнаменованием и посчитав, что оно благоприятно, он созвал собрание войск и изложил им меры, которые, по его мнению, могли бы пригодиться в предстоящей борьбе: — «Равнина была не единственным полем боя, благоприятным для римского солдата: если он руководствовался здравым смыслом, леса и поляны были одинаково подходящими. Огромные щиты варваров, их гигантские копья, не могли быть столь же удобными в обращении среди стволов деревьев и колючего кустарника, как пилум, короткий меч и плотно прилегающие доспехи. Их тактика заключалась в том, чтобы наносить удары быстро и интенсивно, направляя острие в лицо. У германцев не было ни корсетов, ни головных уборов — даже щитов с упрочнением из металла или кожи, а только щиты из плетеной лозы или тонкой окрашенной доски. Только первая линия имела приличное количество копий: у остальных были только дротики, с огненным наконечником или слишком короткие. Их тела, опять же, хотя и были достаточно устрашающими для глаз и достаточно сильными для кратковременного нападения, не обладали…» Выносливость, достаточная для того, чтобы перенести рану. Это были люди, которые могли повернуться и убежать, не думая о своих лидерах, малодушные в противостоянии, добивающиеся успеха, несмотря на божественные и человеческие законы. — Если они устали от дороги и моря и желали конца, эта битва могла его обеспечить. Эльба уже была ближе, чем Рейн, и дальнейшего сражения не было бы, если бы, идя по стопам своего отца и дяди, они одержали победу в том же регионе!» 15 1 После речи командующего вспыхнул военный пыл, и был дан сигнал к началу боя. Арминий и другие германские вожди не преминули созвать свои кланы в свидетели того, что «это были римляне из армии Варуса, которые быстрее всех бежали, люди, которые, вместо того чтобы столкнуться с войной, прибегли к мятежу; половина из них снова подставляла свои израненные копьями спины, половину — израненные волнами и бурями конечности мстительному врагу, под гневом небес и без надежды на успех! Ибо они прибегали к кораблям и безбрежным морям, чтобы никто не мог им противостоять на подходе или преследовать их при бегстве. Но если однажды начиналась схватка, ветер и весла оказывались тщетной опорой для побежденных! — Им оставалось лишь помнить о римской жадности, жестокости и гордыне: оставался ли им другой путь, кроме как отстаивать свою свободу или умереть, прежде чем попасть в рабство?» 16 1 Воодушевленные и жаждущие битвы, они последовали за своими вождями вниз, на равнину, известную как Идисиавизо. Расположенная между Везером и холмами, она извивается неровно, то от реки отступает, то отходит на горный отрог. Позади возвышался лес, высоко поднимая ветви и оставляя между стволами свободную землю. Варварская линия была выстроена на уровне и вдоль опушек леса: только херуски были размещены на вершинах холмов, готовые атаковать с высоты, когда римляне вступят в бой. Наша армия продвигалась в следующем порядке: авангардом – вспомогательные галлы и германцы с конными лучниками позади; затем – четыре легиона и Цезарь с двумя преторианскими когортами и лучшими представителями кавалерии; затем – еще четыре легиона, легковооруженные войска с конными лучниками и остальные союзные когорты. Солдаты были начеку и готовы к бою, расположившись таким образом, что марш-бросок мог быть остановлен в боевом порядке. 17 1 Увидев отряды херусков, чья дикая храбрость заставила их броситься вперед, князь приказал своей лучшей коннице атаковать фланг; Стертиний с оставшимися эскадронами должен был обойти их и атаковать тыл, а сам он тоже должен был быть в числе союзников, когда придет время. Тем временем его внимание привлекло удивительно радостное предзнаменование — восемь орлов, замеченных целящимися в поляны и влетающими в них. «Вперед, — воскликнул он, — и следуйте за птицами Рима, духами-хранителями легионов!» В тот же момент линия пехоты атаковала, а передовая конница прорвалась в тыл и на фланги. Таким образом, что примечательно, две колонны противника следовали прямо противоположным путям бегства — войска, удерживавшие лес, выбегали на открытое пространство; те, кто находился на равнине, пикировали в лес. На полпути между ними херуски отступали с холмов — среди них была безошибочно узнаваемая фигура Арминия, который, крича и истекая кровью, пытался продолжить борьбу. Он бросился на лучников и прорвался бы в этом месте, если бы не ретийские, винделикские и галльские когорты, противостоявшие их знаменам. Тем не менее, огромные физические усилия, вместе с силой его коня, позволили ему уйти. Чтобы избежать опознания, он запачкал лицо собственной кровью; хотя, по некоторым источникам, хауки, служившие в римских вспомогательных войсках, знали его и пропустили. Подобная храбрость или подобное предательство обеспечили спасение Ингиомеру: остальные были зверски убиты толпами. Численность была подавлена при попытке переплыть Везер, сначала из-за выстрелов копий или силы течения, а позже — тяжестью падающих масс и обрушения берегов реки. Некоторые забрались в позорное убежище на верхушках деревьев и, ища укрытие среди ветвей, были насмешливо расстреляны отрядом лучников, переброшенных наверх; другие были убиты путем вырубки деревьев. 18 1 Это была блестящая, и для нас не кровавая, победа. Враги были истреблены с пятого часа дня до наступления ночи, и на протяжении десяти миль земля была усеяна трупами и оружием. Среди трофеев были найдены цепи, которые, без сомнения, они принесли наготове для римлян. Провозгласив Тиберия Императором на поле битвы, войска воздвигли курган и украсили его оружием, словно трофеем, высекая у подножия имена побежденных кланов. 19 1 Увиденное повергло германцев в муку и ярость, которые раны, бедствия и разорение не могли вызвать. Люди, которые еще мгновение назад готовились покинуть свои дома и переселиться через Эльбу, теперь жаждали битвы и бросились в бой. Простолюдины и знать, молодежь и старики, внезапно атаковали римский марш и повергли его в хаос. Наконец они заняли позицию между ручьем и лесами, с узкой, заболоченной равниной посередине; леса также были окружены глубоким болотом, за исключением одной стороны, где ангриварии воздвигли широкую земляную преграду, чтобы обозначить границу между собой и херусками. Здесь пехота заняла свои позиции; конницу они спрятали в соседних рощах, чтобы оказаться в тылу легионов, когда те войдут в лес. 20 1 Ни один из этих пунктов не ускользнул от Цезаря. Он знал об их планах, их положении, их открытых и тайных договоренностях и намеревался обратить козни противника на их собственную погибель. Своему легату, Сею Туберу, он поручил кавалерию и равнину; линию пехоты он выстроил так, чтобы одна часть двигалась по ровной дороге к лесу, а другая перекрывала препятствие в виде заграждения. Самую сложную часть предприятия он оставил себе, остальное – своим заместителям. Отряд, которому была отведена ровная местность, без труда прорвался вперед; их товарищи, пытавшиеся прорваться через заграждение, словно взбираясь на стену, сильно пострадали от тяжелых ударов, нанесенных с возвышенности. Понимая, что в ближнем бою шансы не на его стороне, Германик отвел легионеров на небольшое расстояние и приказал своим пращникам и стрелкам использовать метательное оружие, чтобы рассеять противника. Из орудий были выпущены копья; Чем заметнее были защитники, тем больше ран они получили. После взятия крепостной стены Цезарь вместе с преторианскими когортами первым бросился в лес. Там разгорелся ожесточенный бой. Враг был окружен болотом с тыла, римляне – рекой или холмами: такое положение не оставляло выбора ни одной из сторон, не было никакой надежды, кроме мужества, и никакого спасения, кроме победы. 21 1 В стойкости германцы держались молодцом; но их сдерживали характер боя и вооружение. Их необычайная численность — неспособные в ограниченном пространстве выдвинуть или убрать свои огромные копья, или использовать свою тактику стремительного наступления и ловкость тела — была вынуждена вести бой стоя; в то время как наши люди, прижав щиты к груди и держась за рукоять, продолжали наносить удары по огромным конечностям и голым головам варваров, открывая кровавый проход через их противников — Арминий теперь был менее активен, то ли из-за череды опасностей, то ли из-за ослабляющего воздействия недавней раны. Кроме того, Ингиомер, пролетая над полем боя, обнаружил, что его покинула не столько храбрость, сколько удача. Германик, чтобы облегчить опознание, также сорвал свой головной убор и призывал своих людей продолжать бойню: — «Пленники были не нужны: ничто, кроме истребления расы, не могло положить конец войне». — Наконец, в конце дня, он отвёл один легион с фронта, чтобы начать работу над лагерем; остальные же до ночи наслаждались кровью врагов. Кавалерийское сражение не имело решающего исхода. 22 1 Сначала, восхваляя победителей в речи, Цезарь поднял груду оружия, сопроводив её легендой, гласящей, что «армия Тиберия Цезаря, покорив народы между Рейном и Эльбой, освятила этот памятник Марсу, Юпитеру и Августу». О себе он ничего не добавил, опасаясь зависти или считая, что осознания подвига достаточно. Вскоре после этого он поручил Стертинию начать военные действия против ангривариев, если они не предотвратят его капитуляцию. И они действительно встали на колени, ничего не отказав, и были прощены все. 23 1 Однако, поскольку лето уже было в самом разгаре, часть легионов была отправлена обратно на зимние квартиры по суше: большинство же было посажено на корабли князем, который спустил их вниз по реке Эмс в Северное море. Сначала это было спокойное пространство, тревожимое лишь шумом и шелестом парусов и весел тысячи кораблей. Но вскоре из черной массы облаков посыпался град, и одновременно волны, терзаемые противоречивыми ветрами со всех сторон, начали заслонять вид и затруднять управление. Солдаты, охваченные тревогой и незнакомые с морем и его опасностями, своими препятствиями или несвоевременной помощью сводили на нет услуги профессиональных моряков. Тогда все небо, весь океан перешли в власть южного ветра; Этот шторм, черпавший свою силу из размокших земель Германии, глубоких рек, бесконечной вереницы облаков, мрачность которого усиливалась суровостью соседнего севера, настигал и рассеивал суда в открытом океане или на островах, либо усеянных скалами, либо опасных затонувшими отмелями. Их удавалось избегать с трудом и временем; но когда начинался прилив и заход в том же направлении, что и ветер, становилось невозможно ни удержать якорь, ни откачать воду из набегающего потока. Боксеры, вьючные лошади, багаж, даже оружие — всё это сбрасывали, чтобы облегчить корпуса, которые протекали по бортам и были затоплены волнами. 24 1 Точно так же, как океан был более бурным, чем оставшееся море, и Германия не имела себе равных по суровости климата, так и это бедствие превзошло другие по масштабу и новизне — вокруг них лежали враждебные берега или территория настолько обширная и глубокая, что считалась последней бездонной пучиной. Некоторые корабли затонули; другие оказались на мель на отдаленных островах; где, в отсутствие людей, войска умирали от голода, за исключением немногих, которые питались мертвыми лошадьми, выброшенными на тот же берег. Галера Германика пришла к Чаукскому побережью одна. Все эти дни и ночи, стоя на каком-нибудь утесе или выступе берега, он продолжал кричать, что виновен в великой катастрофе; и его друзья с трудом удерживали его от того, чтобы найти могилу в тех же водах. Наконец, с изменением прилива и попутным ветром, повреждённые суда начали прибывать, у некоторых ещё оставались вёсла, у других одежда была заменена парусами, а несколько более слабых плыли на буксире. Их немедленно отремонтировали и отправили осматривать острова. Благодаря этой предусмотрительности на борт попало большое количество людей, а многие были возвращены нашими новыми подданными, ангриварианцами, которые выкупили их из внутренних районов. Несколько человек были переправлены в Британию и отправлены обратно мелкими королями. Ни один человек не вернулся издалека без рассказа о чудесах — яростных вихрях, невиданных птицах, загадочных получеловеческих и полузвериных фигурах: вещах, которые он видел, или в которые верил в момент ужаса. 25 1 Но хотя слухи о потере флота вселяли в германцев надежду на войну, они также побуждали Цезаря сдерживать их. Гай Силий приказал ему выступить против хаттов с тридцатью тысячами пехотинцев и тремя тысячами всадников; сам же с более крупными силами вторгся к марсам, вождь которых, Малловенд, недавно сдался и теперь намекнул, что орел одного из легионов Варуса похоронен в соседней роще, и на страже находится лишь небольшой отряд. Одна рота была немедленно отправлена, чтобы отвлечь врага, маневрируя перед ним; другая — чтобы обойти его с тыла и провести разведку. Обеим соперницам сопутствовала удача; и Цезарь с еще большей энергией продвигался вглубь страны, опустошая и уничтожая врага, который либо не осмеливался вступать в бой, либо немедленно разбивался, куда бы ни поворачивался, чтобы его загнать в угол. От пленных стало известно, что германцы никогда еще не были так полностью деморализованы. Они восклицали: «Римляне непобедимы — неуязвимы перед всякими бедствиями! Они разгромили свой флот, потеряли оружие; берега были усеяны телами лошадей и людей; и все же они снова ворвались в тыл врага с той же храбростью, с той же яростью и, по-видимому, с возросшим числом!» 26 1 Затем армия была отправлена обратно на зимние квартиры, ликуя от того, что благодаря этой удачной экспедиции удалось компенсировать морскую катастрофу. Более того, Цезарь проявил щедрость, полностью компенсировав каждому претенденту понесенные им убытки. Не оставалось никаких сомнений в том, что противник колеблется и обсуждает возможность заключения мира; и что еще одна попытка летом следующего года может положить конец войне. Однако в частых письмах Тиберий советовал принцу «вернуться за предначертанной ему победой: было уже достаточно успехов и достаточно неудач. Он сражался на славных и крупных полях: ему следует помнить и о потерях, нанесенных ветром и волнами — потерях, никоим образом не связанных с его руководством, но тем не менее серьезных и прискорбных. Сам он девять раз был отправлен в Германию обожествленным Августом; и он добился большего политическими методами, чем силой. Политические методы привели к капитуляции Сугамбрии; политические методы обязали свевов и царя Маробода соблюдать мир. Херуски и другие мятежные племена, теперь, когда достаточно сделано для римской мести, могут быть оставлены на произвол судьбы». Когда Германик попросил еще год на завершение своей работы, он нанес еще более проницательный удар по его скромности и предложил ему второе консульство, обязанности которого он возьмет на себя лично. В заключение прозвучала подсказка: «Если война должна продолжиться, он мог бы оставить своему брату Друзу материал для славы; поскольку в настоящее время не было другого национального врага, и нигде, кроме Германии, он не мог бы получить титул Императора и право на триумфальные алтари». — Германик больше не колебался, хотя и понимал, что эти любезности — вымысел, и что именно зависть отвлекала его от славы, уже находящейся в его руках. 27 1 Почти одновременно с этим против Либо Друза, члена семьи Скрибонов, было выдвинуто обвинение в революционной деятельности. Я подробно опишу происхождение, развитие и конец этого дела, поскольку оно ознаменовало раскрытие системы, которой было суждено на протяжении многих лет подрывать основы государства. Фирмий Кат, сенатор и один из ближайших друзей Либо, убеждал этого близорукого юношу, склонного к нелепостям, обратиться к предсказаниям астрологов, ритуалам магов и обществу толкователей снов; указывая на его прадеда Помпея, на его двоюродную бабушку Скрибонию (в свое время супругу Августа), на его родство с Цезарями и на его особняк, заставленный родовыми портретами; поощряя его роскошь и займы; и, чтобы еще сильнее связать его с доказательствами, рассказать о его разврате и унижениях. 28 1 Когда он нашёл достаточно свидетелей и рабов, готовых дать показания в том же ключе, он попросил о встрече с государем, которому обвинение и личность обвиняемого были сообщены Вескулярием Флакком, римским всадником, состоявшим в дружеских отношениях с Тиберием. Цезарь, не отвергая информацию, отказался от встречи, поскольку «их беседы могли бы продолжиться через того же посредника, Флакка». За это время он чествовал Либо, предоставив ему должность претора и несколько приглашений на обед. На его лбу не было отчуждения, в его речи не было и намёка на резкость: он слишком глубоко запрятал свой гнев. Он мог бы проверить каждое слово и действие Либо, но предпочёл знать их лично. Наконец, некий Юний, которого Либо попросил воскресить души умерших с помощью заклинаний, рассказал свою историю Фульцинию Трио. Гений Трио, известный среди профессиональных доносчиков, жаждал славы. Он немедленно набросился на обвиняемого, обратился к консулам и потребовал проведения сенатского расследования. Были вызваны отцы церкви для обсуждения (как было добавлено) дела, столь же важного и жестокого. 29 1 Тем временем Либо облачился в траур и в сопровождении знатных дам обошел дом за домом, умоляя родственников своей жены и призывая их выступить в защиту его опасности, — но везде получал отказ под разными предлогами и по тем же самым причинам тревоги. В день заседания сената он был настолько измучен страхом и тревогой — если только, как утверждают некоторые источники, он не притворился больным, — что его отнесли к дверям Курии на носилках, и, опираясь на брата, он протянул руки и обратился с просьбами к Тиберию, который принял его без малейшего изменения выражения лица. Затем император зачитал обвинительное заключение и имена спонсоров, сдержанно избегая видимости смягчения или усугубления обвинений. 30 1 Помимо Трио и Катуса, к обвинению присоединились Фонтей Агриппа и Гай Вибий, и возник спор о том, кто из четверых должен иметь право излагать дело против подсудимого. Наконец, Вибий объявил, что, поскольку никто не уступит и Либо предстанет перед судом без юридического представительства, он будет рассматривать обвинения по одному. Он предъявил бумаги Либо, настолько нелепые, что, по словам одного из них, тот спрашивал у своих пророков, будет ли он достаточно богат, чтобы покрыть деньгами Аппиеву дорогу до Брундизия. Было и много подобных документов, невыразительных, пустых или, если читать их снисходительно, жалких. Однако в одном из документов, как утверждал обвинитель, к именам членов императорской семьи и ряда сенаторов были добавлены зловещие или, по крайней мере, таинственные знаки, поставленные рукой Либо. Поскольку подсудимый отрицал это обвинение, было решено допросить рабов, которые узнали почерк, под пыткой; А поскольку старый указ запрещал их допрос по обвинению, затрагивающему жизнь их господина, Тиберий, используя свои таланты для открытия новой юриспруденции, приказал продать их по отдельности казначею: всё это для того, чтобы получить неопровержимые доказательства против Либо, не нарушая при этом сенатского указа! Ввиду этого обвиняемый попросил отложить слушание до следующего дня и отправился домой, предварительно поручив своему родственнику, Публию Квиринию, обратиться с последней апелляцией к императору. 31 1 В ответ прозвучало, что он должен направить свои прошения в сенат. Тем временем его дом был окружен солдатами; они шли по самому портику, в пределах видимости и слышимости, когда Либо, подвергавшийся таким пыткам на том самом пиру, который он устроил как свое последнее земное удовольствие, позвал убийцу, схватив за руки своих рабов, и попытался вонзить в них свой меч. Те, отшатнувшись в смятении, опрокинули лампу и стол; и он, в том, что теперь стало для него тьмой смерти, нанес два удара в жизненно важные органы. Он рухнул с стонами, и его освобожденные подбежали: солдаты стали свидетелями кровавой сцены и отступили. Однако в сенате обвинение было доведено до конца с неизменной серьезностью, и Тиберий под присягой заявил, что, каким бы виновным ни был подсудимый, он бы заступился за его жизнь, если бы тот не поспешно покончил с собой. 32 1 Его имущество было разделено между обвинителями, а чрезвычайные преторские должности были предоставлены лицам сенаторского статуса. Котта Мессалин тогда предложил, чтобы изображение Либо не сопровождало похоронные процессии его потомков; Гней Лентул — чтобы ни один член дома Скрибонов не принял фамилию Друза. По инициативе Помпония Флакка были установлены дни общественного благодарения. Луций Пизон, Асиний Галл, Папий Мутил и Луций Апроний добились указа о том, что вотивные приношения должны совершаться Юпитеру, Марсу и Согласию; и что тринадцатое сентября, годовщина самоубийства Либо, должно считаться праздником. Я записал это сочетание громких имен и подхалимства как доказательство того, как долго это зло укоренилось в государстве. — Другие резолюции сената предписывали изгнание астрологов и колдунов из Италии. Один из них, Луций Питуаний, был сброшен со скалы; другой — Публий Марций — был казнен консулами у Эсквилинских ворот в соответствии с древними обычаями и под звуки трубы. 33 1 На следующем заседании бывший консул Квинт Хатерий и Октавий Фронтон, бывший претор, долго выступали против национальной расточительности; и было решено, что столовые приборы не должны изготавливаться из чистого золота, а восточный шелк больше не должен унижать мужской пол. Фронтон пошел дальше и настаивал на законодательном ограничении серебра, мебели и предметов домашнего обихода: поскольку до сих пор было принято, чтобы член парламента перед голосованием выдвигал любой вопрос, который он считал отвечающим общественным интересам. Асиний Галл возражал: — «С расширением империи росло и личное состояние; и это не ново, а соответствует чрезвычайно древнему обычаю. Богатство было одним для Фабрициев, другим для Сципионов; и всё было относительно государства. Когда государство было бедным, царила бережливость и хижины; когда же оно достигало такого расцвета, как сейчас, процветал и отдельный человек. В рабах, серебряной посуде или чём-либо, приобретённом для нужд, не было ни излишества, ни умеренности, за исключением случаев, когда речь шла о средствах владельца. Сенаторы и рыцари имели особое имущественное ограничение не потому, что отличались по роду от своих сограждан, а для того, чтобы те, кто пользовался превосходством в положении, ранге и достоинстве, пользовались им также и в льготах, обеспечивающих душевный покой и физическое благополучие. И это справедливо — если только ваши выдающиеся люди, обременённые большей ответственностью и большей опасностью, не были бы лишены льгот, компенсирующих эту ответственность и эти опасности». — Своим добродетельно сформулированным признанием порока Галл легко покорил аудиторию, состоящую из людей, разделяющих его взгляды. Тиберий также добавил, что сейчас не время для цензуры и что, если произойдет какое-либо ослабление национальной морали, то обязательно появится реформатор. 34 1 Во время дебатов Луций Пизон, в своей обличительной речи против интриг Форума, коррупции судей и тирании адвокатов с их постоянными угрозами преследования, объявил о своем уходе — он переселяется из столицы и будет жить в каком-нибудь уединенном, далеком загородном уголке. В то же время он начал покидать Курию. Тиберий был обеспокоен; и, не удовлетворившись тем, что успокоил его мягким увещеванием, убедил и его родственников, по их влиянию или молитвам, также удержать его от отъезда. — Вскоре тот же Пизон продемонстрировал столь же яркое проявление независимости своего характера, добившись вызова в суд против Ургулании, чья дружба с бывшей императрицей возвысила ее над законом. Ургулания отказалась подчиниться и, игнорируя Пизона, поехала в императорскую резиденцию: её противник также стоял на своём, несмотря на жалобы Ливии, которая считала его поступок оскорбительным и унижающим её саму. Тиберий, решив, что не будет злоупотреблением своим положением, если он потакает матери, обещая явиться ко двору преторианца и оказать поддержку Ургулании, вышел из дворца, приказав своим стражникам следовать за ним на расстоянии. Люди, стекаясь к нему, наблюдали, как он с большим спокойствием затягивал время и путь, разговаривая на разные темы, пока, поскольку его родственники не смогли удержать Пизона, Ливия не приказала выплатить требуемую сумму. Это завершило инцидент, которым Пизон мог гордиться, и в то же время укрепило репутацию императора. В остальном же влияние Ургулании на государство было настолько велико, что в одном из дел, рассматриваемых сенатом, она отказалась выступать в качестве свидетеля, и для допроса ее на родине был послан претор, хотя по сложившейся практике весталки, давая показания, всегда выступали на форуме и в судах. 35 1 О нынешнем переносе заседания я бы ничего не сказал, если бы не стоило отметить расходящиеся мнения Гнея Пизона и Асиния Галла по этому вопросу. Пизон, хотя император и намекнул, что не будет присутствовать, считал это еще одной причиной для продолжения государственных дел, чтобы способность сенаторов и всадников выполнять свои обязанности в отсутствие монарха могла принести пользу государству. Опередив Пизона в этой демонстрации независимости, Галл возразил, что дела, не рассматриваемые непосредственно их князем, лишены достоинства и не соответствуют положению римского народа; и по этой причине собрание Италии и приток из провинций должны быть зарезервированы для его присутствия. Дебаты велись с большим энтузиазмом с обеих сторон, в то время как Тиберий слушал и молчал: однако перенос заседания был принят. 36 1 Между Галлом и Цезарем произошла еще одна оружейная перепалка. Галл предложил, чтобы выборы определяли магистратов на следующие пять лет, и чтобы легионеры, занимавшие эту должность до получения преторства, немедленно становились преторами, причем император выдвигал бы двенадцать кандидатов каждый год. Несомненно, это предложение заходило дальше и посягало на тайны суверенитета. Однако Тиберий ответил, расценив это как расширение своих собственных прерогатив: — «Для его умеренного нрава было неблагодарным делом раздавать столько назначений и разочарований. Даже при ежегодной системе было трудно избежать оскорблений, хотя надежда на должность в ближайшем будущем смягчала отторжение: сколько же ненависти он должен был вызвать у тех, кого он отстранил более чем на пять лет! И как можно было предвидеть, каким будет душевное состояние, семья, судьба каждого за такой длительный промежуток времени? Люди становились достаточно высокомерными даже за двенадцать месяцев после выдвижения кандидатуры: а что, если у них был целый пятилетний период, чтобы играть роль чиновника? Предложение фактически увеличило число магистратов на пять и подорвало законы, которые устанавливали надлежащие сроки для проявления усердия кандидатов и для выдвижения или получения должностей». Этой речью, которая внешне выглядела популярной, он сохранил контроль над основными принципами суверенитета. 37 1 Кроме того, он оказывал денежную помощь нескольким сенаторам; поэтому было тем более удивительно, когда он отнесся к просьбе молодого вельможи Марка Гортала с высокомерием, неуместным, учитывая его явно стесненное положение. Он был внуком оратора Гортензия; и покойный Август, пожаловав ему миллион сестерциев, убедил его жениться и завести семью, чтобы спасти свой знаменитый род от исчезновения. Таким образом, стоя перед порогом Курии со своими четырьмя сыновьями, он ожидал своей очереди выступить; Затем, переведя взгляд то на портрет Гортензия среди ораторов (сенат заседал во дворце), то на портрет Августа, он начал следующим образом: — «Призывные отцы, эти дети, число и юный возраст которых вы видите сами, стали моими не по моей воле, а по совету императора, и потому что в то же время мои предки заслужили право на потомство. Ибо мне, который в этом изменившемся мире не смог ничего унаследовать и приобрести — ни денег, ни популярности, ни красноречия, этого общего права по рождению нашего дома, — казалось достаточным, если мои скромные средства не были ни позором для меня самого, ни бременем для моего соседа. По приказу государя я взял жену; и вот вы видите потомков стольких консулов, отпрысков стольких диктаторов! Я говорю это не для того, чтобы вызвать ненависть, а чтобы привлечь сострадание. Однажды, Цезарь, под вашей счастливой властью, они будут носить те почести, которые вы изберете». даровать: а тем временем спасти от нищеты правнуков Квинта Гортензия, воспитанников обожествленного Августа!» 38 1. Склонность сената согласиться с этим решением подтолкнула Тиберия к более немедленному противодействию. По сути, его речь звучала так: — «Если все бедняки земли начнут приходить сюда и просить деньги на своих детей, мы никогда не сможем удовлетворить отдельных людей, а истощим государство. И, конечно же, если наши предшественники постановили, что член парламента, в свою очередь, может иногда выходить за рамки предложенной темы и поднимать вопрос в общественных интересах, то было бы неправильно, чтобы мы сидели здесь, продвигая свои частные интересы и личное состояние, в то время как положение сената и его главы одинаково неблагоприятно, независимо от того, щедро они выделяют или не выделяют свои средства. Ибо это не петиция, а требование — несвоевременное и неожиданное требование, когда член парламента встает на заседании, созванном для других целей, оказывает давление на благосклонные чувства сената, перечисляя возраст и количество своих детей, косвенно оказывает такое же давление на меня и, так сказать, штурмует казну, хотя, если мы истощим ее фаворитизмом, нам придется пополнять ее преступным путем. Обожествленный Август давал вам деньги, «Горталу; но не под давлением и не с условием, что помощь должна оказываться всегда. В противном случае, если человек не будет иметь ничего, на что надеяться или чего бояться, трудолюбие зачахнет, праздность процветает, и все население будет беззаботно ждать внешней помощи, неспособное помочь себе само и став для нас кошмаром». Эти и подобные им фразы, хотя и были услышаны с одобрением завсегдатаями восхвалений всех императорских деяний, почетных или бесчестных, большинством были встречены молчанием или сдержанным ропотом. Тиберий почувствовал холодок и, после короткой паузы, заметил, что Гортал получил свой ответ; но, если сенат сочтет это уместным, он преподнесет каждому из своих сыновей двести тысяч сестерциев. Другие выразили свою благодарность; Гортал промолчал: либо его подвело мужество, либо даже в этом затруднительном положении он цеплялся за традиции своего рода. И в дальнейшем Тиберий не повторял своих благотворительных поступков, хотя дом Гортензий продолжал погружаться во все более позорную нищету. 39 1 В том же году страна, если бы не своевременные меры, была бы погружена в раскол и гражданскую войну из-за дерзости одинокого крепостного. Клеменс был рабом Агриппы Постума; но в воображении, возникшем при известии о смерти Августа, не было ничего рабского в идее отправиться на остров Планасия, спасти Агриппу обманным путем или силой и доставить его к армиям Германии. Задержка с прибытием грузового судна помешала его предприятию; а поскольку тем временем казнь уже была осуществлена, он прибегнул к более амбициозному и рискованному плану; украл погребальный прах; и, отплыв к Козе, мысу на этрусском побережье, скрылся, пока у него не отросли волосы и борода: ибо по возрасту и внешнему виду он был не сильно отличался от своего господина. Затем, через подходящих агентов, сообщников в его тайне, начал распространяться слух, что Агриппа жив; Сначала — в шепотных диалогах, как это обычно бывает с запретными новостями; вскоре — в слухах, распространявшихся повсюду, где находились глупцы с открытыми ушами или недовольные, обычно склонные к революции. Сам он стал посещать провинциальные города на закате. Его никогда не видели на улице, и он никогда не задерживался надолго в одном районе: скорее, как правда укрепляется благодаря публичности и задержке, а ложь — поспешности и неуверенности, он либо оставлял свою историю позади, либо прибывал раньше. 40 1 Тем временем по Италии распространились слухи о том, что Агриппа был спасен особой милостью Небес: в Риме этим слухам поверили. Уже огромные толпы приветствовали его прибытие в Остию, уже в самой столице проходили тайные приемы, когда Тиберия начала одолевать дилемма: — Должен ли он призвать армию, чтобы подавить одного из своих рабов, или позволить этому пузырю доверчивости рассеяться с течением времени? Разрываясь между стыдом и тревогой, он то думал, что нет ничего презренного, то — что не все так уж страшно. Наконец он передал дело Саллюстию Криспу, который выбрал двух своих клиентов (по некоторым данным, солдат) и поручил им подойти к самозванцу в качестве сообщников, предложить ему деньги и пообещать верность, несмотря ни на какие опасности. Эти приказы они выполнили: затем, дождавшись ночи, когда самозванец потеряет бдительность, они собрали достаточный отряд и, закованного в цепи и с кляпом во рту, доставили его во дворец. На вопрос Тиберия о том, как он выдал себя за Агриппу, он, как говорят, ответил: «Как вы выдали себя за Цезаря». Его не могли заставить раскрыть личности своих сообщников. Тиберий также не стал устраивать публичную казнь, а приказал убить его в тайном помещении дворца, а тело вывезти тайно. И несмотря на то, что многие члены императорского двора, а также всадники и сенаторы, как говорят, оказывали ему поддержку своим богатством и советами, никакого расследования не последовало. 41 1 В конце года были освящены арка возле храма Сатурна в память о возвращении «под руководством Германика, по покровительству Тиберия», орлов, пропавших вместе с Варусом; храм Форса Фортуны на берегу Тибра, в садах, которые диктатор Цезарь завещал нации; святилище Юлианского рода и статуя божества Августа в Бовилле. В консульстве Гая Целия и Луция Помпония Германик Цезарь 26 мая отпраздновал свою победу над херусками, хаттами, ангривариями и другими племенами, расположенными к западу от Эльбы. Состоялось шествие с добычей и пленниками, с имитацией гор, рек и сражений; война, поскольку ему было запрещено её завершить, считалась законченной. Для зрителей эффект усиливался величественной фигурой самого полководца и пятью детьми, которые загружали его колесницу. Однако в глубине души таился невысказанный страх: люди размышляли о том, что благосклонность толпы не принесла счастья его отцу Друзу — что Марцелл, его дядя, был в юности отнят у пылких чувств народа — что любовь римского народа мимолетна и лишена благословения! 42 1 Что касается остального, Тиберий от имени Германика распределил среди населения по триста сестерциев на человека: в качестве своего коллеги по консульству он выдвинул себя сам. Однако все это не принесло ему никакой благосклонности, и он решил сместить юношу под предлогом почестей; некоторые предлоги он выдумал, другие принял как случайность. Пятьдесят лет царь Архелай владел Каппадокией; Тиберий был ненавистным человеком, поскольку не оказывал ему обычного внимания во время своего пребывания на Родосе. Это упущение было вызвано не дерзостью, а советом близких Августа; ибо, поскольку Гай Цезарь тогда был в расцвете сил и был отправлен урегулировать дела на Востоке, дружба с Тиберием считалась небезопасной. Когда, прервав цезарианскую династию, Тиберий получил империю, он выманил Архелая из Каппадокии письмом своей матери; Она, не скрывая негодования своего сына, предложила ему помилование, если он явится с просьбой. Не подозревая о предательстве и не опасаясь применения силы, если предположить, что он был к этому готов, он поспешил в столицу, был принят непреклонным монархом и вскоре после этого был подвергнут импичменту в сенате. Сломленный не вымышленными обвинениями, а мучительной тревогой, сочетающейся с усталостью от старости и тем фактом, что для князей даже равенство — не говоря уже об унижении — является чем-то непривычным, он закончил свои дни, сознательно или естественным образом. Его королевство было преобразовано в провинцию; и император, объявив, что его доходы позволяют снизить однопроцентный налог с продаж, установил его на будущее в размере половины этой суммы. — Примерно в то же время смерть двух царей, Антиоха Коммагенского и Филопатора Киликийского, нарушила мир в их странах, где большинство желало видеть римского правителя, а меньшинство — монарха. Провинции Сирия и Иудея, измученные своими обязанностями, также настаивали на уменьшении дани. 43 1 Эти обстоятельства, а также события в Армении, о которых я упоминал выше, обсуждались Тиберием перед сенатом. «Смятение на Востоке, — добавил он, — могло быть урегулировано только мудростью Германика: ибо его собственные годы подходили к концу, а годы Друза еще едва достигли зрелости». Затем последовал декрет Отцов Церкви, делегирующий Германику провинции за морем, с полномочиями, превосходящими, во всех регионах, которые он мог посетить, полномочия местных правителей, занимавших должности по распределению или императорскому назначению. Однако Тиберий сместил Кретика Силана из Сирии — тот был связан браком с Германиком, чей старший сын, Нерон, был обручен с его дочерью, — и назначил на эту должность Гнея Пизона, человека неуправляемых страстей и конституционного неповиновения. Ибо в его крови была черта дикой высокомерия — черта, унаследованная от его отца Пизона; В Гражданской войне Пизон оказывал значительную помощь республиканской партии во время её возрождения в Африке, затем следовал за судьбами Брута и Кассия, а после отмены ссылки отказался претендовать на государственные должности, пока к нему не обратились с особой просьбой принять консульство, предложенное Августом. Но, помимо отеческого нрава, ум Пизона был вдохновлён происхождением и богатством его жены Планцины: Тиберию он отдавал предпочтение с неохотой; к своим детям он относился с пренебрежением. Он также не сомневался, что был избран наместником Сирии для того, чтобы подавить амбиции Германика. Считается, что он действительно получал частные наставления от Тиберия; а Планцина, несомненно, получала советы от бывшей императрицы, движимой женской ревностью к преследованию Агриппины. Ибо двор был расколот негласными предпочтениями либо Германику, либо Друзу. Тиберий склонялся к последнему как к своему собственному потомку и кровному родственнику. Германик, из-за отчуждения от дяди, поднялся в глазах мира; кроме того, он имел преимущество благодаря известности семьи своей матери, среди которой он мог указать на Марка Антония как на деда и на Августа как на двоюродного деда. С другой стороны, простой римский всадник Помпоний Аттик, прадед Друза, казалось, не приносил никакой чести родовым фигурам Клавдиев; в то время как Агриппина, супруга Германика, как по плодовитости, так и по славе занимала более высокое положение, чем помощница Друза, Ливия. Однако братья сохраняли удивительное единодушие, непоколебимое спорами своих родственников. 44 1 Вскоре после этого Друз был отправлен в Иллирию, чтобы пройти военную подготовку и заслужить расположение армии. В то же время Тиберий считал, что молодому принцу, буйствующему среди роскоши столицы, лучше в лагере, и что ему самому будет гораздо безопаснее, если оба его сына будут во главе легионов. Однако предлогом послужила просьба Свебов о помощи против херусков: теперь, когда римляне отступили и иностранная угроза исчезла, племена — повинуясь национальному обычаю и озлобленные в данном случае соперничеством в престиже — обратили оружие друг против друга. Сила кланов и доблесть их вождей были на одном уровне; но если царский титул Марободуса сделал его непопулярным среди соотечественников, то Арминий вызывал энтузиазм как защитник свободы. 45 1 В результате не только ветераны Арминия — херуски и их союзники — взялись за кампанию, но даже из владений Марободуса два свебских племени, семноны и лангобарды, восстали на его сторону. Это восшествие на престол обеспечило ему превосходство, если бы Ингиомер со своим отрядом вассалов не перешел на сторону врага по той единственной причине, что, будучи стариком и дядей, он презирал подчиняться юному сыну своего брата. Надежда была высока с обеих сторон, когда выстроились линии фронта, уже не сопровождаемые старыми германскими атаками, либо бессистемными, либо осуществляемыми разрозненными отрядами: ведь их долгие походы против нас приучили их следовать за своими знаменами, обеспечивать основные силы резервами и выполнять приказы своих генералов. Итак, в этом случае Арминий верхом на коне проехал смотром всех своих войск и, подойдя к различным подразделениям, указал на отвоеванные ими свободы, уничтоженные легионы, а также на добычу и копья, оторванные от убитых римлян, которые многие из них несли в руках. Марободий же, напротив, был описан как «беглец, который, не потеряв ни одного поля боя, скрывался в укрытиях Герцинского леса, а затем, с помощью подарков и посольств, стал просить о мирном договоре, предатель своей страны, приспешник Цезаря; его долг был изгнать с тем же безжалостным сожалением, с каким они убили Квинтилия Вара. Пусть они только вспомнят череду своих поражений! Результат этих боев и окончательное изгнание римлян достаточно ясно показали, в чьей власти заключалось господство в войне!» 46 1 Марободий не мог удержаться от панегирика в свой адрес и обличительной речи против врага, но, держа за руку Ингиомара, заявил: «Был только один человек, — заявил он, — в котором заключалась вся слава херусков, — чьими советами были достигнуты все успехи! Арминий был глупцом, новичком в делах, который присвоил себе чужую славу, потому что вероломным поступком он заманил в ловушку три отколовшихся легиона и полководца, не боявшегося обмана: поступок, губительный для Германии и позорный для его автора, чья жена и ребенок еще содержали свое рабство. Что касается себя, то, когда на него напали двенадцать легионов во главе с Тиберием, он сохранил честь Германии незапятнанной, и вскоре после этого враждующие стороны расстались на равных условиях: и он не мог сожалеть о том, что теперь в их власти выбирать между бескомпромиссной войной и бескровным миром с Римом!» Вдохновленные красноречием, армии также были мотивированы собственными соображениями: херуски и лангобарды стремились к древней славе или недавней свободе, а их противники — к расширению королевства. Ни одно поле боя не было свидетелем более ожесточенного сражения или более неоднозначного события; с обеих сторон правое крыло было разгромлено. Возобновление конфликта ожидалось, когда Марободий перенес свой лагерь в горы. Это был знак поражения; постепенно лишившись своих сил из-за дезертирства, он обратился к маркоманам и послал делегацию к Тиберию с просьбой о помощи. В ответе говорилось, что «призывать римское оружие против херусков — это не в характере человека, который не оказал помощи Риму, когда тот сам сражался против того же врага». Друз же, как мы уже упоминали, был послан для укрепления мира. 47 1 В том же году двенадцать важных городов Азии рухнули в результате землетрясения, произошедшего ночью, так что разрушения были менее предсказуемы и более опустошительны. Даже обычный способ реагирования на подобные катастрофы — бегство на открытую местность — оказался бесполезным, поскольку беглецов поглощали зияющие пропасти. Сообщается о том, как опускались огромные горы, как бывшие равнины поднимались ввысь, как среди руин вспыхивали пожары. Поскольку бедствие сильнее всего ударило по сардийцам, оно принесло им наибольшую поддержку: Цезарь пообещал десять миллионов сестерциев и на пять лет освободил их от уплаты налогов в государственную и имперскую казну. Магнесийцы Сипила заняли второе место по масштабу своих потерь и полученной контрибуции. В случае с темнийцами, филадельфийцами, эгеатами, аполлонидцами, так называемыми мостенцами и гирканскими македонцами, а также городами Иерокесария, Мирина, Кима и Тмол было решено освободить их от дани на тот же срок и направить сенаторского комиссара для оценки положения дел и оказания помощи. Поскольку Азия находилась под управлением консульского губернатора, был выбран претор — Марк Атей, чтобы избежать трудностей, которые могли возникнуть из-за зависти двух чиновников схожего положения. 48 1 Император дополнил свои внушительные пожертвования государству столь же популярным проявлением частной щедрости. Имущество Эмилии Мусы, состоятельной женщины, не оставившей завещания, которое, как утверждалось, должно было перейти в собственность императорской казны, он передал Эмилию Лепиду, к семье которого она, по-видимому, принадлежала; а наследство богатого римского всадника Пантулея, хотя тот сам упоминался как со-наследник, он передал Марку Сервилию, обнаружив, что тот фигурировал в более раннем и неожиданном завещании. В обоих случаях, как он заметил перед этим, высокое происхождение требует помощи денег. Он не брался за наследство, если не заслужил его дружбой: чужаков и лиц, которые расходились во мнениях с другими и, следовательно, называли монарха своим наследником, он держал на расстоянии. Но, облегчая достойную нищету невинных, он также добился смещения или принятия отставки следующих сенаторов: — Вибидия Виррона, Мария Непоса, Аппия Аппиана, Корнелия Суллы и Квинта Вителлия; расточителей, обнищавших из-за своих пороков. 49 1 Почти одновременно он освятил храмы, разрушенные временем или пожаром, восстановление которых было предпринято Августом. Среди них был храм Либера, Либеры и Цереры, расположенный недалеко от Цирка Максимуса и посвященный диктатором Авлом Постумием; другой храм, на том же месте, посвященный Флоре, основанный Луцием и Марком Публицием во время их эдилизма, и святилище Януса, построенное на Травяном рынке Гаем Дуилием, который первым привел римское дело к успеху на море и одержал морскую победу над карфагенянами. Храм Надежды, посвященный Авлом Атилием в той же войне, был освящен Германиком. 50 1 Тем временем закон о государственной измене набирал силу; и Аппулея Варилла, племянница сестры Августа, была вызвана доносчиком для ответа на обвинение по этому закону, на том основании, что она оскорбила обожествленного Августа, а также Тиберия и его мать своими скандальными разговорами и запятнала свои отношения с Цезарем преступлением прелюбодеяния. Прелюбодеяние, как было решено, достаточно подпадает под действие Юлианского закона; что касается обвинения в государственной измене, император попросил провести различие и вынести обвинительный приговор, если она скажет что-либо, равносильное святотатству против Августа: замечания, адресованные ему самому, он не хотел, чтобы стали предметом расследования. На вопрос консула: «Каково его мнение о предосудительных заявлениях, которые, как утверждалось, она сделала о его матери?», он не дал ответа; Но на следующем заседании сената он попросил, также от ее имени, чтобы никто не нес юридической ответственности за слова, сказанные против нее, ни при каких обстоятельствах. Освободив Аппулея от действия статута, он осудил более суровое наказание за прелюбодеяние и предложил, в соответствии со старыми мировыми прецедентами, передать ее родственникам и перевезти в место, расположенное за двухсотым километром. Ее любовнику, Манлию, было запрещено проживать в Италии или Африке. 51 1 Назначение претора на место Випстана Галла, скончавшегося от смерти, вызвало споры. Германик и Друз — поскольку они всё ещё находились в Риме — поддержали Хатерия Агриппу, родственника Германика. С другой стороны, многие настаивали на том, что решающим фактором должно быть количество детей у кандидата — юридически это было правильным положением. Тиберий был вне себя от радости, увидев, что сенат разделился между его сыновьями и законами. Закон, безусловно, был отклонен, но не сразу и всего несколькими голосами — так законы отклонялись даже в те времена, когда они имели силу! 52 1 В том же году в Африке разразилась война, где врагом командовал Такфаринас. Будучи нумидийцем по национальности, он служил вспомогательным солдатом в римском лагере, а затем дезертировал. Он начал с набора банд бродяг, привыкших к грабежам, с целью мародерства и хищнического труда; затем он объединил их в воинское подразделение, состоящее из рот и отрядов; наконец, он был признан главой не хаотичной орды, а мусульманского народа. Это могущественное племя, обитавшее в уединенных уголках Африки и даже тогда не имевшее отношения к городской жизни, взяло в руки оружие и вовлекло в конфликт соседних мавров. У них тоже был свой вождь, Мазиппа; Союзническая армия была настолько раздроблена, что Такфаринас смог оставить в лагере отборный корпус, оснащенный по римскому образцу, и там приучить его к дисциплине и повиновению, в то время как Мазиппа с легковооруженным отрядом сеял огонь, резню и ужас. Они заставили кинфян, отнюдь не незначительное племя, присоединиться к ним, когда Фурий Камилл, проконсул Африки, объединил свой легион со всеми вспомогательными войсками под знаменами и повел их к врагу — скромное формирование, учитывая множество нумидийцев и мавров; однако больше всего он стремился предотвратить испуг и избежание испытания оружием. Надежда на победу, однако, привела их к поражению. Легион, таким образом, был размещен в центре; легкие когорты и два эскадрона конницы — на флангах. Такфаринас не отказался от вызова: нумидийцы были разгромлены; И спустя много лет имя Фурии удостоилось воинских почестей. Ибо со времен великого римского реформатора и его сына лавры высокого командования перешли к другим родам; а Камилл, о котором мы здесь говорим, не считался солдатом. Поэтому Тиберий был более готов восхвалять свои подвиги перед сенатом; в то время как Отцы ордена проголосовали за то, чтобы наградить его триумфальными знаками отличия — для скромного Камилла это был безобидный комплимент. 53 1 В следующем году Тиберий в третий раз стал консулом, а Германик — во второй. Последний, однако, занял этот пост в ахейском городе Никополе, куда он добрался, обойдя иллирийское побережье после визита к своему брату Друзу, проживавшему тогда в Далмации: переход был бурным как в Адриатическом, так и, позже, в Ионическом море. Поэтому он провел несколько дней, переоснащая флот; в то же время, вспоминая своих предков, он осмотрел залив, увековеченный победой при Акции, вместе с добычей, которую освятил Август, и лагерем Антония. Ибо Август, как я уже говорил, был его двоюродным дедом, Антоний — дедом; и перед его глазами предстала вся грандиозная картина катастрофы и триумфа. — Затем он прибыл в Афины, где, из уважения к нашему договору с союзным и почтенным городом, он воспользовался лишь одним ликтором. Греки встретили его самыми изысканными комплиментами и, чтобы смягчить восхищение достоинством, продемонстрировали древние деяния и изречения своих соотечественников. 54 1 Из Афин он посетил Эвбею и переправился на Лесбос, где Агриппина, в последние роды, родила Юлию. Пройдя через окраины Азии и фракийские города Перинф и Византию, он затем преодолел Босфорский пролив и устье Эвксинской реки, стремясь познакомиться с этими древними и легендарными регионами, одновременно принося облегчение провинциям, измученным междоусобной враждой или государственной тиранией. На обратном пути он попытался посетить Самофракийские мистерии, но столкнулся с северными ветрами и не смог добраться до берега. Поэтому, после посещения Трои и этих почтенных руин, свидетельствующих о переменчивости судьбы и происхождении Рима, он снова обогнул азиатское побережье и бросил якорь у Колофона, чтобы обратиться к оракулу Клариевского Аполлона. Здесь, в отличие от Дельф, это не пророчица, а жрец-мужчина, выбранный из ограниченного числа семей и в большинстве случаев привезенный из Милета, выслушивает число и имена советников, но не более того, затем спускается в пещеру, делает глоток воды из таинственного источника и — хотя в целом не знаком с письменностью и метрикой — излагает свой ответ в установленных стихах, посвященных теме, которая волновала каждого из спрашивающих. Ходили слухи, что он предсказал Германику его скорую участь, хотя и в двусмысленных выражениях, свойственных оракулам. 55 1 Тем временем Гней Пизон, спеша осуществить свои планы, сначала встревожил жителей Афин бурным въездом, а затем обрушился на них с яростной речью, в которой косвенно обвинил Германика в «посягательстве на достоинство римского имени своими чрезмерными любезностями не к афинянам (чьи неоднократные бедствия истребили их род), а к нынешней космополитической толпе. Ибо это были те самые люди, которые объединились с Митридатом против Суллы, с Антонием против обожествленного Августа!» Он упрекал их даже в их древней истории; в их злополучных восстаниях против Македонии и в их насилии по отношению к собственным соотечественникам. Его также разжигало личное негодование по отношению к городу, поскольку власти отказались выдать по его просьбе некоего Феофила, которого суд Ареопага признал виновным в подделке документов. После этого, благодаря быстрому плаванию по короткому маршруту через Киклады, он встретился с Германиком на Родосе. Принц знал о наезженных на него оскорблениях, но вел себя настолько мягко, что, когда разразившаяся буря понесла Пизона к скалистому побережью, и гибель его врага можно было бы списать на несчастье, он послал военные корабли, чтобы помочь ему выбраться из затруднительного положения. Тем не менее, Пизон не успокоился и, скрепя сердце потеряв один день, покинул Германика и первым завершил путешествие. Затем, как только он достиг Сирии и легионов, он начал раздавать награды и подкупать, проявлять внимание к самым скромным рядовым, увольнять ветеранов-центурионов и более строгих командиров, заменяя их своими приближенными или людьми худшего характера, допуская безделье в лагере, распущенность в городах и бродячую и буйную армию в сельской местности, довел коррупцию до такой степени, что на языке черни его прозвали Отцом легионов. Планцина тоже не могла удержаться в рамках женской приличия: она посещала кавалерийские учения и пехотные маневры; она бросала колкости в адрес Агриппины и Германика; некоторые даже из верных солдат были готовы проявить к ней нелояльность, поскольку распространялся слух, что эти действия неприемлемы для императора. Германику было известно о положении дел, но его более насущной заботой было сначала добраться до Армении. 56 1 Эта страна с самых ранних времен обладала национальным характером и географическим положением, столь же неоднозначным, поскольку, имея обширную границу, граничащую с нашими провинциями, она простирается вглубь страны вплоть до Мидии; так что армяне оказались между двумя огромными империями, с которыми, ненавидя Рим и завидуя Парфии, они слишком часто враждуют. В тот момент у них не было царя из-за смещения Вонона, но национальные чувства склонялись к Зенону, сыну понтийского правителя Полемона: ибо князь, с самого раннего детства подражавший армянским институтам и одежде, снискал любовь как высших, так и низших сословий своей любовью к охоте, пирам и другим любимым развлечениям варваров. Соответственно, в городе Артаксата, перед согласившимися вельможами и многочисленным народом, Германик возложил на голову царский герб. Все, кроме римлян, принесли присягу и провозгласили царя Артаксия — это название навеяно именем города. С другой стороны, Каппадокия, пониженная до статуса провинции, получила Квинта Верания в качестве наместника; и, чтобы вселить надежду на мягкость римского господства, некоторые царские дани были уменьшены. Квинт Сервей был назначен в Коммагену, которая теперь впервые перешла под юрисдикцию преторианцев. 57 1 Хотя его урегулирование дел союзников было полным и успешным, оно не принесло Германику удовлетворения ввиду дерзости Пизона, который, получив приказ вести часть легионов в Армению либо лично, либо через своего сына, проигнорировал оба варианта. В Кирре, зимних квартирах десятого легиона, они наконец встретились, их лица были выверены таким образом, чтобы исключить любые признаки тревоги у Пизона; у Цезаря — любые намеки на угрозу. Он, как я уже говорил, был чрезмерно снисходителен. Но его друзья умели разжигать его негодование: они искажали правду, накапливали ложь, выдвигали множество обвинений против Пизона, Планцины и их сыновей. Наконец, в присутствии нескольких близких людей, князь начал разговор в манере, всегда проникнутой скрытым гневом; Пизон ответил вызывающим извинением, и они расстались в открытой ненависти. С этого момента Пизон стал редко появляться на трибунале Германика; и в тех случаях, когда он занимал свое место, он делал это с угрюмым видом, выражающим неприкрытое несогласие. Вновь он, как сообщается, заметил на пиру при набатейском дворе, когда Германику и Агриппине были предложены огромные золотые короны, а Пизону и остальным — более легкие, что это ужин, устроенный не в честь парфянского царя, а в честь римского принца. В то же время он отбросил свою корону и добавил гневную речь о роскоши, которую Германик, несмотря на ее горечь, умудрился терпеть. 58 1 Тем временем прибыли посланники от парфянского царя Артабана. Их послали, чтобы упомянуть о дружбе и договоре между народами, а также добавить, что «царь желает нового обмена клятвами и, в знак уважения к Германику, встретится с ним на берегу Евфрата. В промежутке он попросил, чтобы Вонона не держали в Сирии, чтобы он не сеял раздор среди племенных вождей через агентов из-за границы». Что касается союза между Римом и Парфией, Германик ответил витиеватым тоном; о приезде царя и его любезности по отношению к нему он говорил с достоинством и скромностью: Вонона перевезли в Помпейополь, приморский город Киликии. Эта уступка была не просто выполнением просьбы Артабана, но и оскорблением Пизона, которому претендент был весьма желателен в силу многочисленных любезностей и подарков, за которые Планцина был ему обязан. 62 Пока Германик проводил лето в различных провинциях, Друз снискал себе значительную репутацию, соблазнив германцев возобновить вражду и, поскольку власть Маробода была уже сломлена, стремиться к его полному уничтожению. Среди готонов был юноша из знатного рода по имени Катуальда, изгнанный некоторое время назад войском Маробода, и теперь, когда его положение ухудшилось, он осмелел отомстить. С сильным окружением он проник на территорию Маркомы, соблазнил вождей на соучастие и ворвался во дворец и прилегающую крепость. Там они обнаружили древние свевские трофеи, а также множество торговцев и купцов из римских провинций, вырванных из своих родных мест и переселенных на враждебную землю сначала благодаря торговым привилегиям, затем благодаря соблазну увеличения прибыли и, наконец, благодаря забвению своей страны. 63 1 Оставленный со всех сторон, Марободий не имел другого убежища, кроме императорской милости. Переправившись через Дунай в провинции Норик, он написал Тиберию не тоном безземельного человека или просителя, а тоном, напоминающим его прежнюю судьбу: ибо «хотя многие народы предлагали приветствовать некогда столь славного царя, он предпочел дружбу Рима». Цезарь ответил, что «он получит безопасное и почетное место в Италии, если останется; но, если его интересы потребуют перемен, он может уйти так же спокойно, как и приехал». Однако в сенате он утверждал, что «ни сам Филипп не представлял столь серьезной угрозы для Афин — ни Пирр, ни Антиох для римского народа». Речь сохранилась до наших дней, в ней он подчеркнул «величие этого человека, жестокость народов, находившихся под его властью, близость врага к Италии и меры, которые он сам предпринял, чтобы уничтожить его». Марободий, по сути, был заключен в Равенне, где свевам предлагалась возможность его восстановления в должности всякий раз, когда они становились непокорными. Но восемнадцать лет он не покидал Италию и дожил до старости, его слава сильно потускнела из-за чрезмерной любви к жизни. Аналогичная катастрофа и подобное убежище ожидали Катуальду. Вскоре после этого, сломленный могуществом Гермундуров и полководческим правлением Вибилия, он получил убежище и был отправлен на Форум Юлий, колонию в Нарбонской Галлии. Поскольку варварские вассалы двух князей, смешавшись с местным населением, могли нарушить мир в провинциях, им был назначен царь в лице Ванния из племени квадов, и они поселились на дальнем берегу Дуная, между реками Марус и Кусус. 64 1 Поскольку одновременно с этим пришли известия о том, что Германик передал трон Армении Артаксию, сенат постановил, что ему и Друзу должны быть устроены овации при въезде в столицу. Кроме того, по обе стороны храма Марса-Мстителя были воздвигнуты арки с изображениями двух цезарей; а Тиберий проявил больше удовольствия от сохранения мира дипломатическим путем, чем от завершения войны путем серии поражений на полях. Соответственно, теперь он применил свою хитрость против Рескупориса, царя Фракии. Вся эта страна была подчинена Роэметалку; после смерти которого Август передал половину своему брату Рескупорису, а другую — своему сыну Котису. В результате этого раздела сельскохозяйственные земли, город и прилегающие к греческим городам районы достались Котису; остальная часть — бесплодная земля, дикое население, с врагами у самых порогов — досталась Рескупорису. Так же и с характерами царей: один был мягким и доброжелательным, другой — угрюмым, жадным и нетерпимым к сотрудничеству. Однако при первом они действовали с обманчивой видимостью согласия; затем Рескупорис начал переступать границы, присваивая районы, отведенные Котису, и встречать сопротивление силой: с некоторой нерешительностью при жизни Августа, которого он боялся как создателя обоих царств и, в случае оскорбления, как их мстителя. Однако как только он узнал о смене правителей, он начал перебрасывать хищные отряды через границу, разрушать крепости и сеять семена войны. 65 1 Ничто так не беспокоило Тиберия, как то, что некогда заключенные соглашения не должны быть нарушены. Он выбрал центуриона, чтобы тот предупредил царей о недопустимости обращения к оружию; и Котис тотчас же распустил собранные им вспомогательные войска. Рескупорис, с притворной умеренностью, попросил о личной встрече: по его словам, их разногласия можно уладить устно. Небольшие трудности возникли по поводу времени, места и, наконец, условий, когда одна сторона, по доброй воле, а другая, по коварству, уступила и приняла все. Для ратификации договора, как он и сказал, Рескупорис добавил пир. Когда веселье затянулось далеко за ночь благодаря хорошему настроению и вину, он заковал в кандалы ничего не подозревающего Котиса, который, обнаружив предательство, тщетно взыгрывал к святости царской власти, божествам своего общего дома и неприкосновенности гостеприимного стола. Владыка всей Фракии, он написал Тиберию, что против него был заговор, но он опередил заговорщика: одновременно, под предлогом похода против бастарнов и скифов, он поддерживал себя новыми отрядами пехоты и конницы. В ответ пришло благожелательное письмо: — «Если бы его совесть была чиста, он мог бы полагаться на свою невиновность; но ни император, ни сенат не стали бы различать правоту и неправоту в этом деле, пока не выслушали бы его. Тогда ему лучше сдать Котис, приехать в Рим и снять с себя бремя обвинения». 66 1 Письмо было отправлено во Фракию Латинием Пандусой, пропретором Мезии, вместе с отрядом солдат, которые должны были захватить Котис. После некоторого колебания между страхом и гневом, Рескупорис, решив судить его за совершение преступления, а не за его замысел, приказал казнить Котиса и распространил ложь о том, что тот покончил жизнь самоубийством. Тем не менее, Цезарь не изменил ранее принятых методов, но после смерти Пандусы, которого Рескупорис обвинил во вражде с самим собой, назначил Помпония Флакка правителем Мезии; главным образом потому, что этот опытный военный был близким другом царя и, как таковой, лучше подходил для того, чтобы обмануть его. 67 1 Флакк переправился во Фракию и, не скупясь на обещания, убедил Рескупориса вступить в римские ряды, хотя тот испытывал некоторое колебание, размышляя о своей вине. Затем его окружила сильная охрана, якобы из уважения к его царской власти; и, советами, убеждениями и наблюдением, которое становилось все более очевидным с каждым шагом, пока наконец он не осознал неизбежное, трибуны и центурионы отвели его в Рим. В сенате его обвинила жена Котиса, и он был приговорен к заключению на расстоянии от своего царства. Фракия была разделена между его сыном Роэметалком, который, как известно, противостоял планам отца, и детьми Котиса. Поскольку они были еще несовершеннолетними, их передали под опеку Требеллена Руфа, бывшего претора, которому предстояло управлять царством в период междуцарствия; Можно провести параллель с событиями более раннего поколения: Марк Лепид был отправлен в Египет в качестве опекуна детей Птолемея. Резкупорис был депортирован в Александрию и погиб при реальной или предполагаемой попытке побега. 59 В консульстве Марка Силана и Луция Норбана Германик отправился в Египет, чтобы осмотреть его древности, хотя в качестве причины была указана забота о провинции. Он действительно снизил цену на зерно, открыв государственные зернохранилища, и перенял многие обычаи, популярные среди населения: ходил без охраны, в сандалиях и в одежде, идентичной греческой, подражая Публию Сципиону, который, как известно, делал то же самое на Сицилии, хотя Карфагенская война еще продолжалась. Тиберий мягко раскритиковал его одежду и поведение, но крайне резко упрекнул его за нарушение предписаний Августа, за то, что он въехал в Александрию без императорского согласия. Ибо Август, среди прочих секретов абсолютизма, запрещая всем сенаторам или римским всадникам высшего ранга въезжать в страну без разрешения, держал Египет в изоляции; для того, чтобы Италия не подверглась голоду со стороны тех, кто, имея даже самый незначительный гарнизон против сколь бы могущественных армий они ни пытались занять провинцию и ключевые позиции по суше и морю. 60 1 Однако, еще не зная, что его маршрут был отклонен, Германик отправился вверх по Нилу, начав свой путь из города Каноп — основанного спартанцами в память о рулевом с таким именем, похороненном там в те дни, когда Менелай, направлявшийся домой в Грецию, был унесен ветром в далекое море к ливийскому побережью. Из Канопа он посетил следующее устье реки, священное для Геракла (по местным преданиям, египтянина по происхождению и старшего из рода Геракла, остальные, более поздние и столь же достойные, были включены в титул); затем — обширные руины древних Фив. На грудах каменной кладки всё ещё оставались египетские надписи, повествующие о былом величии, и один из старших жрецов, которому было поручено переводить на родной язык, рассказывал, что «когда-то в городе проживало семьсот тысяч человек призывного возраста, и с этим войском царь Рамсес, после завоевания Ливии и Эфиопии, мидийцев и персов, бактрийцев и скифов, а также земель, где живут сирийцы, армяне и соседние каппадокийцы, правил всем, что находится между Вифинским морем с одной стороны и Ликийским с другой». Списки дани подвластных народов всё ещё были читаемы: вес серебра и золота, количество оружия и лошадей, храмовые дары из слоновой кости и пряностей, а также количество зерна и других предметов первой необходимости, которые должны были платить отдельные страны; доходы не менее внушительные, чем те, которые сейчас взимаются могущественной Парфией или римской властью. 61 1 Но и другие чудеса привлекли внимание Германика: в частности, каменный колосс Мемнона, издающий звук при прикосновении солнечных лучей; пирамиды, воздвигнутые горами благодаря богатству ревностных царей среди продуваемых ветрами и почти непроходимых песков; вырытое озеро, в которое стекают излишки Нила; и, в других местах, узкие ущелья и бездны, непроходимые для падения исследователя. Затем он отправился в Элефантину и Сиену, некогда границы Римской империи, которая теперь простирается до Персидского залива. 68 1 Примерно в это же время Вононес — о чьем заключении в Киликии я уже упоминал — попытался, подкупив своих стражников, бежать в Армению, затем к Албанам,64a к Гениохам,64b и своему родственнику, царю Скифии. Покинув побережье под предлогом охоты, он направился в непроходимую лесную местность и, воспользовавшись скоростью своего коня, поспешил к реке Пирам; где, узнав о его побеге, жители окрестностей разрушили мосты: саму реку было невозможно перейти вброд. Поэтому он был арестован на берегу реки префектом кавалерии Вибием Фронтоном; А чуть позже Реммиус, ветеран с истекшим сроком службы, командовавший его бывшей охраной, пронзил его мечом, словно в порыве гнева: этот факт делает еще более правдоподобным то, что убийство было совершено под влиянием чувства вины и страха разоблачения. 69 1 По пути из Египта Германик узнал, что все приказы, отданные им легионам или городам, были отменены или аннулированы. Отсюда и язвительные замечания в адрес Пизона; не менее горькими были и его ответы в адрес князя. Тогда Пизон решил покинуть Сирию. Почти сразу же остановленный плохим здоровьем Германика, услышав, что тот поправился и что обеты, данные за его выздоровление, уже исполняются, он взял свои ликторы и очистил улицы от жертв у алтарей, жертвенных орудий и праздничного толп Антиохии. После этого он отправился в Селевкию, ожидая исхода болезни, которая снова поразила Германика. Жестокая тяжесть болезни усиливалась убеждением больного, что Пизон дал ему яд; И действительно, исследования пола и стен выявили останки человеческих тел, заклинания, проклятия, свинцовые таблички с выгравированным именем Германик, обугленный и окровавленный пепел, а также другие орудия колдовства, с помощью которых, как считается, живая душа может быть предана силам могилы. В то же время посланников из Писо обвиняли в чрезмерном любопытстве по отношению к разрушительным последствиям болезни. 70 1 Из всего этого Германик услышал с не меньшей долей гнева, чем тревоги: — «Если его порог осажден, если он должен умереть под взглядом врагов, что же ждет его несчастную жену, его маленьких детей? Яд считался слишком медлительным; Пизон все больше настаивал — настоял — чтобы его оставили наедине с его провинцией и легионами! Но Германик еще не сломился, и цена крови не должна оставаться на убийце!» Он написал письмо, в котором отказался от дружбы: общий отчет добавляет, что он приказал ему покинуть провинцию. Не медля больше, Пизон поднял якорь и отрегулировал скорость так, чтобы обратный путь был короче, если смерть Германика откроет ему путь в Сирию. 71 1 На мгновение Цезарь вновь обрел надежду; затем его силы иссякли, и, чувствуя приближение конца, он обратился к своим друзьям у постели больного со следующими словами: — «Если бы я умирал естественным путем, у меня была бы справедливая обида на само Небо за то, что оно отняло меня у родителей, детей и страны преждевременной смертью в расцвете сил. Теперь, оборванный злодеяниями Пизона и Планчины, я оставляю свои последние молитвы в вашем сердце: расскажите моему отцу и брату о мучениях, которые меня терзали, о предательствах, которые меня преследовали, прежде чем я закончил самую жалкую жизнь самой гнусной смертью. Если кто-либо когда-либо был тронут надеждами, которые я вселял, родственной кровью, — даже завистью ко мне при жизни, — они должны пролить слезу, думая о том, что некогда счастливый участник стольких войн пал от женского предательства. У вас будет возможность пожаловаться перед сенатом и обратиться к закону. Главный долг друзей «Не следует сопровождать своих умерших пассивными сетованиями, а нужно помнить его волю и исполнять его приказы. Сами чужестранцы будут оплакивать Германика: ты отомстишь за него — если любил меня, а не мое состояние. Покажи римскому народу внучку их обожествленного Августа, которая также была моей женой; пересчитай ее шестерых детей: сострадание будет на стороне обвинителей, и, если убийцы выдвинут какое-либо гнусное обвинение, они не найдут в людях ни веры, ни прощения!» Его друзья коснулись умирающей руки и поклялись предпочесть жизнь мести. 72 1 Затем он обратился к жене и умолял ее «памятью о себе и ради их общих детей отказаться от гордости, склонить дух перед яростью судьбы и никогда — если она вернется в столицу — не раздражать тех, кто сильнее ее, соперничеством за власть». Эти слова были сказаны публично; в частном порядке были и другие, в которых, как считалось, он намекал на опасность со стороны Тиберия. Вскоре после этого он скончался, к безграничной скорби провинции и соседних народов. Иностранные народы и князья ощутили боль утраты — настолько велика была его учтивость по отношению к союзникам, его человечность по отношению к врагам: будучи одновременно почтенным как внешне, так и по манерам, сохраняя великолепие и достоинство возвышенной судьбы, он избежал зависти и высокомерия. 73 1 Его похороны, лишенные родовых чучел и процессии, отличались панегириками и воспоминаниями о его добродетелях. Были и те, кто, учитывая его внешность, юный возраст и обстоятельства смерти, — к которым они добавили близость региона, где он погиб, — сравнивали его кончину со смертью Александра Великого: «Каждый из них, будучи необычайно красивым, из знаменитого рода и в возрасте не намного превышающем тридцати лет, пал в глазах чужеземных народов из-за предательства своих соотечественников. Но римлянин вел себя как человек, мягкий в общении с друзьями, умеренный в своих удовольствиях, довольный единственной женой и детьми от законного брака. Он также был не менее воинственным, хотя и уступал другим в смелости, и, когда его многочисленные победы сокрушили германцев, ему было запрещено порабощать их. Но если бы он был единственным арбитром дел, обладал царской властью и титулом, он бы с легкостью превзошел грека в военной славе, соизмеримой с его превосходством в милосердии, самообладании и всех других хороших качествах». Тело перед кремацией было выставлено на форуме Антиохии, месте, предназначенном для последних обрядов. Были ли на нем следы отравления, оставалось спорным: признаки отравления интерпретировались по-разному: жалость и предвзятое подозрение склоняли зрителя на сторону Германика, или же он склонялся к версии о причастности Пизона. 74 1 Последовала консультация между легатами и другими присутствующими сенаторами, чтобы определить нового правителя Сирии. Когда остальные предприняли лишь половинчатую попытку, были подробно рассмотрены притязания Вибия Марса и Гнея Сентия; затем Марс уступил более зрелому и проницательному конкуренту. И он, по требованию Вителлия, Верания и других (которые составляли обвинительные акты, как будто дело уже было возбуждено), отправил в Рим женщину по имени Мартина, известную в провинции своими отравлениями и любимицу Планцины. 75 1 Сама Агриппина, измученная горем и физически больная, но нетерпимая никаких препятствий для мести, поднялась на борт флота со своими детьми и прахом Германика; среди всеобщего сострадания к этой женщине верховного происхождения, ее супружеская слава еще вчера привлекала взгляды благоговейных и ликующих толп, теперь желая приносить в свои объятия мощи умерших, неуверенная в своей мести, опасаясь за себя, проклятая в той плодородности, которая принесла лишь заложников судьбы. Тем временем Пизон был настигнут на острове Кос известием о скорой эвакуации Германика. Он получил его вместе с транспортом. Были принесены в жертву жертвы, посещены храмы; и, хотя его собственной радости не было предела, она была омрачена дерзостью Планцины, которая оплакивала потерю сестры и теперь впервые облачилась в одежду радости. 76 1 Центурионы хлынули со своими советами: — «Легионы жаждали заступиться за него — он должен вернуться в провинцию, незаконно отнятую у него и теперь оставшуюся без господина». На совете, чтобы решить, какие действия следует предпринять, его сын, Марк Пизон, постановил, что он должен поспешить в столицу: — «До сих пор он не был виновен ни в чем, что нельзя было бы искупить; слабые подозрения или необоснованные слухи не были поводом для тревоги. Его разногласия с Германиком, возможно, могли бы принести ему некоторую непопулярность, но не наказание; в то время как конфискация его провинции удовлетворила его личных врагов. Возвращение означало бы начало гражданской войны, если бы Сентий сопротивлялся; и центурионы и рядовые солдаты не стали бы твердо стоять на его стороне, поскольку для них еще свежая память об их полководце и их глубокая привязанность к цезарям перевешивали все остальное». 77 1 Домиций Целер, один из его самых близких соратников, возражал: — «Ему было выгоднее воспользоваться случаем: не Сентий, а Пизон был назначен правителем Сирии; ему были доверены символы магистратуры, преторианская юрисдикция, — да, и легионы. Если возникнет угроза военных действий, кто сможет справедливее выйти на поле боя, чем человек, получивший полномочия легата в дополнение к личным наставлениям? Кроме того, слухам следует дать время, чтобы они приелись: наивность слишком часто не выдерживает первого удара непопулярности. Но если он сохранит армию и увеличит свои полномочия, случай даст благоприятный поворот многому, что сейчас невозможно предвидеть. Или, — продолжал он, — мы спешим занять гавань одновременно с пеплом Германика, так что с первым же вздохом скандала вас может смыть на гибель, не услышав и «Беззащитный, без защиты, рыдающей жены и глупой толпы? У вас есть соучастие Августы, благосклонность Цезаря, — но только втайне; и никто так демонстративно не оплакивает судьбу Германика, как те, кто больше всего радуется ей». 78 1 Не составило труда убедить Пизона, с его склонностью к дерзости, в этом мнении; и в письме, направленном Тиберию, он обвинил Германика в роскоши и высокомерии: что касается себя, то «его изгнали, чтобы дать возможность для революции, но теперь он вернулся к командованию армией с той же преданностью, которую проявлял, когда возглавлял её». В то же время он посадил Домиция на военный корабль с приказом избегать прибрежного пути и двигаться прямо в Сирию, мимо островов и через открытое море. По мере того как дезертиры прибывали, он организовывал их по манипулам; вооружал сопровождающих; затем, переправившись со своим флотом на материк, перехватил отряд новобранцев, направлявшихся в Сирию, и написал киликийским царям с просьбой поддержать его вспомогательными войсками — молодой Пизон активно участвовал в подготовке к войне, хотя и протестовал против участия в ней. 79 1 Когда они шли вдоль побережья Ликии и Памфилии, их встретила эскадра, сопровождавшая «Агриппину». Враждебность с обеих сторон была настолько сильной, что сначала они готовились к бою; затем, из-за взаимных опасений, дело ограничилось лишь словесной перепалкой; в ходе которой Вибий Марс призвал Пизона вернуться в Рим и вступить в его защиту. Пизон саркастически ответил, что будет там, когда претор, ответственный за дела об отравлениях, назначит дату обвинителям и обвиняемым. Тем временем Домиций высадился в сирийском городе Лаодикее. Он направлялся в зимние квартиры шестого легиона, которые, по его мнению, лучше всего подходили для его революционных замыслов, когда его остановил командующий офицер Пакувий. Сентий уведомил Пизона об инциденте письмом и предупредил его, чтобы тот не предпринимал попыток нападения на лагерь или на провинцию с применением оружия. Затем он собрал людей, которые, как он знал, были преданы памяти Германика, — или, по крайней мере, противостояли его врагам, — внушил им величие императора и тот факт, что это было вооруженное нападение на государство, а затем вышел на поле боя во главе мощного отряда, готовый к сражению. 80 1 Пизон, хотя его предприятие развивалось неуклюже, выбрал самый безопасный в сложившихся обстоятельствах путь, захватив чрезвычайно сильный пост в Киликии, названный Целендерис. Ибо, смешав дезертеров, недавно перехваченных новобранцев и своих собственных рабов, а также рабов Планцины, он сформировал киликийских вспомогательных войск, посланных мелкими царями, в то, что по численности представляло собой легион. Он призвал их в свидетели, что «его, представителя Цезаря, исключают из провинции, которую дал Цезарь, не легионы — он пришел по их приглашению! — а Сентий, который скрывал свою личную ненависть под покровом клеветы. Они должны были занять боевую позицию; солдаты никогда не нападут, увидев Пизона, которого они когда-то называли Отцом, который, если бы приговор был справедливым, был бы выше по званию; а если бы и по оружию, то не был бы совершенно бессилен». Затем он развернул свои манипулы перед линиями крепости на высоком и крутом холме (остальная часть позиции защищена морем): напротив них стояли ветераны, выстроенные в колонну по несколько столетий и с резервами. С одной стороны — суровые солдаты; с другой — не менее суровая позиция, — но без мужества, без надежды, даже без оружия, кроме грубых копий или импровизированных приспособлений, созданных для внезапной необходимости. Когда произошло столкновение, сомнения сохранялись лишь до тех пор, пока римские когорты не выровнялись: киликийцы бросились бежать и забаррикадировались в крепости. 81 1 Тем временем Пизон безуспешно попытался атаковать флот, ожидавший неподалеку. Вернувшись, он занял позицию на стенах и, то стуча себя в грудь, то созывая отдельных солдат по именам и подкупая их взяткой, попытался поднять мятеж. Ему действительно удалось произвести достаточное впечатление, чтобы один из знаменосцев шестого легиона подошел к нему со своим знаменем, после чего Сентий приказал затрубить в корнеты и трубы, собрать материалы для насыпи, поднять лестницы; самые готовые должны были выйти на эскаладу, другие — метать копья, камни и факелы из военных орудий. Наконец упрямство Пизона было сломлено, и он попросил разрешения сдать оружие и остаться в форте, пока решался вопрос о назначении Цезарем сирийского наместничества. Условия не были приняты, и единственными уступками стали предоставление кораблей и охранная грамота на столицу. 82 1 Но в Риме, когда стало известно о плохом здоровье Германика, и каждое обстоятельство преподносилось с присущей дальним вестьм тяжестью, все были охвачены скорбью и негодованием. Разразилась буря жалоб: — «За это его низвергли на край земли; за это Пизон получил провинцию; и в этом заключалась суть разговоров Августы с Планциной! Это была чистая правда, как говорили старейшины о Друзе, что сыновья с демократическим нравом не угодны отцам на троне; и оба были преданы престолу лишь потому, что намеревались восстановить эпоху свободы и привести римский народ к союзу равных прав». Известие о его смерти раздуло эти народные сплетни до такой степени, что еще до каких-либо указов магистратов, до каких-либо решений сената, гражданская жизнь приостанавливалась, суды опустели, дома закрылись. Это был город вздохов и молчания, без каких-либо нарочитых проявлений скорби; и, хотя обычные знаки скорби не были исключены, в сердце жила глубокая печаль. Случайно группа купцов, покинувших Сирию еще при жизни Германика, принесла более оптимистичный рассказ о его состоянии. Ему мгновенно поверили и тут же распространили. Никто не встречал другого, не провозгласив свою недостоверную новость; и через него она передавалась дальше, с дополнениями, продиктованными радостью. Толпы бегали по улицам и взламывали двери храмов. Публиковалась доверчивость — была ночь, а утверждение наиболее смело в темноте. Тиберий не пресекал вымыслы, а позволил им угаснуть с течением времени; и люди добавили горечи от того, что казалось второй утратой. 83 1 Любовь и изобретательность соревновались в установлении и почитании Германика: его имя должно было воспеваться в гимне Салиара; курульные кресла, увенчанные дубовыми коронами, должны были быть установлены для него везде, где августовские жрецы имели право занимать свои места; его статуя из слоновой кости должна была возглавлять процессию на цирковых играх, и ни один флеймен или авгур, кроме как из дома Юлиев, не должен был быть создан в его комнате. Были добавлены арки в Риме, на берегу Рейна и на сирийской горе Аманус с надписью, повествующей о его достижениях и о том, что он погиб за свою страну. Должен был быть гроб в Антиохии, где он был кремирован; погребальный памятник в Эпидафне, пригороде, где он испустил последний вздох. Перечислить его статуи и места, где должен был практиковаться его культ, было бы трудно. Когда было предложено наградить его золотым медальоном, примечательным как по размеру, так и по материалу, среди портретов классических ораторов, Тиберий заявил, что сам посвятит ему медальон «обычного типа и соответствующий остальным: ибо красноречие не измерялось судьбой, и его отличия было достаточно, если он стоял в одном ряду со старыми мастерами». Орден всадников переименовал так называемую «младшую секцию» в своей части театра в честь Германика и постановил, что 15 июля кавалькада должна ехать за его портретом. Многие из этих почестей сохранились: другие были немедленно отменены или утратили свою силу с течением времени. 84 1 Пока еще свежи были воспоминания о трауре, сестра Германика, Ливия, вышедшая замуж за Друза, родила сыновей-близнецов. Это событие, редкое счастье даже в скромных семьях, так обрадовало императора, что он не смог удержаться от хвастовства перед Отцами Церкви, что никогда прежде у римлянина такого высокого положения не рождались близнецы: он превращал все, включая случайности, в повод для самовосхваления. Однако для народа, пришедшего в это время, даже этот случай был поводом для сожаления; как будто увеличение семьи Друза стало еще одним несчастьем для дома Германика. 85 1 В том же году строгими резолюциями сената были установлены границы женской распущенности; и было постановлено, что ни одна женщина не должна торговать своим телом, если ее отец, дед или муж были римскими всадниками. Ведь Вистилия, дочь преторианской семьи, объявила о своей продажности в списке эдилов — обычная процедура среди наших предков, которые полагали, что нецеломудренные достаточно наказываются признанием своей бесчестности. Ее муж, Титидий Лабеон, также должен был объяснить, почему, учитывая явную вину его жены, он не прибегнул к наказанию по закону. Поскольку он заявил, что на размышление отведено шестьдесят дней, которых еще не прошло, было сочтено достаточным вынести приговор Вистилии, которую перевезли на остров Серифос. — Другая дискуссия касалась запрета египетских и еврейских обрядов, и сенатский указ предписывал отправить четыре тысячи потомков освобожденных рабов, запятнанных этим суеверием и подходящих по возрасту, на Сардинию и использовать их там для подавления разбойничества: «если они поддадутся пагубному климату, это будет дешевая потеря». Остальным было приказано покинуть Италию, если они не откажутся от своего нечестивого обряда к определенной дате. 86 1 Затем император предложил назначить Деву Марию на место Оккии, которая в течение пятидесяти семи лет с безупречной чистотой председательствовала на обрядах Весты: он поблагодарил Фонтея Агриппу и Домиция Поллиона за общественно полезное соперничество, которое побудило их предложить своих собственных дочерей. Предпочтение было отдано ребенку Поллиона, без всякой причины, кроме того, что ее мать все еще жила с тем же мужем, в то время как развод Агриппы подорвал репутацию его дома. В качестве компенсации отвергнутой кандидатке Цезарь преподнес ей приданое в размере миллиона сестерциев. 87 1 Когда простолюдины протестовали против ужасающей дороговизны зерна, он установил определённую цену, которую должен был заплатить покупатель, и сам гарантировал продавцу субсидию в два сестерция за пек. Однако по этой причине он не принял титул «Отец Отечества», который ему ранее предлагался; и он сурово отчитал тех, кто называл его занятия «божественными», а себя — «господином». Следовательно, оратору пришлось идти по прямой и скользкой дороге под властью князя, который боялся свободы и ненавидел лесть. 88 1 Я узнал от современных мне авторов, членов сената, что в курии было зачитано письмо от чаттанского вождя Адгандестрия, в котором он обещал смерть Арминия, если для этого будет послан яд; на что последовал ответ, что «римский народ отомстил своим врагам не изменой и не втайне, а открыто и с оружием в руках»: высокое изречение, призванное поставить Тиберия в один ряд со старыми полководцами, которые запретили и раскрыли предложение отравить царя Пирра. Сам Арминий, воодушевленный постепенным уходом римлян и изгнанием Маробода, начал стремиться к царской власти и оказался в конфликте с независимым нравом своих соотечественников. Он подвергся нападению с применением оружия и, защищаясь с переменным успехом, пал от предательства своих родственников. Несомненно, освободитель Германии; Человек, который не в младенчестве, когда до него правили военачальники и цари, а в расцвете своего могущества бросил вызов римскому народу, в битве с неоднозначным результатом, в войне без поражений; он прожил тридцать семь лет, двенадцать из которых – во власти, и до сих пор его воспевают в племенных песнях, хотя он остается неизвестным человеком для греческих историков, которые восхищаются только историей Греции и получают от нас, римлян, меньше, чем ему положено, поскольку мы прославляем древние времена и мало заботимся о своих собственных. КНИГА III 1.1 Не останавливаясь ни на секунду в своем плавании по зимнему морю, «Агриппина» достигла острова Коркира напротив калабрийского побережья. Там, обезумевшая от горя и не привыкшая к страданиям, она провела несколько дней, приходя в себя. Тем временем, узнав о ее прибытии, люди устремились в Брундизий, как к ближайшему и самому безопасному месту высадки для мореплавательницы. Присутствовали все близкие друзья; множество военных, каждый со своим опытом службы под командованием Германика; даже много незнакомцев из местных городов, некоторые из которых считали это проявлением уважения к императору, большинство же последовало их примеру. В тот момент, когда ее эскадра появилась вдали, не только гавань и ближайшие к морю мысы, но и городские стены и крыши домов, все посты, с которых открывался достаточно широкий обзор, были заполнены толпой скорбящих, которые спрашивали друг друга, следует ли им встречать ее высадку молча или с каким-либо выражением чувств. Им еще не было ясно, чего требует этот случай, когда постепенно флотилия приближалась к берегу, не с привычным рвением гребцов, а с упорядоченной меланхолией. Когда, сжимая в руках роковую урну, она покинула корабль со своими двумя детьми и устремила взгляд на землю, из всей толпы раздался один-единственный стон; нельзя было различить ни родственников, ни чужаков, ни женщин, ни мужчин; лишь сопровождавшие Агриппину, измученные затянувшейся скорбью, были менее выразительны, чем те, кто оплакивал ее совсем недавно. 2 1 Цезарь послал два отряда своей гвардии с дополнительным распоряжением, чтобы магистраты Калабрии, Апулии и Кампании совершили последние обряды в память о его сыне. И вот его прах несли на плечах трибунов и центурионов: перед ним шли знамена без украшений, топоры перевернутыми; а в каждом поселении, мимо которого они проходили, простолюдины в черных одеждах и рыцари в официальных пурпурных одеждах сжигали одежду, благовония и другие обычные погребальные подношения, в соответствии с ресурсами округа. Даже жители окрестных городов встречали процессию, возлагали свои жертвы и алтари усопшему духу и выражали свою скорбь слезами и плачем. Друз прибыл в Таррацину с братом Германика Клавдием и детьми, оставшимися в столице. Консулы Марк Валерий и Марк Аврелий (которые уже приступили к исполнению своих обязанностей), сенат и значительная часть народа заполнили дорогу, стоя разрозненно и плача, как им вздумалось: ибо никакого восхищения не было, так как все знали, что Тиберий с трудом скрывает свою радость по поводу смерти Германика. 3 1 Он и Августа воздерживались от любых публичных выступлений, либо считая ниже своего величия печаль на глазах у людей, либо опасаясь, что, если все взгляды будут прикованы к их внешности, они увидят в них явное лицемерие. Мне не удалось найти ни у историков, ни в правительственных журналах сведений о том, что мать принца, Антония, принимала какое-либо заметное участие в церемониях, хотя, помимо Агриппины, Друза и Клавдия, по именам упоминаются и другие его кровные родственники. Возможно, препятствием было плохое здоровье; или дух, сломленный горем, мог уклониться от видимых проявлений своего великого страдания; но мне кажется более правдоподобным, что Тиберий и Августа, которые не покинули дворец, оставили ее там, чтобы создать впечатление равенства в скорби — бабушки и дяди, оставшихся дома из верности примеру матери. 4 1 День, когда останки были преданы мавзолею Августа, был попеременно днем тишины и скорби. Улицы города были полны людей, Марсово поле было освещено факелами. Там солдат в мундире, магистрат без знаков отличия, горожанин из своего племени слишком свободно и открыто повторяли крик: «Правительство пало, надежда умерла», — и в это трудно было поверить, что они помнят своих правителей. Однако ничто так глубоко не запало Тиберию, как разгоревшийся энтузиазм людей по отношению к Агриппине — «славе своей страны, последнему потомку Августа, несравненному образцу древней добродетели». Так они ее называли; и, обращаясь к небу и богам, молились о продолжении ее рода — «и пусть они переживут своих гонителей!» 5 1 Были и те, кто не оценил пышность государственных похорон и сравнил пышные прощания Августа с почестями, оказанными отцу Германика, Друзу: — «В самую суровую зиму правитель лично добрался до Тицинума и, не шевельнувшись от тела, вошел в столицу вместе с ним. Гроб был окружен фамильными надгробиями Клавдиевых и Ливийских родов; покойного оплакивали на Форуме, прославляли на Ростре; ему были оказаны все почести, которые наши предки открыли или придумали их потомки. Но Германику не достались даже почести, подобающие каждому вельможе! Допустим, длительность путешествия была причиной кремации его тела, но как бы то ни было, на чужой земле, было бы справедливо, если бы ему были оказаны еще большие почести позже, потому что случай лишил его их с самого начала. Его брат проделал путь не более одного дня, чтобы встретить его; его дядя даже до ворот не дошел. Где же были…» «Те самые обычаи древних — изображение, помещенное у изголовья ложа, стихи, посвященные памяти усопших добродетелей, панегирики, слезы, имитация (если не больше) скорби?» 6 1 Всё это знал Тиберий; И чтобы подавить комментарии толпы, он напомнил им в манифесте, что «многие выдающиеся римляне погибли за свою страну, но никто не был удостоен такой пылкой скорби: комплимент, высоко ценимый им самим и всеми, если бы только соблюдалась умеренность. Ибо такое поведение не подобало обычным семьям или общинам, а также государственным лидерам и имперскому народу. Траур и утешение слезами помогали пережить первые муки их скорби; но теперь они должны вновь обрести стойкость, как некогда обожествленный Юлий, потерявший свою единственную дочь, и обожествленный Август, потерявший своих внуков, отбросили свою боль. Не было необходимости показывать на более ранних примерах, как часто римский народ невозмутимо переносил резню армий, смерть полководцев, полное уничтожение исторических домов. Государственные деятели смертны, государство вечно. Пусть же они вернутся к своим обычным занятиям и — поскольку вскоре будут показаны Мегалесские игры…» — возобновить даже свои удовольствия! 7 1 Период траура закончился; люди вернулись к своим делам, и Друз отправился в армии Иллирии. Все были в восторге от перспективы призвать Пизона к ответу, и часто звучали жалобы на то, что в этот период он будет бродить по просторам Азии и Ахаии, уничтожая доказательства своей вины наглыми и мошенническими задержками. Ведь распространилась весть о том, что Мартина — печально известная отравительница, отправленная в Рим, как я уже говорил, Гнеем Сентием, — внезапно скончалась в Брундизии; что яд был спрятан в пучке ее волос; и что на теле не было обнаружено никаких признаков самоубийства. 8 1 Тем временем Пизон, отправив своего сына в столицу с посланием, призванным успокоить императора, пробрался к Друзу, надеясь найти его не столько разгневанным смертью брата, сколько примирившимся с собой после подавления соперника. Чтобы продемонстрировать свою беспристрастность, Тиберий оказал молодому посланнику вежливый прием и проявил к нему ту щедрость, которую обычно оказывал младшим представителям знатных семей. Друз ответил отцу: «Если бы нынешние обвинения были правдивы, то его собственное негодование было бы превыше всего; но он предпочел бы верить, что они ложны и необоснованны, и что смерть Германика не влечет за собой ничьей участи». Ответ был дан публично, без соблюдения какой-либо секретности; И не оставалось никаких сомнений в том, что формулировка была продиктована Тиберием, когда юноша, в остальном отличавшийся простотой и покладистым характером своих лет, на этот раз прибегнул к лицемерию, свойственному зрелому возрасту. 9 1 Переправившись через Далмацию, Пизон оставил свои суда в Анконе и, пройдя через Пиценум, а затем по Фламинийской дороге, прибыл с легионом, двигавшимся из Паннонии в Рим, чтобы позже присоединиться к гарнизону в Африке: этот случай вызвал множество сплетен и обсуждений по поводу того, как он постоянно показывался солдатам на марше и на обочине дороги. Из Нарнии, то ли чтобы избежать подозрений, то ли потому, что планы испуганного человека склонны к непоследовательности, он спустился по Нару, затем по Тибру и, к всеобщему раздражению, причалил к мавзолею Цезарей. Это было оживленное время дня и на берегу реки; тем не менее, он с колонной приближенных и Планцина с ее женским эскортом продолжали свой путь, сияя от радости. Были и другие раздражающие факторы; среди них – праздничные украшения его особняка, возвышающегося над форумом; гостей и ужин; и, в этом переполненном квартале, все это сопровождалось полной рекламой. 10 1 На следующий день Фульциний Трио обратился к консулам с просьбой разрешить ему преследовать Пизона в судебном порядке. Ему возражали Вителлий, Вераний и другие члены окружения Германика: Трио, утверждали они, не имел права участвовать в этом деле; они сами не выступали в качестве обвинителей, а лишь как свидетели и очевидцы, выполнявшие указания князя. Отказавшись от обвинения по этому пункту, Трио добился права рассказать о прошлом Пизона, и императора попросили взять на себя ведение судебного процесса. Даже подсудимый не возражал, поскольку не доверял убеждениям народа и сената; в то время как Тиберий, как он знал, обладал достаточной силой духа, чтобы презирать скандал, и был причастен к восшествию своей матери на престол. Кроме того, истину было легче отличить от общепринятой клеветы одним судьей; там, где их было больше, ненависть и злоба имели вес. Трудности расследования и слухи, касающиеся его собственной репутации, не ускользнули от внимания Тиберия. Поэтому, пригласив нескольких близких друзей в качестве экспертов, он выслушал угрозы обвинителей и просьбы обвиняемых и передал дело в сенат в его первоначальном виде. 11 1 В этот период Друз вернулся из Иллирии. Отцы ордена постановили оказать ему овацию при его въезде в знак благодарности за подчинение Маробода и его достижения прошлым летом; но он отложил эту честь и тайно отправился в столицу. В качестве своих защитников подсудимый теперь назвал Луция Аррунтия, Публия Виниция, Асиния Галла, Марцелла Эзернина и Секста Помпея. Они отказались под разными предлогами, и на его сторону пришли Маний Лепид, Луций Пизон и Ливиний Регул. Весь народ с нетерпением размышлял о верности друзей Германика, о том, насколько правдоподобно будет Тиберий, и о шансах эффективно скрыть свои чувства. Никогда еще народ не был так насторожен: никогда еще он не проявлял такой свободы в шепотной критике и подозрительном молчании по отношению к императору. 12 1 В день заседания сената Цезарь говорил с расчетливой умеренностью. «Писон, — сказал он, — был лейтенантом и другом своего отца; и сам он, по настоянию сената, назначил его к Германику своим помощником в управлении Востоком. Раздражал ли он, занимая эту должность, молодого принца своей извращенностью и сварливостью, а затем выражал радость по поводу его смерти, или же он действительно оборвал его дни преступлением — это вопрос, который они должны решить непредвзято. Ибо, — продолжил он, — если дело касается подчиненного, который, проигнорировав пределы своих полномочий и уважение, которое он должен был оказывать своему начальнику, ликовал по поводу смерти этого начальника и моей собственной скорби, я откажусь от его дружбы, изгоню его из своего дома и исправлю свои обиды как человек, не прибегая к своим полномочиям суверена. Но если убийство всплывет на поверхность — а это потребовало бы мести, если бы жертвой был самый низкий из людей, — тогда позаботьтесь о том, чтобы детям было оказано должное возмездие». Германик и для нас — его родители. В то же время, рассмотрим следующие моменты: — Привело ли обращение Пизона с армиями к беспорядкам и мятежу? Использовал ли он коррупционные методы, чтобы завоевать расположение рядовых солдат? Вел ли он войну, чтобы вернуть себе провинцию? Или эти обвинения — ложь, опубликованная с приумножением обвинителями, на чью рьяную неосмотрительность я сам испытываю вполне оправданный гнев? Ибо какова была цель в том, чтобы раздеть труп и выставить его на всеобщее обозрение? Или в распространении слуха — и среди иностранцев — о том, что он стал жертвой яда, если этот вопрос до сих пор неясен и требует тщательного изучения? Правда, я скорблю о своем сыне и буду скорбеть о нем всегда. Но вместо того, чтобы препятствовать подсудимому в представлении всех обстоятельств, которые могут способствовать оправданию его невиновности или осуждению Германика за несправедливость (если таковая имелась), я умоляю вас, чтобы даже Хотя это дело связано с моей личной скорбью, вы не примете утверждения о виновности как доказательства вины. Если родственные связи или чувство преданности сделали некоторых из вас его защитниками, пусть каждый из них со всем красноречием и преданностью, на которые способен, поможет ему в час опасности. Обвинителям я рекомендую подобное усердие, подобную постоянство. Единственная внесудебная уступка, которую мы, как выяснится, сделали Германику, заключается в том, что расследование его смерти проводится не на Форуме, а в Курии, не перед коллегией судей, а в сенате. Пусть остальные участники разбирательства проявят подобную сдержанность: пусть никто не обращает внимания на слезы Друза, ни на мою собственную печаль, ни на какие-либо выдумки, придуманные в нашу пользу. 13 1 Затем было решено выделить два дня на формулирование обвинений: после шестидневного перерыва рассмотрение дела защитой займет еще три дня. Фульциний начал со старой и тщетной истории об интригах и алчности во время правления Пизона в Испании. Обвинения, если бы они подтвердились, не причинили бы подсудимому никакого вреда, если бы он опроверг более позднее обвинение: если же они были бы опровергнуты, оправдания все равно не было бы, даже если бы его признали виновным в более тяжких преступлениях. Сервей, Веран и Вителлий последовали их примеру — с таким же рвением; а Вителлий — с немалой красноречивостью. «Из-за своей ненависти к Германику и рвения к анархии, — гласило обвинение, — Пизон, ослабляя дисциплину и допуская жестокое обращение с провинциалами, настолько развратил рядовых солдат, что среди самых отъявленных из них его прозвали Отцом легионов. С другой стороны, он был безжалостен к лучшим людям, особенно к товарищам и друзьям Германика, и, наконец, с помощью яда и черной магии, погубил самого князя. Затем последовали кощунственные обряды и жертвоприношения Планцины и его самого, вооруженное нападение на государство и — чтобы предстать перед судом — поражение на поверженном поле боя». 14 1 По всем пунктам, кроме одного, защита колебалась. Нельзя было отрицать, что он вмешивался в дела солдат, что он оставил провинции на произвол судьбы всех злодеев, что он даже оскорбил главнокомандующего. Единственное обвинение, которое, казалось, он опроверг, касалось отравления. Обвинители, действительно, не слишком убедительно его поддерживали, утверждая, что на обеде, устроенном Германиком, Пизон (сидевший выше него) подсыпал отравленную дозу в его еду. Конечно, казалось глупым предполагать, что он мог совершить это деяние среди чужих слуг, на глазах у стольких посторонних и в присутствии самого жертвы; кроме того, он предлагал своих рабов для пыток и настаивал на применении пыток к присутствующим за обедом. Однако по той или иной причине судьи были непреклонны: Цезарь — потому что на провинцию была начата война; Сенат, потому что никак не мог поверить, что Германик погиб безнаказанно… Требование о предоставлении переписки было отклонено как Тиберием, так и Пизоном. В то же время раздались крики: это были люди у дверей сената, кричащие, что, если он избежит упования Отцов Церкви, они возьмут закон в свои руки. Они, собственно, оттащили его статуэтки к Гемонианской лестнице и занимались их расчленением, когда их спасли и вернули на место по императорскому приказу. Поэтому его положили на носилки и сопроводили домой в сопровождении офицера одной из преторианских когорт; в то время как ходили слухи, что эскорт был там для сохранения его жизни или для обеспечения его смерти. 15 1 Планцина, столь же ненавидимая, обладала более чем равным влиянием; поэтому считалось сомнительным, насколько далеко правитель сможет зайти против нее. Сама она, пока у Пизона оставалась надежда, заявляла, что разделит его судьбу, к добру или к злу, или, если возникнет необходимость, встретит погибель в его компании. Но как только ей было даровано прощение благодаря личному заступничеству Ливии, она начала постепенно отдаляться от мужа и рассматривать свою защиту как отдельный вопрос. Это был роковой признак, и подсудимый это знал. Он сомневался, стоит ли предпринимать еще одну попытку; но, под давлением сыновей, он ожесточил свое сердце и снова вошел в сенат. Он столкнулся с повторением обвинений, враждебными криками Отцов, яростным сопротивлением со всех сторон; но ничто не пугало его больше, чем вид Тиберия, безжалостного и невозмутимого, запертого и защищенного от проникновения любых человеческих эмоций. После того, как его отвезли домой, он написал небольшую записку, по-видимому, для своей защиты на следующий день; запечатал бумагу и передал её вольноотпущеннику. Затем он, как обычно, привёл себя в порядок; и наконец, поздно ночью, когда его жена вышла из спальни, он приказал закрыть дверь, и на рассвете его нашли с перерезанным горлом и мечом, лежащим на полу. 16 1 Я помню, как мои старшие говорили о документе, который не раз видели в руках Пизона. Свой смысл он сам никогда не раскрывал, но его друзья всегда утверждали, что в нём содержалось письмо от Тиберия с его инструкциями относительно Германика; и что, если его не обманули пустые обещания Сеяна, он решил предъявить его сенату и поставить императора на его защиту. Они считали, что его смерть не была самоубийством: был нанят убийца, чтобы совершить это дело. Я бы не стал поддерживать ни одну из этих теорий: в то же время, моим долгом было не скрывать версию, данную современниками, которые ещё жили в мои молодые годы. С печальным выражением лица Цезарь выразил сенату сожаление по поводу того, что Пизон выбрал такой способ смерти, который бы омрачил жизнь его государя… и долго допрашивал его о том, как его отец провел свои последние день и ночь. Хотя и были одна-две неосторожности, ответы в целом были достаточно умелыми, и теперь он читал записку, составленную Пизоном, примерно следующих слов: — «Сломленный союзом моих врагов и ненавистью, внушенной их лживым обвинением, поскольку в мире нет места моей правде и невиновности, я заявляю перед Небесами, Цезарь, что я был вашим верным подданным и не менее преданным слугой вашей матери. Я прошу вас обоих защитить интересы моих детей. Гней не имеет никакого отношения к моим делам, ни хорошим, ни плохим, поскольку он провел все это время в столице; в то время как Марк советовал мне не возвращаться в Сирию. И я могу лишь пожелать, чтобы я уступил место своему юному сыну, а не он своему престарелому отцу! Поэтому я с особой настойчивостью молюсь, чтобы наказание за мою порочность не обрушилось на его невиновную голову. Моими сорокапятилетним повиновением, нашим общим консульством, как человек, некогда заслуживший доверие вашего отца, «Обожествленный Август, как друг, который никогда не попросит о большей милости, я взываю о жизни моего несчастного сына». О Планчине ни слова. 17 1 Тиберий затем оправдал младшего Пизона по обвинению в гражданской войне, — ибо «приказ исходил от отца, и сын не мог ослушаться», — и в то же время выразил свою скорбь по поводу благородного рода и трагической судьбы его представителя, каковы бы ни были его заслуги или недостатки. Принося смущенное и позорное извинение за Планцину, он обратился к мольбам своей матери; В частной жизни ее все сильнее и сильнее критиковали все порядочные люди: — «Так разве было позволено бабушке впустить убийцу своего мужа в поле зрения и на слово и спасти ее от сената! Право на возмещение ущерба, которое законы гарантировали всем гражданам, было отказано только Германику. Голос Вителлия и Верания оплакивал Цезаря; император и Августа защищали Планцину. Оставалось обратить эти зелья и уловки, теперь испытанные с таким счастливым результатом, против Агриппины и ее детей, и таким образом насытить эту замечательную бабушку и дядю кровью всего злополучного дома!» Два дня ушло на этот фантомный суд, Тиберий давил на сыновей Пизона, чтобы они защитили свою мать; и по мере того, как обвинители и свидетели произносили свои конкурирующие обличительные речи, не имея возможности ответить, жалость, а не гнев, начала усиливаться. Вопрос был в первую очередь задан консулу Аврелию Котте; Ибо, если обращение исходило от монарха, даже магистраты проходили процедуру регистрации своего мнения. Котта предложил стереть имя Пизона из архивов, конфисковать половину его имущества, а другую половину передать его сыну Гнею, который должен был изменить свое имя; лишить Марка Пизона сенаторского звания и понизить его в должности на десять лет с выплатой пособия в пять миллионов сестерциев; Планцине, ввиду заступничества императрицы, могла быть предоставлена неприкосновенность. 18 1 Многие из этих предложений были смягчены императором. Он не хотел, чтобы имя Пизона было вычеркнуто из летописей, когда имена Марка Антония, развязавшего войну против своей родины, и Юлла Антония, опозорившего очаг Августа, еще оставались. Он освободил Марка Пизона от официального порицания и даровал ему его наследство: ибо, как я часто говорил, он был достаточно тверд в отношении материальных искушений, и в данном случае его стыд за оправдание Планцины сделал его исключительно снисходительным. Так же, когда Валерий Мессалин предложил воздвигнуть золотую статую в храме Марса-Мстителя, а Цецине Северу — алтарь Мести, он наложил вето на этот план, заметив, что эти памятники освящаются после побед за границей; внутренние бедствия требуют скорби и сокрытия. Мессалин добавил, что Тиберия, Августу, Антонию, Агриппину и Друза следует официально поблагодарить за их заслуги в мести Германику; Клавдия он умолчал. Действительно, имя было добавлено только тогда, когда Луций Аспренас прямо потребовал в сенате, было ли это упущение преднамеренным. Что касается меня, чем больше я размышляю о недавних или давних событиях, тем больше меня преследует чувство насмешки над человеческими делами. Ибо по репутации, по ожиданиям и почитанию все люди были скорее предназначены для власти, чем тот будущий император, которого судьба держала на заднем плане. 19 1 Несколько дней спустя Цезарь рекомендовал сенату присвоить жреческие звания Вителлию, Веранию и Сервею. Фульцинию он пообещал свою поддержку, если тот станет кандидатом на повышение, но предостерёг его от того, чтобы импульсивность стала причиной падения красноречия. Это положило конец карательным мерам, которые требовала смерть Германика: делу, которое не только для поколения, ставшего его свидетелем, но и в последующие годы, стало полем битвы противоречивых слухов. Верно и то, что это великое событие – событие неясное: одна школа признает все слухи, какими бы они ни были, неоспоримыми; другая искажает истину, представляя её в противоположном свете; и в каждом случае потомки преувеличивают ошибку. Друз, покинувший столицу, чтобы упорядочить свою власть, вскоре вошёл в неё под овации. Несколько дней спустя умерла его мать Випсания — единственная из всех детей Агриппы, чья смерть была мирной. Остальные погибли, как известно, частично от меча, частично, как полагают, от яда или голода. 20 1 В том же году Такфаринас — о поражении которого от Камилла летом предыдущего года я уже упоминал — возобновил военные действия в Африке: сначала в виде беспорядочных набегов, слишком быстрых для ответных мер; затем — путем разрушения деревень и более масштабного грабежа. Наконец, он окружил римскую когорту недалеко от реки Пагида. Позицией командовал Декрий, который, будучи быстрым в действиях и опытным в войне, считал осаду позором. После обращения к солдатам он выстроил свои ряды перед лагерем, чтобы начать бой на открытой местности. Когда когорта дрогнула при первом же натиске, он бросился в атаку, чтобы перехватить беглецов, проклиная знаменосцев, которые видели, как римские солдаты поворачиваются спиной к толпе необученных солдат или дезертеров. В то же время он повернул свою раненую грудь и лицо — с пронзенным одним глазом — лицом к врагу и продолжал сражаться, пока не упал без сил, брошенный своим войском. 21 1 Когда весть дошла до Луция Апрония (преемника Камилла), обеспокоенного скорее позором собственных войск, чем успехом врага, он прибегнул к мере, редкой в тот период и напоминающей более ранний мир: он бросил жребий и забил до смерти каждого десятого человека из опозоренной когорты. И эта жестокость оказалась настолько эффективной, что, когда те же войска Такфарина атаковали крепость Тала, они были разгромлены отрядом ветеранов численностью не более пятисот человек. Во время боя рядовой Гельвий Руф отличился тем, что спас жизнь римлянина, и Апроний наградил его воротником и копьем; к награде император добавил гражданскую корону, сожалея, скорее с грустью, чем с гневом, что проконсул не воспользовался своим правом наградить его этой дополнительной честью. Поскольку нумидийцы потеряли боевой дух и презирали осады, Такфаринас перешел к партизанской войне, уступая позиции, когда противник начинал наступление, а затем возвращаясь, чтобы беспокоить тыл. Действительно, пока африканец придерживался этой стратегии, он безнаказанно обманывал неэффективного и изможденного римлянина. Но когда он свернул в прибрежный район и обременился обозом добычи, который удерживал его недалеко от стационарного лагеря, Апроний Цезиан, двигаясь по приказу своего отца с конницей и вспомогательными когортами, усиленными наиболее мобильными легионерами, провел успешное сражение и преследовал нумидийцев в пустыне. 22 1 Тем временем в Риме Лепида, которая, помимо знатного рода Эмилианов, владела Суллой и Помпеем в качестве прадедов, была обвинена в притворстве матерью Публием Квиринием, богатым и бездетным человеком. Ей были предъявлены дополнительные обвинения в прелюбодеянии, отравлениях и расследованиях, проведенных через астрологов в отношении дома Цезаря. Защита находилась в руках ее брата, Мания Лепида. Несмотря на ее дурную славу и вину, Квириний, продолжая свою злобу после развода с ней, снискал ей определенную долю сочувствия. Нелегко понять чувства императора во время этого суда: так искусно он переворачивал и смешивал проявления гнева и милосердия. Он начал с того, что попросил сенат не рассматривать обвинения в государственной измене; Затем он заманил бывшего консула Марка Сервилия вместе с несколькими другими свидетелями, чтобы они изложили те самые факты, которые он, по-видимому, хотел скрыть. Рабы Лепиды, опять же, находились под военным арестом; он передал их консулам и не позволил допросить их под пытками по вопросам, касающимся его собственной семьи. Аналогичным образом он освободил Друза, назначенного консулом, от необходимости первым высказаться по этому вопросу. Некоторые истолковали это как уступку, освобождающую остальных членов от необходимости давать согласие; другие же восприняли это как зловещий замысел, поскольку он не уступил бы ничего, кроме обязанности осудить. 23 1 В ходе Игр, прервавших суд, Лепида вошла в театр в сопровождении нескольких знатных женщин; и там, плача, рыдая, взывая к своим предкам и самому Помпею, которому это здание было посвящено, чьи статуи стояли перед их глазами, она вызвала такое сочувствие, что толпа разрыдалась, разразившись яростным и зловещим воплем против Квириния, которому они предали беззаботные годы, бесплодную постель и ничтожную семью, женщине, некогда предназначенной стать невестой Луция Цезаря и невесткой обожествленного Августа. Затем, после пыток ее рабов, стало известно о ее преступлениях; и предложение Рубеллия Бланда, настаивавшего на ее официальном объявлении вне закона, было принято. Друз встал на его сторону, хотя другие предлагали более мягкие меры. Позже, в качестве уступки Скауру, у которого был от нее сын, было решено не конфисковывать ее имущество. И вот наконец Тиберий сообщил, что узнал от рабов Квириния, будто Лепида пытался отравить их господина. 24 1 Несмотря на бедствия великих домов (ведь Пизон был потерян для Кальпурнийцев, а Лепида — для Эмилиев), некоторым утешением стало возвращение Децима Силана в семью Юниан. Его несчастье заслуживает краткого ретроспективного обзора. Судьба, благосклонная к обожествленному Августу в его общественной жизни, была менее благоприятны для него дома из-за невоздержанности его дочери и внучки, которых он изгнал из столицы, а прелюбодеев наказал смертью или изгнанием. Обозначив главный грех обоих полов суровыми названиями святотатства и измены, он переступил границы как мягких наказаний прежних времен, так и собственных законов. Но судьбу других преступников я зафиксирую вместе с общей историей того века, если мне удастся выполнить поставленную передо мной задачу и я смогу уделить внимание другим темам. Децим Силан, беззаконный любовник внучки Августа, хотя и не понес более сурового наказания, чем лишение императорской дружбы, понимал, что это означает изгнание; и только после восшествия на престол Тиберия он осмелился обратиться к сенату и суверену через своего влиятельного брата Марка Силана, чье высокое происхождение и красноречие обеспечили ему доминирующее положение. Тем не менее, пока Силан выражал свою благодарность перед сенатом, Тиберий ответил, что «он также рад возвращению своего брата из далекого паломничества: он имел на это неоспоримое право, поскольку был изгнан не по решению сената и не по закону. В то же время он сохранил в силе возражения своего отца против него; и возвращение Силана не отменило желания Августа». Соответственно, он поселился в Риме на будущее, но без занимаемой должности. 25 1 Затем было внесено предложение уточнить положения Lex Papia Poppaea. Этот закон, дополняющий юлианские мольбы, был принят Августом в последние годы его жизни с целью ужесточения наказаний за безбрачие и увеличения ресурсов казны. Однако он не смог популяризировать брак и семью — бездетность оставалась в моде. С другой стороны, постоянно росло число лиц, подлежащих судебному преследованию, поскольку каждой семье угрожала подрывная деятельность со стороны доносчиков; и там, где страна некогда страдала от своих пороков, теперь она оказалась в опасности из-за своих законов. Это обстоятельство наводит на мысль, что мне следует более подробно обсудить происхождение законодательства и процессы, которые привели к появлению бесчисленных и сложных законов нашего времени. 26 1 Первобытный человек, еще не затронутый преступными страстями, жил без упреков и вины, и, следовательно, без наказаний и принуждения: награды были не нужны, когда добро искалось инстинктивно, и того, кто не желал ничего, кроме того, что было санкционировано обычаями, нельзя было отговаривать угрозами. Но когда равенство стало устарелым, а амбиции и насилие вытеснили скромность и самоотречение, возникла волна деспотизма, которая у многих народов остается неизменной. Несколько общин, либо с самого начала, либо после череды царей, решили установить правление на основе законов. Самые ранние образцы были простыми творениями недалеких умов, наиболее известными из которых были законы, принятые на Крите Миносом, в Спарте Ликургом и в Афинах Солоном — последние уже более сложные и многочисленные. В нашем случае, после абсолютной власти Ромула, Нума навязал своему народу узы религии и кодекс, продиктованный Небесами. Другие открытия были сделаны Туллом и Анком. Но прежде всего Сервий Туллий стал диктатором законов, которым должны были подчиняться сами цари. 27 После изгнания Тарквиния, чтобы сдержать сенаторские фракции, община разработала множество постановлений для защиты своих свобод или установления согласия; появились децемвиры; и, включив в себя лучшие черты иностранных конституций, были собраны Двенадцать таблиц — окончательный пример справедливого законодательства. Ибо последующие законы, хотя иногда и были вызваны преступлением и направлены против преступника, чаще принимались грубой силой вследствие классовых разногласий — чтобы открыть путь к незанятой должности, изгнать патриота или достичь какой-либо другой извращенной цели. Отсюда и наши демагоги: наши Гракхи и Сатурнины, а с другой стороны — Друз, претендующий на столь же высокое положение от имени сената; в то время как провинциалы попеременно подкупались надеждами и обманывались трибунским вето. Даже итальянская война, вскоре сменившаяся гражданской войной, не смогла прервать поток противоречивого законодательства; Пока Сулла, в период своей диктатуры, не отменил или не перевернул старые статуты, добавив к ним свои собственные, не остановил этот процесс, но ненадолго. Спокойствие было немедленно нарушено Рогациями Лепида, и вскоре после этого трибуны были лишены права бесчинствовать в стране по своему усмотрению. И теперь начали приниматься законы, не только национального, но и чисто индивидуального характера, и когда государство было наиболее коррумпировано, законов было больше всего. 28 1 Затем пришло третье консульство Помпея. Но этот избранный реформатор общества, действовавший средствами более пагубными, чем злоупотребления, этот создатель и нарушитель собственных постановлений, мечом лишился того, что держал в руках. За этим последовали двадцать бурных лет раздоров, в течение которых законы и обычаи перестали существовать: злодеяния были неприкосновенны, а приличия нередко карались смертью. Наконец, в своем шестом консульстве Август Цезарь, чувствуя себя в безопасности, отменил приказы своего триумвирата и представил нам законы, призванные служить нашим нуждам в мире и под властью князя. С тех пор оковы были затянуты: над нами поставили часовых, которых, согласно папско-поппейскому праву, заманивали наградами; так что, если человек уклонялся от привилегий отцовства, государство, как всеобщий родитель, могло занять освободившееся наследство. Но они зашли слишком далеко: столица, Италия, каждый уголок римского мира пострадали от их нападений, и позиции многих были полностью разрушены. В самом деле, возникла угроза террора, когда Тиберий, чтобы найти решение, по жребию выбрал пять бывших консулов, пять бывших преторов и такое же количество обычных сенаторов: орган, который, распутав многие юридические узлы, на время принес некоторое облегчение. 29 1 Примерно в то же время он поручил сыну Германика, Нерону, вступившему в зрелое состояние, обратиться за помощью к Отцам Церкви и, чтобы удручить слушателей, попросил освободить его от обязанностей члена Вигинтивирата и разрешить ему баллотироваться на пост квестора на пять лет раньше установленного законом возраста. Он умолял, что такие же уступки были предоставлены ему и его брату по инициативе Августа. Но даже тогда, я полагаю, были те, кто втайне насмехался над этими княжескими просьбами; и все же это были ранние дни господства Цезаря, ранние обычаи были более человечными, и отношения отчима и пасынка менее значимы, чем отношения деда и внука. Нерону, кроме того, был дарован понтификат, и в день его первого появления на Форуме щедрые дары были розданы низшим сословиям, которые были вне себя от радости, увидев, что отпрыск Германика достиг уже совершеннолетия. Их радость вскоре усилилась после его женитьбы на дочери Друза, Юлии; однако удовлетворение, выраженное этими событиями, уравновешивалось неприязнью к выбору Сеяна в качестве будущего тестя сына Клавдия. Создавалось впечатление, что император запятнал достоинство своего дома, излишне возвышая Сеяна, которого уже тогда подозревали в более чем законных амбициях. 30 1 В конце года скончались два известных римлянина: Луций Волусий и Саллюстий Крисп. Волусий принадлежал к старинному роду, который, тем не менее, никогда не поднимался выше преторства. Он сам обогатил его благодаря консульству и, помимо исполнения обязанностей цензора при отборе всадников-декуриев, стал первым накопительом богатства, поднявшего состояние семьи до неизмеримых высот. Крисп, по происхождению всадник, был внуком сестры Гая Саллюстия, блестящего римского историка, который усыновил его и принял в свою семью. Таким образом, для него открылся путь к высоким должностям; но, решив подражать Меценаю, не занимая сенаторского поста, он превзошел по влиянию многих, кто одержал победу на выборах или получил консульский пост; В то время как своей элегантностью и утонченностью он отличался от старой римской школы, а в щедрых и пышных масштабах своего поместья граничил с расточительностью. Однако под всем этим скрывалась умственная энергия, способная справиться с гигантскими задачами, и тем более активная, чем чаще он демонстрировал сонливость и апатию. Поэтому, после Мецената, пока тот был жив, а позже и после него, именно он нес бремя тайн императоров. Он был посвящен в убийство Агриппы Постума; но с возрастом он сохранил скорее видимость, чем реальность дружбы со своим государем. Та же участь выпала и Меценату — то ли влияние, редко вечное, умирает естественной смертью, то ли наступает насыщение, иногда у монарха, которому больше нечего было дать, иногда у фаворита, которому больше нечего было желать. 31 1 Теперь же прибыло четвертое консульство Тиберия и второе Друза — заметное объединение отца и сына. Ведь тремя годами ранее такое же официальное партнерство Германика и Тиберия не было ни благодарно дяде, ни так тесно связано кровными узами. В начале года Тиберий, заявив о намерении восстановить здоровье, удалился в Кампанию; либо для того, чтобы постепенно подготовиться к длительному и непрерывному отсутствию, либо для того, чтобы Друз, по просьбе своего отца, исполнял свои консульские обязанности в одиночку. По счастливой случайности, пустяковое дело, переросшее в серьезный конфликт, дало князю материал для завоевания популярности. Домиций Корбулон, занимавший пост претора, пожаловался сенату на то, что молодой аристократ Луций Сулла не уступил ему место на гладиаторских боях. На стороне Корбулона были его возраст, национальные обычаи и пристрастия старших; Мамерк Скавр, Луций Аррунций и другие приближенные Суллы активно выступали против. Произошёл резкий обмен речами, в которых упоминался пример наших предков, осуждавших юношеское неуважение в тяжких указах; до тех пор, пока Друз не произнес речь, призванную разрядить обстановку, и Корбуло не получил одобрения от Мамерка, который был одновременно дядей Суллы, его отчима, и самым красноречивым оратором того поколения. Именно Корбуло вновь поднял шум, заявив, что множество дорог по всей Италии разрушены и непригодны для строительства из-за мошенничества подрядчиков и халатности судей. Он охотно взялся за судебное преследование, но результаты были расценены не как благо для общества, а как катастрофа для многих, чья собственность и репутация пострадали от безжалостных конфискаций и принудительных продаж. 32 1 Вскоре после этого Тиберий в письме сообщил сенату, что Африка вновь была встревожена вторжением Такфарина, и что Отцы должны проявить рассудительность при выборе проконсула, обладающего военным опытом и физическими данными, подходящими для этой кампании. Секст Помпей усугубил ситуацию, выразив свою ненависть к Марку Лепиду, которого он назвал бездушным и нищим выродком, которого, следовательно, следует отстранить и от азиатской провинции. Сенат не одобрил это: Лепид, по его мнению, был скорее кротким, чем трусливым; и, поскольку его наследство было подорвано, почетное имя, носимое без порицания, было титулом чести, а не позора. Соответственно, он отправился в Азию; а что касается Африки, было решено предоставить императору право выбрать человека на этот пост. 33 1 В ходе дебатов Цецина Север предложил, чтобы ни один магистрат, которому была выделена провинция, не сопровождался своей женой. Он заранее довольно подробно объяснил, что «у него была супруга по сердцу, родившая ему шестерых детей; однако в частном порядке он соблюдал правило, которое предлагал для общественности; и, хотя он провел свои сорок кампаний в той или иной провинции, она всегда оставалась в пределах Италии. В старом постановлении, запрещавшем перевозить женщин в провинции или за границу, был смысл: в свите дам были элементы, склонные из-за роскоши или робости замедлять дела мира или войны и превращать римский марш в нечто, напоминающее восточное шествие. Слабость и недостаток выносливости были не единственными недостатками этого пола: дайте им свободу, и они станут жесткими, интриганскими, амбициозными. Они маршировали среди солдат; у них были центурионы по первому требованию. Недавно женщина председательствовала на учениях когорт и маневрах легионов. Пусть его слушатели задумаются над тем, что всякий раз, когда судили магистрата за растрату, большинство Обвинения были выдвинуты против его жены. Именно к жене сразу же примкнули самые низшие провинциалы; именно жена взяла дело в свои руки и вела переговоры. На улицах было два влиятельных человека, которым можно было отдавать честь; два правительственных дома; а самые упрямые и авторитарные приказы исходили от женщин, которые, некогда скованные законами Оппиана и другими законами, теперь сбросили свои цепи и правили безраздельно в доме, в судах и к тому времени уже в самой армии. 34 1 Несколько членов с одобрением выслушали речь; большинство же прервали ее протестами, заявив, что по этому вопросу не было ни предложения, ни компетентного цензора в таком важном вопросе. Вскоре ему ответил Валерий Мессалин, сын Мессалы, в котором чувствовалось некоторое сходство с красноречием отца: — «Многое из суровости старого мира было смягчено и уменьшено; Рим больше не был окружен войнами, и провинции не были враждебны. Теперь были сделаны некоторые поблажки для нужд женщин, но не настолько, чтобы это смущало даже их супругов, не говоря уже о наших союзниках: все остальное жена делила с мужем, и в мирное время это не создавало трудностей. Конечно, тот, кто начинает войну, должен препоясать чресла свои; но, когда он возвращается после своих трудов, какие утешения могут быть более законными, чем утешение его помощницы? — Но некоторые женщины впали в интриги или алчность. — Ну, разве не слишком многие из магистратов сами были подвержены искушениям в разных обличьях? И все же наместники по-прежнему отправлялись на наместничества! — Мужья часто развращались развращенность их жен. — И неужели каждый мужчина был неподкупен? Оппийские законы в прежние времена были санкционированы потому, что этого требовали обстоятельства государства; более поздние помилования и смягчения наказания были обусловлены целесообразностью. Бессмысленно называть нашу собственную инертность другим именем: если женщина нарушала границы, вина лежала на муже. Более того, было несправедливо, что из-за слабости одного или двух женатые мужчины в целом разлучались со своими партнершами в радости и горести, в то время как пол, по природе своей хрупкий, оставался один, подвергаясь собственной сладострастности и чужим желаниям. Вряд ли с помощью наблюдения на месте можно было сохранить брачные узы невредимыми: что бы случилось, если бы на несколько лет они были расторгнуты так же полностью, как разводом? Пока они принимали меры против злоупотреблений в других местах, было бы неплохо помнить о скандалах столицы! Друз добавил несколько предложений о своей семейной жизни: — «Князья не Ему изредка приходилось посещать отдаленные уголки империи. Как часто обожествленный Август путешествовал на запад и восток с Ливией в качестве своей спутницы! Он сам совершил экспедицию в Иллирию; и, если была цель, он был готов отправиться в другие страны — но не всегда без му anguish, если его разлучали с любимой женой, матерью их многочисленных общих детей». Таким образом, предложение Цецины было отклонено. 35 1 На следующем заседании сената было письмо от Тиберия, в котором, после косвенного упрека в адрес Отцов, «передавших все свои обязанности государю», он выдвинул кандидатуры Мания Лепида и Юния Блеза, каждый из которых должен был быть избран проконсулом Африки. Затем были заслушаны оба кандидата. Лепид, извиняясь с особой настойчивостью, указывал на состояние своего здоровья, возраст своих детей и свою дочь, которая теперь была готова к замужеству; также было понятно, хотя и не сказано прямо, что Блез был дядей Сеяна и, следовательно, слишком сильным конкурентом. Ответ Блеза формально был отказом; но это был отказ менее бескомпромиссный, и единодушная лесть помогла ему изменить свое решение. 36 1 Затем стало известно о практике, о которой шепотом говорили многие в частных жалобах. Наблюдалась растущая тенденция среди черни оскорблять и порочить уважаемых граждан и избегать наказания, хватая за что-нибудь изображение Цезаря. Даже вольноотпущенников и рабов искренне боялись те покровители или владельцы, против которых они поднимали свой голос или руки. Отсюда и речь сенатора Гая Цестия: — «Князья, признавал он, были равны божествам; но само божество внимало лишь справедливым мольбам просителей, и никто не бежал в Капитолий или другое святилище города, чтобы использовать его как прибежище для своих преступлений. Законы были отменены — сброшены с основания — когда Анния Руфилла, которую он признал виновной в мошенничестве в суде, смогла оскорбить и угрожать ему на Форуме, на пороге курии; в то время как он сам не осмеливался обратиться к закону из-за портрета государя, с которым она его противопоставила». Подобные, а в некоторых случаях и более серьезные случаи, описывались гулом голосов вокруг него; и обращения к Друзу, чтобы тот подал пример наказания, продолжались до тех пор, пока он не приказал вызвать ее и после вынесения обвинительного приговора заключить в общественные камеры. 37 1 Кроме того, Консидий Эквий и Целий Курсор, римские всадники, выдвинувшие против претора Магия Цецилиана ложные обвинения в государственной измене, были по распоряжению императора наказаны указом сената. Оба инцидента были приписаны Друзу; считалось, что, находясь в столице среди собраний и бесед своих сограждан, он оказывал смягчающее влияние на непостижимые замыслы своего отца. Учитывая его молодость, даже его распущенность не вызывала особого недовольства: лучше было ему следовать своему призванию — быть архитектором днем, гурманом ночью — чем жить в одиночестве, глухим к голосу удовольствия и погруженным в мрачную бдительность и зловещие размышления. 38 1 Ибо Тиберий и доносчики не проявляли усталости. Анхарий Приск обвинил Цезия Корда, проконсула Крита, в растрате: к обвинению было добавлено обвинение в государственной измене, являвшееся теперь дополнением ко всем обвинениям. Антистий Вет, вельможа Македонии, был оправдан по обвинению в прелюбодеянии: Цезарь отчитал судей и вызвал его на суд по обвинению в государственной измене как недовольного человека, причастного к замыслам Рескупориса в период после убийства Котиса, когда тот замышлял войну против нас. Подсудимый был приговорен, соответственно, к запрету огня и воды с условием, что местом его заключения будет остров, не слишком удобно расположенный ни для Македонии, ни для Фракии. После раздела монархии между Роэметаллеком и потомками Котиса, которые в период своего несовершеннолетия находились под опекой Требеллена Руфа, Фракия, непривычная к римским методам, разделилась сама на себя; и обвинения против Требеллена были не более жестокими, чем обвинения против Роэметаллека за то, что он не отомстил за обиды своих соотечественников. Три могущественных племени, Кёлалеты, Одрисы и Дии, взялись за оружие, но под командованием отдельных вождей, одинаково малоизвестных: этот факт спас нас от коалиции, которая могла бы привести к серьезной войне. Одна часть племени втянула в конфликт близлежащие районы; другая перешла через горный хребет Гемус, чтобы вывести на фронт отдаленные кланы; наиболее многочисленное и наименее беспорядочное осадило царя в Филиппополе, городе, основанном Филиппом Македонским. 39 1 Получив известие, Публий Веллей, возглавлявший ближайшее войско, послал вспомогательную конницу и легкие когорты, чтобы разобраться с бродячими бандами, искавшими добычу или новобранцев; сам же он возглавил пехоту, чтобы снять осаду. Успех пришел сразу же: мародеры были преданы мечу; в осаждающих войсках вспыхнули разногласия; царь совершил удачную вылазку, и прибыл легион. Ни битва, ни сражение не могут быть применены к делу, в котором полувооруженные люди и беглецы были зверски убиты без пролития римской крови. 40 1 В том же году зародилось восстание среди сильно обремененных долгами общин галльских провинций. Наиболее активными его инициаторами были Юлий Флор среди тревиров и Юлий Сакровир среди эдуев. Каждый из них был человеком благородного происхождения, чьи заслуги были вознаграждены римским гражданством в те годы, когда римское гражданство было редкостью и предоставлялось только по заслугам. На тайных совещаниях, собирая в свои советы каждого отчаянного человека или любого негодяя, чье нищета и чувство вины делали преступление необходимостью, они договорились, что Флор поднимет бельги, а Сакровир — менее отдаленных галлов. И вот на собраниях и конвентах они делали свои подрывные заявления о постоянных данях, непомерных процентных ставках, жестокости и гордыне правителей: — «Легионы взбунтовались после известия об убийстве Германика, и это была беспрецедентная возможность для восстановления своей независимости: им достаточно было взглянуть из собственных ресурсов на нищету Италии, невоинственное городское население, слабость армий, за исключением примеси иностранцев». 41 1 Едва ли найдётся сообщество, в котором не зародилось бы это движение; но первый всплеск произошёл среди андекавов и туронов. Первые были подавлены легатом Ацилием Авиолой, который вызвал когорту, несшую гарнизонную службу в Лугдунуме; туроны же были разгромлены отрядом легионеров, посланных Визеллием Варроном, легатом Нижней Германии. Командующим снова был Авиола, поддержанный несколькими галльскими вождями, которые привели вспомогательных войск с намерением на время скрыть их предательство и раскрыть его в более благоприятный момент. Сам Сакровир присутствовал там, заметная фигура, призывая своих людей нападать на Рим, причём без головного убора, — «чтобы показать свою храбрость», — объяснил он. Однако пленные обвинили его в том, что он должен был выдать себя, чтобы не стать мишенью для метательных снарядов. Тиберий, с которым посоветовались по этому поводу, отверг эту информацию и своей нерешительностью способствовал началу войны. 42 1 Тем временем Флор продолжал осуществлять свои планы и пытался склонить отряд конницы, зачисленный в окрестностях Тревеса, но содержавшийся на нашей службе и под нашей дисциплиной, к началу военных действий путем расправы над римскими финансистами. Нескольким людям удалось склонить на свою сторону, но большая часть осталась верна. Помимо них, толпа должников и иждивенцев взяла в руки оружие и направлялась в лесистую местность, известную как Арденны, когда легионы, выделенные Визеллием и Гаем Силием из своих двух армий, остановили их движение по противоположным дорогам. Юлий Инд, соотечественник повстанцев, враждовавший с Флором и, следовательно, более желавший служить, был отправлен вперед с отрядом отборных солдат и рассеял все еще беспорядочную толпу. Флор ускользнул от завоевателей в неизвестных укрытиях и в конце концов пал от собственной руки, заметив солдат, захвативших все выходы. 43 1 Так закончилось восстание, по крайней мере, для тревиров. Среди эдуев беспорядки приняли более серьёзный оборот, что и следовало ожидать, учитывая превосходство их богатства и удалённость подавляющей силы. Племенная столица, Августодунум, была захвачена вооружёнными отрядами Сакровира, который намеревался завербовать младших членов знатных галльских семей, получавших хорошее образование в городских школах, и использовать их в качестве залога для присяги их родителей и родственников: одновременно он тайно раздавал молодым людям оружие собственного производства. Его последователей было сорок тысяч; пятая часть была вооружена по образцу легионеров; остальные – копьями для охоты на кабанов, кольчугами и другими охотничьими орудиями. К ним он добавил отряд рабов, предназначенных для гладиаторских боев и заключенных в сплошные железные оболочки, как это было принято в стране: так называемые «круппеларии» — которые, хотя и слишком тяжелы, чтобы наносить раны, непробиваемо защищены от них. Эти силы неуклонно увеличивались: соседние округа еще открыто не взяли на себя обязательства, но частный энтузиазм был высок, и отношения между римскими полководцами, спорившими о ходе кампании, который каждый считал своим правом, были напряженными. Наконец, Варрон, теперь уже старый и слабый, уступил место Силию, который все еще был в расцвете сил. 44 1 В Риме, однако, ходили слухи, что восстали не только тревиры и эдуи, но и шестьдесят четыре колена Галлии: германцы присоединились к союзу, испанцы колебались, и, как и во всех слухах, каждое заявление преувеличивалось и принималось на веру. Патриот, стремящийся к сохранению государства, скорбел; но многие ненавидели существующий порядок и жаждали перемен, и даже в собственной опасности ликовали, осыпая упреками Тиберия, который в этом хаосе событий мог сосредоточить свое внимание на записках доносчиков: — «Неужели и Сакровир предстанет перед сенатом за измену? Наконец-то появились люди , чтобы остановить эти смертоносные послания мечом! Сама война была желанным обменом на ужасы мира». Тем более решительным было его нарочитое безразличие; Он не менял места и взгляда, а сохранял свое обычное поведение все эти дни, то ли из-за глубокой замкнутости, то ли потому, что знал, что беспорядки были умеренного масштаба и менее масштабны, чем сообщалось. 45 1 Тем временем Силий, двигаясь с двумя легионами, выдвинул вспомогательный отряд и опустошал деревни секванов, которые находились на самой оконечности границы, примыкая к эдуям и их союзникам, вооруженным оружием. Затем он на полной скорости двинулся на Августодунум. Марш был похож на гонку между знаменосцами, и даже рядовые солдаты гневно протестовали против остановки на обычный отдых или длительного ночного бивака: — «Пусть они видят только повстанцев впереди и сами будут видны: этого достаточно для победы!» На двенадцатом километре Сакровир и его войска появились на открытой местности. Он разместил своих бронированных людей в авангарде, когорты — на флангах, а полувооруженных последователей — в тылу. Он сам, великолепно восседая на коне, в сопровождении группы вождей, подъехал к своим войскам, напоминая им о древних лаврах галлов и о поражениях, которые они нанесли римлянам; о том, как славна будет их свобода, если они одержат победу; и насколько невыносимее будет их рабство, если они будут побеждены снова. 46 1 Его слова были немногочисленны и обращены к безрадостной аудитории: легионы, участвовавшие в боях, наступали, а необученные горожане, новички в военном деле, почти не могли контролировать свои глаза и уши. С другой стороны — хотя предвкушаемая надежда устранила необходимость в увещеваниях — Силий воскликнул, что это оскорбление для завоевателей Германии — вести их, как будто навстречу врагу, и сталкиваться с галлами! «Но недавно одна когорта разгромила мятежных туронов; один отряд конницы, тревиров; несколько эскадронов этой самой армии, секванов. Чем богаче эдуи, чем расточительнее их удовольствия, тем менее воинственны они; обрати их в бегство и помилуй их, когда они будут бежать». Ответ последовал в громком крике: конница окружила фланги, а пехота атаковала авангард. На флангах не было задержки; Впереди, в броне, окантованные люди ненадолго преградили путь, поскольку их броня была неуязвима для копий и мечей. Но легионеры схватили свои топоры и кирки и рубили доспехи и плоть, словно разрушая стену; другие опрокидывали неподвижные массы шестами или вилами и оставляли их лежать, как мертвых, не пытаясь подняться. Сакровир со своими самыми верными сторонниками сначала направился в Августодунум, а затем, опасаясь капитуляции, в соседнюю виллу. Здесь он пал от собственной руки, остальные — от полученных друг другом ран; тела сгорели, когда над ними поджегли дом. 47 1 И вот наконец письмо от Тиберия сообщило сенату о начале и завершении войны. Он не преуменьшал и не преувеличивал факты, а лишь заметил, что верность и мужество его генералов, а также его собственная политика, принесли победу. В то же время он добавил причины, по которым ни Друз, ни он сам не отправились в поход, настаивая на масштабах империи и на потере престижа для суверена, если недовольство одной или двух общин заставит его покинуть столицу, которая была центром управления для всего государства. Однако теперь, когда страх перестал быть движущей силой, он отправится, осмотрит ситуацию на месте и договорится о мирном урегулировании. Отцы ордена постановили дать обеты за его возвращение, вознести мольбы и другие почести: Корнелий Долабелла, стремясь отдалиться от своих конкурентов, довел подхалимство до абсурда, предложив въехать в город из Кампании с овациями. Продолжением стало послание от Цезаря, который с оттенком гордости утверждал, что «после покорения самых свирепых народов и получения или отказа от стольких триумфов в молодости он не настолько обесценился, чтобы в преклонном возрасте добиваться сомнительной чести, оказанной за прогулку по пригородам». 48 1 Примерно в то же время он обратился к сенату с просьбой разрешить провести публичные похороны в память о смерти Сульпиция Квириния. С родовым патрицианским родом Сульпициев Квириний, происходившим из муниципалитета Ланувия, он не имел никаких связей; но как бесстрашный воин и активный слуга он добился консульства при обожествленном Августе, а чуть позже, захватив крепости Гомонаденов за киликийской границей, заслужил триумф. После своего назначения советником Гая Цезаря во время его командования в Армении он проявил не меньшее внимание к Тиберию, который тогда проживал на Родосе. Это обстоятельство император теперь раскрыл в сенате, сопроводив панегирик своим добрым услугам самому себе осуждением Марка Лоллия, которого он обвинил в подстрекательстве к сварливому и провокационному поведению Гая Цезаря. Однако у остальных людей память о Квиринии не вызывала энтузиазма, учитывая его попытку (уже замеченную) погубить Лепиду и сочетание подлости и чрезмерной власти, которое характеризовало его последние дни. 49 1 В конце года Клуторий Приск, римский всадник, получивший от императора денежную сумму за широко распространенное стихотворение, оплакивающее смерть Германика, был атакован доносчиком. Обвинение заключалось в том, что во время болезни Друза он сочинил еще один цикл стихов, которые должны были быть опубликованы после его смерти с еще большей прибылью. Клуторий с глупой болтливостью хвастался своим выступлением в доме Публия Петрония перед тещей хозяина, Вителлией, и многими знатными женщинами. Когда доносчик явился, остальные были запуганы и вынуждены были дать показания; только Вителлия настаивала, что ничего не слышала. Однако свидетели, подтвердившие роковое обвинение, были признаны более заслуживающими доверия; и по предложению назначенного консула, Гатерия Агриппы, против виновного было применено последнее наказание. 50 1 Сопротивление исходило от Мания Лепида, чья речь звучала так: — «Если, отцы-призывники, мы обращаем внимание только на один момент, — на чудовищность высказывания, которым Клуторий Приск осквернил свою душу и слух людей, — то ни келья, ни петля, ни даже пытки, предназначенные для рабов, не могут быть адекватны его наказанию. Но если, хотя пороки и преступления безграничны, наказания и средства защиты от обоих смягчаются умеренностью государя и примером ваших предков и вас самих; если есть разница между глупостью и злодеянием, между злословием и злодеянием; тогда есть место для предложения, которое не оставит вину подсудимого безнаказанной и не заставит нас сожалеть ни о нашей мягкосердечности, ни о нашей жестокосердии. Я неоднократно слышал, как наш князь выражал сожаление, когда кто-либо, покончив с собой, препятствовал его помилованию. Жизнь Клутория все еще цела: он человек, помилование которого может повлечь за собой последствия». «Он не представляет общественной угрозы; его убийство не может служить сдерживающим фактором для общества. Его занятия столь же бесполезны и непостоянны, сколь и безрассудны; и никакой серьезной и значительной опасности нельзя ожидать от человека, который, предав свою собственную бесчестность, втирается в расположение не мужчин, а глупых женщин. Однако изгоните его из Рима, конфискуйте его имущество, запретите ему пользоваться огнем и водой: таково мое предложение, и я излагаю его именно так, как если бы он был виновен по закону о государственной измене». 51 1 Один из бывших консулов, Рубеллий Бланд, согласился с Лепидом; остальные последовали предложению Агриппы; а Приска отвели в камеры и немедленно казнили. Эта оперативность вызвала типично двусмысленное порицание Тиберия в сенате. Он похвалил верность членов сената, которые так резко мстили за оскорбления, какими бы незначительными они ни были, главе государства, но осудил столь поспешное наказание за словесное оскорбление. Лепида он похвалил; Агриппу не осудил. Поэтому было решено, что ни один сенатский указ не должен быть внесен в казну до истечения девяти полных дней, и все заключенные, приговоренные к смертной казни, должны быть помилованы на этот период. Но сенат не имел права раскаиваться, и Тиберий обычно не смягчался этим промежутком времени. 52 1 За этим последовало консульство Гая Сульпиция и Децима Хатерия: год за границей царило спокойствие, хотя дома ощущалось беспокойство по поводу роскоши, которая вышла за все границы и распространилась на все, на что можно было потратить деньги. Но другие излишества, хотя и более серьезные, как правило, можно было скрыть, утаивая уплаченные цены: именно обжорство и невоздержанность стали вечной темой сплетен и вызывали тревогу, опасаясь, что князь старосветской бережливости может принять слишком жесткие меры. Ибо, когда этот вопрос был поднят Гаем Бибулом, его коллеги-эдилы также утверждали, что закон о роскоши — это мертвая буква; что запрещенные цены на продукты питания растут ежедневно; и что этот рост нельзя остановить умеренными методами. Сенат, также, когда к нему обратились за советом, без обсуждения передал вопрос императору. Но Тиберий, после многократных раздумий о том, возможно ли обуздать эти неукротимые страсти, не станет ли такая обуздание еще большим национальным злом и какова будет потеря достоинства, если он попытается провести реформу, которую не удастся осуществить или которая, если будет осуществлена, потребует унижения и позора для его самых выдающихся подданных, наконец, написал письмо сенату, суть которого заключалась в следующем: — 53 1 «В других случаях, уважаемые отцы-призывники, возможно, предпочтительнее, чтобы, если мое мнение необходимо по вопросу государственной политики, вопрос задавался и на него отвечали в моем присутствии; но в этих дебатах было лучше, чтобы я отвел взгляд; иначе, указав на тревожные черты членов, которых можно было бы обвинить в непристойной роскоши, я тоже мог бы их увидеть и, так сказать, обнаружить. Если бы наши активные эдилы заранее посоветовались со мной, я не уверен, что посоветовал бы им оставить в покое бурные и откровенные пороки, а не доводить дело до критической точки, которая могла бы лишь показать миру, с какими злоупотреблениями мы не в силах справиться. Тем не менее, они выполнили свой долг — и я хотел бы видеть каждого другого магистрата столь же тщательным в исполнении своих обязанностей. Но для меня молчание не является ни почетным, ни легким для высказывания, потому что я не являюсь ни эдилом, ни претором, ни консулом. От князя требуется нечто большее и более возвышенное; И хотя каждый присваивает себе заслуги за свои успехи, когда все ошибаются, позор достается одному. Ибо на чем я должен основывать свою первую попытку запретить и укрепиться до древнего стандарта? На бескрайних просторах наших вилл? На численности — нациях — наших рабов? На весе нашего серебра и золота? На чудесах бронзы и холста? На распущенной одежде мужчин и женщин — и особенно на женской экстравагантности, с помощью которой ради драгоценностей наше богатство перевозится в чужие или враждебные страны? 54 1 «Я знаю, что на званых ужинах и светских собраниях подобные вещи осуждаются, и звучат призывы к ограничению; но пусть кто-нибудь примет закон и назначит наказание, и те же голоса поднимутся против «этого подрыва государства, этого смертельного удара по всему великолепию, этого обвинения, в котором никто не безгрешен!» И все же даже телесные недуги, если они старые и застарелые, можно остановить только суровыми и жестокими средствами; а больная и лихорадящая душа, будучи одновременно испорченной и развращающей, нуждается в средствах для облегчения своих страданий не менее острых, чем страсти, которые ее разжигают. Все законы, открытые нашими предками, все, которые принял обожествленный Август, теперь погребены, те – в забвении, эти – к нашему еще большему стыду – в презрении. И именно это придало роскоши большую дерзость. Ибо если вы жаждете чего-то, что еще не запрещено, всегда есть страх, что может последовать запрет; но как только вы переступили запретную территорию безнаказанно, вы оставили свое Дрожь и румянец позади. — Тогда почему бережливость когда-то была правилом? — Потому что каждый сам себя контролировал; потому что мы были горожанами одного города; и даже тех искушений не было, пока наша империя ограничивалась Италией. Победами за границей мы научились растрачивать чужое имущество; победами дома — своё собственное. Как мало это значит, на что обращают внимание эдилы! Как пустяк, если оглянуться вокруг! Но, ей-богу, никто не указывает в своих предложениях, что Италия зависит от внешних поставок и что жизнь римского народа день за днем бросается на произвол судьбы, под власть волн и ветра. И если урожай провинций когда-нибудь не придет на помощь господину, рабу и фермеру, то, вероятно, наши парки и виллы должны будут нас содержать! Это, отцы-призывники, — обязанность, которая лежит на плечах князя; пренебрежение этой обязанностью приведет государство к полному разорению. От других бед лекарство должно быть внутри нас самих: пусть улучшение придет к вам. И мне — из чувства собственного достоинства, бедным — из нужды, богатым — из насыщения. Или, если найдется судья, способный пообещать необходимую энергию и строгость, я воздаю ему должное и признаю, что мои обязанности облегчены. Но если реформаторы склонны рьяно осуждать коррупцию, а затем, пожиная плоды своего осуждения, сеять вражду и передавать её себе, то поверьте мне, отцы-призывники, я тоже не горю желанием наживать вражду. Правда, пока она серьезна — и часто несправедлива — я противостою ей ради государства; но когда она бездеятельна, бессмысленна и вряд ли принесет пользу мне или вам, я справедливо прошу простить меня». 55 1 После прочтения послания Цезаря эдилы были освобождены от этой задачи; и расточительный эпикуреизм, практиковавшийся с экстравагантной расточительностью на протяжении столетия между окончанием Акцийской войны и борьбой, в результате которой Сервий Гальба взошел на трон, постепенно вышел из моды. Причины этого изменения вполне могут быть исследованы. Прежде аристократические семьи, отличавшиеся богатством или выдающимися заслугами, часто теряли свое положение из-за страсти к роскоши. Ведь по-прежнему считалось законным ухаживать за представителями народа, за жителями провинции, за зависимыми князьями или быть объектом их ухаживаний; и чем больше было состояние, дворец, положение человека, тем более внушительной была его репутация и клиентура. После беспощадных казней, когда величие славы означало смерть, оставшиеся в живых обратились к более мудрым путям. В то же время, люди, добившиеся всего сами, неоднократно избираемые в сенат из муниципалитетов, колоний и даже провинций, переняли простые, привычные для их семей обычаи; и хотя благодаря удаче или трудолюбию многие дожили до преклонного возраста в достатке, их пристрастия сохранялись до конца. Но главным сторонником более строгого кодекса был Веспасиан, сам по себе и по манере поведения принадлежавший к старой школе. С тех пор почтение к государю и стремление подражать ему оказались сильнее правовых санкций и сдерживающих мер. Или, может быть, следует сказать, что во всем есть некий цикл — как моральные, так и сезонные революции? И, конечно же, в прежние времена все было не так уж и хорошо; но и наша эпоха породила многое в сфере истинного благородства и в искусстве, чему потомки могут смело подражать. В любом случае, пусть долго сохранится почетное соперничество нашего настоящего с нашим прошлым! 56 1 Тиберий, теперь, когда его пресечение натиска доносчиков принесло ему репутацию умеренного правителя, отправил письмо в сенат, желая передать Друзу трибунскую власть. Эта фраза, означающая высшее достоинство, была открыта Августом, который не хотел принимать титул царя или диктатора, но желал какого-либо титула, указывающего на его превосходство над всеми другими властями. Позже он выбрал Марка Агриппу своим партнером в этой власти, а затем, после смерти Агриппы, Тиберия Нерона; его целью было не оставлять сомнений в преемственности. Таким образом, он считал, что подавит необоснованные надежды других претендентов, в то же время веря в самообладание Нерона и в собственное величие. В соответствии с этим прецедентом Тиберий поставил Друза на порог империи, хотя при жизни Германика он держал свое решение между ними двумя. — Однако теперь, начав письмо с молитвы о том, чтобы Небеса обратили его советы на благо королевства, он посвятил несколько предложений, свободных от ложных приукрашиваний, характеристике юноши: — «У него была жена и трое детей; и он достиг возраста, в котором прежде сам был призван обожествленным Августом на ту же должность. И это произошло не поспешно, а только после восьми лет испытаний, после подавления мятежей, завершения войн, одной победы и двух консульств, ему было поручено разделить уже знакомую задачу». 57 1 Члены парламента предвидели это заявление, и поэтому хорошо подготовились к его принятию. Однако их изобретательность ограничилась лишь указами о воздвигновении надгробий князей, алтарей богам, храмов, арок и других традиционных почестей. Исключением стало предложение Марка Силана, который, стремясь выразить одобрение принципату, но при этом оскорбить консульство, предложил, чтобы на общественных и частных памятниках надпись с указанием даты содержала имена не консулов этого года, а лиц, осуществляющих трибунскую власть. Квинт Хатерий, предложивший вывесить в здании сената золотые буквы с постановлениями этого дня, был высмеян как старик, который ничего не сможет извлечь из своего отвратительного восхваления, кроме позора. 58 1 Тем временем, после того как правление Юния Блеза в Африке было продлено, Фламен Диалис, Сервий Малугиненсис, потребовал выделить ему Азию. «Это было распространенное заблуждение, — настаивал он, — что фламенам Юпитера не разрешалось покидать Италию; и его собственный правовой статус не отличался от статуса фламенов Марса и Квирина. Если им были выделены провинции, почему же это право было отказано жрецам Юпитера? По этому вопросу не было найдено никакого национального указа — ничего в Церемониальных книгах. Понтифики часто совершали обряды Юпитера, если фламен был не в состоянии это сделать из-за болезни или государственных дел. В течение семидесяти пяти лет после самоубийства Корнелия Мерулы никто не был назначен на его место, однако обряды не прерывались. Но если столько лет могло пройти без нового создания и без ущерба для культа, насколько же легче он мог отсутствовать в течение двенадцати месяцев, занимая проконсульскую должность? Личная вражда, несомненно, в прежние времена заставляла понтификов запрещать его ордену посещать провинции: сегодня, по милости Небес, главный «Понтифик был также главой людей, неподвластным зависти, злобе или личным прихотям». 59 1 Поскольку авгур Лентул и другие выдвинули различные возражения против этого аргумента, в итоге было решено дождаться вердикта самого верховного понтифика. Тиберий отложил расследование правового статуса фламена, но изменил церемонии, которые были запланированы для прославления трибунской власти Друза; он особенно критиковал беспрецедентное предложение Хатерия и золотые надписи, столь противоречащие римским обычаям. Было также зачитано письмо Друза, которое, хотя и было написано в скромной тональности, производило впечатление крайней высокомерия. «Итак, — говорили люди, — мир дошёл до того, что даже юноша, удостоенный такой чести, не осмеливался приблизиться к божествам Рима, ступить на землю сената или, по крайней мере, принять покровительство на родной земле. Война, должно быть, предполагали они, или какая-то отдалённая часть мира задерживала его; хотя в тот момент он прогуливался по озёрам и пляжам Кампании! Таково было посвящение правителя человечества, это были первые уроки, полученные от отеческого воспитания! Седовласый император мог, если хотел, отшатнуться от взглядов своих сограждан и сослаться на усталость возраста и проделанную работу; но в случае с Друзом, какое препятствие могло быть, кроме гордости?» 60 1 Тиберий, однако, укрепляя свою власть принципата, даровал сенату тень прошлого, представив претензии провинций на обсуждение его членов. Ибо во всех греческих городах росла небрежность и безнаказанность в предоставлении убежища. Храмы были заполнены отбросами рабского населения; одно и то же убежище предоставлялось должнику против его кредитора и человеку, подозреваемому в тяжком преступлении; и никакая власть не была достаточно сильна, чтобы подавить фракции народа, который защищал человеческие преступления наравне с божественным поклонением. Поэтому было решено, что соответствующие общины должны направить свои хартии и депутатов в Рим. Некоторые без борьбы отказались от своих претензий, которые они заявляли без законных оснований; многие полагались на старые суеверия или на свои услуги римской нации. Это было впечатляющее зрелище, которое предоставил нам тот день, когда сенат, обладая полной свободой, как и прежде, подтверждать или изменять благотворительные пожертвования своих предшественников, конституции провинций, даже указы царей, чья власть предшествовала гербу Рима, и сами обряды божеств. 61 1 Первыми появились эфесцы. «Аполлон и Диана, — заявили они, — не родились, как принято считать, на Делосе. В Эфесе была река Кенхрий, с рощей Ортигия; там Латона, с тяжелым лоном и поддерживаемая оливковым деревом, сохранившимся до наших дней, родила небесных близнецов. Роща была освящена по божественному повелению; и там сам Аполлон, убив циклопов, избежал гнева Юпитера. Впоследствии отец Либер, победитель войны, простил просящих амазонок, которые воссели у алтаря. Затем святость храма была усилена с позволения Геракла, когда он носил корону Лидии; его привилегии не были ущемлены при Персидской империи; позже они были сохранены македонцами — в последний раз нами». 62 1 Магнесийцы, последовавшие за ними, основывали свои доводы на решениях Луция Сципиона и Луция Суллы, которые после поражений Антиоха и Митридата соответственно почтили верность и мужество Магнесии, сделав святилище Леукофрины Дианы неприкосновенным убежищем. Затем Афродисий и Стратоникея представили указ диктатора Юлия в обмен на их ранние заслуги перед его делом, а также современный рескрипт обожествленного Августа, который восхвалял неизменную верность римской нации, с которой они поддерживали парфянское вторжение. Афродисий, однако, отстаивал культ Венеры; Стратоникея — культ Юпитера и Дианы Перекрестка. Заявление Иерокесарии уходило глубже в прошлое: община владела персидской Дианой с храмом, посвященным ей во времена правления Кира; В тексте упоминались Перпенна, Исаврик и многие другие военачальники, которые даровали такую же святость не только храму, но и окрестностям на протяжении двух миль. Затем киприоты обратились с просьбой о возведении трех святилищ: старейшего, воздвигнутого их основателем Аэрием в честь Пафийской Венеры; второго, воздвигнутого его сыном Аматом в честь Аматийской Венеры; и третьего, воздвигнутого Тевкером, изгнанным гневом своего отца Теламона, в честь Юпитера из Саламина. 63 1 Были заслушаны также делегации из других государств; пока Отцы Церкви, устав от подробностей и не желая вступать в ожесточенные дискуссии, не уполномочили консулов исследовать титулы в поисках каких-либо скрытых недостатков и вернуть весь вопрос на рассмотрение сената. Их доклад состоял в том, что — помимо уже упомянутых мною общин — они были удовлетворены наличием подлинного святилища Эскулапа в Пергаме; другие претенденты ссылались на родословные, слишком древние, чтобы быть ясными. «Смирна ссылалась на пророчество Аполлона, по повелению которого город посвятил храм Венере Стратоникской; Тенос — на пророчество из того же источника, предписывающее освящение статуи и святилища Нептуну. Сардис обратился к более знакомой теме, получив разрешение от победоносного Александра; Милет в равной степени доверял царю Дарию. Однако в обоих случаях божественным объектом поклонения была Диана, а в другом — Аполлон. Критяне же требовали памятник обожествленному Августу». Соответственно, сенат принял ряд резолюций, скрупулезно лестных, но все же устанавливающих ограничения; заявителям было приказано установить медные таблички внутри храмов как в качестве торжественного памятника, так и в качестве предостережения от впадения в светские интриги под прикрытием религии. 64 1 Примерно в то же время серьезная болезнь Юлии Августы вынудила императора поторопиться с возвращением в столицу, поскольку гармония между матерью и сыном оставалась подлинной, или же их ненависть была скрыта: незадолго до этого Юлия, посвящая надгробие обожествленному Августу недалеко от театра Марцелла, в надписи после своего имени указала имя Тиберия; и считалось, что, восприняв этот поступок как посягательство на императорское достоинство, он с глубоким и скрытым недовольством запер его в своей груди. Теперь же сенат издал указ о торжественном заступничестве и проведении Великих Игр — последние должны были быть организованы понтификами, авгурами и Пятнадцатью, при содействии Семи и августовских братств. Луций Апроний предложил, чтобы Фетиалы также председательствовали на Играх. Цезарь возражал, проводя различие между прерогативами различных жреческих орденов, приводя прецеденты и указывая на то, что «фетиалы никогда не обладали такой степенью достоинства, в то время как августалы были приняты в число других только потому, что их священство было особым священством дома, за который предлагалось заступничество». 65 1 Я не собираюсь останавливаться на каких-либо сенаторских предложениях, за исключением тех, которые отличались благородством или памятной порочностью; в этом случае они подпадают под мое понимание первой обязанности истории — обеспечить, чтобы заслуги не остались незамеченными, и предотвратить ужасы потомства, связанные со словом и делом. Но тот век был настолько запятнан, его подхалимство настолько низменным было, что не только великие деятели государства, вынужденные прикрывать свое величие раболепием, но и все сенаторы консульского ранга, значительная часть преторов, многие рядовые члены, соревновались друг с другом в выдвижении самых отвратительных и экстравагантных резолюций. Предание гласит, что Тиберий, покидая курию, имел обыкновение восклицать по-гречески: «Эти люди! — как они готовы к рабству!» Даже он, несмотря на свои возражения против общественной свободы, явно устал от такого подобострастного терпения со стороны своих рабов. 66 1 Затем, шаг за шагом, они переходили от унизительного к жестокому. Гай Силан, проконсул Азии, обвиненный провинциалами в вымогательстве, подвергся одновременной атаке со стороны бывшего консула Мамерка Скавра, претора Юния Отона и эдила Бруттедия Нигера, которые выдвинули против него обвинение в нарушении божества Августа и презрении к величию Тиберия, в то время как Мамерк играл с прецедентами древности — обвинением Луция Котты Сципионом Африканским, Сервия Гальбы Катоном Цензором, Публия Рутилия Марком Скавром. Таковы, как известно всем, были преступления, за которые отомстили Сципион и Катон, или знаменитый Скавр, прадед Мамерка, которого он опозорил перед предками своей бесчестной деятельностью! Прежней профессией Юния Отона было содержание школы; впоследствии, под влиянием Сеяна, он стал сенатором, и своей наглостью и дерзостью, если это было возможно, еще больше опозорил свое скромное происхождение. Бруттедий, щедро одаренный различными способностями и обреченный, если будет идти прямым путем, достичь всех высот, был движим духом спешки, который побудил его обогнать сначала равных, затем начальство и, наконец, собственные амбиции: слабость, губительная для многих, даже для хороших людей, которые, презирая уверенных и медлительных, стремятся к преждевременному успеху, хотя награда может сопровождаться и гибелью. 67 1 Число обвинителей пополнилось Геллием Публиколой и Марком Паконием, первый — квестором Силана, второй — его легатом. Не было никаких сомнений в виновности подсудимого по обвинениям в жестокости и расточительстве; но существовало множество дополнительных обстоятельств, которые поставили бы под угрозу даже невиновного. Помимо враждебно настроенных сенаторов, были и самые красноречивые адвокаты всей Азии, избранные для того, чтобы отстаивать обвинение; и им отвечал одинокий человек, лишенный судебных знаний и охваченный тем личным страхом, который ослабляет даже профессиональное красноречие: ибо Тиберий не стеснялся навредить его делу словом, взглядом, тем, что сам был чрезвычайно настойчив в своих вопросах, которые нельзя было ни опровергать, ни уклоняться от ответа, в то время как часто приходилось признавать вину, чтобы государь не задал вопрос напрасно. Кроме того, чтобы позволить допросить его рабов под пытками, их официально продали казначею; и, чтобы ни один друг не пришел ему на помощь в час опасности, к обвинению в государственной измене были добавлены пункты, являвшиеся обязательным и неизбежным аргументом в пользу молчания. Поэтому он попросил несколько дней на раздумья и начал свою защиту, сначала отправив Цезарю записку, в которой смешал упреки с просьбами. 68 1 Тиберий, чтобы меры, которые он готовил против Силана, были приняты с большей благосклонностью благодаря прецеденту, приказал зачитать вслух законопроект, в котором обожествленный Август обвинил Волеса Мессалу, другого проконсула Азии, вместе с декретом, зарегистрированным против него сенатом. Затем он попросил Луция Пизона высказать свое мнение. После длинного предисловия, посвященного милосердию государя, он объявил об изгнании Силана из огня и воды и его низвержении на остров Гяр. То же самое сделали и другие, за исключением Гнея Лентула, который предложил, чтобы, поскольку имущество Силана происходило от его матери, оно, как и она из дома Атиана, рассматривалось отдельно от остального и было возвращено его сыну. 69 1 Тиберий одобрил это; но Корнелий Долабелла, желая продолжить подхалимство, после нападок на характер Силана предложил, чтобы ни один человек, ведущий скандальную жизнь и имеющий сомнительную репутацию, не мог претендовать на провинцию, а решение в таких случаях оставалось за императором. «Ибо проступки наказывались законом; но насколько милосерднее к проступку, насколько лучше для провинциала, если заранее предусмотреть все нарушения!» Цезарь возразил: — «Верно, слухи о Силане были ему знакомы; но суждения не могли основываться на сплетнях. Многие своим поведением в своей провинции развеяли надежды или опасения, которые его окружали: одних побуждало к лучшему положение, другие становились вялыми. Правителю было невозможно постичь всё, что ему было известно, и нежелательно, чтобы он находился под влиянием чужих интриг. Причина, по которой законы имели обратную силу по отношению к совершённому, заключалась в том, что будущее было неопределённым. Именно на этом принципе их предки постановили, что если преступление предшествовало, то должно последовать наказание; и теперь они не должны опрокидывать систему, мудро изобретённую и всегда соблюдаемую. Правителям и так хватало бремени — и даже власти: права подданных сокращались по мере роста автократии; и там, где было возможно действовать в форме закона, было ошибкой использовать указ суверена». Эти демократические доктрины были встречены с удовольствием, соответствующим их редкости в устах Тиберия. Сам он, тактичный и умеренный, если не поддавался личному гневу, добавил: «Гиар был мрачным и необитаемым островом. Из уважения к дому Юниев и к человеку, некогда равнявшемуся им, они могли бы позволить ему удалиться в Китн. Этого же желала и сестра Силана, Торкуата, весталка старой доброй святости». Предложение было принято без обсуждения. 70 1 Позже киренцам была предоставлена аудиенция, и Цезий Корд был осужден за вымогательство на слушании дела Анхария Приска. Луций Энний, римский всадник, был обвинен в государственной измене на том основании, что он использовал статуэтку императора в распутных целях, используя домашнее серебро. Цезарь запретил представление дела на суд, хотя Атей Капитон открыто и демонстративно протестовал: ибо «право принятия решений не должно отнимать у сената, и столь тяжкое преступление не должно оставаться безнаказанным. Пусть правитель, безусловно, будет снисходителен в своих обидах; но он не должен мириться с ущербом, нанесенным государству!» Тиберий понял это так, как оно есть на самом деле, а не так, как оно должно было быть, и упорствовал в своем вето. Деградация Капито была необычайно значительной, поскольку, будучи авторитетом в светском и религиозном праве, он, как считалось, опозорил не только славу государства, но и свои личные достоинства. 71 1 Теперь возникла религиозная проблема: в каком храме рыцари должны были хранить подношение, данное в связи с болезнью Августы Всаднической Фортуне? Ибо хотя в городе было много святилищ Фортуны, ни одно из них не носило этого имени. Выяснилось, что в Антиуме существовал храм с таким названием, и что все священные обряды в провинциальных городах Италии, со всеми местами поклонения и божественными изображениями, находились под юрисдикцией и властью Рима. Соответственно, дар был помещен в Антиум. Поскольку рассматривались религиозные вопросы, Цезарь представил свой недавно отложенный ответ Фламену Диалису, Сервию Малугиненсису, и зачитал папский декрет, согласно которому Фламен, если его постигнет болезнь, мог по усмотрению верховного понтифика отсутствовать более двух ночей, если это не происходило в дни общественных жертвоприношений и не чаще двух раз в год. Постановление, принятое во время принципата Августа, показало, что годичное отсутствие и провинциальное правление не были предназначены для Фламенов Юпитера. Внимание также было обращено на прецедент, установленный верховным понтификом Луцием Метеллом, который наложил вето на отъезд Фламена, Авла Постумия. Поэтому Азия была отведена консулу, следующему по старшинству после Малугиненсиса. 72 1 Почти одновременно Марк Лепид обратился в сенат с просьбой разрешить ему за свой счет укрепить и украсить базилику Павла, памятник дома Эмилиан. Щедрость со стороны государства все еще была обычаем; Август не запрещал Тавру, Филиппу или Бальбу использовать трофеи своего оружия или излишки своего богатства для большего великолепия столицы и славы потомков: и теперь Лепид, человек со средним достатком, последовал их примеру, отреставрировав знаменитое здание своих отцов. С другой стороны, восстановление театра Помпея, разрушенного случайным пожаром, было предпринято Цезарем на том основании, что ни один член семьи не был способен справиться с задачей восстановления: однако имя Помпея должно было сохраниться. В то же время он высоко оценил Сеяна, «благодаря энергии и бдительности которого столь серьезный пожар был предотвращен одной катастрофой». Отцы ордена проголосовали за установку статуи Сеяну в Театре Помпея. Вскоре после этого, вручая триумфальные знаки отличия проконсулу Африки Юнию Блезу, он объяснил, что сделал это в знак уважения к Сеяну, дядей которого был Блез. — Тем не менее, подвиги Блеза заслуживали такой чести. 73 1 Ибо Такфаринас, несмотря на многочисленные поражения, сначала набрав свои силы в самом сердце Африки, дошел до такой степени дерзости, что послал посольство к Тиберию, требуя не меньше, чем территориального урегулирования для себя и своей армии, и угрожая в качестве альтернативы войной, из которой не было выхода. По общему мнению, ни одно оскорбление в его адрес и в адрес нации не причиняло императору большей боли, чем это зрелище дезертира и разбойника, подражающего действиям враждебной державы. «Даже Спартак, после уничтожения стольких консульских армий, когда его огни бушевали в неотомщенной Италии, в то время как государство сотрясалось от гигантских конфликтов с Серторием и Митридатом, — даже Спартаку не была предоставлена капитуляция на условиях. И теперь, на славном пике римской нации, неужели этого разбойника Такфаринаса можно было подкупить миром и уступкой земель?» Он передал дело Блезусу, который, убеждая других повстанцев в том, что они могут безнаказанно сложить меч, намеревался захватить лидера любыми средствами. Под амнистией прибыло большое количество людей. Тогда искусство Такфарина столкнулось с методом ведения войны, подобным его собственному. 74 1 Поскольку было замечено, что африканцы, уступая противнику в физической силе, но будучи более искусными в мелких военных промыслах, действовали с несколькими отрядами, сначала атакуя, затем исчезая и всегда устраивая засады, были разработаны три передовых отряда и три колонны для их выполнения. Один из них, под командованием легата Корнелия Сципиона, держал дорогу, по которой враг совершал набеги на лептитанов, а затем отступал на гарамантов. С другой стороны, младший Блез шел со своим отрядом, чтобы предотвратить безнаказанное разорение деревень Цирты. В центре, с лучшими воинами, находился сам командующий, который, обеспечив надлежащие позиции крепостями или окопами, сделал весь район тесным и опасным для своих врагов. Поворачиваясь куда хотели, они находили часть римских войск — спереди, на фланге, часто в тылу; и многие были уничтожены или окружены этими методами. Затем он разделил свою трехчастную армию на еще более многочисленные отряды, возглавляемые центурионами, прошедшими проверку на храбрость. Даже летом он не стал следовать обычаю, отводя своих людей и размещая их на зимовку в Старой провинции. Словно стоя на пороге похода, он выстроил цепь фортов и, используя летающие колонны людей, хорошо знакомых с пустынями, преследовал Такфаринаса от одного пустынного лагеря к другому; пока, наконец, не захватив брата мятежника, не вернулся; однако слишком поспешно, что не пошло на пользу интересам провинции, поскольку он оставил позади тех, кто был способен возобновить войну. Тиберий, однако, решил считать ее завершенной и даже даровал Блезу привилегию быть приветствованным императором своими легионами: давняя дань уважения генералам, которых после успешного похода приветствовал радостный и непосредственный голос победившей армии. Несколько человек могли одновременно носить этот титул, и это не возвышало их над равными коллегами. В нескольких случаях его присуждал даже Август; и теперь, в последний раз, Тиберий присвоил его Блезу. 75 1 В этом году ушли из жизни два известных человека: один — Асиний Салонин, прославившийся как внук Марка Агриппы и Асиния Поллиона, как брат Друза и как предназначенный супруг внука Цезаря; другой — Атей Капитон, о котором я уже упоминал. Благодаря своему выдающемуся положению юриста он занял первое место в государстве; но его дед был одним из центурионов Суллы, и его отец не поднялся выше преторства. Его консулирование было ускорено Августом, так что престиж этой должности дал ему преимущество перед Антистием Лабео, влиятельной фигурой в той же профессии. Ибо эта эпоха породила две славы мира; но, если бескомпромиссная независимость Лабео обеспечила ему более высокую репутацию у общественности, то покладистость Капитона больше нравилась князьям. Один, заняв пост претора, заслужил уважение своим неподобающим обращением; другой, поднявшись до консульства, навлек на себя ненависть из-за нежелательного успеха. 76 1 Юния, племянница Катона, жена Гая Кассия, сестра Марка Брута, также в последний раз увидела жизнь спустя шестьдесят три года после битвы при Филиппах. Ее завещание активно обсуждалось толпой, потому что, распоряжаясь своим огромным состоянием, она упомянула почти каждого знатного патриция в лестничных ракурсах, но опустила Цезаря. Это оскорбление было воспринято благосклонно, и он не возражал против проведения похорон с панегириком на Ростре и остальными традиционными обрядами. Перед ней к гробнице шли изображения двадцати великих родов — членов семей Манлиев и Квинктяней, имена которых были столь же знатны. Но Брут и Кассий сияли ярче всех именно потому, что их портреты не были видны. КНИГА IV 1.1 Консульство Гая Асиния и Гая Антистия стало для Тиберия девятым годом общественного порядка и семейного счастья (ибо он считал смерть Германика одним из своих благословений), когда внезапно судьба нарушила мир, и он либо сам стал тираном, либо источником власти для тиранов. Отправной точкой и причиной этого стал Элий Сеян, префект преторианских когорт. О его влиянии я говорил выше: теперь я раскрою его происхождение, его характер и преступление, посредством которого он стремился захватить империю. Родившись в Вульсиниях в семье римского всадника Сейя Страбона, он в юности стал последователем Гая Цезаря, внука обожествленного Августа; не без слухов о том, что он продал свою добродетель Апицию, богатому и расточительному человеку. Вскоре, благодаря своим многочисленным уловкам, он крепко связал Тиберия: настолько, что человек, непостижимый для других, стал для Сеяна беззащитным и открытым; и не столько хитростью (на самом деле, в конце концов он был побежден теми же самыми уловками), сколько гневом Небес против того римского царства, за равное проклятие которого он процветал и пал. Он был человеком крепким телом, бесстрашным темпераментом; умел скрываться и подставлять соседа; одновременно жалким и наглым; С виду он был аккуратным и скромным, но в душе им двигали огромные амбиции, которые порой подталкивали его к расточительности и роскоши, но чаще — к трудолюбию и бдительности — качествам, не менее пагубным, когда их принимали для завоевания трона. 2 1 Власть префектуры, которая до этого была умеренной, он увеличил, собрав в одном лагере когорты, рассеянные по столице; для того, чтобы приказы доходили до них одновременно, и чтобы их численность, сила и вид друг друга сами по себе внушали доверие и вызывали трепет у других. Предлогом для этого послужило то, что разрозненные войска становятся недисциплинированными; что в случае внезапной чрезвычайной ситуации помощь будет более эффективной, если помощники будут действовать сообща; и что будет меньше небрежности в поведении, если лагерь будет создан на расстоянии от городских достопримечательностей. Закончив с размещением солдат, он постепенно начал завоевывать расположение рядовых, приближаясь к ним и обращаясь к ним по имени, одновременно лично отбирая для них центурионов и трибунов. Он также не упускал случая соблазнить сенат занять должности и получить губернаторские посты, которыми он наделил своих приспешников: ведь Тиберий, нисколько не смущаясь, был достаточно снисходителен, чтобы прославлять «соратника своих трудов» не только в беседе, но и перед Отцами Церкви и народом, и позволял чтить его статуи в театре, на форуме, среди орлов и алтарей легионов. 3 1 Тем не менее, императорский дом с его многочисленными цезарями — сын достиг совершеннолетия, внуки — возраста благоразумия — заставил его задуматься: ведь атаковать всех сразу с применением насилия было опасно, а предательство требовало промежутка между преступлениями. Однако он решил пойти более тайным путем и начать с Друза, к которому он испытывал недавнюю вспышку гнева; ведь Друз, нетерпеливый к сопернику и вспыльчивый до крайности, в случайной перепалке поднял руку на фаворита и, в ответ на его протест, ударил его по лицу. Поэтому, изучив возможности, он решил проще всего обратиться к жене князя Ливии, сестре Германика, в молодости — девушке с суровым нравом, а позже — к верховной красавице. В роли пылкого любовника он соблазнил ее на прелюбодеяние; затем, когда первая позорная репутация была достигнута — а женщина, расставшаяся со своей добродетелью, не откажется от других требований, — он заставил ее мечтать о замужестве, партнерстве в империи и убийстве мужа. И она, внучатая племянница Августа, невестка Тиберия, мать детей Друза, осквернила себя, свое происхождение и свое потомство с городским прелюбодеем, чтобы обменять почетное нынешнее положение на ожидание преступного и сомнительного будущего. Эвдем, врач и друг Ливии, был осведомлен об опасности, его профессия служила предлогом для неоднократных встреч. Сеян, чтобы предотвратить подозрения своей госпожи, закрыл свои двери перед Апикатой, женой, родившей ему троих детей. Тем не менее, масштабы преступления вызывали трепет, отсрочки и иногда расколы в советах. 4 1 Тем временем, в начале года, Друз, один из детей Германика, принял облик мужчины; и сенат повторил похвалы, которые он выразил его брату Нерону. Затем Цезарь произнес речь, содержащую обширную хвалебную речь в адрес своего сына, «проявившего отеческую доброжелательность к семье своего брата». Ибо Друз, как бы трудно ни было власти и согласию сосуществовать, имел репутацию человека, благосклонного, или, по крайней мере, не враждебного, к молодежи. Далее на обсуждение был вынесен старый, часто имитируемый проект экспедиции в провинции. Император сослался на множество устаревших войск и необходимость новых призывов для поддержания численности армий. Ибо, по его словам, ощущалась нехватка добровольцев; и даже когда они появлялись, им не хватало прежней храбрости и дисциплины, поскольку слишком часто в армию по собственной воле вступали нищие и бродяги. Он быстро перечислил численность легионов и провинции, находившиеся под их защитой: тема, которую я считаю своим долгом развить, чтобы стало ясно, каковы были тогда римские войска под ружьем, кто были цари в федерации с империей и насколько узкими, сравнительно, были границы нашей власти. 5 1 Италия, по обе стороны моря, была защищена флотами в Мизенуме и Равенне; прилегающее побережье Галлии — эскадрой боевых кораблей, захваченных Августом при победе при Акции и отправленных с сильными экипажами в город Форум Юлий. Однако наша главная сила находилась на Рейне — восемь легионов, готовых без труда справиться как с немцами, так и с галлами. Испанию, окончательно покоренную незадолго до этого, удерживали три легиона. Мавретания, по национальному дару, была передана царю Юбе. Два легиона сдерживали остальную часть Африки; примерно столько же — Египет; затем, от сирийских границ до Евфрата, четырех легионов было достаточно для территорий, заключенных в этом огромном массиве; в то время как на границах иберийские, албанские и другие монархи были защищены от чужеземной власти могуществом Рима. Фракию удерживали Роеметалк и сыновья Котиса; Берег Дуная был огорожен двумя легионами в Паннонии и двумя в Мёзии; ещё два легиона располагались в Далмации, географически позади остальных четырёх, и были легко доступны, если Италия внезапно запросит помощь — хотя, в любом случае, столица имела собственную постоянную армию: три городских и девять преторианских когорт, набранных в основном из Этрурии и Умбрии или Старого Лациума и более ранних римских колоний. Кроме того, в подходящих местах провинций находились федеративные военные корабли, кавалерийские дивизии и вспомогательные когорты, численность которых не сильно уступала их: но отследить их было сложно, поскольку они перемещались с места на место и, в зависимости от обстоятельств, увеличивались или иногда уменьшались. 6 1 Полагаю, будет уместно, поскольку этот год ознаменовал начало упадка в период правления Тиберия, дополнительно рассмотреть другие государственные ведомства и методы их управления до этого периода. Во-первых, государственные дела — наряду с частными делами исключительной важности — рассматривались в сенате, и обсуждение было свободным для ведущих членов, а их подчинение пресекалось самим государем. При назначении на должности он учитывал благородство происхождения кандидата, выдающиеся заслуги в военной службе или блестящие гражданские достижения, и достаточно ясно давал понять, что лучшего выбора не было. Консульство сохранило свой прежний престиж; так же, как и преторство: осуществлялись полномочия даже низших магистратур; и законы, за исключением процессуальных норм в случаях государственной измены, действовали в полной мере. С другой стороны, зерновая дань, деньги от косвенного налогообложения и другие государственные доходы управлялись отрядами римских всадников. Императорское имущество Цезарь доверял людям, доказавшим свои заслуги, иногда — личному лицу, полагаясь на его репутацию; а его агенты, однажды назначенные на должность, оставались на ней на неопределенный срок, многие из них поседели, находясь на первоначальной службе. Население, правда, страдало от непомерно высоких цен на продовольствие, но в этом отношении император не был виноват: он, действительно, не жалел ни средств, ни усилий, чтобы нейтрализовать последствия неплодородных почв или бурных морей. Он следил за тем, чтобы провинции не были обеспокоены новыми налоговыми пошлинами и чтобы положение старых властей не усугублялось алчностью или жестокостью властей: телесные наказания и конфискация имений были не в моде. Его владения в Италии были немногочисленны, его поместье рабов было скромным, его семья состояла лишь из небольшого числа вольноотпущенников; а в случае спора между ним и частным лицом решение принимал суд. 7 1 Всё это, конечно, не отличалось изяществом, но, тем не менее, он делал это в своей мрачной и часто внушающей страх манере, пока смерть Друза не вернула всё к краху. Ибо, пока принц оставался жив, старый порядок сохранялся; Потому что Сеян, еще в зачаточном состоянии, желал снискать себе имя добрыми советами и все еще боялся мстителя — мстителя, не скрывающего своей ненависти и постоянно жалующегося на то, что «при жизни сына чужеземец был назван помощником в империи. И как же мал шаг до того, чтобы помощника стали называть коллегой! Первые планы по захвату трона были сопряжены с трудностями; но, сделав первый шаг, вскоре нужно было найти фракцию и помощников. Уже по указу префекта возник лагерь, и стража была сдана ему в руки; его изображение можно было увидеть на памятниках Гнея Помпея; его внуки смешивали кровь друзов с его собственной. Отныне им оставалось только молиться о том, чтобы он был наделен умеренностью, и быть довольными». — Подобные взгляды он провозглашал не изредка и не перед немногими слушателями; И после того, как его соблазнили, все его тайные обещания были преданы. 8 1 Поэтому Сеян решил не терять времени и выбрал яд, действующий настолько медленно, что имитировал естественное течение болезни. Его ввели Друзу с помощью евнуха Лигда, что стало известно восемь лет спустя. Тиберий же, несмотря на болезнь сына, то ли не тревожась, то ли желая продемонстрировать свою твердость духа, продолжал посещать сенат, делая это даже после его смерти, когда тот еще не был похоронен. Консулов посадили на обычные скамьи в знак траура: он напомнил им об их достоинстве и месте. Члены сената разрыдались: он подавил их скорбь и одновременно поднял им настроение официальной речью: — «Он, конечно, понимал, что его могут критиковать за то, что он предстал перед сенатом, когда его горе еще было свежим. Скорбящие в целом едва ли могли поддержать соболезнования своих родственников — едва ли могли вынести свет дня. И их нельзя было осуждать как слабаков; но лично он искал более мужественного утешения, приняв государство в свое сердце». Посетовав на крайнюю старость своей почтенной матери, еще нежные годы своих внуков и свой собственный упадок сил, он попросил представить сыновей Германика, единственное утешение в их нынешнем горе. Консулы вышли и, успокоив мальчиков, привели их и поставили перед императором. «Призывные отцы, — сказал он, — когда эти дети потеряли своих родителей, я отдал их их дяде и умолял его, хотя у него и были свои дети, использовать их как кровь свою — лелеять их, приумножать их состояние, формировать их по своему образу и подобию и на благо потомства. После смерти Друза я обращаю к вам свои молитвы; я заклинаю вас перед Небесами и вашей страной: — Это правнуки Августа, потомки славного рода; усыновите их, воспитайте их, исполните свою часть — и исполните мою! Нерон и Друз, они будут вашими отцом и вашей матерью: такова кара вашего рождения, что ваше добро и ваше зло — это добро и зло государства». 9 1 Все это слушалось под всеобщие слезы, а затем и молитвы о счастливом исходе; и если бы он только ограничил свою речь, то, должно быть, оставил бы в умах слушателей сострадание к себе и гордость: вместо этого, вернувшись к этим тщетным и часто высмеиваемым темам — восстановлению республики и своему желанию, чтобы консулы или другие взяли бразды правления в свои руки, — он подорвал доверие даже к истинной и почетной части своего заявления. — Обязательства, возложенные на Германика, были повторены для Друза с большими дополнениями, что, как правило, является проявлением подхалимства при повторной попытке. Самым впечатляющим моментом похорон было шествие изображений предков, во время которого Эней, автор династии Юлиев, вместе со всей династией альбанских царей и Ромул, основатель города, за которым следовали сабинские вельможи, Аттус Клаус и остальные изображения Клавдиев, шли длинной процессией мимо зрителей. 10 1 При описании смерти Друза я привел версию самых многочисленных и заслуживающих доверия источников; но я не хочу упускать из виду современный слух, настолько сильный, что он сохраняется и по сей день. В нем утверждается, что, соблазнив Ливию на преступление, Сеян, посредством непристойной связи, также привязал к себе евнуха Лигда, чьи годы и внешность снискали ему любовь его господина и видное место среди его слуг; что позже, когда заговорщики договорились о месте и времени для смертельной дозы, он осмелился изменить договоренности и, тайно предупредив Тиберия, что Друз замышляет отравление его отца, посоветовал ему воздержаться от первого глотка, предложенного ему во время обеда с сыном; что, попав в ловушку, старый император, заняв свое место на пиру, принял чашу и передал ее Друзу; И когда Друз, совершенно не подозревая об этом, осушил его, как это сделал бы юноша, подозрения только усилились — предполагалось, что из-за страха и стыда он сам навлек на себя ту же участь, которую уготовил его отцу. 11 1 Это часто повторяющееся повествование, помимо того факта, что оно не подкреплено никакими достоверными источниками, может быть быстро опровергнуто. Ибо какой человек, обладающий обычной рассудительностью, не говоря уже о Тиберии, с его опытом в важных делах, стал бы принуждать к смерти сына, чья защита осталась невыслушанной, — и принуждать к смерти собственной рукой, закрыв дверь для любой перемены намерений? Почему бы, скорее, не пытать того, кто дал яд, не выследить суфлёра за его спиной, ненавидеть единственным сыном, никогда ещё не признанным виновным в преступлении, с той закоренелой и скрупулёзной предусмотрительностью, которую он проявлял даже перед незнакомцами? Но Сеян считался изобретателем всех злодеяний: поэтому, поскольку Цезарь любил его чрезмерно, а остальной мир ненавидел обоих, самые невероятные ужасы обретали доверие, и слухи никогда не были столь ужасными, как когда князья покидали сцену. Более того, последовательность преступления была раскрыта женой Сеяна, Апикатой, и подробно изложена Эвдемом и Лигдом под пыткой; Не нашлось ни одного историка, достаточно злонамеренного, чтобы предъявить это обвинение Тиберию в то время, когда историки собирали и преувеличивали все остальные обстоятельства. Мой собственный мотив в описании и опровержении этого скандала заключался в том, чтобы одним ярким примером дискредитировать ложность устной традиции и попросить тех, в чьи руки могла попасть моя работа, не слишком охотно принимать широко распространенную и невероятную историю вместо правды, не искаженной до уровня романа. 12 1 Однако, пока Тиберий на Ростре произносил панегирик своему сыну, сенат и народ, скорее из лицемерия, чем из импульса, приняли траурную позу и выражали скорбь, тайно ликуя о том, что дом Германика снова начинает процветать. Эта зарождающаяся популярность, вместе с неспособностью Агриппины скрыть свои материнские надежды, ускорила его разрушение. Ибо Сеян, увидев, что смерть Друза осталась без мести за убийства, не оплакиваемая народом, стал еще смелее в своих преступлениях и, поскольку его первое предприятие увенчалось успехом, начал искать способы устранения детей Германика, чье преемство было несомненным. Распределить яд между ними тремя было невозможно; ибо их опекуны были образцом верности, а целомудрие Агриппины — непроницаемым. Поэтому он принялся осуждать её неповиновение и, играя на давней неприязни к Августе и недавнем чувстве вины Ливии, убедил их передать Цезарю информацию о том, что, гордясь своей плодовитостью и уверенная в благосклонности народа, она затаила зависть к трону. Кроме того, Ливия, с помощью искусных клеветников — одним из которых был Юлий Постум, близкий к её бабушке благодаря своей внебрачной связи с Мутилией Приской и прекрасно подходящий для её собственных замыслов благодаря влиянию Приски на Августу, — продолжала работать над полным отчуждением от жены своего внука, пожилой женщины, по натуре стремящейся сохранить свою власть. Даже ближайшие друзья Агриппины были подкуплены, чтобы своими злонамеренными сплетнями разозлить её высокомерный нрав. 13 1 Между тем Тиберий нисколько не ослаблял внимания к государственным делам, но, принимая работу как утешение, занимался судебными делами в Риме и петициями из провинций. По его предложению были приняты сенаторские резолюции об освобождении городов Кибиры в Азии и Эгиума в Ахайе, пострадавших от землетрясения, от уплаты дани в течение трех лет. Вибий Серен, проконсул Дальней Испании, также был осужден по обвинению в общественном насилии и депортирован, в связи со своим диким характером, на остров Аморгус. Карсидий Сакердос, обвиненный в поставке зерна врагу народа в лице Такфарина, был оправдан; и то же обвинение не было предъявлено Гаю Гракху. Гракх был еще в младенчестве взят своим отцом Семпронием, чтобы разделить свое изгнание в компании безземельных людей, лишенных всех благ; Позже он едва сводил концы с концами, занимаясь скромными торговыми операциями в Африке и на Сицилии; однако даже при этом ему не удалось избежать опасностей, свойственных высокому положению и богатству. Действительно, если бы Элий Ламия и Луций Апроний, бывшие правители Африки, не пришли на помощь, подтвердив его невиновность, он был бы обречен на разорение из-за славы своего процветающего рода и бедствий своего отца. 14 1 В этом году также прибыли делегации от двух греческих общин, самосцев и коанцев, желавших подтверждения давнего права на убежище в храмах Юноны и Эскулапа соответственно. Самосцы обратились к декрету Амфиктионского собора, главного трибунала по всем вопросам в период, когда греки уже основали свои города-государства в Азии и господствовали на морском побережье. Коанцы имели на своей стороне столь же древнюю историю, а также, кроме того, притязания, связанные с самим местом: они предоставляли убежище римским гражданам в храме Эскулапа в то время, когда по приказу царя Митридата их истребляли на каждом острове и в каждом городе Азии. Затем, после многочисленных и в целом безрезультатных жалоб преторов, Цезарь наконец поднял вопрос о наглости актеров: — «Они часто подстрекали к мятежу против государства и к разврату в частных домах; старый оскский фарс, пустяковое удовольствие толпы, достиг такого уровня непристойности и могущества, что для его пресечения требовалась власть сената». После этого актеров выслали из Италии. 15 1 В том же году император понес еще одну утрату: смерть одного из детей-близнецов Друза, а также равную утрату в виде смерти друга. Это был Луцилий Лонг, его соратник как в трудные, так и в хорошие времена, и единственный член сената, разделявший с ним изоляцию на Родосе. Поэтому, несмотря на его скромное происхождение, отцы ордена, перед которыми в то время еще рассматривались все вопросы, предписали ему похороны по обычаям и воздвигновение статуи на Форуме Августа за государственный счет; настолько, что Луцилий Капитон, прокуратор Азии, был вынужден по обвинению провинции защищать его дело перед ними, в то время как император решительно утверждал, что «любые полномочия, которые он ему дал, распространяются лишь на рабов и доходы императорских владений; если он узурпировал власть губернатора и применил военную силу, это было нарушением его приказов: провинциалы должны быть выслушаны». Таким образом, дело было рассмотрено в суде, и подсудимый был осужден. В ответ на этот акт возмездия, а также на наказание, назначенное Гаю Силану годом ранее, азиатские города постановили построить храм Тиберию, его матери и сенату. Было дано разрешение на строительство, и Нерон выразил благодарность сенату и своему деду за это — приятное ощущение для его слушателей, чьи воспоминания о Германике были достаточно свежи, чтобы позволить себе представить, что именно его черты лица они видели и именно его акцент слушали. Юноша, по сути, обладал скромностью и красотой, достойными принца: дарования, тем более привлекательные, чем опаснее были их обладатели, поскольку ненависть Сеяна к нему была общеизвестна. 16 1 Примерно в то же время Цезарь говорил о необходимости выбора «фламена Юпитера» на замену покойному Сервию Малугиненскому, а также о принятии нового законодательства. «Три патриция, — указал он, — дети родителей, обвенчавшихся «по хлебу и полбе», были выдвинуты одновременно; и выбор пал на одного из них. Система была устаревшей, и теперь не было, как прежде, необходимого количества кандидатов, поскольку обычай венчания по древнему обряду был отменен или сохранился лишь в немногих семьях». — Здесь он предложил несколько объяснений этого факта, главным из которых было безразличие обоих полов, хотя также имело место намеренное избегание трудностей самой церемонии. — «…и поскольку и мужчина, получивший это священство, и женщина, перешедшая под супружеское управление фламинго, автоматически выходили из-под отцовской юрисдикции. Следовательно, необходимо было принять меры либо посредством резолюции сенатора, либо специальным законом, точно так же, как Август изменил некоторые пережитки сурового старого мира, чтобы они соответствовали потребностям настоящего». Затем, после обсуждения религиозных вопросов, было решено, что никаких изменений в конституцию фламинго не должно быть внесено; но был принят закон, согласно которому жена фламинго, хотя и находилась под опекой мужа в отношении своих священных обязанностей, в остальном должна была иметь те же правовые права, что и любая обычная женщина. Сын Малугиненсиса был избран вместо своего отца; А чтобы повысить достоинство жрецов и усилить их готовность к совершению ритуалов различных культов, два миллиона сестерциев были выделены Деве Корнелии, которую назначали преемницей Скантии; в то время как Августа, всякий раз, когда она входила в театр, должна была занимать свое место среди мест, зарезервированных для весталок. 17 1 В консульстве Корнелия Кетега и Визеллия Варрона понтифики и — следуя их примеру — другие жрецы, принося обеты за жизнь императора, пошли дальше и предали Нерона и Друза тем же божествам, не столько из привязанности к князьям, сколько в духе подхалимства, отсутствие или избыток которого в развращенном обществе столь же опасно. Ибо Тиберий, никогда не снисходительный к семье Германика, был теперь поражен до предела, обнаружив, что пара юношей поставлена на один уровень с его собственными преклонными годами. Он созвал понтификов и спросил, пошли ли они на эту уступку мольбам — или, вернее, угрозам? — Агриппины. Понтифики, несмотря на свой отказ, получили лишь легкое порицание (поскольку многие из них были либо его родственниками, либо видными деятелями государства); Но в сенате он предупредил, что в будущем никто не должен внушать высокомерие впечатлительным умам молодежи такими преждевременными отличиями. Правда заключалась в том, что Сеян оказывал на него сильное давление: — «Государство, — гласило его обвинение, — раскололось на две половины, словно в результате гражданской войны. Были люди, которые провозгласили себя членами партии Агриппины: если не будет принято решение, их станет больше; и единственным лекарством от растущего раскола было бы расправиться с одним или двумя наиболее активными недовольными». 18 1 Под этим предлогом он напал на Гая Силия и Тития Сабина. Дружба с Германиком оказалась губительной для обоих; но в случае с Силием был еще один момент: поскольку он командовал огромной армией в течение семи лет, заслужил знаки триумфа в Германии и одержал победу в войне с Сакровиром, его падение должно было вызвать более широкую тревогу среди других. Многие считали, что его проступок усугубился его собственной неосмотрительностью: он слишком громко хвастался, что «его войска оставались верными, в то время как другие бросались в мятеж; и Тиберий не смог бы удержать трон, если бы и эти легионы поддались страсти к революции». Такие заявления, считал Цезарь, разрушали его положение и делали его неспособным справиться с такими высокими заслугами. Ибо заслуги приветствуются ровно до тех пор, пока кажется возможным отплатить за них: когда этот этап откладывается далеко, результатом становится ненависть вместо благодарности. 19 1 У Силия была жена, Сосия Галла, которая своей привязанностью к Агриппине навлекла на себя ненависть императора. Было решено, что удар должен быть нанесен этим двоим: дело Сабина можно было отложить на некоторое время. Варрон, консул, был освобожден от ответственности и, под предлогом продолжения вражды своего отца, удовлетворил вражду Сеяна ценой собственного унижения. Подсудимый попросил небольшую отсрочку, пока обвинитель не сможет прекратить свое консульство, но Цезарь возразил: — «Для магистратов было вполне обычным делом возбуждать судебные дела против частных граждан, и не должно быть никакого нарушения прерогатив консула, от бдительности которого зависело, «чтобы государство не пострадало». Для Тиберия было характерно окутывать свои последние открытия в преступлении фразами старого мира. Поэтому с предельной серьезностью, словно Силий предстал перед судом, словно Варрон был консулом или государство, были созваны Отцы Церкви. Обвинение предъявлялось либо молчаливому подсудимому, либо, если он пытался защититься, не скрывая, под чьей ненавистью он тонет: Сакровир долгое время скрывал свою причастность к его восстанию, победа была запятнана грабежом, жена — соучастницей его грехов. Не было никаких сомнений и в том, что по обвинению в вымогательстве эта пара была неразрывно связана; но все дело рассматривалось как обвинение в государственной измене, и Силий предвосхитил грядущее осуждение добровольным завершением. 20 1 Тем не менее, к его имению не было проявлено никакой пощады: дело не в том, что какие-либо суммы должны были быть возвращены плательщикам дани из провинции, никто из которых не подал иск; но щедрость Августа была немедленно вычтена, а требования имперской казны рассчитывались по пунктам: это был первый случай, когда Тиберий так пристально следил за имуществом, не принадлежащим ему самому. Сосия была изгнана по предложению Асиния Галла, который предложил конфисковать половину ее имения, оставив другую половину ее детям. В ответ Маний Лепид выдвинул четверть, что было юридически необходимо, обвинителям, а остаток – семье. Как я понимаю, этот Лепид был для своего времени человеком принципиальным и умным: число инициатив, которым он отдал более справедливый оборот, в противовес подобострастной жестокости других, весьма значительно. И ему не недоставало благоразумия, поскольку он неизменно пользовался большим влиянием и благосклонностью Тиберия: обстоятельство, которое заставляет меня усомниться в том, что симпатии и антипатии правителей, как и всё остальное, определяются судьбой и звездой нашего рождения, или же наши намерения имеют значение, и мы свободны, между крайностями блефового неповиновения и отвратительной раболепности, идти прямым путем, свободным от интриг и опасностей. С другой стороны, Мессалин Котта, обладавший столь же выдающимся происхождением, но совершенно иным характером, настаивал на принятии сенатского указа, согласно которому магистраты, даже если они лично невиновны и не знают о вине других, должны быть наказаны за проступки своих жен в провинциях точно так же, как и за свои собственные. 21 1 Далее рассматривалось дело Кальпурния Пизона, человека благородного происхождения и мужественного: именно он, как я уже говорил, заявил сенату, что покинет столицу в знак протеста против заговора доносчиков, и, презирая влияние Августы, осмелился привести Ургуланию в суд и вызвать её из-под императорской крыши. На тот момент Тиберий воспринял эти события благосклонно; но в его сердце, размышляя о причинах гнева, хотя первоначальный всплеск негодования мог утихнуть, жила память. Именно Квинт Граний обвинил Пизона в том, что тот вёл частные беседы, оскорбляющие достоинство; и добавил, что хранил яд у себя дома и носил меч, входя в курию. Последнее обвинение было снято, поскольку оно было слишком ужасным, чтобы быть правдой; по остальным, которые были собраны в большом количестве, он предстал перед судом и избежал его только благодаря своевременной смерти. В сенате также рассматривался случай сосланного Кассия Севера. Происходивший из низших слоев общества и живший в порочном кругу, но обладавший даром красноречия, он нажил себе столько врагов, что по решению сената под присягой был отправлен на Крит. Там, продолжая свои методы, он навлек на себя столько вражды, как старой, так и новой, что был лишен имения, лишен доступа к огню и воде и отправлен доживать свои дни на скале Серифос. 22 1 Примерно в это же время претор Плавтий Сильван, по неизвестным причинам, выбросил свою жену Апронию из окна и, когда его тесть, Луций Апроний, привёл его к императору, дал бессвязный ответ, в котором говорилось, что он сам крепко спал и поэтому ничего не знал о случившемся; он подумал, что его жена, должно быть, покончила жизнь самоубийством. Тиберий без колебаний отправился прямо в дом и осмотрел спальню, где были видны следы оказанного сопротивления и применённой силы. Он передал дело в сенат, и был сформирован судебный комитет, когда бабушка Сильвана, Ургулания, послала своему потомку кинжал. Ввиду дружбы Августы с Ургуланией, этот поступок был расценен как намёк императора: обвиняемый, после безуспешной попытки с оружием, распорядился вскрыть себе артерии. Вскоре после этого его первая жена Нумантина, обвиненная в том, что с помощью заклинаний и зельев довела мужа до безумия, была признана невиновной. 23 1 В этом году Рим наконец освободился от затяжной войны с нумидийским Такфарином. Ибо прежние полководцы, посчитав свои подвиги достаточными для награждения триумфальными орденами, обычно оставляли врага в покое; и уже три лавровые статуи украшали столицу, в то время как Такфарин все еще грабил Африку, усиленный отрядами мавров, которые во время безрассудной юности сына Юбы, Птолемея, искали в войне перемены, отказавшись от царских вольноотпущенников и рабского деспотизма. Царь Гараманта выступал в роли получателя добычи и соучастника своих набегов, не вступая в бой с армией, а посылая легковооруженные войска, численность которых увеличивалась пропорционально расстоянию; И из самой провинции каждый человек с пошатнувшимся положением или буйным характером спешил к своему знамени с ещё большей поспешностью, потому что после успехов Блеза Цезарь, словно в Африке не осталось врагов, приказал девятому легиону вернуться, и Публий Долабелла, проконсул на этот год и больше опасавшийся приказов императора, чем последствий войны, не осмелился его задержать. 24 1 Соответственно, после того как Такфаринас доложил, что и другие народы заняты расчленением Римской империи, которая по этой причине постепенно покидала Африку, в то время как оставшийся гарнизон мог быть отрезан объединенным натиском всех, кто предпочитал свободу рабству, он увеличил свои силы, разбил лагерь и осадил город Тубускум. Долабелла же, напротив, собрал всех имеющихся людей и, внушая ужас римскому имени и неспособности нумидийцев противостоять осажденной пехоте, снял осаду при первом же наступлении и укрепил различные стратегические пункты; одновременно он поставил на эшафот мусульманских вождей, которые замышляли восстание. Затем, поскольку несколько походов против Такфаринаса показали, что кочевого врага невозможно остановить одним набегом хорошо вооруженных войск, он созвал царя Птолемея и его соотечественников и сформировал четыре колонны под командованием легатов или трибунов; отряды налетчиков возглавляли отборные мавры; сам он присутствовал в качестве советника всех подразделений. 25 1 Вскоре пришло известие, что нумидийцы разбили свои шатры и расположились неподалеку от полуразрушенной крепости Аузея, которую они сами подожгли некоторое время назад: они были уверены в своей позиции, поскольку она была окружена огромными лесами. На это легкие когорты и конные эскадроны, не зная, куда они направляются, были поспешно отправлены в путь. На рассвете, с яростным криком и трубным гласом, они напали на полупроснувшихся варваров, в то время как нумидийские лошади все еще были в оковах или бродили по далеким пастбищам. С римской стороны пехота была выстроена в массовый строй, кавалерия – в отряды, все припасы были подготовлены к битве; враг же, напротив, ничего не осознавал, был без оружия, без порядка, без плана, тащился на бойню или в плен, как скот. Солдаты, озлобленные воспоминаниями о пережитых трудностях и о столь ожидаемой битве против этого неуловимого врага, вдоволь напились мести и крови. По манипулам разнеслась весть, что все должны направиться к Такфаринасу, знакомой фигуре после стольких сражений: войны не будет, пока не будет убит главный мятежник. Он, окруженный убитыми гвардейцами, с сыном в цепях и римлянами, хлынувшими со всех сторон, бросился на копья и избежал плена, но его смерть не осталась безнаказанной. Это ознаменовало конец боевых действий. 26 1 Просьба Долабеллы о триумфальных почестях была отклонена Тиберием: дань Сеяну, чей дядя Блез мог бы иначе увидеть, как его слава угасает. Но этот шаг не принес Блезу дополнительной славы, а отказ в чести повысил репутацию Долабеллы, который, имея более слабую армию, приписал себе значимых пленных, убитого полководца и завершенную войну. Его также сопровождали — редкое зрелище в столице — несколько гарамантийских депутатов, которых племена, пораженные судьбой Такфарина и осознавая их проступки, послали, чтобы угодить римскому народу. Затем, поскольку эта кампания продемонстрировала добрую волю Птолемея, была возрождена старинная традиция, и член сената был отправлен, чтобы вручить ему традиционный дар Отцов Церкви — скипетр из слоновой кости с расшитой мантией — и приветствовать его в качестве царя, союзника и друга. 27 1 Тем же летом семена войны рабов, начавшейся в Италии, были обезврежены случайностью. Зачинщиком восстания был Тит Куртисий, бывший рядовой преторианской когорты. Сначала на тайных собраниях в окрестностях Брундизия и соседних городов, а затем посредством открыто вывешенных манифестов он призывал свирепых деревенских рабов с окрестных ранчо к забастовке за свободу, когда почти по счастливой случайности в порт зашли три биремы для защиты морского транспорта. Поскольку, помимо этого, в округе оказался квестор Куций Луп, которому по старому обычаю были назначены «пастбищные пути» для его провинции, он собрал отряд морских пехотинцев и разгромил заговор в самом начале. Трибун Стай, спешно посланный Цезарем с большими войсками, оттащил вождя и самого смелого из его подчиненных в Рим, где уже ощущалось сотрясение от масштабов рабовладельческих поселений, которые приобретали огромные размеры, в то время как число свободного населения сокращалось с каждым днем. 28 1 В том же консульстве, как ужасающий пример нищеты и бессердечности того времени, перед сенатом предстали отец в качестве подсудимого и сын в качестве обвинителя, каждый из которых носил имя Вибий Серен. Отец, вырванный из ссылки, весь в грязи и лохмотьях, теперь в кандалах, противостоял нападкам сына: юноша, весьма элегантная фигура с веселым лицом, одновременно доносчик и свидетель, рассказал свою историю о заговоре против государя и мятежников, посланных в Галлию; добавив, что средства были предоставлены бывшим претором Цецилием Корнутом. Корнут, устав от своих тревог и считая риск равносильным разорению, не теряя времени, покончил с собой. Заключенный же, напротив, с совершенно непоколебимым духом, повернулся к сыну, зазвенел цепями и призвал богов мести: — «Пусть вернут ему ссылку, где он сможет жить вдали от этих веяний; а сыну пусть возмездие постигнет его в свое время!» Он настаивал на том, что Корнут невиновен, стал жертвой необоснованной паники, и что этот факт станет очевидным, если будут названы другие имена: ведь он сам, конечно же, не собирался убивать императора и совершать революцию с единственным союзником! 29 1 Затем обвинитель назвал Гнея Лентула и Сейя Туберона, что сильно огорчило Цезаря, обнаружившего двух видных вельмож, близких друзей Цезаря, первого в преклонном возрасте, второго — в плохом здоровье, обвиненных в вооруженном восстании и заговоре против мира в королевстве. Однако они сразу же были освобождены от обвинений: против отца был применен допрос его рабов под пытками — допрос, который оказался неблагоприятным для обвинителя; обезумевший от своего преступления и напуганный также комментариями толпы, угрожавшей ему темницей и скалой или наказанием в виде отцеубийства, покинул Рим. Его силой вытащили из Равенны и заставили продолжить обвинение, причем Тиберий не пытался скрыть свою давнюю неприязнь к изгнаннику. После осуждения Либо Серен написал императору письмо, жалуясь на то, что его рвение осталось безрезультатным, и закончил его несколькими выражениями, слишком вызывающими, чтобы безопасно обращаться к этому гордому и легко обиженному уху. К этой жалобе Цезарь вернулся спустя восемь лет, обнаружив за это время материалы для различных обвинений, хотя из-за упрямства рабов пытки не оправдали ожиданий. 30 1 Когда члены совета высказали мнение, что Серен должен быть наказан в соответствии с родовым обычаем, он попытался смягчить негодование, наложив вето. Предложение Асиния Галла о том, чтобы заключенный был заключен в Гяр или Донусе, он также отклонил: оба острова, напомнил он, безводны, и, если вы даруете человеку жизнь, вы должны также обеспечить ему средства к существованию. Поэтому Серен был отправлен обратно в Аморгус. А поскольку Корнут покончил жизнь самоубийством, обсуждалось предложение о том, что награда обвинителя должна быть конфискована всякий раз, когда обвиняемый в государственной измене совершает самоубийство до завершения судебного процесса. Резолюция была уже почти принята, когда Цезарь с немалой резкостью и необычайной откровенностью встал на сторону обвинителей, жалуясь, что законы окажутся недействующими, а страна окажется на грани пропасти: лучше разрушить конституцию, чем сместить её хранителей. Таким образом, доносчики, порода, созданная для национального разорения и никогда не сдерживаемая должным образом даже наказаниями, теперь были заманены в ловушку вознаграждениями. 31 1 Череда трагедий была прервана относительно радостным эпизодом, когда император помиловал Гая Коминия, римского всадника, осужденного за поэтическую сатиру на самого себя, в качестве уступки молитвам своего брата, члена сената. Этот факт усилил всеобщее удивление, что, зная о лучших вещах и о славе, которая сопутствует милосердию, он все же предпочел более темный путь. Ибо он не ошибся в необдуманности; и, действительно, нетрудно догадаться, когда действия императоров приветствуются искренне, а когда с притворным энтузиазмом. Более того, сам он, в остальном искусственный оратор, каждое слово которого, казалось, с трудом произносилось, стал говорить более бегло и быстро, когда говорил о милосердии. С другой стороны, когда Публий Суиллий, старый квестор Германика, собирался бежать из Италии, будучи осужденным за судебную коррупцию, он ходатайствовал о его депортации на остров с такой серьезностью, что под присягой заявил, что это необходимо в национальных интересах. Его вмешательство, подвергшееся тогда резкой критике, вскоре обернулось ему честью: Суиллий вернулся, и последующее поколение видело его во власти, продажного фаворита Клавдия, долгое время выгодно, но никогда не умело использующего императорскую дружбу. Такое же наказание было применено к Фирмию Кату, члену сената, за ложное обвинение своей сестры в государственной измене. Кат, как я уже говорил, расставил ловушку для Либо и впоследствии уничтожил его своими показаниями. Вспоминая об этой службе, Тиберий, хотя и приводил другие доводы, добился отмены своей ссылки: он не возражал против своего изгнания из сената. 32 1 Я понимаю, что многие из описанных мною и будущих событий могут показаться мелочами, пустяками, слишком незначительными для записи; но нельзя проводить параллели между моими хрониками и трудами людей, составивших древнюю историю римского народа. Гигантские войны, взятые в плен города, разгромленные и плененные цари, или, когда они по собственному желанию обращались к внутренним делам, междоусобицы консулов и трибунов, земельные и хлебные законы, дуэли знати и простолюдинов — вот темы, на которых они останавливались или отвлекались по своему усмотрению. Мой труд — бесславный труд на узкой территории: ибо это был век мира, нерушимого или половинчато оспариваемого, трагедий в столице, князя, не желавшего расширять империю. И все же, возможно, не помешает заглянуть под поверхность этих событий, тривиальных на первый взгляд, которые так часто приводили в движение великие события истории. 33 1 Ибо всякая нация или город управляется народом, или знатью, или отдельными личностями: конституцию, составленную и сформированную из этих типов, легче рекомендовать, чем создать; или, если она и создана, то срок ее существования невелик. Соответственно, как в период чередования плебейского господства и патрицианского превосходства, в одном случае было крайне важно изучать характер масс и методы управления ими; в другом же тех, кто приобрел наиболее точное знание нравов сената и аристократии, считали проницательными и мудрыми по своему поколению; так и сегодня, когда ситуация изменилась и римский мир представляет собой не что иное, как монархию, сбор и описание этих деталей все еще могут служить цели: ибо немногие люди различают добро и зло, целесообразное и пагубное, благодаря врожденному интеллекту; большинство же получают знания на опыте других. Но хотя мои темы и полезны, они доставляют минимальное удовольствие. Описания стран, перипетии сражений, полководцы, погибающие на поле боя, — вот эпизоды, которые захватывают и вновь пробуждают интерес читателя: я же представляю серию жестоких указов, бесконечных обвинений, предательских дружеских отношений, разоренных невинных, различных причин и одинаковых результатов — повсюду монотонность темы и пресыщение. Опять же, у древнего автора мало противников, и никому не важно, восхваляете ли вы карфагенское или римское оружие с большим энтузиазмом. Но от многих, кто подвергся либо юридическому наказанию, либо унижению во время принципата Тиберия, остались потомки; и, даже если предположить, что нынешние семьи вымерли, вы все еще найдете тех, кто, по сходству характеров, воспринимает чужие злодеяния как намек против себя. Даже слава и добродетель порождают своих врагов — они противопоставляют себе противоположности слишком тесным контрастом. Но я вернусь к своей теме. 34 1 Консульство Корнелия Косса и Асиния Агриппы началось с обвинения Кремутия Корда в новаторском и до тех пор неслыханном преступлении — публикации истории, восхваляющей Брута и называющей Кассия последним из римлян. Обвинителями были Сатрий Секунд и Пинарий Натта, клиенты Сеяна. Это обстоятельство предопределило судьбу подсудимого — а также хмурый взгляд Цезаря, когда он обратил внимание на защиту; Кремутий, решив попрощаться с жизнью, начал со следующих строк: — «Отцы-военнослужащие, мои слова преданы суду — я так невиновен в своих деяниях! И это даже не слова против тех, кто сам был осужден за измену, — государя или его отца: говорят, я восхвалял Брута и Кассия, чьи деяния так много перьев описали, но никто не упомянул их иначе, как с почестями. Ливий, известный своим красноречием и откровенностью, щедро осыпал Помпея такими похвалами, что Август прозвал его «помпейцем»: однако это не нанесло ущерба их дружбе. Сципион, Афраний, этот самый Кассий, этот Брут — он ни разу не называет их ныне модными титулами разбойника и отцеубийцы, а снова и снова использует такие выражения, какие мог бы применить к любому выдающемуся патриоту. Произведения Асиния Поллиона передают их характер в благородных красках; Мессала Корвин гордился тем, что...» Служили при Кассии, а Поллион и Корвин жили и умерли в полноте богатства и почестей! Когда книга Цицерона возносила Катона до небес, что она вызвала у диктатора Цезаря, как не письменную речь, словно перед судом общественного мнения? Письма Антония, речи Брута содержат инвективы против Августа, несомненно ложные, но крайне горькие; стихи — до сих пор читаемые — Бибакула и Катулла полны клеветы на Цезарей: и все же даже обожествленный Юлий, сам божественный Август, терпел их и оставлял в покое; и я не решаюсь, объяснять ли их действия терпением или мудростью. Ибо презираемое быстро забывается: гнев воспринимается как признание. 35 1 «Я оставляю греков нетронутыми; у них не только свобода, но и всякая вседозволенность оставались безнаказанными, или, если кто-то и мстил, то мстил словами. Но что было абсолютно свободно и неподвластно осуждению, так это выражение мнения о тех, кого смерть удалила за пределы враждебности или пристрастия. Разве Брут и Кассий под оружием на равнинах Филипп, а я на трибуне, разжигающий нацию в гражданской войне? Или же, спустя семьдесят лет после их ухода, как они известны по своим чучелам, которые сам завоеватель не упразднил, часть их памяти также увековечена в истории? — Каждому потомство воздает свою почетную дань; и не будет недостатка, если мое осуждение близко, в тех, кто будет помнить не только Брута и Кассия, но и меня!» Затем он покинул сенат и завершил свою жизнь самоистязанием голодом. Отцы Церкви приказали эдилам сжечь его книги; но экземпляры сохранились, спрятанные и впоследствии опубликованные: этот факт еще больше заставляет нас высмеивать глупость тех, кто считает, что актом деспотизма в настоящем можно погасить и память о грядущей эпохе. Напротив, наказанный гений обретает авторитет; и чужеземные короли или подражатели их жестокости не добились ничего, кроме как увенчали себя позором, а своих жертв — славой. 36 1 В остальном же год был настолько непрерывным чередой обвинений, что во время Латинского праздника, когда Друз, будучи городским префектом, возглавил трибунал для вступления в должность, к нему обратился Кальпурний Сальвиан с иском против Секста Мария: действие, которое вызвало публичное порицание со стороны Цезаря и привело к изгнанию Сальвиана. Жителей Кизика обвинили в пренебрежении культом обожествленного Августа; к обвинениям в насилии в отношении римских граждан добавились обвинения в насилии; и они лишились свободы, приобретенной во время Митридатовой войны, когда город был окружен, и они победили царя как благодаря собственной стойкости, так и благодаря защите Лукулла. С другой стороны, Фонтей Капитон, управлявший Азией в качестве проконсула, был оправдан на основании доказательств того, что обвинения против него были выдумкой Вибия Серена. Однако обратное не причинило вреда Серенусу, который благодаря всеобщей ненависти оказался вдвойне защищен. Ведь доносчик, чье оружие никогда не отдыхало, стал почти священным: наказания обрушивались на незначительных и неизвестных. 37 1 Примерно в то же время Южная Испания направила делегацию в сенат с просьбой разрешить ей последовать примеру Азии и воздвигнуть святилище Тиберию и его матери. В этот раз Цезарь, неизменно презиравший любые комплименты и теперь убежденный в необходимости ответа на сплетни, обвинявшие его в тщеславии, начал свою речь следующим образом: — «Я знаю, отцы-призывники, что многие сожалели об отсутствии последовательности, потому что, когда некоторое время назад города Азии обратились с аналогичной просьбой, я не возражал. Поэтому я изложу как причину моего прежнего молчания, так и правило, которое я установил на будущее. Поскольку обожествленный Август не запретил строительство храма в Пергаме в свою честь и в честь города Рима, как я это делаю, принимая каждое его действие и слово за закон, я следовал прецеденту, уже подтвержденному его одобрением, с той большей готовностью, что почитание меня самого сопровождалось почитанием сената. Но, хотя однажды принять это может быть простительно, все же быть освященным по образу божества во всех провинциях было бы тщеславием и высокомерием, и честь, оказанная Августу, вскоре станет насмешкой, если…» опошляется беспорядочными попытками лести. 38 1 «Что касается меня, отцы-призывники, то я смертен, мои обязанности — это обязанности людей, и я считаю достаточным занимать среди них первостепенное место — об этом я призываю вас свидетельствовать, и я прошу тех, кто последует за нами, помнить об этом. Ибо они окажут мне большую честь, если объявят меня достойным моего происхождения, заботливым о ваших интересах, твердым в опасностях, не боящимся прегрешений во имя национального благополучия. Это мои храмы в ваших сердцах, это мои прекраснейшие и неизменные изваяния: ибо те, что воздвигнуты из камня, если суд будущего обратится к ненависти, будут презираться как гробницы! И поэтому моя молитва к союзникам, гражданам и к самому Небу такова: к Небу, чтобы до конца моей жизни оно наделило меня спокойным умом, одаренным пониманием закона человеческого и божественного; и к моим ближним, чтобы, когда бы я ни ушел, их хвала и добрые мысли все еще сопровождали меня «Дела и воспоминания, связанные с моим именем». И, по сути, с этого момента, даже в личных беседах, он упорно отвергал эти божественные почести: отношение, которое одни истолковывали как скромность, многие как недоверие к себе, немногие как вырождение души: — «Лучшие из людей, — утверждали они, — стремятся к величайшим высотам: так Геракл и Либер у греков, а у нас Квирин, были причислены к числу богов. Лучшим путем был путь Августа — кто на это надеялся! Князьям все другие удовольствия приходят мгновенно: во-первых, они должны трудиться и никогда не познать насыщения — благоприятного мнения о будущем. Ибо в презрении к славе подразумевалось презрение к добродетели!» 39 1 Тем временем Сеян, ослепленный чрезмерной удачей и движимый также женской страстью — Ливия требовала обещанного брака — составил меморандум Цезарю: в то время было принято обращаться к нему в письменной форме, даже когда он находился в столице. Суть документа заключалась в том, что «благодаря благосклонности отца принца, Августа, и многочисленным выражениям одобрения от Тиберия, он выработал привычку доносить свои надежды и обеты до императорских ушей так же охотно, как и до богов. Он никогда не просил о привилегиях, связанных с должностью: он предпочитал стоять на страже и работать, как самый скромный солдат, ради безопасности императора. И все же он достиг высшей цели — его сочли достойным союза с Цезарем. Это научило его надеяться; и поскольку он слышал, что Август, выбирая себе жену, в какой-то степени учитывал даже притязания римских всадников, то, если Ливии понадобится муж, он просил Тиберия помнить о друге, который извлек бы из этого союза только славу. Ибо он не стремился освободиться от возложенных на него обязанностей: по его мнению, было достаточно, если его семья укрепится против необоснованной вражды Агриппины; и это просто ради ради своих детей. Что касается себя самого, то какой бы срок он ни прожил при таком правителе, этого будет достаточно, и даже с запасом!» 40 1 В ответ Тиберий похвалил преданность Сеяна, не слишком подробно остановился на своих собственных заслугах перед ним и попросил времени, чтобы, по его словам, полностью и свободно обдумать этот вопрос. Затем он снова написал: — «У других людей решения принимались исходя из их собственных интересов: участь князей была совсем иной, поскольку их самые важные дела приходилось регулировать с учетом общественного мнения. Поэтому он не стал прибегать к ответу, который легче всего давался перу, — что Ливия может сама решить, выходить ли ей замуж после Друза или довольствоваться своим прежним домом, и что у нее есть мать и бабушка, которые были более естественными советчиками. Он хотел действовать более открыто: и прежде всего, в отношении вражды Агриппины, которая разгорится гораздо сильнее, если брак Ливии, так сказать, разделит дом Цезарей на два лагеря. Даже в сложившейся ситуации наблюдались вспышки женской ревности, и вражда тревожила его внуков. Что же тогда, если предлагаемый союз усугубит раздор?» — «Ибо, Сеян, — продолжал он, — ты обманываешь себя, если думаешь, что сможешь сохранить свой нынешний статус или что Ливия, которая вышла замуж, Последовательно Гай Цезарь и Друз будут достаточно любезны, чтобы состариться рядом с римским всадником. Предполагая, что я сам соглашусь, полагаете ли вы, что такое положение будет терпимо теми, кто видел ее брата, ее отца и наших предков на высших государственных постах? Вы, со своей стороны, хотите не доходить до занимаемого вами положения: но те магистраты и знатные люди, которые берут вас в заложники и советуются с вами по любому вопросу, не скрывают своего мнения, что вы давно уже превзошли вершины всаднического сословия и оставили дружбу моего отца далеко позади; и в своей зависти к вам они осуждают и меня. — Вы указываете на то, что Август рассматривал возможность выдать свою дочь замуж за римского всадника. Удивительно, конечно, что, терзаемый всевозможными тревогами и предвидя огромное повышение достоинства человека, которого он должен был бы возвысить над своими сверстниками таким союзом, его разговоры вращались вокруг Гая Прокулея и нескольких других, примечательных своей Спокойствие жизни и полное отсутствие какого-либо участия в государственных делах! Но если нас должна тронуть нерешительность Августа, насколько убедительнее тот факт, что он обручил ее с Марком Агриппой, а позже и со мной! — Я говорил открыто, как и положено в рамках нашей дружбы; но я не буду возражать ни против ваших решений, ни против решений Ливии. О результатах моих собственных размышлений и дальнейших узах, которыми я намерен укрепить наш союз, я пока воздержусь от комментариев. Я лишь хочу прояснить один момент: никакое положение, каким бы высоким оно ни было, не останется незаслуженным благодаря вашим качествам и вашей преданности мне; и когда представится возможность, будь то в сенате или перед общественностью, я не буду молчать». 41 1 В ответ Сеян — теперь встревоженный не браком, а более глубокими причинами — призвал его игнорировать голоса подозрения, болтовню толпы, нападки его злобных противников. В то же время, не желая ни ослаблять свое влияние, запрещая толпы, осаждавшие его двери, ни давать повод своим недоброжелателям, принимая их, он обратился к идее уговорить Тиберия провести свои дни в каком-нибудь приятном уединении вдали от Рима. Преимущества, как он предвидел, были многочисленны. Встречи заключались бы в его собственном предоставлении; письма он мог бы в значительной степени контролировать, поскольку они передавались солдатами; вскоре Цезарь, который уже был в упадке и стал бы более расслабленным от уединения, был бы более готов передать функции верховной власти; в то время как его собственная непопулярность уменьшилась бы с отменой больших повинностей, а реальность его власти увеличилась бы за счет устранения ее тщеславий. Поэтому постепенно он начал осуждать изнурительный труд в столице, толкотню, бесконечный поток женихов и воздавать хвалебные речи тишине и уединению, где не было места скуке и ссорам, и где главное внимание человека могло быть сосредоточено на первостепенных делах. 42 1 По стечению обстоятельств, суд над популярным и талантливым Вотиеном Монтаном в этот момент заставил Тиберия (который и без того колебался) убедиться в необходимости избегать заседаний сената и замечаний, зачастую столь же правдивых, едких, которые ему там повторяли в лицо. Ибо во время обвинения Вотиена в использовании оскорбительных для императора выражений свидетель Эмилий, военный, стремясь доказать свою правоту, полностью пересказал эти выражения и, не обращая внимания на протесты, с большим рвением продолжал свой рассказ. Таким образом, Тиберий услышал клевету, которой его осыпали втайне; и это потрясение было настолько велико, что он постоянно кричал, что опровергнет их, либо на месте, либо во время суда; его спокойствие с трудом восстановили мольбы друзей и всеобщее восхищение. Сам Вотиен понес наказание за измену. Цезарь, которого упрекали в безрассудстве по отношению к подсудимым, тем более упорно придерживался своих методов; он наказал Аквилию изгнанием по обвинению в прелюбодеянии вместе с Варием Лигом, хотя назначенный консул Лентул Гаэтулик добивался осуждения только по Юлианскому закону; и исключил Апидия Мерулу из сенаторского реестра за то, что тот не присягнул на верность деяниям обожествленного Августа. 43 1 Теперь посольствам из Лакедемона и Мессены было предоставлено право заключить вопрос о законном владении храмом Дианы Лимнатиды. Лакедемоняне пытались доказать, опираясь на исторические записи и гимны поэтов, что храм был освящен их собственными предками и на их собственной земле; однако он был отнят у них македонским оружием во время войны с Филиппом и впоследствии возвращен решением Юлия Цезаря и Марка Антония. В ответ мессенцы привели старый раздел Пелопоннеса между потомками Геракла: — «Дентальный округ, в котором стояло святилище, был отведён их царю, и сохранились до наших дней наскальные и бронзовые памятники, подтверждающие этот факт. Но если их просили привести свидетельства из поэзии и истории, то на их стороне оказывались более многочисленные и компетентные свидетели, и Филипп не принимал решения произвольно, а по существу дела: такое же решение вынесли царь Антигон и римский полководец Муммий; и подобный вердикт был вынесен как Милетом, когда этому государству было поручено выступить арбитром, так и, наконец, Атидием Гемином, правителем Ахайи». Таким образом, дело было решено в пользу мессенцев. Жители Сегеста также потребовали восстановления обветшавшего храма Венеры на горе Эрикс и рассказали известную историю его основания, что очень обрадовало Тиберия, который, как родственник, охотно взялся за эту задачу. В это время было рассмотрено ходатайство из Массилии, и был одобрен прецедент, установленный Публием Рутилием. Ведь после своего изгнания по закону Рутилию было предоставлено гражданство Смирны; на основании этого изгнанник Вулкаций Мосх получил гражданство в Массилии и завещал свое имение общине как свою родину. 44 1 В этом году закончилась жизнь великих вельможей, Гнея Лентула и Луция Домиция. Лентул, помимо своего консульства и триумфальных достижений в борьбе против гетов, мог претендовать на славу, во-первых, честной, доблестно прожитой бедности, а во-вторых, огромного состояния, приобретенного невинным путем и умеренно использованного. Домиций отличался тем, что его отец командовал морем во время Гражданской войны, пока не присоединился к делу Антония, а позже и к делу Цезаря: его дед пал на стороне аристократии на поле битвы при Фарсалии. Сам избранный женой дочери Октавии, младшей Антонии, он переправился через Эльбу с войском, проникнув в Германию глубже, чем кто-либо из его предшественников, и был награжден за свой подвиг триумфальными эмблемами. Умер и Луций Антоний, обладавший великим, но несчастливым именем: будучи ещё совсем мальчиком, когда его отец Юлл понёс суровое наказание за прелюбодеяние с Юлией, он был отправлен Августом в город Массилию, где имя изгнанника можно было скрыть под предлогом учёбы. Однако его похороны прошли с почестями, и по указу сенатора его останки были захоронены в родовой гробнице Октавиев. 45 1 При тех же консулах в Нижней Испании было совершено дерзкое преступление крестьянином из племени Терместинов. Совершив внезапное нападение на губернатора провинции Луция Пизона, который путешествовал безрассудно из-за мирной обстановки, он одним ударом убил его. Унесённый скоростью своей лошади, он отпустил её, достигнув лесистой местности, и скрылся от всеобщего внимания в суровых и бездорожных дебрях. Но обнаружение не заставило себя долго ждать: лошадь поймали и водили по окрестным деревням, пока не установили её владельца. После разоблачения, когда его подвергли пыткам, чтобы заставить раскрыть своих сообщников, он громко воскликнул на своём родном языке: «Вопросы бесполезны: его сообщники могут стоять и смотреть — ибо боль не способна выведать правду». На следующий день, когда его снова тащили на пытки, он вырвался из рук надзирателей и с таким усилием ударился головой о камень, что скончался на месте. Тем не менее, считается, что Писо стал жертвой заговора в Терместине: государственные деньги были растрачены, и он требовал возмещения ущерба с такой силой, что это было невыносимо для варваров. 46 1 В консульстве Лентула Гаэтулика и Гая Кальвизия триумфальные награды были вручены Поппею Сабину за подавление фракийских племен, которые на их горных вершинах жили нецивилизованно и, соответственно, дерзко. Причиной восстания, помимо характера повстанцев, было то, что они отказались терпеть военные ополчения и посвятить всю свою трудоспособность римской службе. Их повиновение, даже своим царям, обычно было делом прихоти, а редкие отряды, которые они посылали, возглавлялись их собственными вождями и действовали только против соседних кланов. В этом случае также ходили слухи, что кланы будут расформированы и объединены с другими племенами, а затем уведены в дальние страны. Тем не менее, прежде чем прибегнуть к оружию, они послали делегацию, чтобы настоять на своей прежней дружбе и верности. «Оба, — говорили они, — будут продолжать существовать, если их не будут судить новыми принудительными мерами. Но если их приговорят к рабству как побежденную расу, у них есть сталь, молодые люди и души, решительные в стремлении к свободе или смерти». В то же время они указывали на свои крепости, расположенные на скалах, и на родителей и жен, размещенных в них в качестве убежища, и угрожали сложной, изнурительной и кровавой войной. 47 1 Сабин, пока не смог собрать свои силы, отвечал мягко; но когда из Мёзии прибыл Помпоний Лабеон с легионом, а царь Роэметалк — с отрядом местных вспомогательных войск, не отрекшихся от своей верности, он добавил свои имеющиеся войска и двинулся против врага, сосредоточенного к тому времени в лесистых ущельях. Несколько более смелых показали себя на открытых холмах, но были без труда отброшены оттуда, когда римский полководец двинулся в боевом порядке, хотя укрытие было настолько близко, что варварская кровь пролилась незначительно. Затем, укрепив лагерь на этом месте, Сабин с сильным отрядом занял узкий горный хребет, непрерывно тянущийся к ближайшей племенной крепости, которую удерживали значительные силы вооруженных людей и иррегулярных войск. Одновременно он послал отборный отряд лучников, чтобы разобраться с более смелыми, которые, верные национальному обычаю, резвились с песнями и боевыми танцами перед крепостной стеной. Лучники, пока действовали на большом расстоянии, безнаказанно наносили множество ран; приблизившись, они были дезориентированы неожиданным вылазкой и отступили на поддержку сугамбрийской когорты, выстроенной неподалеку римским полководцем, поскольку эти люди были готовы к опасности и, что касается шума, производимого их песнями и оружием, внушали не меньший трепет, чем враг. 48 1 Затем лагерь переместили ближе к противнику; фракийцы, о которых я упоминал как о присоединившихся к нам, остались во главе прежних позиций. Им было позволено разорять, поджигать и грабить, пока их грабежи ограничивались дневным светом, а ночь они проводили в безопасности и бодрствовали за укреплениями. Сначала правило соблюдалось: затем, обратившись к роскоши и обогатившись добычей, они стали покидать свои посты для каких-то диких оргий или валялись в пьяном сне. Поэтому враг, узнав об их безрассудстве, выстроил две колонны, одной из которых предназначалась атака налетчиков, а другая группа должна была выступить против римского лагеря; не с надеждой на пленение, а для того, чтобы среди криков и метательных снарядов каждый, поглощенный собственной опасностью, был глух к отголоскам другой битвы. Кроме того, для удара была выбрана темнота, чтобы усилить панику. Однако попытка штурма земляных укреплений легионов была легко отбита: фракийские вспомогательные войска, некоторые из которых располагались вдоль своих линий, а большинство отступало за их пределы, потеряли самообладание при внезапном нападении и были истреблены еще более безжалостно, поскольку их заклеймили как отступников и предателей, вооруженных оружием для порабощения себя и своей родины. 49 1 На следующий день Сабин вывел свою армию на равнину в надежде, что варвары, воодушевленные ночным успехом, осмелятся на бой. Поскольку они не проявляли никаких признаков спуска со своей крепости или с близлежащих холмов, он начал их оборону с помощью укрепленных постов, которые, к счастью, он уже строил; затем вырыл непрерывный ров и бруствер окружностью в четыре мили; и, наконец, шаг за шагом сужал и укреплял свои линии обороны, чтобы перекрыть доступ к воде и корму; в то время как начала возводиться насыпь, с которой можно было обрушивать камни, копья и факелы на уже отдалённого врага. Но ничто так не влияло на оборону, как жажда, поскольку единственный оставшийся источник должен был обеспечить водой всё многочисленное множество воинов и мирных жителей. В то же время лошади и скот — запертые вместе со своими хозяевами по-варварски — умирали от недостатка корма; Рядом с ними лежали тела людей, пострадавших от ран или жажды, и все это место представляло собой мерзость гниющей крови, зловония и инфекции. 50 1 К смятению добавилась последняя беда – раздоры; одни предлагали сдаться, другие – пасть друг на друга и умереть; были и те, кто призывал не к неотомщенному уничтожению, а к последнему вылазке. Другие, и не только толпа, не соглашались с каждой из этих точек зрения: один из вождей, Диниш, уже в преклонном возрасте и знакомый по многолетнему опыту с властью и милосердием Рима, призвал их сложить оружие – это был единственный ресурс в их отчаянном положении – и взял инициативу в свои руки, предоставив себя, свою жену и детей в распоряжение победителя. За ним последовали те, кто страдал от ограничений возраста или пола, или кто был более страстно привязан к жизни, чем к славе. С другой стороны, молодые воины разделились между Тарсой и Турезисом. Оба были полны решимости не дожить до конца своей свободы; Но Тарса, взывая к скорейшей смерти, к успокоению надежды и страха, подал пример, вонзив оружие себе в грудь; и другие тоже выбрали тот же способ смерти. Турезис и его последователи ждали ночи: факт, о котором римский полководец не знал. Соответственно, аванпосты были закреплены более плотными группами людей. — Наступала ночь, шел дождь; и дикие крики с вражеской стороны, чередующиеся со смертельной тишиной, начали сбивать с толку осаждающих, когда Сабин обошел свои ряды и призвал людей не поддаваться влиянию неясных звуков или притворной тишины, чтобы не дать застигнутому врасплох врагу возможность для атаки: каждый должен выполнять свои обязанности, не сдвигаясь с места и не тратя копья на иллюзорную цель. 51 1 Тем временем варвары, стремительно приближаясь своими отрядами, то обрушивали на частокол камни, брошенные вручную, то кольями, направленными в огонь, то дубовыми ветвями, то заполняли рвы хворостом, изгородями и безжизненными телами; в то время как некоторые, имея заранее изготовленные мосты и лестницы, продвигались к башням, хватая их, разрушая и сражаясь врукопашную с защитниками. Войска, в свою очередь, сбивали их копьями, отбрасывали назад ударами щитов, бросали в них осадные копья и груды массивных камней. С каждой стороны были достаточные стимулы для храбрости: с нашей — надежда на победу и более вопиющее позорище, которое постигло бы поражение; с их — тот факт, что они наносили последний удар ради спасения — многие со своими жёнами и матерями рядом и с плачем, доносившимся до их ушей. Ночь, скрывавшая дерзость одних и панику других; удары, нанесенные наугад, неожиданные раны; невозможность отличить друга от врага; крики, эхом разносившиеся из горных ущелий и, казалось бы, доносившиеся с тыла — все это вызвало такую всеобщую неразбериху, что римляне вынужденно покинули некоторые свои позиции. Однако фактически прорваться сквозь оборону удалось лишь горстке врагов; в то время как остальные, самые храбрые из которых были убиты или ранены, с наступлением рассвета были отброшены к своей крепости на высоте, где капитуляция, наконец, стала обязательной. Отдаленные районы были захвачены с согласия жителей; остальные были спасены от поражения, будь то штурмом или осадой, благодаря преждевременной и суровой зиме в горах Гемус. 52 1 Но в Риме императорский дом уже был потрясен; и теперь, чтобы положить начало цепочке событий, ведущих к гибели Агриппины, ее двоюродная сестра Клавдия Пульхра предстала перед судом, а Домиций Афер выступил в качестве обвинителя. Только что лишившись преторского титула, имея лишь скромное положение в мире и стремясь к славе любыми преступлениями, он обвинил ее в нецеломудрии, в прелюбодеянии с Фурнием, в использовании яда и колдовства против жизни государя. Агриппина, всегда вспыльчивая и теперь разъяренная опасностью, исходящей от ее родственницы, обратилась к Тиберию и, по иронии судьбы, застала его за принесением жертвы отцу. Это дало повод для укоризненного выпада: — «Нельзя было, — сказала она, — чтобы один и тот же человек приносил жертвы обожествленному Августу и преследовал его потомство. Божественный дух не был превращен в безмолвный камень: она , его подлинное изображение, потомок его небесной крови, осознавала свою опасность и приняла траурный наряд. Бессмысленно было использовать Пульхру в качестве предлога, единственной причиной гибели которой было то, что по полнейшей глупости она выбрала Агриппину объектом своей привязанности, забыв о Сосии, которая была повержена за то же преступление». Ее слова вызвали одно из редких проявлений непроглядной решимости этого человека. Он схватил ее и увещевал на греческом, что она не обязательно «пострадавшая женщина, если у нее нет трона». Пульхра и Фурний были осуждены. Впоследствии он вошёл в число великих адвокатов: его гений получил широкую известность, и Цезарь провозгласил его «оратором по праву рождения». Позже, будь то в качестве ведущего обвинения или опоры защиты, он пользовался славой, которая ценилась больше за красноречие, чем за добродетель. Однако даже это красноречие отняло у него много сил, истощив его умственные способности и лишив возможности молчать. 53 1 Тем временем Агриппину, упорно терзавшую гнев и страдавшую от физической болезни, посетил император. Долгое время она молча плакала, а затем начала упрекать и умолять: — «Он должен помочь ей в её одиночестве и дать ей мужа; у неё ещё была необходимая молодость, а добродетельные не находили утешения, кроме как в браке — в государстве были граждане, которые снизошли бы до того, чтобы принять жену Германика и его детей». Однако Цезарь, хотя и понимал всё, что подразумевалось в этой просьбе, не хотел проявлять ни страха, ни негодования, и поэтому, несмотря на её настойчивость, оставил её без ответа. — Этот случай, не замеченный профессиональными историками, я обнаружил в мемуарах её дочери Агриппины (матери императора Нерона), которая записала для загробного мира свою жизнь и превратности своей семьи. 54 1 Однако Сеян еще больше всколыхнул ее измученную и расточительную душу, послав агентов под видом дружбы предупредить ее, что для нее приготовлен яд: ей лучше избегать обедов свекра. И она, чуждая всяческим притворствам, расположившись рядом с ним за столом, не смягчила ни выражения лица, ни молчания, и отказалась прикоснуться к еде; пока, наконец, то ли случайно, то ли из полученной информации, внимание Тиберия не было привлечено, и, чтобы провести более тщательную проверку, он взял несколько фруктов, которые были ему положены, и своей рукой передал их невестке, произнеся слова похвалы. Этот поступок усилил подозрения Агриппины, и, не попробовав блюдо, она передала его рабам. Тем не менее, Тиберий не сделал никаких явных замечаний: однако он повернулся к матери и заметил, что неудивительно, если он решил принять несколько более строгие меры против дамы, обвинившей его в убийстве с помощью яда. Отсюда и слух, что готовится ее уничтожение, и что императору не хватает смелости совершить это открыто: рассматривался вариант тихого совершения преступления. 55 1 Чтобы отвлечь критику, Цезарь часто посещал сенат и несколько дней слушал, как депутаты из Азии обсуждали, какой из их городов должен воздвигнуть его храм. Одиннадцать городов соревновались друг с другом, имея одинаковые амбиции, но разные ресурсы. Не отличаясь большим разнообразием, каждый ссылался на национальную древность и рвение к римскому делу в войнах с Персеем, Аристоником и другими царями. Но Гипепа и Траллес, вместе с Лаодикеей и Магнесией, были обойдены вниманием как неподходящие для этой задачи: даже Илион, хотя и ссылался на Трою как на прародительницу Рима, не имел никакого значения вне славы своего прошлого. Небольшое колебание вызвало заявление галикарнасцев о том, что за двенадцать веков их город не сотрясали землетрясения, и фундамент храма будет покоиться на скале. Пергамцы были опровергнуты своим главным аргументом: у них уже было святилище Августа, и это отличие считалось достаточным. В Эфесе и Милете государственное почитание уже считалось сосредоточенным на культах Дианы и Аполлона соответственно: поэтому обсуждения переключились на Сардис и Смирну. Сардинийцы зачитали указ своей «родственной страны» Этрурии. «В силу своей численности, — объяснили они, — Тиррен и Лид, сыновья царя Атиса, разделили народ. Лид остался на территории своих отцов, Тиррену было поручено основать новое поселение; а азиатская и итальянская ветви народа получили особые титулы от имен двух вождей; дальнейшее укрепление власти Лида произошло с отправкой колонистов на полуостров, который впоследствии получил свое название от Пелопса». В то же время они вспомнили письма римских полководцев, договоры, заключенные с нами в Македонской войне, их обильные реки, умеренный климат и богатство окружающей местности. 56 1 Депутаты из Смирны, с другой стороны, проследив древность своего города — был ли он основан Танталом, потомком Юпитера; Тесеем, также небесного происхождения; или одной из амазонок, — перешли к аргументам, в которых они были наиболее уверены: их благосклонность к римскому народу, которому они посылали свои военно-морские силы на помощь не только в зарубежных войнах, но и в тех, с которыми нам приходилось бороться в Италии, а также к тому, что они первыми воздвигли храм городу Риму в период (консульство Марка Порция), когда римское могущество действительно было высоким, но еще не достигло своего апогея, поскольку пуническая столица еще существовала, а цари все еще были могущественны в Азии. В то же время Сулла был вызван в качестве свидетеля, чтобы сообщить, что «его армия находилась в крайне критическом положении из-за суровой зимы и нехватки одежды, и достаточно было лишь объявить об этом на публичном собрании в Смирне, и все присутствующие сняли с себя одежду и отправили ее нашим легионам». Соответственно, отцы ордена, выслушав их мнение, отдали предпочтение Смирне. Вибий Марс предложил назначить дополнительного легата, ответственного за храм, Манию Лепиду, которому перешла провинция Азия; и поскольку Лепид скромно отказался делать выбор самостоятельно, Валерий Насон был выбран по жребию среди бывших преторов и отправлен туда. 57 1 Тем временем, после долгих раздумий и частых откладываний своего плана, Цезарь наконец отправился в Кампанию, якобы для того, чтобы освятить один храм Юпитеру в Капуе и один Августу в Ноле, но твердо решив обосноваться далеко от Рима. Что касается мотива его ухода, хотя я, как и большинство историков, связываю его с интригами Сеяна, тем не менее, учитывая тот факт, что его изоляция оставалась столь же полной в течение шести лет после казни Сеяна, я часто склонен сомневаться, не можно ли с большей долей правды отнести это к его собственному импульсу — найти незаметное пристанище для жестокости и похоти, которые его действия провозглашали миру. Были и те, кто считал, что в старости он стал более чувствителен к своей внешности. Ибо он обладал высоким, сутулым и аномально худым телосложением, головой без единого волоска и изъязвленным лицом, покрытым пластырями; В то время как в уединении на Родосе он приобрел привычку избегать общества и наслаждаться жизнью тайком. Также говорится, что он был вынужден отправиться в изгнание из-за властного нрава своей матери, чьего сотрудничества в его власти он не мог терпеть, в то время как невозможно было разорвать отношения с тем, от кого он владел этой властью на правах собственности. Август колебался, ставить ли Германика, внука своей сестры и предмет всеобщей похвалы, во главе Римской империи, но, поддавшись мольбам жены, ввел Германика в семью Тиберия, а Тиберия — в свою собственную: привилегия, о которой старая императрица постоянно вспоминала и к которой стремилась. 58 1 Его отъезд состоялся в скудной свите: один сенатор, занимавший должность консула (юрист Кокцей Нерва) и — помимо Сеяна — один римский всадник высшего ранга, Курций Аттик; остальные были литераторами, главным образом греками, в беседах которых он находил развлечение. Астрологи заявили, что он покинул Рим в результате соединения планет, исключающего возможность возвращения: роковое утверждение для многих, кто пришел к выводу, что конец близок, и публично высказал свои взгляды. Ибо они не предвидели невероятного события, что в течение одиннадцати лет он будет оставаться в добровольном изгнании из своей родины. Вскоре должно было открыться, насколько тесны границы науки и обмана, насколько темна завеса, скрывающая истину. То, что он никогда не вернется в Рим, было сказано не наобум: провидцы, прежде всего, были невежественны; Ибо в соседней стране, на соседних пляжах, часто твердых под городскими стенами, он достиг предела старости. 59 1 В те дни случилось так, что серьёзный несчастный случай, произошедший с Цезарем, подстегнул эти праздные размышления и дал самому князю повод ещё больше укрепить веру в дружбу и твёрдость Сеяна. Они сидели за столом на вилле, известной как Грот, построенной в естественной пещере между Амикльским заливом и горами Фунди. Внезапный обвал камней у входа засыпал нескольких слуг, что вызвало всеобщую панику и бегство присутствующих гостей. Сеян один склонился над Цезарем, прикрываясь коленями, лицом и руками, и противостоял падающим камням — в таком положении его и обнаружили солдаты, пришедшие им на помощь. Это принесло ему величие, и, каким бы роковым ни был его совет, он, как человек, чьи мысли были не о себе, нашёл доверенного слушателя. По отношению к роду Германика он начал принимать позу судьи, подкупая агентов, чтобы те поддержали обвинителей, а их главная атака была направлена на Нерона, который стоял следующим в очереди на престол и, несмотря на скромность своей молодости, слишком часто забывал о требованиях времени, в то время как его вольноотпущенники и клиенты, стремящиеся к быстрому захвату власти, призывали его проявить мужество и уверенность: — «Именно этого желал народ и жаждали армии, а Сеян, который теперь попирал терпение старика и покорность юноши, не хотел рисковать контрнаступлением!» 60 1 Все это и подобное он слушал без злобы в душе; но время от времени с него срывались вызывающие и необдуманные фразы; и поскольку их подхватывали и доносили с размахом наблюдатели, расставленные вокруг него, не оставляя ему возможности опровергнуть, помимо этого начинали появляться и другие формы беспокойства. Один человек избегал встречи с ним; некоторые формально приветствовали его, а затем тут же отворачивались; многие прерывали любые попытки разговора; в то время как, напротив, любые сторонники Сеяна, которые оказывались там, стояли на своем и насмехались. Что касается Тиберия, он встречал его либо с мрачным выражением лица, либо с лицемерной улыбкой; говорил ли юноша или молчал, в молчании была вина, в речи – вина. Даже сама ночь не была надежной, поскольку его бодрствование, его сон, его вздохи сообщались его женой матери Ливии, а Ливией – Сеяну; Сеян, по сути, обратил своего брата Друза в свою веру, представив ему перспективу превосходства, как только тот свергнет старшего с и без того шаткого положения. Помимо жажды власти и ненависти, свойственной братьям, дикий нрав Друза был пылал завистью, подобно тому как его мать Агриппина предпочитала Нерона. Тем не менее, забота Сеяна о Друзе была не настолько велика, чтобы даже против него он не обдумывал меры, которые могли бы привести к его гибели: ибо он знал о безрассудной смелости, которая делала его особенно уязвимым для предательства. 61 1 В конце года ушли из жизни два выдающихся человека: Асиний Агриппа, потомок более почтенного рода, от которого его жизнь не отступила; и Квинт Хатерий, член сенаторской семьи и мастер красноречия, прославившегося при жизни, хотя сохранившиеся свидетельства о его таланте не пользуются таким же уважением. Правда в том, что его сила заключалась скорее в энергии, чем в заботе; и, как учеба и труд других со временем приобретают дополнительную ценность, так и мелодичность и беглость Хатерия угасли вместе с ним самим. 62 1 В консульстве Марка Лициния и Луция Кальпурния потери нескольких крупных войн были уравновешены неожиданной катастрофой. Она началась и закончилась в одно мгновение. Некий Атилий, из числа вольноотпущенников, начавший строить амфитеатр в Фидене для гладиаторских боев, не смог ни заложить прочный фундамент, ни надежно закрепить деревянную конструкцию сверху; причина заключалась в том, что он взялся за это предприятие не из-за избытка богатства и не с целью завоевать расположение горожан, а с прицелом на грязную выгоду. Любители подобных развлечений, лишенные своих удовольствий при правлении Тиберия, хлынули туда, мужчины и женщины, старые и молодые, поток воды разлился, потому что город находился неподалеку. Это усугубило тяжесть катастрофы, поскольку неуклюжая конструкция обрушилась, разломившись внутрь или провиснув наружу, и погребла огромную толпу людей, наблюдавших за зрелищем или просто стоявших вокруг. Те, кто в первый же миг разрушения погиб, избежали пыток, насколько это было возможно в такой ситуации: больше всего жалели тех, чьи изувеченные тела жизнь еще не покинула, кто днем узнавал своих жен или детей в лицо, а ночью — по их крикам и стонам. Новости принесли на место происшествия отсутствующих — один оплакивал брата, другой — родственника, третий — родителей. Даже те, чьи друзья или родственники покинули дом по другой причине, все еще чувствовали тревогу, и, поскольку еще не было известно, кого унесла катастрофа, неопределенность давала больше поводов для страха. 63 1 Когда начали убирать обломки, стражники бросились к погибшим, обнимая их, целуя, и нередко ссорились из-за них, особенно в тех случаях, когда черты лица были стерты, но сходство форм или возраста приводило к ошибочной идентификации. Пятьдесят тысяч человек были искалечены или раздавлены насмерть в этой катастрофе; и на будущее декретом сената было предусмотрено, что никто с состоянием менее четырехсот тысяч сестерциев не должен устраивать гладиаторские бои, и что амфитеатр не должен строиться иначе как на прочном грунте. Атилий был изгнан. Остается сказать, что на следующий день после катастрофы большие дома были открыты; всем желающим были предоставлены перевязочные материалы и врачи; и Рим в те дни, каким бы трагичным ни был его облик, все же предлагал параллель с практикой древних, которые после поражения на поле боя имели обыкновение щедро и заботливо помогать раненым. 64 1 Не успела забыть катастрофа, как в городе вспыхнул сильный пожар, уничтоживший Целийский холм. «Это был роковой год, и решение государя отсутствовать было принято под зловещей звездой», — так стали говорить люди, превращая, как это свойственно толпе, случайных людей в виновных, когда Цезарь остановил критиков, распределив деньги пропорционально понесенным убыткам. Ему была выражена благодарность: в сенате — знатными людьми; на улицах — голосом народа: ибо, не обращая внимания ни на кого и без заступничества родственников, он щедро помогал даже неизвестным пострадавшим, к которым сам же и обратился. Появились предложения, чтобы Целийский холм отныне называли Августовским, поскольку, когда вокруг все горело, единственным нетронутым остался бюст Тиберия в доме сенатора Юния. «То же самое, — говорили, — случилось прежде с Клавдией Квинтой; статую которой, дважды избежавшую ярости пламени, наши предки посвятили в храме Матери Богов. Род Клавдиев был священен и угоден Небесам, и дополнительную торжественность следует придать земле, на которой боги оказали столь выдающуюся честь государю». 65 1 Нелишним будет отметить, что холм первоначально назывался «Кверкетуланус» из-за обилия произрастающего на нем дуба, и лишь позже получил титул «Целиус» от Целеса Вибенны, этрусского вождя, который, за участие в походе на помощь Риму, получил этот район в качестве поселения либо от Тарквиния Приска, либо в дар от другого нашего царя. По этому вопросу авторы расходятся во мнениях: остальное не вызывает сомнений — многочисленные войска Вибенны обосновались также на этом уровне и в окрестностях форума, в результате чего улица Тосканская получила свое название от иммигрантов. 66 1 Но если добрая воля знати и щедрость императора смогли смягчить последствия несчастных случаев, то насилие доносчиков, становившееся с каждым днем все более яростным и жестоким, бесчинствовало без всякого смягчения. Квинтилий Вар, богатый человек и родственник Цезаря, подвергся нападкам со стороны того же Домиция Афера, который добился осуждения его матери Клавдии Пульхры. Неудивительно было, что Афер, который после многих лет нищеты скандально распорядился недавно полученной наградой, готовился к новым злодеяниям: поразительным было то, что Публий Долабелла выступил в качестве его соучастника в обвинении: ибо, благодаря своему высокому происхождению и родственным связям с Варом, он теперь намеревался уничтожить собственное дворянство и собственную кровь. Сенат, однако, остался непреклонен и решил дождаться императора, что было единственным способом получить временную передышку от надвигающихся ужасов. 67 1 Тем временем Цезарь, после освящения храмов в Кампании, хотя и предупредил народ указом не вторгаться в его личное пространство, и толпы из провинциальных городов держались на расстоянии войсками, соответствующим образом расположенными на территории, тем не менее, проникся такой сильной ненавистью к муниципалитетам, колониям и всему, что находится на материке, что исчез на острове Капрея, который отделен тремя милями пролива от крайней точки Суррентийского мыса. Думаю, главным достоинством этого места было уединение, поскольку оно окружено безгаванным морем с несколькими импровизированными якорными стоянками, едва подходящими для небольших судов, и невозможно высадиться на берег без наблюдения часового. Зимой климат мягкий благодаря горному хребту, который перехватывает холодные порывы ветров; летом дует западный бриз, а окружающее пространство открытого моря доставляет истинное наслаждение; Остров возвышался над прекрасными бухтами, пока активность Везувия не начала менять облик местности. Согласно преданию, Кампания была заселена греческими поселенцами, а Капрея — телебоанцами. Однако в то время островок был занят внушительным комплексом из двенадцати вилл — с двенадцатью названиями — Тиберия, который, некогда поглощенный государственными заботами, теперь с одинаковым рвением предавался как скрытым порокам, так и разгульному праздному времяпрепровождению. Его безрассудство, подозрения и убеждения оставались, и Сеян, который даже в столице обычно поощрял их, теперь еще активнее тревожил его разум; ведь он больше не скрывал своих заговоров против Агриппины и Нерона. Солдаты следовали за ними по пятам, записывая их сообщения, беседы, их действия открыто и тайно, с точностью летописцев; а агенты даже начали убеждать эту пару укрыться у германских армий или, в самый многолюдный час на форуме, обнять чучело обожествленного Августа и призвать сенат и народ на помощь. И поскольку они отвергли любые подобные действия, им это приписали как сознательные. 68 1 С приходом к власти консула Юния Силана и Силия Нервы первый год был омрачен позором; и великий римский всадник Титий Сабин был отправлен в темницу, чтобы искупить свою дружбу с Германиком. Ибо он не ослабил своего скрупулезного внимания к вдове и детям умерших, оставаясь их посетителем дома, их спутником на публике — единственным выжившим из множества клиентов, и как таковой был вознагражден восхищением добрых и ненавистью злобных. Он стал объектом нападок со стороны Латина Латиария, Порция Катона, Петилия Руфа и Марка Опсия, бывших преторов, очарованных консулом: должностью, к которой не было пути, кроме как через Сеяна, а любезность Сеяна можно было купить только преступлением. Четверо договорились, что Латиарис, связанный с Сабином некоторой степенью близости, устроит ловушку; остальные должны присутствовать в качестве свидетелей; и только после этого должно быть выдвинуто обвинение. Поэтому Латиарис начал с непринужденных замечаний в разговоре, затем перешел к восхвалению стойкости Сабина, который, в отличие от остальных, не оставил в горе дом, к которому был привязан в период его процветания; одновременно он говорил о Германике с уважением, а об Агриппине — с сочувствием. Затем, когда Сабин, с обычной для человеческого сердца слабостью в горе, разрыдался, сопровождаемый жалобами, Латиарис осмелел и осыпал Сеяна упреками за жестокость, высокомерие и амбиции. Даже Тиберий не избежал наказания, и эти беседы, рассматриваемые как обмен запретными чувствами, создавали видимость близкой дружбы. — И вот, Сабин начал искать общества Латиариса, посещать его дом и изливать свои скорби этому, казалось бы, верному человеку. 69 1 Упомянутые мною партнеры теперь обсуждали способы обеспечения более широкой аудитории для этих разговоров. Ведь место свиданий должно было сохранять атмосферу уединения; и, если бы они стояли за дверями, существовал риск обнаружения взглядом, слухом или случайным подозрением. Между крышей и потолком — засада столь же унизительная, сколь отвратительна была сама уловка — три сенатора втиснулись внутрь и приложили уши к щелям и отверстиям. Тем временем Латиарис обнаружил Сабина на улице и, под предлогом сообщения только что полученных новостей, оттащил его домой и в спальню, где тот перечислил список прошлых и настоящих бед — материала было предостаточно! — сопровождаемый вновь возникшими мотивами ужаса. Сабин ответил в том же духе, но более подробно: ибо горе, однажды переполнившее его, становится труднее подавить. Обвинение теперь было поспешно выдвинуто вперед; А в письме к Цезарю сообщники раскрыли последовательность заговора, а также собственное унижение. В Риме тревога и паника, замкнутость людей по отношению к своим близким и дорогим людям достигли небывалых масштабов: встречи и беседы, слух друзей и незнакомцев избегались; даже немые и неодушевленные предметы — сами стены и крыши — рассматривались с осторожностью. 70 1 Однако в письме, прочитанном первого января, Цезарь, после православных молитв о новом году, обратился к Сабину, обвинив его в развращении нескольких своих вольноотпущенников и в замыслах против самого себя; и потребовал мести в выражениях, которые невозможно было истолковать неправильно. Месть была предписана без промедления; и обреченного человека потащили на смерть, и он кричал со всей силой, которую позволяла мантия, закрывающая его голову, и петля на шее, что «это были обряды, которые открывали год, это были жертвы, которые истекали кровью, чтобы умилостивить Сеяна!» Куда бы он ни обратил свой взор, куда бы ни доходили его слова, результатом были бегство и опустошение, исход с улицы и форума. Тут и там кто-то возвращался и снова появлялся, бледный от одной только мысли о том, что он проявил тревогу. «В какой день убийцы могли бы бездействовать, когда среди жертвоприношений и молитв, в то время, когда обычай запрещал даже зловещее слово, на сцену выходят цепи и уздечка? Тиберий навлек на себя такую позорную славу не из-за недостатка предусмотрительности: это был преднамеренный и обдуманный поступок, чтобы никто не подумал, что новые магистраты лишены возможности торжественно открыть темницу так же, как они открыли храмы и алтари». — За этим последовало дополнительное письмо: государь был благодарен за то, что они наказали человека, представлявшего опасность для его страны. Он добавил, что его собственная жизнь полна тревог и что он подозревает в предательстве своих врагов. Он никого не назвал по имени; но не было никаких сомнений в том, что эти слова были адресованы Агриппине и Нерону. 71 1 Если бы я не намеревался описывать каждое событие по годам, я бы, вероятно, предвосхитил и сразу же зафиксировал бы исход событий, совершенных Латинием, Опсием и остальными изобретателями этого злодеяния не только после восшествия на престол Гая Цезаря, но и при жизни Тиберия; хотя он и не хотел видеть, как служители его злодеяний уничтожаются другими, он часто уставал от их служения и, когда появлялись новые работники в той же области, сбивал старых и обременительных. Однако эти и другие наказания виновных я опишу в надлежащее время. Теперь же Асиний Галл, тетей детей которого была Агриппина, предложил попросить императора раскрыть свои опасения сенату и разрешить их устранение. Из всех своих добродетелей, как он их считал, ни одна не пользовалась таким уважением, как его умение притворяться; отсюда и досада, с которой он принял эту попытку раскрыть то, что он предпочел скрыть. Однако Сеян успокоил его; не из любви к Галлу, а чтобы дождаться исхода колебаний императора: ибо он знал, что, как бы неторопливо он ни размышлял, вырвавшись наружу, он не оставлял большого промежутка между зловещими словами и безрассудными поступками. Примерно в это время Юлия испустила последний вздох. Осужденная за прелюбодеяние, она была приговорена своим дедом Августом и немедленно депортирована на остров Тример, расположенный неподалеку от побережья Апулии. Там она провела двадцать лет в изгнании, поддерживаемая милосердием Августы, которая втайне старалась уничтожить своих приемных детей, пока они процветали, и возвещала миру о своем сострадании, когда они пали. 72 1 В том же году фризы, племя с дальнего берега Рейна, нарушили мир, скорее из-за нашей алчности, чем из-за собственного нетерпения к подчинению. Ввиду ограниченности их ресурсов Друз наложил на них умеренную дань, состоящую из бычьих шкур для военных нужд. Никто не обращал особого внимания на их прочность или размер, пока Оленний, видный центурион, назначенный на фризское правление, не выбрал шкуру зубра в качестве эталона для подаяний. Это требование, достаточно обременительное для любого народа, было менее терпимым в Германии, где леса кишат крупными животными, но одомашненные стада имеют умеренные размеры. Сначала в рабство были переданы только их скот, затем земли, и наконец, личности их жен или детей. Отсюда и негодование и жалобы; затем, поскольку помощь не была оказана, последовал призыв к оружию. Солдаты, поставленные для надзора за выплатой дани, были схвачены и прибиты к виселице. Оленний предотвратил ярость своих жертв, обратившись в бегство и найдя убежище в крепости под названием Флевум, где на побережье Северного моря действовал внушительный отряд римлян и жителей провинции. 73 1 Как только известие достигло Луция Апрония, наместника Нижней Германии, он вызвал отряды легионеров из Верхней провинции с отборными пехотными и конными подразделениями вспомогательных войск и одновременно перебросил обе армии вниз по Рейну на фризскую территорию; где осада этой крепости уже была снята, и повстанцы отправились защищать свои владения. Поэтому он проложил надежную дорогу из насыпей и мостов через соседние устья рек, чтобы облегчить проход своих тяжелых колонн; тем временем, когда был обнаружен брод, он отдал приказ кавалерии Каннифате, в рядах которой служила вся германская пехота, обойти противника с тыла; тот, выстроившись в боевой порядок, оттеснил вспомогательные эскадроны и легионерскую конницу, отправленную им на помощь. Затем три легковооруженные когорты, потом еще две, и, наконец, спустя некоторое время, все конные вспомогательные войска были брошены в бой. Силы были достаточно мощными, если бы их атаковали противника одновременно; но, прибывая с интервалами, они не только не вселяли стойкость в разбитые войска, но и были на грани того, чтобы быть унесенными паникой беглецов, когда Апроний передал последних вспомогательных солдат под командование Кетега Лабео, легата пятого легиона. Лабео, чье критическое положение его стороны подвергало серьезной опасности, отправил гонцов с настоятельной просьбой о предоставлении всей численности легионов. Солдаты пятого легиона бросились вперед, опередив остальных, отбросили противника в ожесточенном бою и вывели из строя когорты и кавалерийские эскадроны, истощенные ранами. Римский полководец не предпринял попытки мести и не похоронил своих погибших, хотя и пало значительное число трибунов, префектов и центурионов марки. Вскоре после этого от дезертеров стало известно, что девятьсот римлян, которые затянули борьбу до следующего дня, были отправлены в так называемую рощу Бадухенны; в то время как другой отряд из четырехсот человек, заняв виллу Крупторикса, ранее служившего нам солдатом, был вынужден, опасаясь предательства, погибнуть на мечах друг друга. 74 1 Таким образом, фризское имя снискало известность в Германии; в то время как Тиберий, вместо того чтобы доверить кому-либо ведение войны, подавил наши потери. Сенат также испытывал другие опасения, помимо вопроса о национальном бесчестии в пределах империи: все были охвачены внутренней паникой, и противоядие искали в подхалимстве. Так, хотя их мнение принималось по совершенно не связанным между собой вопросам, они проголосовали за алтарь Милосердия и алтарь Дружбы со статуями Цезаря и Сеяна по обеим сторонам и, повторяя прошения, заклинали эту пару явиться на всеобщее обозрение. Однако ни один из них не спустился так далеко, как в Рим или окрестности Рима: было сочтено достаточным покинуть свой остров и явиться на ближайший берег Кампании. В Кампанию отправились сенаторы и всадники, вместе с большей частью населения, их тревоги были сосредоточены вокруг Сеяна; Доступ к тем, с кем он общался, становился все труднее, и поэтому их приходилось получать за счет интересов и партнерства в его замыслах. Было совершенно очевидно, что его высокомерие усиливалось при виде этой отвратительной раболепности, столь открыто демонстрируемой. В Риме движение — обычное дело, и размеры города не позволяют определить, для какой цели предназначен прохожий: там, без разбора засоряя равнину или пляж, они день и ночь терпели покровительство или наглость его дворников, пока и эта привилегия не была отменена, и они не вернулись в столицу — те, кого он не оказывал ни словом, ни взглядом, в страхе и трепете; немногие, над которыми висела роковая развязка этой неудачной дружбы, с неуместной радостью в сердце. 75 1 Что касается остального, Тиберий, лично подарив Гнею Домицию руку своей внучки Агриппины, приказал провести свадебную церемонию в Риме. В Домиции, не говоря уже о древности его семьи, он выбрал кровного родственника Цезарей: ведь он мог похвастаться Октавией как своей бабушкой, а через Октавию — Августом как своим двоюродным дядей. КНИГА V 1.1 В консульстве Рубеллия и Фуфия, оба носившие прозвище Близнецы, Юлия Августа ушла из жизни в глубокой старости; она принадлежала к роду Клавдиевых и была удочерена Ливианским и Юлианским домами, связанными с самой гордой знатью Рима. Ее первым мужем и единственными детьми был Тиберий Нерон, который, будучи изгнан во время Перуанской войны, вернулся в столицу после заключения мира между Секстом Помпеем и триумвиратом. Впоследствии Август, очарованный ее красотой, забрал ее у мужа. Ее сожаления сомнительны, и его поспешность была такова, что, даже не дав ей времени на роды, он привел ее к своему очагу, будучи беременной. После этого у нее не было потомства; но союз Агриппины и Германика создал кровную связь между ней и Августом, так что ее правнуки были общими с принцем. В семейной добродетели она принадлежала к старой школе, хотя её любезность выходила за рамки того, что одобрялось женщинами старшего поколения. Властная мать, она была покладистой женой и прекрасно подходила как для тонкостей своего мужа, так и для неискренности сына. Её похороны были скромными, завещание долгое время оставалось неисполненным: º надгробную речь на трибуне произнёс её правнук Гай Цезарь, которому вскоре предстояло занять трон. 2.1 Тиберий, однако, не меняя привычного уклада своей жизни, в письме извинился перед матерью за то, что не отдал ей последние почести, сославшись на важные дела, и, с подобием скромности, сократил щедрые почести, предписанные сенатом в её память. Крайне мало из них были приняты во внимание, и он добавил условие, что божественные почести не должны присуждаться: таково, как он заметил, было и её собственное желание. Более того, в части того же послания он обрушился с критикой на «женские дружеские отношения»: косвенное порицание консула Фуфия, который поднялся по службе благодаря благосклонности Августы и, помимо своей способности привлекать внимание женщин, обладал остроумием и привычкой высмеивать Тиберия теми горькими любезностями, которые надолго остаются в памяти правителей. 3 1 В любом случае, с этого момента начался абсолютный и жестокий деспотизм: ибо, пока Августа была жива, у нее оставалось убежище; поскольку почтение к матери было заложено в Тиберии с рождения, Сеян не осмеливался претендовать на первенство над авторитетом родителя. Но теперь, словно освободившись от ограничений, они беспрепятственно вырвались на свободу, и в Рим было отправлено письмо, осуждающее Агриппину и Нерона; в народе сложилось впечатление, что оно было доставлено гораздо раньше и подавлено старой императрицей, поскольку его публично зачитали вскоре после ее смерти. Формулировка была намеренно резкой, но преступления, вменяемые государем своему внуку, были не вооруженным восстанием, не спланированной революцией, а противоестественной любовью и моральной развращенностью. Против своей невестки он не осмелился сфабриковать даже такое обвинение, а обвинил ее в высокомерном языке и непокорном духе; Сенат слушал в глубокой тревоге и молчании, пока несколько человек, которым нечего было надеяться на честность (а общественные несчастья всегда превращаются отдельными лицами в ступеньки к благосклонности), не потребовали внести предложение — Котта Мессалин первым выступил с радикальным решением. Но среди других ведущих членов, и особенно среди магистратов, царила тревога: ибо Тиберий, каким бы резким ни был его выпад, оставил под сомнение все остальное. 4 1 В сенате был некий Юлий Рустик, избранный Цезарем для составления официального протокола заседаний, и поэтому ему приписывалась некоторая проницательность в его мыслях. Под влиянием какого-то рокового импульса — ведь он никогда прежде не проявлял признаков храбрости — или, возможно, из-за неправильно примененной проницательности, которая ослепила его перед надвигающимися опасностями и напугала неопределенными, Рустик проник в круг сомневающихся и предостерег консулов от поднятия этого вопроса: «Одно прикосновение, — настаивал он, — может переломить чашу весов в самых серьезных делах: возможно, когда-нибудь исчезновение дома Германика побудит старика к раскаянию». В то же время народ, неся чучела Агриппины и Нерона, окружил курию и, приветствуя Цезаря, кричал, что письмо поддельное и противоречит желанию императора, что против его дома замышляется уничтожение. Поэтому в тот день никакой трагедии не произошло. Также под консульскими именами распространялись вымышленные нападки на Сеяна: авторы в большом количестве проявляли свою капризную фантазию со всей раздражительностью анонимности. Результатом стало разжигание его гнева и предоставление материала для новых обвинений: — «Сенат отверг скорбь своего императора, народ отрекся от своей верности. Уже слушали и изучали нелояльные речи, нелояльные указы Отцов Церкви: что оставалось, кроме как взять меч и выбрать своих генералов и князей в лице тех, чьи статуэтки они использовали в качестве своих знаменосцев?» 5 1 Поэтому Цезарь, повторив скандальные обвинения в адрес своего внука и невестки и обличив народ указом, выразил сенату сожаление по поводу того, «что из-за нечестности одного члена императорское величие было публично опозорено», но потребовал, чтобы все дело было оставлено в его собственных руках. Дальнейшие обсуждения были излишни, и они приступили не к вынесению окончательных приговоров (этот путь был запрещен), а к подтверждению своей готовности к мести, от которой им было отказано по принуждению монарха… КНИГА VI V.6 ... Было произнесено сорок четыре речи на эту тему, некоторые из них были продиктованы тревогой, большинство — привычкой к восхвалению... «…Я считал, что это может привести либо к моему собственному позору, либо к позору Сеяна. Но ситуация изменилась, и пока тот, кто назвал павшего коллегой и зятем, провозглашает собственное оправдание, остальные, которые льстили ему в своем унижении, теперь преследуют его в своем злодействе. Что жалче — быть привлеченным к ответственности за дружбу или привлекать к ответственности друга — я не пытаюсь определить. Я не буду испытывать жестокости, не буду проявлять милосердия: будучи свободным человеком, одобренным собственной совестью, я буду предвидеть свою опасность. Я заклинаю вас сохранить мою память не больше с печалью, чем с радостью, и добавить меня, еще одно имя, в список тех, кто благодаря знаменательному концу избежал общественного бедствия». V.7 Теперь он проводил часть дня, задерживая или отпуская своих посетителей, когда каждый из них хотел попрощаться с ним или поговорить; и пока собрание еще было многолюдным, пока все взгляды были прикованы к его бесстрашному лицу, и царило убеждение, что до последнего акта еще есть время, он пал на меч, который спрятал в складке одежды. Никакие обвинения или клевета со стороны Цезаря, который выдвинул против Блеза множество отвратительных обвинений, не преследовали его до самой смерти. V.8 Далее в поле зрения попали Публий Вителлий и Помпоний Секунд. Первого доносчики обвинили в том, что он предложил ключи от казны, префектом которой он был, вместе с армейским фондом, делу революции; против последнего бывший претор Консидий выдвинул обвинение в дружбе с Элием Галлом, который после казни Сеяна нашел убежище в саду Помпония, считая его самым надежным прибежищем. Их единственной помощью в час опасности была стойкость их братьев, которые выступили в качестве поручителей. Позже, когда заседания за заседаниями откладывались, Вителлий, стремясь избавиться и от надежды, и от страха, попросил перочинный нож на том месте, где хотел писать, слегка надрезал артерию и в сердечном приступе покончил жизнь самоубийством. С другой стороны, Помпоний, человек весьма утонченного характера и блестящих талантов, спокойно переносил неудачи судьбы и пережил Тиберия. V.9 Затем было решено, что выжившие дети Сеяна должны понести наказание, хотя гнев народа почти утих, и большинство мужчин были умиротворены предыдущими казнями. Поэтому их отвели в темницу, мальчик осознавал уготованную ему участь, а девочка была настолько невежественна, что неоднократно спрашивала, в чем заключалось ее преступление и куда ее тащат: она больше не будет делать ничего плохого, и ее можно было отругать обычным детским избиением. Авторы того времени записывают, что, поскольку смертная казнь над девственницей считалась неслыханной, палач изнасиловал ее, держа рядом с ней уздечку: затем их задушили, а их юные тела бросили на Гемонийскую лестницу. V.10 Примерно в то же время Азия и Ахаия были охвачены паникой из-за слуха, более сильного, чем прочного, о том, что Друз, сын Германика, был замечен на Кикладах, а вскоре после этого и на континенте. На самом деле, был юноша примерно того же возраста, которого, как утверждали несколько вольноотпущенников императора, они узнали. В рамках заговора они стали его эскортом, и невежественные новобранцы начали привлекаться, соблазненные престижем его имени и подпитываемые греческой тягой к новому и странному; ведь рассказ, который они едва успели придумать, тут же поверили, гласил, что он сбежал из-под стражи и направляется в войска своего отца с намерением вторгнуться в Египет или Сирию. Уже став центром сбора молодых добровольцев и народного энтузиазма, он был полон реального успеха и необоснованной надежды, когда эта история дошла до Поппея Сабина. Теперь он был занят в Македонии, но также отвечал за Ахайю. Поэтому, решив заблаговременно рассказать эту историю — правдивую или ложную — он поспешил мимо заливов Торона и Терм, оставив позади эгейский остров Эвбея, Пирей на аттическом побережье, затем коринфское побережье и узкий перешеек Истма, и направился по Ионическому морю в римскую колонию Никополь. Там он наконец обнаружил, что авантюрист, более умело расспросив его о личности, объявил себя сыном Марка Силана; и что, поскольку многие из его сторонников скрылись, он сел на корабль, направлявшийся якобы в Италию. Сабин отправил Тиберию письменный отчет, и у меня нет дополнительной информации о происхождении или конце этого инцидента. V.11 В конце года хронический конфликт между консулами достиг апогея. Трио, всегда готовый вступить в спор и сведущий в методах суда, косвенно упрекнул Регула за медлительность в подавлении деяний Сеяна; Регул, упорно сохранявший самообладание, за исключением случаев преднамеренной провокации, не только парировал нападки своего коллеги, но и предложил привлечь его к ответственности за преступное соучастие в заговоре; и, несмотря на мольбы многих членов сената о прекращении вражды, обреченной на фатальные последствия, они сохраняли свою враждебную и угрожающую позицию до тех пор, пока не покинули свои посты. VI.1 Гней Домиций и Камилл Скрибониан прибыли на место консульства, когда Цезарь пересёк пролив между Капреей и Суррентумом и обошёл берега Кампании, сомневаясь, стоит ли ему въезжать в столицу, — или, возможно, колеблясь, потому что решил не приезжать. После частых высадок в соседних пунктах и посещения садов у Тибра он снова обратился к скалам и уединению моря, стыдясь грехов и похотей, неукротимая страсть которых так разгорелась, что он, в царском стиле, осквернил своими развратами детей свободнорождённых родителей. Красота и физическое обаяние были не единственными его побуждениями к распутству, но иногда его также привлекала юношеская скромность, а иногда — благородное происхождение. И вот появились ранее неизвестные имена селлярии и спинтрии, одно из которых происходит от непристойности места, другое — от многогранности пафоса; В то время как рабы, которым было поручено искать и приносить, зарабатывали деньги на жизнь, охотно соглашаясь, угрожали нежелающим, а если родственник или родитель отказывался подчиниться, прибегали к силе, похищению и удовлетворению собственных желаний, словно в захваченном городе. 2 1 Но в Риме в начале года, как будто преступления Ливии были недавно выявленными, а не давно наказанными, предлагались суровые меры даже против её статуй и памяти; в то время как имущество Сеяна должно было быть изъято из казны и конфисковано в пользу императорской казны, как будто существовало какое-то различие. Эти предложения с большим рвением поддерживали, в идентичных или слегка отличающихся формулировках, люди ранга Сципион, Кассий и Силан, когда вдруг Тогоний Галл, будучи ничтожным, вклинился в ряды великих имен, и его слова были услышаны с насмешкой. Он просил императора выбрать несколько сенаторов, двадцать из которых, взятых по жребию и вооруженных, должны были обеспечивать его безопасность всякий раз, когда он входил в курию. Он поверил письму Цезаря, когда потребовал поддержки одного из консулов, чтобы совершить безопасное путешествие из Капреи в Рим. Тем не менее, Тиберий, со свойственной ему склонностью сочетать шутки и серьезность, выразил благодарность за добрую волю Отцов Церкви: — «Но кого можно было обойти стороной — кого выбрать? Должны ли избранные всегда быть одними и теми же, или время от времени меняться? Мужчин с заслуженным опытом или юношей? Частных лиц или чиновников? Наконец, какой бы вид представляли собой его защитники, взяв в руки мечи на пороге курии? И, конечно же, он не считал свою жизнь достойной цены, если бы ей пришлось защищаться оружием». — Этот ответ был намеренно умеренным в своих отсылках к Тогонию и избегал каких-либо намеков, кроме удаления самого предложения. 3 1 С другой стороны, Юний Галлий, предложивший, чтобы преторианцы, закончив службу, получили право на место в Четырнадцати рядах, вызвал яростный упрек: — «Что, — спросил Тиберий, словно обращаясь к нему в лицо, — он имеет отношение к солдатам, которые не имеют права принимать ничего, кроме приказов своего господина или каких-либо наград, кроме наград своего господина? Он, несомненно, наткнулся на нечто, не принятое во внимание обожествленным Августом! Или это был приспешник Сеяна, разжигающий недовольство и мятеж, чтобы номинальным комплиментом подтолкнуть простых людей к нарушению дисциплины?» Такова была награда за нарочитое восхваление Галлия: его немедленно изгнали из сената; позже — из Италии; и, поскольку его обвинили в том, что он легко перенесет изгнание, так как выбрал знаменитый и прекрасный остров Лесбос, его вернули в столицу и содержали под стражей у различных магистратов. В том же письме Цезарь, к большому удовольствию сената, обрушился с критикой на бывшего претора Секстия Пакониана — бесстрашного, коварного, искателя всех человеческих тайн и избранного помощника Сеяна в его заговоре против Гая Цезаря. После этого заявления последовал взрыв давно затаенной ненависти, и окончательное наказание было практически предопределено, когда он предложил стать доносчиком. 4 1 Однако, когда он приступил к Латиарию Латиарису, обвинитель и обвиняемый — беспристрастно ненавидимые, как бы их ни презирали — стали самым приятным зрелищем. — Латиарис, как я уже писал, ранее был главным зачинщиком поимки Тития Сабина; и теперь он первым принес искупление. В разгар всего этого Хатерий Агриппа напал на консулов предыдущего года: — «Почему, — спросил он, — после предъявления своих обвинений и встречных обвинений, они теперь молчат? Правда заключалась в том, что они воспринимали свои страхи и осознание вины как союз; но сенат не мог молчать о заявлениях, которые он выслушал». Регул ответил, что ждет подходящего времени для своей мести и будет отстаивать свою позицию в присутствии императора; Трио же сказал, что эту вражду между коллегами, а также любые слова, которые они могли произнести во время вражды, лучше стереть из памяти. Пока Агриппа настаивал на этом, консул Санквиний Максим умолял членов не усугублять заботы императора, поднимая новые вопросы: он был в состоянии сам предложить решение. Для Регула это стало спасением; Для Трио это было отдушиной от гибели: Хатерия ненавидели еще больше, потому что, измученный сном или бессонными часами похоти и настолько вялый, что не боялся императора, как бы велика ни была его жестокость, он, несмотря на свою обжорство и распутство, мог замышлять гибель знаменитых. 5 1 Затем Котта Мессалин, отец всех варварских предложений и, следовательно, объект закоренелой неприязни, при первой же возможности оказался обвиненным в том, что неоднократно намекал на то, что пол Гая Цезаря — это открытый вопрос; в том, что обедал со жрецами в день рождения Августы и назвал это мероприятие поминками; в том, что, жалуясь на влияние Мания Лепида и Луция Аррунтия, своих противников в денежном споре, добавил: — «Сенат встанет на их сторону, а мой милый Тиберий — на мою». Все обвинения были доказаны против него людьми, занимавшими самые высокие посты; и, пока они настаивали на своем, он обратился к императору. Вскоре пришло письмо, в котором Тиберий в свою защиту вспоминал истоки дружбы между ним и Коттой, вспоминал его многочисленные заслуги и просил, чтобы злонамеренно извращенные фразы и откровенность застольных разговоров не были превращены в доказательство вины. 6 1 Начало этого письма Цезаря было примечательным, ибо он начал со следующих слов: — Если я знаю, что вам писать, отцы-призывники, или как это писать, или чего вообще не писать сейчас, пусть боги и богини погубят меня еще более ужасно, чем я чувствую себя погибающим каждый день! Так, несомненно, его преступления и бесчестия стали мучением даже для него самого; и не напрасно первый из мудрецов имел обыкновение утверждать, что если бы души тиранов были вскрыты, то перед глазами предстали бы рваные раны и изранения; ибо, как тело разрывается плетью, так и дух человека разрывается жестокостью, похотью и злыми намерениями. Ибо ни его положение, ни его одиночество не могли спасти Тиберия от того, чтобы самому признаться в мучениях в своей груди и в собственных наказаниях. 7 1 Затем Отцам было предоставлено право решить дело Гая Цецилиана, сенатора, представившего большую часть доказательств против Котты; и было решено, что наказание должно быть таким же, как и в отношении Арусея и Санквиния, обвинителей Луция Аррунтия. Это был самый большой комплимент, когда-либо выданный Котте; несомненно, благородный, но нищий из-за своей расточительности и униженный своими пороками, теперь был удостоен такой чести, которая поставила его на один уровень с безупречным характером Аррунтия. Затем на суд были вызваны Квинт Сервей и Минуций Терм — Сервей, бывший претор, ранее входивший в свиту Германика; Минуций, всадник. Каждый из них воздерживался от злоупотребления дружбой с Сеяном, что и вызвало у них особую симпатию. Тиберий же, обвинив их в хулиганстве, поручил старшему Гаю Цестию повторить сенату то, что он написал сам себе; и Цестий, соответственно, взялся за дело. Действительно, самым смертоносным бедствием того времени было то, что видные сенаторы практиковали даже самые низменные формы клеветы, некоторые совершенно открыто, а многие втайне. Не было никакой разницы между чужаком и родственником, между другом и незнакомцем, между событиями сегодняшнего дня и событиями далекого прошлого. Как на Форуме, так и за званым ужином, любая попытка заговорить на любую тему грозила обвинением: каждый спешил первым оказаться на месте преступления и зарезать свою жертву, иногда в целях самообороны, обычно путем заражения, казалось бы, заразной болезнью. Однако Минуций и Сервей, будучи признанными виновными, присоединились к доносчикам; и та же участь постигла Юлия Африканского из галльской общины Сантонов и Сейя Квадрата, происхождение которого я не обнаружил. — И я знаю, что многие историки обходят стороной опасности и наказания многих, либо теряя надежду из-за обилия материалов, либо опасаясь, что длинный и удручающий список, который они сами сочли бы удручающим, вызовет такое же отвращение у их читателей. Что касается меня, то многое из того, что я пережил, заслуживает упоминания, хотя и не было описано другими. 8 1 Например, в тот самый период, когда все остальные ложно отрицали дружбу Сеяна, римский всадник Марк Теренций, обвиненный в этом, осмелился принять обвинение: — «В моем бедственном положении, — так гласило его вступление в сенате, — возможно, менее выгодно признаться, чем отрицать обвинение; но, как бы ни сложилась судьба, я признаюсь, что не только был другом Сеяна, но и стремился к его дружбе, и, когда я ее достиг, я радовался. Я видел его в качестве соратника своего отца, командующего преторианскими когортами; а позже — исполняющего как гражданские, так и военные обязанности. Его родственники по крови и браку были удостоены должностей; чем ближе человек был к Сеяну, тем сильнее было его право на дружбу императора; в то время как, напротив, опасность и одежда мольбы были тягостной участью его врагов. Я не беру никого в качестве образца для своего текста: все, кто, как и я, были вне Я буду защищать его участие в его главном замысле только на свой страх и риск. Ибо мы ухаживали не за Сеяном из Вульсинийских, а за членом тех домов Клавдиевых и Юлианских, в которые он вступил благодаря своим союзам; за вашим зятем, Цезарем; за соратником вашего консульства; за агентом, исполнявшим ваши государственные обязанности. Нам не следует спрашивать, кого вы возвышаете над ближним и почему: вы, боги, сделали верховным арбитром вещей; нам же досталась слава повиновения. Более того, мы видим только то, что предстает перед нашими глазами, — человека, который получает от вас богатство и почести, — тех, кто обладает наибольшей властью помогать или причинять вред, — и никто не станет отрицать, что Сеян обладал всем! Расследовать тайные мысли императора и замыслы, которые он может тайно строить, противозаконно и опасно: и искатель не обязательно найдет. Отцы-военнослужащие, думайте не о последнем дне Сеяна, а о шестнадцати годах его правления! Мы Даже Сатрий и Помпоний почитали нас; считалось благородным поступком, если о нас узнавали даже его вольноотпущенники и дворники! Что же тогда? Разве такая защита должна допускаться без разбора для всех и каждого? Нет: пусть будет проведена четкая разделительная линия; пусть измена против королевства, планируемое убийство суверена понесут наказание; но когда речь идет о дружбе и ее обязанностях, если мы разорвем их одновременно с вами, мы будем оправданы, Цезарь, вместе с вами!» 9 1 Твердость этой речи и тот факт, что человек, как выяснилось, произнес то, о чем думал весь мир, произвели настолько сильное впечатление, что его обвинители, чьи прежние проступки были добавлены к счету, были наказаны изгнанием или смертью. Затем последовало письмо от Тиберия, направленное против бывшего претора Секста Вистилия, которого, как близкого друга своего брата Друза, он включил в свою свиту. Основанием для недовольства Вистилия было либо то, что он является автором некоторых нападок на мораль Гая Цезаря, либо ложное заявление, которому поверил император. Исключенный по этой причине из императорского общества, после того как он сначала попробовал кинжал своей дряхлой рукой, он перевязал себе вены, затем отправил письменное ходатайство о помиловании и, получив безжалостный ответ, снова вскрыл их. Далее, в одной группе, Анний Поллион и Аппий Силан были обвинены в государственной измене вместе с Мамерком Скавром и Кальвизием Сабином, а Винициан был связан с его отцом Поллионом. Все они происходили из знатных семей, занимали высокие государственные должности; и отцы церкви начали дрожать — ведь как мало было людей, не связанных браком или дружбой со столькими знаменитыми людьми! — когда Цельс, трибун городской когорты и теперь один из обвинителей, освободил Аппия и Кальвизия от опасности. Рассмотрение дел Поллиона, Винициана и Скавра было отложено императором до его личного решения совместно с сенатом, хотя упоминание Скавра содержало некоторые зловещие намеки. 10 1 Даже женщины не были застрахованы от опасности. Поскольку их нельзя было обвинить в посягательстве на власть, их обвиняли в слезах; а престарелая Вития, мать Фуфия Гемина, была казнена за то, что плакала при убийстве своего сына. Это произошло в сенате; аналогично, на императорском трибунале Вескулярий Флакк и Юлий Марин были поспешно казнены — двое его давних друзей, которые последовали за ним на Родос и в Капрею, не расстались с ним: Вескулярий, его посредник в заговоре против Либо; Марин, соучастник Сеяна в уничтожении Курция Аттика; отсюда и большая радость, когда стало известно, что прецеденты обернулись против своих заговорщиков. Примерно в то же время понтифик Луций Пизон — редкая случайность на фоне его великой славы — умер естественным путем. Никогда не будучи добровольным автором каких-либо рабских предложений, если необходимость оказывала слишком сильное давление, он все же оказывал сдержанное и сдерживающее влияние. Его отец, как я уже упоминал, занимал должность цензора; его жизнь была продлена до восьмидесяти лет; и он заслужил во Фракии триумфальную честь. Но его главным отличием была замечательная рассудительность, с которой он, будучи городским префектом, осуществлял свою власть, лишь в последнее время ставшую постоянной, и тем более нелюбимую из-за отсутствия привычки к повиновению. 11 1 Раньше, чтобы избежать отъезда из столицы без полной власти, когда царям — или, позже, магистратам — приходилось отсутствовать дома, обычно назначали временного чиновника для председательствования в судах и решения чрезвычайных ситуаций; предание гласит, что Дентер Ромулий был назначен Ромулом, а затем Нума Марций — Туллом Гостилием, и Спурий Лукреций — Тарквинием Супербом. Затем право делегирования перешло к консулам; и отголоски старого порядка сохраняются всякий раз, когда в связи с Латинским праздником префекту поручают исполнять консульские функции. Кроме того, во время гражданских войн Август поставил Килния Мецената из всаднического ордена во главе всех дел в Риме и Италии. Затем, придя к власти, поскольку население было многочисленным, а правовые средства правовой защиты были медлительными, он избрал из числа бывших консулов чиновника, призванного принуждать к повиновению как рабов, так и ту часть свободного населения, чья смелость делает его непокорным, если его не запугать силой. Мессала Корвин первым получил эти полномочия, но через несколько дней лишился их из-за неспособности их осуществлять. Затем Статилий Тавр, несмотря на преклонный возраст, превосходно справлялся со своей ролью; и наконец, Пизон, прослуживший с таким же успехом двадцать лет, был удостоен по указу сената публичных похорон. 12 1 Плебейский трибун Квинтилиан внес предложение отцам Церкви относительно книги Сивиллинской пророчицы; Каниний Галл, один из Пятнадцати, потребовал включить ее в число других стихов той же пророчицы и сенатского указа по этому вопросу. Предложение было удовлетворено без обсуждения, когда император направил письмо, в котором он снисходительно отозвался о трибуне, «чей юный возраст объяснял его незнание старых обычаев»: Галлу он выразил свое недовольство тем, что тот, «давно знакомый с религиозной теорией и ритуалами, на основании сомнительной информации опередил решение своего Коллегии и, прежде чем поэма, как обычно, была прочитана и рассмотрена Мастерами, поднял этот вопрос на малочисленном сенате». Он одновременно напомнил ему, что из-за множества апокрифических произведений, распространявшихся под знаменитым именем, Август назначил день, в течение которого они должны были быть переданы претору Урбана, поскольку частная собственность стала незаконной. — Подобное решение было принято и ранее, после сожжения Капитолия во время Союзнической войны; когда стихи Сивиллы, или Сивилл, в зависимости от случая, были собраны на Самосе, Илионе и в Эритрее, а также в Африке, Сицилии и греко-итальянских колониях; жрецам было поручено отбирать подлинные экземпляры, насколько это было возможно человеческими средствами. Поэтому и в этом случае рассматриваемая книга была передана на рассмотрение Квиндецимвирата. 13 1 При тех же консулах чрезмерная цена на зерно едва не привела к бунту; в течение нескольких дней в театре звучали громкие требования, действовавшие с такой свободой, которая обычно не применялась по отношению к монарху. Возмущенный этим, он упрекнул магистратов и сенат за то, что они не смогли обуздать население властью государства; и, кроме того, указал на провинции, из которых он импортировал зерно, и на то, что он делал это в гораздо больших масштабах, чем Август. В надежде привести народ в порядок, сенат принял резолюцию старомодной строгости; а консулы издали не менее радикальный указ. Молчание самого Тиберия было воспринято не как демократическая сдержанность, как он думал, а как гордость. 14 1 В конце года римские всадники Геминий, Цельс и Помпей поддались обвинению в заговоре. Один из них, Геминий, из-за своих расточительных трат и изнеженности, безусловно, был другом Сеяна, но без всякой серьезной пользы. Трибун Юлий Цельс, будучи заключенным в тюрьму, ослабил свою цепь, надел ее себе на голову и, потянув за концы, сломал себе шею. С другой стороны, Рубрий Фабат был взят под наблюдение на том основании, что, отчаявшись в положении Рима, он подумывал о бегстве к парфянам. Его, несомненно, обнаружили в окрестностях Сицилийского пролива, и, когда его остановил центурион, он не смог привести никаких убедительных причин своего далекого странствия. Однако он сохранил жизнь скорее благодаря забвению, чем милосердию. 15 1 В консульстве Сервия Гальбы и Луция Суллы Цезарь, долго размышляя о том, кого из них назначить мужьями для своих внучек, обнаружил, что девушки уже в возрасте, и выбрал Луция Кассия и Марка Виниция. Виниций происходил из сельской семьи: родился в Калесе, его отец и дед были консульского ранга, но в остальном он происходил из всаднической семьи, отличался мягким нравом и был мастером изысканного красноречия. Кассий, происходящий из плебейского, но старого и почётного рода в Риме, воспитанный в строгой отцовской дисциплине, чаще отличался покладистым нравом, чем энергией. Ему и Виницию Тиберий дал замуж соответственно Друзиллу и Юлию, дочерей Германика, и написал сенату по этому поводу поверхностную хвалебную речь в адрес молодых людей. Затем, приведя ряд крайне нетактичных причин своего отсутствия, он перешел к более серьезной теме «вражды, нажитой ради блага его страны», и попросил, чтобы префект Макро, а также несколько трибунов и центурионов допускались вместе с ним всякий раз, когда он будет входить в курию. Однако, несмотря на то, что сенат принял всеобъемлющий декрет без каких-либо оговорок относительно состава или численности его эскорта, он ни разу даже не приблизился к крышам Рима, не говоря уже о совещательном собрании государства, а снова и снова, окольными путями, обходил и обходил свой родной город. 16 1 Тем временем армия обрушилась на тех, кто систематически приумножал свое богатство ростовщичеством, нарушая закон диктатора Цезаря, регулирующий условия предоставления займов и владения собственностью в пределах Италии: мера, от которой давно отказались, поскольку общественное благо стоит на втором месте после частной пользы. Следует признать, что проклятие ростовщичества в Риме укоренилось, являясь постоянным источником мятежа и раздора; и поэтому предпринимались попытки подавить его даже в более старом и менее коррумпированном обществе. Сначала было принято положение Двенадцати таблиц, согласно которому процентная ставка, ранее регулировавшаяся прихотью богатых, не должна была превышать одну двенадцатую процента в месяц; позже трибунальная мольба снизила ее до половины этой суммы; и, наконец, узуфрукт был безоговорочно запрещен; в то время как ряд плебисцитов был направлен на пресечение мошенничества, которое постоянно подавлялось, лишь с помощью чрезвычайных уловок вновь появлялось. Однако в данном случае претор Гракх, в чью юрисдикцию попало это дело, был вынужден из-за большого количества вовлеченных лиц передать его в сенат; и отцы ордена в тревоге — поскольку ни один член не был свободен от подобного обвинения — попросили у князя снисхождения. Оно было предоставлено; и следующие восемнадцать месяцев были отведены в качестве льготного периода, в течение которого все счета должны были быть скорректированы в соответствии с предписаниями закона. 17 1 В результате возникла нехватка денег: не только все долги требовались одновременно, но и после стольких обвинительных приговоров и продаж конфискованного имущества полученные денежные средства оказались заблокированы в казне или императорской казне. Чтобы справиться с этой трудностью, сенат предписал каждому кредитору вложить две трети своего капитала, который в настоящее время находится под процентами, в земельную собственность в Италии; <должник должен немедленно погасить эквивалентную часть своего долга.> Однако кредиторы требовали внесения полной суммы, и заемщики не могли из чувства чести отказаться от этого требования. Таким образом, сначала были суматохи и просьбы о помиловании; затем в суде претора воцарилась оживленная деятельность; и сама схема, разработанная в качестве решения — продажа и покупка имений — начала действовать с противоположным эффектом, поскольку ростовщики вывели свой капитал из обращения, чтобы купить землю. Поскольку за перенасыщением рынка последовало падение цен, люди с самыми большими долгами испытывали наибольшие трудности с продажей имущества, и многие были лишены своей собственности. Финансовый крах повлек за собой падение как положения, так и репутации, пока Цезарь не пришел на помощь, распределив сто миллионов сестерциев между различными конторами и предоставив возможность брать беспроцентные займы на три года, если заемщик предоставит государству залог, гарантирующий удвоение стоимости земельной собственности. Таким образом, кредитование было возобновлено, и постепенно стали появляться и частные кредиторы. Покупка имений также осуществлялась не в соответствии с условиями сенаторского указа, энергичное начало, как обычно, сменяющееся небрежным завершением. 18 1 Старые страхи вернулись с обвинением в государственной измене Консидия Прокула, который, без зазрения совести празднуя свой день рождения, был увезен в сенат и в тот же миг осужден и казнен. Его сестра Санция была лишена доступа к огню и воде, а обвинителем был Квинт Помпоний: беспокойный человек, который утверждал, что целью его действий в этом и подобных случаях было, снискав благосклонность императора, смягчить опасность, исходящую от его брата Помпония Секунда. Изгнание также постигло Помпею Макрину, чей муж Арголик и свекор Лако, двое самых видных людей в Ахайе, были убиты Цезарем. Ее отец, римский всадник высшего ранга, и ее брат, бывший претор, обнаружив, что их ждет осуждение, покончили жизнь самоубийством. Преступление, вмененное им в вину, заключалось в том, что Феофан Митиленский (прадед Помпеи и ее брата) был причислен к приближенным Помпея, и что после его смерти греческое подхалимство воздало ему почести обожествления. 19 1 После этого Секст Марий, самый богатый человек Испании, был обвинен в инцесте со своей дочерью и сброшен с Тарпейской скалы; в то время как, чтобы не осталось сомнений в том, что именно величие его богатства привело к его разорению, его медные и золотые рудники, хотя и конфискованы в пользу государства, были оставлены Тиберием для себя. И поскольку казни разжигали его аппетит, он приказал казнить всех лиц, находящихся под стражей по обвинению в соучастии с Сеяном. На земле лежала огромная гекатомба жертв: всех полов, всех возрастов; знаменитых и малоизвестных; разбросанных или сваленных в кучи. Родственникам и друзьям не разрешалось стоять рядом, оплакивать их или даже долго смотреть на них; Но кордон часовых, в глазах которых читалась скорбь каждого наблюдателя, сопровождал гниющие туши, которые тащили к Тибру, где они должны были плыть по течению или прибиться к берегам, и никто не осмеливался предать их огню или прикоснуться к ним. Связи нашей общей человечности были разорваны силой ужаса; и перед каждым проявлением жестокости сострадание отступало. 20 1 Примерно в то же время Гай Цезарь, сопровождавший своего деда в отъезде в Капрею, принял в жены Клавдию, дочь Марка Силана. Его чудовищный характер скрывался за лицемерной скромностью: ни слова не вырвалось у него при вынесении приговора матери или уничтожении братьев; какое бы настроение ни принимал Тиберий в тот день, отношение его внука было таким же, и слова его не сильно отличались. Отсюда и эпиграмма оратора Пассиена — что мир никогда не знал лучшего раба и худшего господина. Не могу обойти стороной пророчество Тиберия относительно Сервия Гальбы, тогдашнего консула. Он вызвал его к себе, провел с ним беседы на самые разные темы и, наконец, обратился к нему с фразой на греческом языке, смысл которой был таков: «И ты, Гальба, однажды вкусишь вкус власти»: намек на запоздалую и недолговечную власть, основанную на знании халдейского искусства, приобретенном им благодаря праздности Родоса и наставлениям Трасилла. Способности своего наставника он проверил следующим образом. 21 1 Для всех консультаций по таким вопросам он использовал самую высокую часть своей виллы и доверенные услуги одного вольноотпущенника. Вдоль бездорожья и изрезанных высот (ибо дом возвышается над скалой) этот неграмотный и крепкий проводник вел астролога, чье искусство Тиберий решил изучить, и по возвращении, если возникало подозрение в некомпетентности или мошенничестве, сбрасывал его в море, чтобы тот не предал тайну. Затем Трасилла, которого привела та же каменистая тропа, после того как он произвел впечатление на своего собеседника ловкими откровениями о своей будущей империи и о будущем, спросили, определил ли он свой собственный гороскоп — каков был характер этого года — каков был облик этого дня. Диаграмма, которую он нарисовал, показывающая положение и расстояния звезд, сначала заставила его задуматься; затем он проявил признаки страха: чем внимательнее он изучал, тем сильнее было его трепетное волнение между удивлением и тревогой; И наконец он воскликнул, что его настигла сомнительная, почти окончательная, кризисная ситуация. Его тут же обнял Тиберий, который, поздравив его с тем, что он предсказал опасность и вот-вот избежит её, принял его предсказания как истину пророчества и оставил его в числе своих ближайших друзей. 22 1 Что касается меня, то, слушая это и подобные повествования, мое суждение колеблется. Управляется ли революция человеческих вещей судьбой и неизменной необходимостью, или же случайностью? Вы обнаружите, что мудрейшие из древних и связанные с их догматами дисциплины находятся в полном противоречии; у многих из них твердое убеждение, что Небеса не заботятся ни о нашем происхождении, ни о нашем конце, ни, в конце концов, о человечестве, и что таким образом невзгоды постоянно настигают добро, в то время как процветание обитает среди зла. Другие, напротив, считают, что, хотя, безусловно, существует судьба, согласующаяся с событиями, она не исходит от блуждающих звезд, а должна искаться в принципах и процессах естественной причинности. Тем не менее, они оставляют нам свободу выбора жизни: однако сделанный выбор определяет будущее. И они утверждают, что зло и добро не являются тем, что представляет себе толпа: многие, кто кажутся жертвами неблагоприятных обстоятельств, счастливы; Численность населения крайне мала, несмотря на обилие богатств — при условии, что первые стойко переносят удары судьбы, а вторые распоряжаются её благосклонностью неразумно. Однако у большинства людей непоколебима вера в то, что будущее человека предопределено в момент его рождения; но порой пророчество искажается событиями, нечестностью пророка, который говорит неизвестно что; и таким образом подрывается авторитет искусства, наиболее яркие свидетельства которого были представлены как в древнем мире, так и в нашем. Ибо предсказание правления Нерона, сделанное сыном этого самого Трасилла, будет рассказано в надлежащее время: сейчас я не хочу слишком отклоняться от темы. 23 1 При том же консульстве смерть Асиния Галла стала общеизвестной. То, что он умер от голода, не вызывало сомнений; однако вопрос о том, умер ли он по собственной воле или по принуждению, оставался неясным. Цезарь, когда его спросили, разрешает ли он похоронить его, не стеснялся дать разрешение и даже специально выражал сожаление по поводу несчастных случаев, которые унесли жизнь обвиняемого до того, как он был осужден в его собственном присутствии. Иными словами, за три года не хватило времени, чтобы этот престарелый консул, отец стольких сыновей-консулов, предстал перед судом! Затем скончался Друз, проживший восемь полных дней, жалким образом пережевывая наполнитель своего матраса. Было высказано предположение, что Макро приказал Сеяну, если тот возьмется за оружие, вывести юношу из-под стражи (он был заключен во дворце) и поставить его во главе народа. Затем, когда распространился слух о том, что Цезарь собирается помириться со своей невесткой и внуком, он предпочел жестокость раскаянию. 24 1 Более того, он обрушился с ругательствами на покойного, упрекая его в противоестественных пороках и чувствах, пагубных для его семьи и опасных для государства; и приказал зачитывать ежедневный реестр его поступков и высказываний. Это считалось верхом злодеяния. То, что столько лет наблюдатели находились рядом с ним, чтобы запечатлеть его взгляды, вздохи, даже полусвязные бормотания, и что его дед выдержал все это, все это прочитал и обнародовал, могло бы показаться невероятным, если бы не тот факт, что в отчетах центуриона Аттия и вольноотпущенника Дидима фигурировали имена того или иного раба, который бил или терроризировал принца всякий раз, когда тот пытался покинуть свою комнату. Центурион даже добавил свои собственные жестокие замечания в качестве подтверждения своей правоты; Вместе с предсмертными словами своего пленника, который начал с того, что в явном бреду проклял Тиберия, а затем, когда вся надежда на жизнь исчезла, обрушил на него задумчивое и формальное проклятие: что, как он убил свою невестку, сына своего брата, своих внуков и залил кровью весь свой дом, так и он должен понести наказание, подобающее имени и роду своих предков и своему потомству. Отцы Церкви прервали их, притворно изображая ужас: на самом деле их охватил ужас и изумление от того, что, некогда столь проницательный, столь непроницаемый в сокрытии своих преступлений, он достиг такой степени уверенности, что мог, словно, сравнять с землей стены своего дворца и выставить своего внука под бичом центуриона, среди ударов рабов, тщетно молящих о самых необходимых вещах для жизни. 25 1 Эта трагедия еще не стёрлась из памяти, когда пришли известия об Агриппине; она, после смерти Сеяна, продолжала, как я полагаю, жить, потому что её поддерживала надежда, а затем, поскольку жестокость не прекращалась, погибла по собственной воле; если только ей не лишали пищи, так что её смерть имела признаки, которые можно было бы принять за самоубийство. Несомненно то, что Тиберий разразился отвратительной клеветой, обвиняя её в нецеломудрии и прелюбодеянии с Асинием Галлом, смертью которого она была доведена до изнеможения. Однако Агриппина, нетерпеливая к равенству и жаждущая власти, потопил женскую слабость в мужских амбициях. Она умерла, как утверждал Цезарь, в тот самый день, когда двумя годами ранее Сеян искупил свои преступления, факт, который следует запомнить; и он с гордостью упомянул, что её не задушили и не бросили на Гемонову лестницу. Была выражена благодарность за проявленную милость, и было постановлено, что восемнадцатого октября, в день обоих убийств, должно быть совершено жертвоприношение Юпитеру на все последующие годы. 26 1 Немного позже Коккей Нерва, неразлучный друг императора, сведущий во всех законах, как божественных, так и светских, сохранивший своё положение и здоровье, принял решение умереть. Тиберий, узнав об этом, сел рядом с ним, расспросил его о причинах, начал умолять и в конце концов признался, что это будет серьёзным делом для его совести и серьёзным делом для его репутации, если ближайший из его друзей сбежит от жизни без уважительной причины. Отказавшись от всякого общения, Нерва продолжал воздерживаться от еды до самого конца. Те, кто был знаком с его мыслями, говорили, что, потрясённый созерцанием бедствий своей страны, он в негодовании и страхе, ещё не пострадав и не будучи униженным, решил уйти из жизни достойно. Далее, хотя и кажется маловероятным, гибель Агриппины привела к падению Планцины. Некогда замужем за Гнеем Пизоном и открыто ликовала по поводу смерти Германика, после падения мужа она была спасена благодаря заступничеству Августы и, в не меньшей степени, вражде Агриппины. Когда и ненависть, и благосклонность утихли, восторжествовала справедливость: её привлекли к ответственности по обвинениям, печально известным всему миру, и она собственноручно понесла наказание, более запоздалое, чем незаслуженное. 27 1 Среди всех скорбей печального царства, еще одним поводом для сожаления было то, что Юлия, дочь Друза и бывшая жена Нерона, вышла замуж за представителя рода Рубелия Бланда, деда которого многие помнили как римского всадника из Тибура. В самом конце года смерть Элия Ламии, чье запоздалое освобождение от мнимого управления Сирией сопровождалось назначением на должность городского префекта, была отмечена похоронами, устроенными цензорами. Он был благородного происхождения, жизнерадостного возраста, и лишение его провинции придало ему дополнительное достоинство. Затем, по случаю смерти Помпония Флакка, пропретора Сирии, было зачитано письмо от императора, который жаловался, что каждый выдающийся человек, способный командовать армиями, отказывается от этой обязанности; и его нужда была настолько велика, что он был вынужден умолять, надеясь, что кто-нибудь из бывших консулов согласится занять должность губернатора; при этом он забыл, что уже десятый год подряд Аррунтия держат дома, опасаясь, что он отправится в Испанию. В том же году умер Маний Лепид, умеренности и мудрости которого я достаточно посвятил в предыдущих книгах. Его благородное происхождение не требует долгих демонстраций: эмилианский род славился патриотами, и те представители этой семьи, которые отличались деградацией характера, тем не менее, сыграли свою роль, блистая блеском своего высокого положения. 28 1 Во время консульства Павла Фабия и Луция Вителлия, спустя долгие века, птица, известная как феникс, посетила Египет и снабдила учёных этой страны и Греции материалом для долгих рассуждений о чуде. Я предлагаю изложить пункты, в которых они совпадают, а также большее число сомнительных, но не слишком абсурдных, чтобы их не заметить. То, что это существо священно для солнца и отличается от других птиц своей головой и пестрой окраской оперения, признают те, кто изображал его облик; что касается продолжительности его жизни, то предания расходятся. Общепринятое число — пятьсот; Однако некоторые утверждают, что его визиты происходят с интервалом в 1461 год, и что именно во времена правления сначала Сесосиса, затем Амасиса и, наконец, Птолемея (третьего из македонской династии) три более ранних феникса прилетели в город Гелиополис в сопровождении большого количества обычных птиц, пораженных новизной своего появления. Но хотя древность неясна, между Птолемеем и Тиберием прошло менее двухсот пятидесяти лет: отсюда и поверье, что это был поддельный феникс, не происходящий из Аравии и не следующий ни одному из обычаев, подтвержденных древней традицией. Ибо — так гласит легенда — когда его годы истекают и смерть не за горами, он строит гнездо в своей стране и оказывает на него репродуктивное влияние, из которого вырастает птенец, чья первая забота по достижении зрелости — похоронить своего отца. И эта задача выполняется не случайно, а, подняв груз мирры и доказав это дальним полетом, как только он становится способен справиться со своей ношей и предстоящим путем, он поднимает тело своего отца, переносит его к Алтарю Солнца и предает огню. — Подробности неясны и приукрашены легендой; но то, что эта птица иногда появляется в Египте, не вызывает сомнений. 29 1 Но в Риме резня продолжалась без перерыва; и Помпоний Лабеон, о чьем правлении в Мёзии я упоминал ранее, вскрыл себе вены и истек кровью, а его примеру последовала его жена Паксея. Ибо эти способы умирания стали популярны из-за страха перед палачом и из-за того, что человек, законно осужденный, лишался своего имущества и права на погребение; в то время как тот, кто выносил приговор самому себе, получал такую награду за свою скорость, что его тело хоронили, а его волю уважали. Однако Цезарь в письме, адресованном сенату, объяснил, что «у наших предков был обычай, как только они разрывали дружбу, заключать договор с нарушителем о передаче своего дома в ведение правонарушителя и тем самым прекращать дружеские отношения. К этому методу он сам вернулся в случае с Лабео: но Лабео, обвиненный в ненадлежащем управлении своей провинцией, а также по другим пунктам, скрывал свою вину, оклеветав своего государя и внушив безосновательный ужас своей жене, которая, хотя и была виновна, все же не подвергалась опасности». Затем последовало второе обвинение Мамерка Скавра, отличавшегося происхождением и талантом адвоката, но при жизни — отверженным. Его падение произошло не из-за дружбы с Сеяном, а из-за чего-то столь же разрушительного — ненависти к Макро, который занимался тем же искусством с исключительной секретностью и заложил основу для сюжета трагедии, написанной Скавром; Из которого он добавил ряд стихов, которые можно было бы сослаться на Тиберия. Однако обвинения, выдвинутые самими обвинителями, Сервилием и Корнелием, касались прелюбодеяния с Ливией и пристрастия к магическим обрядам. Скавр, следуя примеру древних Эмилиев, предотвратил свое осуждение, чему способствовала его жена Секстия, которая была пособницей и соучастницей его смерти. 30 1 И все же его обвинители, если представлялась возможность, подвергались суровому наказанию. Так, Сервилий и Корнелий, печально известные разорением Скавра, были отстранены от огня и воды и заключены на островах за принятие денег Вария Лигуса в качестве платы за отказ от прокламации. Так же и Абудий Русо, бывший эдил, угрожая преследованием Лентула Гаэтулика, под командованием которого он командовал легионом, на том основании, что тот выдал руку его дочери за сына Сеяна, сам был осужден и изгнан из Рима. Гаэтулик в то время командовал легионами Верхней Германии и завоевал их расположение как офицер, отличавшийся большой милосердием, осторожностью в отношении суровости и, благодаря своему тестю Луцию Апронию, не являвшийся неприемлемым даже для следующего войска. Отсюда и устойчивая традиция, согласно которой он осмелился отправить письмо Цезарю, указывая на то, что «его связь с Сеяном началась не по его собственной воле, а по совету Тиберия. Ему самому было так же легко обмануться, как и Тиберию; и одну и ту же ошибку не следует считать безобидной в одном случае и фатальной в другом. Его верность была нерушима, и, если бы его не подвергли вероломному нападению, он так и остался бы: преемник, которого он не стал бы брать иначе, как предзнаменование своей гибели. Лучше всего было бы ратифицировать своего рода договор, согласно которому император обладал бы верховной властью в других местах, в то время как сам он сохранил бы свою провинцию». Эта история, хотя и примечательная, приобрела достоверность благодаря тому факту, что из всех родственных связей Сеяна только Гаэтулик остался невредимым и пользовался большим расположением; Тиберий же размышлял о том, что он стал объектом всеобщей ненависти, что его дни сочтены и что его судьба зависела скорее от престижа, чем от реальной силы. 31 1 В консульстве Гая Цестия и Марка Сервилия ряд парфянских вельмож добрались до столицы без ведома царя Артабана. Этот князь, верный Риму и умеренный по отношению к своим подданным, в то время как Германика ему следовало опасаться, вскоре принял высокомерное отношение к нам и жестокое отношение к своим соотечественникам. Ибо он был воодушевлен успешными походами, которые он провел против окружающих народов; он презирал преклонный возраст Тиберия, считая его уже неспособным к оружию; и он жаждал Армении, на трон которой (после смерти Артаксия) посадил своего старшего сына Арсака, усугубляя и без того оскорбительную ситуацию тем, что послал послов за сокровищами, оставленными Вононом в Сирии и Киликии. В то же время он хвастливо и угрожающе упоминал старые границы Персидской и Македонской империй и свое намерение захватить территории, сначала принадлежавшие Киру, а затем Александру. Однако самым влиятельным сторонником отправки тайной миссии парфянами был Синнак, человек из известной семьи и соответствующего богатства; а после него — евнух Абдус: ибо среди варваров такое положение влечёт за собой не презрение, а реальную власть. В их советы были приняты и другие магнаты; затем, поскольку они не могли вручить корону отпрыску Арсаков, многие из которых были убиты Артабаном, а другие были несовершеннолетними, они потребовали от Рима Фраата, сына царя Фраата: — «Нужно было только имя и разрешение — только чтобы с разрешения Цезаря потомок Арсаков появился на берегу Евфрата!» 32 1 Именно этого желал Тиберий; и, верный своему правилу манипулировать внешними делами с помощью политики и хитрости, не прибегая к оружию, он предоставил Фраату средства и снаряжение для восшествия на престол своего отца. Тем временем заговор стал известен Артабану, которого то сдерживали страхи, то разжигала жажда мести. Для варваров нерешительность — порок раба, немедленные действия — качество царя: однако целесообразность возобладала настолько, что Абдус, под видом дружбы, был приглашен на пир и выведен из строя медленным ядом, в то время как Синнак был задержан предлогами, подарками и одновременно постоянной работой. В Сирии Фраат, отказавшийся от римского образа жизни, к которому он привык годами, чтобы соответствовать парфянским обычаям, оказался неспособен к обычаям своей родины и был сражен болезнью. Тем не менее, Тиберий отказался отказаться от своих планов. В Тиридате (члене того же рода) он нашел конкурента Артабану; в качестве вернувшего Армению он выбрал иберийского Митридата и примирил его с братом Фарасманом, который носил корону их родины; а в качестве руководителя всех своих восточных проектов он назначил Луция Вителлия. Этот человек, как мне известно, имел зловещую репутацию в Риме и является героем многих позорных историй; тем не менее, будучи правителем провинций, он действовал с первозданной честностью. Затем последовало его возвращение; и из-за страха перед Калигулой и близости с Клавдием он впал в отвратительную раболепность и сегодня рассматривается как пример подобострастного бесчестия: его начало забыто в конце, добродетели его молодости стерты скандалами его эпохи. 33 1 Из вождей Митридат первым склонил Фарасмана к поддержке своих попыток обманом и силой; были обнаружены подкупщики, которые за высокую цену в золоте искушали слуг Арсака к убийству. Одновременно иберы в большом количестве вторглись в Армению и захватили город Артаксата. Как только весть достигла Артабана, он подготовил своего сына Орода к роли мстителя, передал ему парфянские войска и послал людей нанять вспомогательные войска. Фарасман ответил, заключив союз с албанцами и призвав сарматов, чьи «посохоносцы», верные национальному обычаю, приняли дары обеих сторон и вступили в противоположные лагеря. Иберы же, контролировавшие важные позиции, поспешно перебросили своих сарматов в Армению по Каспийской дороге: тех, кто продвигался на поддержку парфян, без труда остановили; Другие перевалы были перекрыты противником, а оставшийся, между морем и оконечностью албанских гор, был непригоден для прохода летом, так как мелководье затопляется этезийскими ветрами. Зимой волны отступают под действием южных ветров, и отступление воды внутрь обнажает пляж. 34 1 Тем временем Ород остался без союзников; и Фарасман, имея сильные подкрепления, начал вызывать его на бой и беспокоить, когда тот отступал, подъезжая к его лагерям и разоряя места сбора продовольствия. Часто он окружал его аванпостами, почти как при формальной осаде; пока парфяне, непривычные к таким дерзостям, не окружили царя и не потребовали битвы. Их единственной силой была конница: Фарасман был грозен и в пехоте, ибо жизнь в горном районе воспитала иберов и албанцев в исключительной выносливости и стойкости. Они утверждают, что произошли из Фессалии, в то время, когда Ясон, после ухода Медеи с детьми, которых она ему родила, несколько позже вернулся в пустой дворец Ээта и безцарское царство Колхиды. Его имя сохранилось во многих их учениях, включая оракул Фрикса; и, поскольку существует поверье, что Фрикса нёс баран (независимо от того, обозначает ли это слово животное или носовую фигуру корабля), приносить его в жертву недопустимо. Однако, когда был выстроен боевой порядок с обеих сторон, парфянин разглагольствовал об империи Востока и блеске арсакийского дома в противовес малоизвестному иберийцу и его наемникам: Фарасман призвал свои войска помнить, что они никогда не чувствовали парфянского ига; что чем выше их возвышенность, тем больше чести они получат от победы, и тем больше позора и опасности, если повернутся спиной. В то же время он указал на свое собственное мрачное войско и на мидийские колонны, украшенные золотом: «с одной стороны — люди, с другой — добыча». 35 1 Однако в рядах сарматов речь не ограничивалась только вождем: человек призывал человека не допускать сражения лучников; лучше предугадывать события атакой и рукопашной схваткой! Вследствие этого столкновение приобрело множество аспектов. Парфяне, привыкшие преследовать или бежать с одинаковым мастерством, рассредоточили свои эскадроны и маневрировали, чтобы освободить место для своих стрелковых отрядов; сарматы же, игнорируя свои луки меньшей дальности, бросились вперед с пиками и мечами. Порой наступление и отступление чередовались в традиционном стиле кавалерийского боя: затем, словно в строю, бойцы сражались лицом к лицу, со звоном стали, отбиваясь и отбиваясь. Затем появились албанцы и иберы, схватив врага, сбив его с оседла и поставив его в двойное опасное положение между всадниками, наносящими удары сверху, и пехотой, наносящей более точные удары снизу. Тем временем Фарасман и Ород оказывали поддержку решительным и помощь колеблющимся. Эти заметные фигуры узнали друг друга: крик, вызов на метание копий — и они бросились в атаку, Фарасман — с большей яростью, ранив противника сквозь шлем. Повторить удар ему не удалось: конь унес его слишком далеко, а храбрейшие гвардейцы вмешались, чтобы защитить раненого принца. Тем не менее, ложное сообщение о его смерти деморализовало парфян, и они признали победу. 36 1 Прежде чем Артабан решил отомстить, используя всю мощь своей империи, иберы, благодаря своему знанию страны, одержали верх в кампании; но, несмотря на это, он не проявлял никаких признаков отступления, если бы Вителлий, собрав легионы и распространив слух о том, что он собирается вторгнуться в Армению, не вселил в него страх перед римской войной. За этим последовала эвакуация из Армении и крах положения Артабана, Вителлий соблазнил своих подданных оставить царя, безжалостного в мирное время и смертельно невезучего на поле боя. Поэтому Синнак, чья враждебность, как я уже упоминал, возникла раньше, побудил своего отца Абдагеса поднять восстание вместе с другими, причастными к этому плану и теперь более готовыми к действиям из-за череды поражений; К ним постепенно присоединялся поток новобранцев, чье подчинение объяснялось скорее страхом, чем доброй волей, и чей боевой дух поднялся с появлением ответственных лидеров. Теперь Артабану ничего не оставалось, кроме нескольких иностранцев, выполнявших функции его телохранителей — бездомных и безземельных людей, представителей класса, не понимающего ни добра, ни зла, а питающихся и скармливаемых как агенты преступления. Взяв их с собой, он поспешно бежал в отдаленные районы, граничащие со Скифией, где надеялся, что его брачные связи с гирканцами и карманцами найдут ему союзников: в это время парфяне, терпимые к князьям в их отсутствие и непостоянные в их присутствии, могли бы обратиться к пути покаяния. 37 1 Но Вителлий, когда Артабан бежал, а настроения его соотечественников склонялись к смене правителя, посоветовал Тиридату воспользоваться предоставленной возможностью и повел лучшие легионы и вспомогательные войска к берегу Евфрата. Во время жертвоприношения, пока римлянин приносил национальное подношение Марсу, а парфянин готовил коня, чтобы умиротворить реку, жители окрестностей принесли весть о том, что Евфрат, без всякого дождя, самопроизвольно поднялся до удивительной высоты: в то же время, белеющая пена закручивалась в круги, словно диадема — предзнаменование счастливого перехода. Другие дали более умелое толкование: первые результаты предприятия будут благоприятными, но мимолетными; ибо предзнаменования, данные землей или небом, имели более надежную гарантию, но реки, неустойчивые по своей природе, являли предзнаменование и в тот же миг смывали его. Однако, когда был построен мост из лодок и армия заняла позиции, первым в лагере появился Орноспад во главе нескольких тысяч всадников. Когда-то изгнанник и не бесславный соратник Тиберия во время подавления далматической войны, он был вознагражден предоставлением римского гражданства; позже он восстановил дружбу царя, пользовался его расположением и занимал должность правителя равнин, которые, окруженные знаменитыми реками Тигром и Евфратом, получили название Месопотамии. Вскоре войска Тиридата пополнились Синнаком; а Абдагес, опора его дела, добавил сокровища и принадлежности короны. Вителлий, убежденный, что демонстрации римского оружия было достаточно, дал совет Тиридату и знати: Тиридату следовало помнить о своем деде Фраате, своем приемном отце Цезаре и великих качествах обоих; последнее – чтобы сохранить их послушание королю, уважение к нам, личную честь и добрую волю. Затем он вернулся с легионами в Сирию. 38 1 Я соединил события двух летних сезонов, чтобы дать разуму передышку от бытовых ужасов. Ибо, несмотря на три года, прошедшие со дня казни Сеяна, ни время, ни молитвы, ни насыщение, влияния, смягчающие чужие сердца, не могли смягчить Тиберия или остановить его политику мести за полудоказанные или забытые проступки как за гнусные и недавно совершенные преступления. Это встревожило Фульциния Трио; и, вместо того чтобы пассивно ожидать неминуемого нападения обвинителей, он составил в своем последнем завещании длинное и ужасающее обвинение Макро и главных императорских вольноотпущенников, и насмехался над их господином, демонстрируя умственную дряхлость старости и фактическое изгнание из-за своего постоянного отсутствия. Наследники хотели бы скрыть этот отрывок: Тиберий приказал прочитать его в знак своей терпимости к свободе других и в презрении к собственной дурной славе; Возможно, он так долго не знал о преступлениях Сеяна, что теперь предпочел предать огласке нападки, какими бы убедительными они ни были, и, если не иным образом, посредством оскорблений, чтобы узнать ту истину, которую подавляет поклонение. — В те же дни сенатор Граний Марциан, обвиненный Гаем Гракхом в измене, покончил с собой; а Тарий Грациан, занимавший пост претора, был приговорен по тому же закону к окончательной казни. 39 1 Требеллен Руф и Секстий Пакониан закончили свою жизнь примерно одинаково: Требеллен покончил жизнь самоубийством, а Пакониан был задушен в тюрьме за стихи, которые он там написал против правителя. — Эти вести Тиберий теперь получил не так, как прежде, через разделяющее море и не от гонцов издалека, а прямо под стенами Рима, где в тот же день или с перерывом в одну ночь он мог написать свой ответ на консульские донесения и почти спокойно смотреть на кровь, текущую в домах его жертв, или на деяния его палачей. В конце года Поппей Сабин скончался. Происходя из скромной семьи, благодаря дружбе императоров он получил консульство и триумфальные почести, и в течение двадцати четырех лет управлял обширными провинциями, не благодаря каким-либо выдающимся способностям, а лишь потому, что справлялся со своими обязанностями, и не более того. 40 1 Затем последовало консульство Квинта Плавтия и Секста Папиния. В этом году ужасы стали настолько привычными, что ни помилование Луция Арусея, ни смертная казнь… и… не были замечены как зверство; но был момент ужаса, когда в самом здании сената римский всадник Вибулен Агриппа, после того как его обвинители завершили дело, вытащил яд из складок своей мантии, проглотил его и, умирая, был быстро доставлен в темницу ликторами, а его горло — хотя он уже перестал дышать — терзали уздечкой. Даже Тигран, некогда монарх Армении, а теперь обвиняемый, не был спасен своим царским титулом от участи римских граждан. С другой стороны, консул Гай Гальба вместе с двумя Блезами покончил жизнь самоубийством. Гальба был лишен права на получение провинции зловещим посланием Цезаря; в случае с Блезами, предназначенные им до того, как семья лишилась главы, священство было отложено Тиберием после удара; теперь он считал их вакантными и передал другим — предзнаменование смерти, которое было понято и исполнено. То же самое произошло и с Эмилией Лепидой, о браке которой с молодым Друзом я уже писал. После преследования мужа чередой клеветнических обвинений она осталась жива, ненавидимая, но безнаказанная, в то время как ее отец Лепид выжил; затем доносчики напали на нее по обвинению в прелюбодеянии с рабыней. В ее вине не было никаких сомнений; поэтому она отказалась от защиты и покончила с собой. 41 1 Примерно в это время киеты, племя, подчиненное Архелаю Каппадокийскому, стремясь соответствовать римским обычаям, вернули свое имущество и подчинились дани, переселились на высоты Таврического хребта и, благодаря благоприятным условиям местности, оказали сопротивление невоинственным войскам царя; до тех пор, пока легат Марк Требеллий, посланный Вителлием из своей провинции Сирия с четырьмя тысячами легионеров и отборным отрядом вспомогательных войск, не обошел вокруг двух холмов, занятых варварами (меньший известен как Кадра, другой как Давара), и не заставил их сдаться — тех, кто осмелился совершить вылазку, мечом, остальных — жаждой. Тем временем, с согласия парфян, Тиридат захватил Никефорий, Антемусий и другие города македонского происхождения, носившие греческие названия, а также парфянские города Галус и Артемита; царил большой энтузиазм, поскольку Артабан, получивший скифское образование, был осужден за свою жестокость, и была надежда, что римская культура смягчила характер Тиридата. 42 1 Крайность восхищения продемонстрировала могущественная община Селевкии, города, окруженного стенами, который, верный памяти своего основателя Селевка, не впал в варварство. Триста членов, избранных за богатство или мудрость, образуют сенат: народ имеет свои собственные прерогативы. Пока два сословия находятся в единстве, парфянин игнорируется: если они сталкиваются, каждый призывает на помощь против своего соперника; и чужеземец, призванный спасти часть, побеждает целое. Это произошло недавно во время правления Артабана, который преследовал собственные цели, принося население в жертву аристократам: ибо верховенство народа сродни свободе; между господством меньшинства и прихотью монарха расстояние невелико. Теперь они праздновали прибытие Тиридата почестями, оказываемыми царям древности, а также нововведениями, которых в более позднюю эпоху было больше: одновременно они осыпали Артабана оскорблениями, называя его Арсакидом по материнской линии, но в остальном — низшей крови. — Тиридат передал управление Селевкией демократии; затем, когда он обсуждал, какой день назначить для формального принятия власти, он получил письма от Фраата и Иерона, занимавших два важнейших сатрапии, с просьбой о небольшой отсрочке. Было решено дождаться людей их высокого положения, и в промежутке был осуществлен переезд в резиденцию в Ктесифоне. Однако, поскольку день за днем они все еще медлили, Сурена, под аплодирующие толпы, в традиционном стиле возложил царскую диадему на чело Тиридата. 43 1 И если бы он сразу двинулся во внутренние районы и к оставшимся племенам, он бы преодолел сомнения колеблющихся, и народ стал бы его; но, окружив крепость, в которой Артабан раздал свои деньги и гарем, он дал передышку, в течение которой можно было отказаться от достигнутых договоренностей. Ибо Фраат и Иерон, вместе с другими, не принявшими участия в торжествах дня, назначенного для принятия диадемы, некоторые из-за страха, другие из-за зависти к Абдагесу (теперь правителю двора и новокоронованному царю), перешли на сторону Артабана; которого обнаружили в Гиркании, покрытого грязью, добывающего свой хлеб у лука. Его первоначальное испуганное ожидание предательства сменилось облегчением при торжественном заверении, что они пришли, чтобы вернуть его на трон, и он поинтересовался причиной внезапной перемены. Затем Иерон обрушился с критикой на юношеские годы Тиридата: — «Не Арсакид правил: этот незначительный титул носил слабак, чья чужеземная женственность не позволяла ему владеть мечом; власть принадлежала дому Абдагесов». 44 1 Ветеран-монарх понял, что, если они были лживы в любви, то не были лицемерны в своей ненависти. Дождавшись лишь сбора вспомогательных войск в Скифии, он вышел в поле боя с такой скоростью, что это сбивало с толку козни его врагов и колебания его друзей: он сохранил свою неприглядность, способную привлечь толпу благодаря их симпатиям. Ни обман, ни мольбы — ничто, что могло бы соблазнить сомневающихся или укрепить решимость, — не было оставлено без внимания. Он уже приближался к окраинам Селевкии во главе многочисленного войска, когда Тиридат, встревоженный одновременно известием об Артабане и лично Артабане, начал колебаться между двумя планами: контрнаступлением или стратегией задержки. Сторонники сражения и быстрого решения своей судьбы утверждали, что эти разрозненные и измученные отряды даже в мыслях не могли сплотиться в верное целое, будучи еще вчера предателями и врагами того самого князя, чье дело они снова отстаивали. Абдагаэс, однако, советовал вернуться в Месопотамию, где за речной преградой они могли бы за это время собрать армян, элимейцев и другие народы, находившиеся у них в тылу, а затем, усиленные отрядами своих союзников и любыми войсками, которые мог бы отправить римский полководец, подвергнуть свою судьбу испытанию. Эта точка зрения возобладала, поскольку доминирующее влияние оказывал Абдагаэс, а Тиридат не питал желания рисковать. Но отступление было осуществлено в стиле бегства, и, подавая пример арабским племенам, остальные отправились домой или в лагерь Артабана. пока наконец Тиридат с несколькими слугами не вернулся в Сирию и не освободил всех от позора дезертирства. 45 1 В том же году столицу постиг сильный пожар: часть Цирка, примыкающая к Авентину, сгорела вместе с самим Авентином. Цезарь же обратил это бедствие в свою славу, выплатив полную стоимость разрушенных особняков и многоквартирных домов. В этот акт щедрости было вложено сто миллионов сестерциев, что тем более устраивало народ, что он был далек от расточительности в строительстве для себя; даже по публичному счету, он воздвиг только два сооружения: храм Августа и сцену театра Помпея, и в каждом случае он либо был слишком презираем популярности, либо слишком стар, чтобы освятить их после завершения. Для оценки убытков различных претендентов были назначены четыре мужа внучек Цезаря: Гней Домиций, Кассий Лонгин, Марк Виниций и Рубеллий Бланд. Публий Петроний был добавлен по назначению консулов. Для монарха придумывались и учреждались различные почести, зависящие от изобретательности их авторов. Какие из них он отвергал или принимал, оставалось неизвестным, поскольку конец его дней был близок. Вскоре после этого последние консулы Тиберия, Гней Ацерроний и Гай Петроний, вступили в должность. К этому времени влияние Макро достигло небывалых высот. Никогда не пренебрегая расположением Гая Цезаря, он теперь с возрастающей энергией добивался его расположения; а после смерти Клавдии, о помолвке которой с принцем уже упоминалось ранее, он уговорил свою жену Эннию очаровать юношу насмешкой о любви и связать его обещанием брака. Калигула не возражал ни против каких условий, лишь бы взойти на трон: ибо, несмотря на свой буйный нрав, он, тем не менее, у колен своего деда в совершенстве овладел искусством лицемерия. 46 1 Император знал это и поэтому колебался относительно престолонаследия — прежде всего, между своими внуками. Из них потомок Друза был ему ближе по крови и привязанности, но еще не достиг половой зрелости: сын Германика обладал энергией юности, но также и любовью множества людей — и это, наряду с его дедом, было поводом для ненависти. Даже Клавдий, с его уравновешенным возрастом и стремлением к культуре, попал под подозрение: препятствием была его психическая нестабильность. Однако, если бы преемника искали вне императорской семьи, он опасался, что память об Августе — имя Цезарей — может быть обращена к насмешкам и презрению. Ведь забота о Тиберии заключалась не столько в том, чтобы пользоваться популярностью в настоящее время, сколько в том, чтобы завоевать одобрение потомков. Вскоре, психически нерешительный, физически истощенный, он оставил решение, выходящее за рамки его компетенции, на волю судьбы; хотя из его уст вырвались замечания, подразумевающие предвидение будущего. Ибо, с нетрудно догадаться, он упрекнул Макро за то, что тот пренебрег закатом и обратил свой взор на восходящее солнце; а Калигуле, который в какой-то непринужденной беседе насмехался над Луцием Суллой, он предсказал, что тот будет обладать всеми пороками Суллы, но без добродетелей Суллы. В то же время, со слезами на глазах, он обнял младшего из своих внуков; затем, увидев поникший взгляд другого: — «Ты убьешь его, — сказал он, — и другого себя». И все же, несмотря на ухудшающееся здоровье, он не скрыл подробностей своего распутства: он стремился выдать выносливость за силу; и он всегда презирал искусство врачей и людей, которые после тридцати лет жизни нуждались в совете незнакомца, чтобы отличить полезные для их организма вещи от вредных. 47 1 Тем временем в Риме сеялись семена кровопролития, которому суждено было пережить Тиберия. Лелий Бальб выдвинул обвинение в измене против Акутии, бывшей жены Публия Вителлия. После её осуждения уже собирались назначить награду обвинителю, когда плебейский трибун Юний Отон воспротивился его вето: отсюда и вражда между ними, которая позже закончилась гибелью Отона. Затем Альбукилла, прославившаяся множеством любовников и в своё время вышедшая замуж за Сатрия Секунда, разоблачителя заговора, была привлечена к ответственности за нарушение благочестия по отношению к государю: в обвинении в качестве её сообщников и прелюбодеев фигурировали Гней Домиций, Вибий Марс, Луций Аррунций. О благородстве Домиция я уже упоминал выше; Марс также мог претендовать на родовые почести, а также на некоторые литературные заслуги. Однако в документах, направленных в сенат, указывалось, что Макро председательствовал на допросе свидетелей и пытках рабов; а отсутствие обычного письма императора против обвиняемых породило подозрение, что большая часть доказательств была сфабрикована во время его болезни и, возможно, без его ведома, из-за известной враждебности префекта к Аррунцию. 48 1 Домиций и Марс, таким образом, продолжали жить — первый изучал свою защиту, второй, по-видимому, стремился к самоистязанию голодом. Аррунций, которому друзья советовали медлить и откладывать дела, ответил, что «не всем подобает одно и то же. Он прожил достаточно долго, и единственное, о чем он сожалел, это то, что в старости он терпел тревоги среди опасностей и злодеяний, долгое время ненавидимый Сеяном, теперь Макро, всегда тем или иным из могущественных, не по своей вине, а потому что ему не терпелись злодеяния. Правда, он мог бы пережить несколько дней до кончины правителя: но как избежать надвигающейся молодости правителя? Или, если абсолютная власть могла бы потрясти и изменить характер Тиберия после его богатого опыта в делах, должен ли Гай Цезарь, едва вышедший из юношеского возраста, ничего не знающий ни о чем и воспитанный среди худшего, стремиться к лучшему под руководством Макро, который был выбран, как худший злодей из этой пары, чтобы сокрушить Сеяна, и который терзал государство преступлениями, более многочисленными, чем его собственные?» Уже сейчас он предвидел ещё более тяжёлое рабство, и по этой причине бежал одновременно и от прошлого, и от будущего». Так, говоря с пророческим акцентом, он вскрыл себе вены. — Что Аррунтий поступил правильно, умерев позже, покажет дальнейшая история. Альбуцилла, нанеся себе безрезультатную рану, была отправлена в темницу по приказу сената. Из тех, кто служил её возлюбленным, Карсидий Сацердос, бывший претор, был приговорён к депортации на остров, Понтий Фрегеллан — к лишению сенаторского звания; те же наказания были вынесены и против Лаэлия Бальба: по крайней мере, один приговор был вынесен с радостью, поскольку его считали мастером едкого красноречия — вечно готовым врагом невинности. 49 1 В эти дни Секст Папиний, член консульской семьи, выбрал внезапный и непристойный конец, выбросившись из окна. Мотив был приписан его матери, давно разведенной, которая, льстя его склонности к разгулу, предположительно довела юношу до крайности, от которой он не мог получить потомства, кроме смерти. Предъявленная обвинению в сенате, хотя она и бросилась на колени перед Отцами и долго доказывала общее наследие горя и большую слабость женского сердца при таком ударе, а также многое другое в том же мучительном ключе, ей, тем не менее, было запрещено находиться в столице в течение десяти лет, пока ее младший сын не оставит позади скользкий период юности. 50 1 К этому времени Тиберий ослабел, его силы и здоровье ослабели, но способность к лицемерию еще не иссякла. Непреклонный ум оставался; по-прежнему энергичный в словах и взглядах, он время от времени пытался скрыть явное ослабление за смирением, притворяясь общительным. После нескольких смен места жительства он наконец обосновался на мысе Мизенум, в вилле, которая когда-то принадлежала Луцию Лукуллу. Там выяснилось, что он близок к смерти. Был врач, известный в своей профессии, по имени Харикл, который обычно не лечил болезни императора, а предоставлял ему возможность посоветоваться с ним. Уходя под предлогом личных дел, он пожал руку Цезарю, по-видимому, в знак уважения, и пощупал пульс. Приемник был обнаружен. Тиберий — возможно, обиженный и поэтому изо всех сил стараясь скрыть свой гнев — приказал продолжить ужин и, якобы в знак благодарности уходящему другу, оставался за столом дольше обычного часа. Тем не менее, Харикл заверил Макро, что дыхание ухудшается и что он не проживет больше пары дней. Немедленно были спешно завершены все приготовления: на встречах, если присутствовали все стороны; курьерами, в случае генералов и армий. 16 марта, из-за остановки дыхания, считалось, что он отдал долг природе; и Гай Цезарь, в окружении ликующей толпы, покидал виллу, чтобы приступить к предварительным делам империи, когда внезапно пришло известие, что к Тиберию возвращаются речь и зрение, и он просит кого-нибудь принести ему еду, чтобы восстановить силы после обморока. Последовала всеобщая паника: остальные начали разбегаться во все стороны, на каждом лице изображалось горе или невежество; Только Цезарь, застывший в молчании, стоял, обессиленный от вершины надежды и ожидая худшего. Макро, не теряя мужества, приказал задушить старика под грудой постельного белья, а все остальные покинули порог. — Так Тиберий скончался на семьдесят восьмом году жизни. 51 1 Сын Нерона, он с обеих сторон вел свое происхождение от дома Клавдиевых, хотя его мать, в результате последовательных актов усыновления, перешла в семьи Ливиан, а позже — Юлиан. С самого раннего детства он познал опасности судьбы. Сначала изгнанный слуга изгнанного отца, он вошел в дом Августа в качестве пасынка; затем ему пришлось бороться с многочисленными соперниками во времена расцвета Марцелла и Агриппы, а позже — Гая и Луция Цезаря; даже его брат Друз был счастливее в любви своих соотечественников. Но его положение стало наиболее шатким после того, как он перешел на сторону Юлии, когда ему приходилось терпеть или избегать неверности своей жены. Затем последовало возвращение с Родоса; и он был главой бездетного императорского дома в течение двенадцати лет, а затем арбитром римского мира в течение фактически двадцати трех лет. Его характер, опять же, имеет свои отдельные эпохи. В его жизни и славе был благородный период, когда он жил как рядовой гражданин или высокопоставленный чиновник при Августе; затем последовал непостижимый и лицемерный период лицемерных добродетелей, пока оставались Германик и Друз: пока была жива его мать, он все еще представлял собой смесь добра и зла; пока он любил или боялся Сеяна, его ненавидели за жестокость, но его похоть была скрыта; наконец, когда исчезли сковывающие его стыд и страх, и оставалось лишь следовать своим собственным склонностям, он беспристрастно погрузился в преступление и бесславие. КНИГА XI 1 1 . . . Ибо она считала, что Валерий Азиатик, дважды консул, был ее любовником; и, поскольку она одинаково желала садов, которые Лукулл разбил, и которые Азиатик украшал показным великолепием, она натравила Суиллия на эту пару. С ним был связан наставник Британника, Сосибий; Клавдий, якобы из добрых побуждений, предупредил Клавдия о необходимости быть начеку в отношении власти и кошелька, которые не сулили императорам ничего хорошего: — «Азиатик, главный инициатор убийства Гая Цезаря, не побоялся признать свою причастность к собранию римского народа и даже присвоить себе славу убийства. Известный в Риме и имевший репутацию, распространившуюся по провинциям, он готовился к походу против армий Германика; потому что, будучи рожденным в Вьенне и поддерживаемым множеством влиятельных связей, он имел все возможности для того, чтобы посеять смуту среди народов своей родины». Клавдий не стал проводить дальнейших проверок, но, словно желая предотвратить назревающую войну, на полной скорости отправил отряд солдат под командованием преторианского префекта Криспина, который нашел Азиатика в Байе, заковал его в кандалы и доставил в столицу. 2 1 Доступ в сенат также был запрещен: его допрос был слышен в спальне, в присутствии Мессалины, где Суиллий излагал обвинения: коррупция в армии, которая, по его утверждению, была связана за деньги — и даже хуже — всяческой бесчестностью; прелюбодеяние с Поппеей; и, наконец, сексуальная женоподобность. Последнее обвинение оказалось слишком суровым для немногословного подсудимого: — «Спроси своих сыновей, Суиллий, — выпалил он; — они признаются мне, человек!» Вступив в его защиту, он глубоко тронул Клавдия и даже вызвал слезы у Мессалины; выйдя из комнаты, чтобы смыть их, она предостерегла Вителлия, чтобы тот не упустил пленницу. Сама она поспешно принялась за уничтожение Поппеи и подкупила агентов, чтобы те загнали ее в темницу под угрозу смерти; неведение Цезаря было настолько полным, что, когда ее муж Сципион обедал с ним несколько дней спустя, он спросил, почему тот занял его место без жены, и получил ответ, что она ушла из жизни. 3 1 Когда, однако, Клавдий обратился к нему за советом относительно оправдания Азиатика, Вителлий со слезами на глазах вспомнил их давнюю дружбу и равную преданность, которую они проявляли к матери монарха, Антонии; затем, перечислив заслуги Азиатика перед государством, его недавние действия в борьбе против бриттов и все остальное, что, казалось, могло вызвать сострадание, он предложил предоставить ему свободу выбора способа смерти; и Клавдий последовал с тем же духом милосердия. Когда некоторые из его друзей тогда рекомендовали постепенную смерть от голода, Азиатик заметил, что он отказывается от этой милости; выполнил гимнастические упражнения, которые стали для него привычными; принял ванну; пообедал в хорошем настроении; и, заметив, что было бы более достойно погибнуть от коварства Тиберия или нападения Гая Цезаря, чем от женского обмана и похотливого языка Вителлия, вскрыл себе артерии; Но перед этим он посетил свой погребальный костер и отдал приказ перенести его на другое место, чтобы его деревья с их тенистой листвой не пострадали от жара. Таково было его полное спокойствие до самого конца! 4 1 Затем были созваны Отцы Церкви; и Суиллий приступил к тому, чтобы добавить в список обвиняемых двух римских всадников высшего ранга, по прозвищу Петра. Причиной смерти стало утверждение, что они предоставили свой дом в качестве места свиданий Мнестеру и Поппее. Однако один из них был обвинен в видении, увидев во время ночного сна Клавдия, которому приписывали диадему из пшеничных колосьев, и на основании этого видения предсказал нехватку зерна. Некоторые утверждают, что увиденное им было виноградным венком с побелевшими листьями; он истолковал это как предзнаменование смерти императора на закате осени. Неоспоримым фактом было то, что это был сон, каким бы он ни был, который принес гибель ему самому и его брату. Криспину было выделено полтора миллиона сестерциев, включая награды преторства. Вителлий предложил еще миллион для Сосибия за помощь Британнику по его указаниям и Клавдию по его советам. Сципион, которого также спросили о его мнении, ответил: «Поскольку я думаю так же, как и все думают о проступках Поппеи, считайте, что я говорю то же, что и все!» — изящный компромисс между супружеской любовью и сенаторским долгом. 5 1 И вот Суиллий, непоколебимый и безжалостный, продолжал свои преследования, и его смелость находила множество подражателей: ибо концентрация всех юридических и магистратских функций в руках суверена открыла широкое поле для грабителей. И ничто другое не продавалось так откровенно, как предательство адвокатов: настолько, что Самий, знатный римский всадник, заплатив Суиллию четыреста тысяч сестерциев и обнаружив его в сговоре с противниками, покончил с собой в доме своего советника. Поэтому, следуя примеру назначенного консула Гая Силия, чью власть и чье падение я опишу позже, Отцы восстали все вместе, требуя применения закона Цинции с его древним положением, согласно которому никто не должен принимать ни деньги, ни дары за защиту дела. 6 1 Затем, когда члены общества, для которых предназначалось клеймо, начали протестовать, Силий, который расходился во мнениях с Суиллием, обрушился с резкой критикой и вспомнил пример старых ораторов, которые считали славу и будущее единственной наградой за красноречие: — «То, что в противном случае было бы самым прекрасным и выдающимся из свободных искусств, было унижено корыстной службой: даже добросовестность не могла остаться незатронутой, когда речь шла о размере гонорара. Если бы судебные процессы велись так, чтобы никто от них не получал выгоды, судебных процессов было бы меньше: в нынешнем положении дел разжигались вражда и обвинения, желчная кровь и несправедливость, чтобы, как распространение болезней приносило награду врачу, так и коррупция в судах приносила деньги адвокату. Пусть вспомнят Асиния, Мессалу и, из современных, Аррунтия и Эзернина: они достигли вершин своей профессии, не запятнав свою жизнь и свои «Красноречие!» После того, как назначенный консул произнес речь в этом ключе, а другие выразили свое согласие, были предприняты шаги по составлению резолюции, предусматривающей привлечение нарушителей к ответственности по закону о вымогательстве. В этот момент Суиллий, Коссутиан и остальные, понимая, что для них это голосование подразумевает не суд — их вина была слишком очевидна для этого, — а наказание, окружили императора, умоляя о амнистии за прошлое. 7 1 По его сигналу согласия они начали излагать свою позицию: — «Где тот человек, чья самонадеянность позволяла ему надеяться на вечную славу? Помощь была доступна самим подсудимым, чтобы никто не оставался на милость сильных из-за отсутствия адвоката. Но красноречие не было счастливой случайностью, ничего не стоившей: личные дела приходили в упадок по мере того, как человек занимался делами других. Многие зарабатывали на жизнь военной службой; немало тех, кто обрабатывал свои поместья: никто не брался за какое-либо дело, если не был уверен, что оно принесет ему прибыль. Асинию и Мессале, пресыщенным призами дуэли между Антонием и Августом, или наследникам богатых домов — Эзернину, Аррунцию и им подобным — было легко принять позу великодушия: у них самих были очевидные прецеденты в наградах, на которые обычно полагались Публий Клодий или Гай Курион». произносили свои речи. Лично они были сенаторами скромного достатка, которые в спокойном состоянии не искали ничего, кроме благ мира: пусть он подумает и о простом народе, который прославился своим облачением! Если бы награды за изученное ими искусство были отменены, то и само искусство погибло бы». — Император, посчитав, что эти доводы, хоть и менее возвышенные, все же не бесполезны, установил максимальную плату в десять тысяч сестерциев; те, кто превышал ее, должны были быть привлечены к ответственности за вымогательство. 8. Почти одновременно Митридат, о чьем правлении в качестве армянского короля и аресте по приказу Калигулы я уже упоминал, последовал совету Клавдия и вернулся в свое царство, полагаясь на власть Фарасмана. Этот князь, царь Иберии и брат Митридата, продолжал утверждать, что парфяне разделились между собой — корона была под вопросом, и даже незначительные дела оставались без внимания. Ибо Готарз, среди своих многочисленных жестокостей, организовал убийство своего брата Артабана, его жены и сына, в результате чего остальные встревожились и призвали Вардана. Тот, с присущей ему готовностью к крупным авантюрам, преодолел три тысячи стадий за два дня; обратил ничего не подозревающего и испуганного Готарза в бегство и без колебаний захватил ближайшие сатрапии — только Селевкия отказалась признать его верховенство. Меньше руководствуясь соображениями непосредственной выгоды, чем гневом на общину, которая также покинула его отца, он помешал себе осадой могущественного города, защищенного преградой в виде реки, укрепленного и снабженного провизией. Тем временем Готарз, усиленный войсками дахов и гирканцев, возобновил военные действия; а Вардан, вынужденный покинуть Селевкию, расположил свой двор напротив него на равнинах Бактрии. 9 1 Этот момент, когда силы Востока были разделены и еще не было ясно, в чью сторону склонится чаша весов, дал Митридату возможность захватить Армению благодаря энергии римских войск, разрушивших горные крепости, в то время как иберийская армия захватила равнины; ибо туземцы не оказали сопротивления после разгрома префекта Демонакса, который рисковал вступить в битву. Небольшая задержка была вызвана Котисом, царем Малой Армении, к которому обратилась часть вельможи: затем он был подавлен депешей Цезаря, и поток нахлынул на Митридата, который проявил больше суровости, чем способствовало стабильности его нового трона. — Тем временем, когда парфянские военачальники готовились к битве, они внезапно заключили соглашение по поводу раскрытия ими национального заговора, о котором Готарз рассказал своему брату. Они встретились, сначала с неохотой; Затем, сложив правые руки, они поклялись перед алтарями богов отомстить за предательство своих врагов и пойти на уступки друг другу. Вардан считался более подходящим кандидатом на сохранение короны: Готарз, чтобы избежать всякой возможности соперничества, удалился в глубины Гиркании. После возвращения Вардана Селевкия капитулировала на седьмом году после восстания; не без некоторого бесчестия для парфян, которым так долго противостоял один-единственный город. 10 1 Вардан посетил главные сатрапии и горел желанием вернуть Армению, когда его остановила угроза войны со стороны Вибия Марса, легата Сирии. Тем временем Готарз, раскаявшись в уступке престола и приглашенный знатными людьми, чья вассальная зависимость всегда более обременительна в мирное время, собрал войско. На другом берегу контрнаступление привело Вардана к реке Эринд. Жестокая борьба на переправе закончилась его полной победой, и в ходе успешных действий он покорил промежуточные племена до Синда, который образует границу между дахами и арианами. Там его триумфы подошли к концу, поскольку парфяне, хотя и одержали победу, не были настроены на дальний поход. Следовательно, воздвигнув ряд памятников, свидетельствующих о его могуществе и о том, что ни один Арсакид до него не взимал дань с этих народов, он вернулся, полный славы, и поэтому еще более высокомерный и деспотичный по отношению к своим подданным; который, совершив заранее спланированный акт предательства, убил его, когда тот был невнимательен и поглощен охотой, — принца, еще не достигшего зрелости, но уже прославившегося тем, что искал любви своего народа так же, как и страха своих врагов, непревзойденного лишь немногими из опытных королей. Убийство Вардана повергло парфян в смятение, поскольку не было единого мнения относительно его преемника. Многие склонялись к Готарзу; некоторые — к потомку Фраата, Мехердату, которого мы отдали в заложники. Тогда Готарз одержал победу, захватил дворец и своей жестокостью и развратом вынудил парфян отправить тайное прошение римскому императору с просьбой освободить Мехердата, чтобы тот взошел на престол своих предков. 11 1 Под тем же консульством, спустя восемьсот лет после основания Рима и шестьдесят четыре года после их представления Августом, состоялось представление Светских игр. Расчеты, использованные двумя князьями, я опускаю, поскольку они достаточно подробно объяснены в книгах, которые я посвятил правлению Домициана. Ибо он тоже представил Светские игры, и, будучи в то время обладателем пятидесяти вирского жречества и претором, я следил за ними с необычайной тщательностью: факт, который я вспоминаю не из тщеславия, а потому что издавна эта ответственность лежала на Пятнадцати, и потому что именно магистратам, в частности, доставалась задача исполнения обязанностей, связанных с религиозными церемониями. Во время присутствия Клавдия на Цирценских играх, когда кавалькада юношей из знатных семей открыла имитацию Троянской битвы, среди которых были сын императора Британик и Луций Домиций — вскоре усыновленный наследником престола и получивший имя Нерон, — более бурные аплодисменты народа в адрес Домиция были восприняты как пророческие. Также существовала распространенная легенда о том, что змеи охраняли его в младенчестве, словно стражи: басня, переработанная так, чтобы напоминать чужеземные чудеса, поскольку Нерон — явно не склонный к самобичеванию — говорил, что в его спальне была замечена лишь одна змея. 12 1 Однако память о Германике оставила у него остатки популярности как у единственного оставшегося в семье представителя мужского пола; и росло сочувствие к его матери Агриппине ввиду преследований со стороны Мессалины, которая, всегда бывшая ее врагом и теперь более чем обычно возбужденная, была удержана от выдвижения обвинений и обвинений только новой любовью, граничащей с безумием. Ее страсть к Гаю Силию, самому красивому из римских юношей, разгорелась так сильно, что она выгнала его знатную жену, Юнию Силану, из-под крыши мужа и вступила во владение теперь уже ничем не ограниченного прелюбодея. Силий не был слеп ни к скандалу, ни к опасности, но, поскольку отказ был неминуемой смертью, поскольку была хоть какая-то надежда избежать разоблачения, и поскольку награда была велика, он утешал себя, закрывая глаза на будущее и наслаждаясь настоящим. Мессалина, не пытаясь скрыться, непрестанно приходила в дом с толпой слуг; За границей она цеплялась за него; на него осыпали богатством и почестями; наконец, словно передача власти завершилась, рабов, вольноотпущенников и предметы дворцовой обстановки можно было увидеть в доме прелюбодея. 13 1 Клавдий, не зная о своем собственном брачном положении и поглощенный цензурными обязанностями, в строгих указах осудил вольность, проявляемую народом в театрах, которая направлялась на консула Публия Помпония (он сочинял пьесы для сцены) и на нескольких знатных лиц. Законодательным путем он пресек вымогательство со стороны кредиторов, запретив займы несовершеннолетним, подлежащие погашению после смерти отца; он принес родниковую воду с холмов Симбруины и доставил ее в столицу; и, обнаружив, что даже греческий алфавит не был начат и завершен одновременно, он изобрел и подарил миру несколько дополнительных латинских символов. 14 1 Египтяне в своих изображениях животных были первыми, кто представлял мысль символами: эти самые ранние документы человеческой истории видны и сегодня, отпечатанные на камне. Они также называют себя изобретателями алфавита: по их мнению, из Египта финикийцы, преобладавшие на море, привезли эти знания в Грецию и получили признание за открытие того, что они заимствовали. Ведь предание гласит, что именно Кадм, прибывший с финикийским флотом, обучил этому искусству еще нецивилизованные греческие народы. Другие рассказывают, что Кекроп из Афин (или Лин из Фив) и, в троянскую эпоху, Паламед из Аргоса изобрели шестнадцать букв, остальные были добавлены позже разными авторами, в частности Симонидом. В Италии этруски переняли этот урок у коринфянина Демарата, аборигены — у Эвандера Аркадского; и по форме латинские символы идентичны символам самых ранних греков. Но и в нашем случае первоначальное количество было небольшим, и дополнения были внесены впоследствии: прецедент для Клавдия, который добавил еще три буквы, которые были в моде во время его правления, затем вышли из употребления, но до сих пор встречаются на официальных бронзовых статуях, установленных на форумах и в храмах. 15 1 Затем он обратился к сенату с вопросом об основании коллегии прорицателей, чтобы «древнейшее искусство Италии не исчезло из-за их лени. Часто в периоды общественных невзгод они приглашали прорицателей, по совету которых религиозные обряды возобновлялись и в будущем соблюдались с большей правильностью; в то время как этрусские вельможи, добровольно или по настоянию римского сената, поддерживали это искусство и распространяли его в некоторых семьях. Теперь же эта работа велась более небрежно из-за общественного безразличия ко всем либеральным достижениям в сочетании с распространением чуждых суеверий. На данный момент, действительно, все процветало; но они должны были проявить свою благодарность благосклонности Небес, убедившись, что священные ритуалы, соблюдаемые во время опасности, не были забыты в день процветания». Соответственно, был принят сенатский указ, предписывающий понтификам рассмотреть, какие пункты в дисциплине гаруспиков необходимо сохранить или укрепить. 16 1 В том же году племя херусков обратилось в Рим с просьбой о царе, поскольку внутренние распри истребили их знать, и из царского дома остался один представитель, которого держали в Риме и который носил имя Италик. По отцовской линии он происходил от брата Арминия, Флавия, а его мать была дочерью вождя хаттанов Актумеруса; сам он был красивым мужчиной, обученным оружию и верховой езде как по германской, так и по римской системе. Поэтому Цезарь выделил ему деньги, добавил эскорт и призвал его с достоинством приступить к семейным почестям: — «Он был первым человеком, родившимся в Риме, и не заложником, а гражданином, отправившимся на иностранный трон». Действительно, поначалу его прибытие было встречено германцами с энтузиазмом; А поскольку он не испытывал никакой партийной неприязни и проявлял одинаковое стремление угодить всем, вокруг принца, который иногда практиковал безобидные причуды вежливости и сдержанности, но чаще — пьянство и невоздержанность, столь любимые варварами, стекались поклонники. Его слава уже начала достигать и превосходить соседние государства, когда, ревностно оберегая его власть, люди, процветавшие на междоусобицах, направились к соседним племенам и там подтвердили свои слова: — «Древняя свобода Германии отнималась, а римская власть росла. Разве было так бесспорно, что не было ни одного человека, родившегося на той же земле, что и они, способного занять княжеский пост, если бы этот отпрыск разведчика Флавуса не был возвышен над всеми ними? Бессмысленно было бы упоминать имя Арминия. Если бы сын Арминия вернулся к власти после воспитания во вражеской стране, они вполне могли бы опасаться юноши, зараженного чужеземным воспитанием, рабством и одеждой, — одним словом, всем чужим! Что касается Италика, то, если у него был соответствующий семейный характер, никто не вел более непримиримую войну против страны и дома, чем его отец!» 17 1 Этими и подобными призывами они собрали большое войско; и последователи Италика тоже не уступали ему: — «Он не взял штурмом нежелающий народ, а был призван потому, что по своему знатному положению превосходил соперников: пусть проверят его храбрость и увидят, достоин ли он своего дяди Арминия, своего деда Актумеруса! И он не позавидовал своему отцу — он никогда не отказывался от обязательств перед Римом, которые заключил с согласия немцев. Имя свободы использовалось как нечестный предлог людьми, которые, будучи сами низкородными и проклятием для королевства, не имели никакой надежды, кроме как на гражданские разногласия». Толпа зааплодировала, и в битве, великой, как это бывает в варварских сражениях, победа досталась царю. Затем, опьяненный успехом, он впал в высокомерие, был изгнан, затем во второй раз восстановлен в правах лангобардским войском и, как в процветании, так и в невзгодах, оставался бичом херускского народа. 18 1 В тот же период ковы, не обремененные внутренними распрями и обрадованные смертью Санквиния, предотвратили прибытие Корбулона, совершив набег на Нижнюю Германию под предводительством Ганнаска — потомственного каннифана, некогда служившего вспомогательному офицеру на римской службе, затем дезертира, а теперь возглавлявшего пиратский флот легких судов, занимавшихся главным образом разорением побережья Галлии, с богатством мирных общин которой он был хорошо знаком. Однако, войдя в провинцию, Корбулон, проявив крайнюю осторожность и вскоре приобретя ту великую репутацию, которая восходит к этой кампании, вывел свои триремы по Рейнскому каналу, а остальные суда, в зависимости от их осадки, — по устьям и каналам. Потопив вражеские лодки, он высадил Ганнаска и, надлежащим образом уладив дела на месте, отозвал легионы, столь же вялые в своих трудах и обязанностях, сколь и рьяные в грабеже, к старому кодексу с его запретами на выход из строя на марше или начало боя без приказа. Работа на передовых постах и в качестве часовых, дневные и ночные обязанности, выполнялись под ружьем; и известно, что двое солдат были наказаны смертью: один за рытье земли для вала без личного оружия, другой — за то, что делал это только с кинжалом. Какими бы преувеличенными и, возможно, ложными ни были эти рассказы, их отправной точкой все же является суровость командира; и человека, которому приписывалась такая строгость в отношении мелочей, можно смело считать строгим и, в случае серьезных проступков, неумолимым. 19 1 Однако внушаемый им ужас имел противоположные последствия как для солдат, так и для врага: для нас это означало возрождение мужества, для варваров — ослабление уверенности. Так, фризский клан, враждебный или недовольный после восстания, начавшегося после поражения Луция Апрония, дал заложников и поселился в резервации, выделенной Корбуло, который также навязал им сенат, магистратство и законы. Чтобы предотвратить неисполнение своих приказов, он построил укрепленный пост в этом районе, одновременно отправляя агентов, чтобы убедить Великого Хаука сдаться и устроить покушение на жизнь Ганнаска. Ловушка оказалась не бесполезной и, против дезертера и нарушителя веры, бесчестной; тем не менее, убийство Ганнаска поколебало нрав Хауков, и Корбуло сеял семена восстания. Поэтому эта новость, хотя и была приемлема для многих, некоторыми была воспринята как зловещая: — «Зачем он заводит врага? Любые потери лягут на государство: если ему сопутствует успех, то выдающийся солдат, невыносимый для нервного императора, представляет угрозу миру». — Поэтому Клавдий так твердо запретил новую агрессию против Германии, что приказал вывести наши гарнизоны на западный берег Рейна. 20 1 Корбулон уже готовился к размещению на вражеской территории, когда было доставлено депеша. Он был застигнут врасплох; но, хотя на его голову обрушилось множество последствий — опасность со стороны императора, презрение со стороны варваров, насмешки со стороны провинциалов — он не сделал ни слова, кроме: «Счастливы римские полководцы, пришедшие ко мне раньше!» и дал сигнал к отступлению. Однако, чтобы занять войска, он проложил канал длиной двадцать три мили между Маасом и Рейном, что позволило ему избежать опасностей Северного моря. Цезарь, хотя и отказал ему в войне, тем не менее удостоил его триумфального звания. Вскоре того же успеха добился и Курций Руф, открывший рудник в поисках серебряных жил в районе Маттиума. Прибыль была незначительной и недолгой, но легионы понесли большие убытки из-за работ по прокладке водотоков и строительству подземных выработок, что было бы достаточно сложно и на открытом воздухе. Измученные напряжением — а также тем, что подобные трудности испытывали многие провинции — солдаты составили частное письмо от имени армий, умоляя императора, когда тот задумал доверить армию генералу, заранее оказать ему триумфальные почести. 21 1 Что касается происхождения Курция Руфа, которого некоторые описывают как сына гладиатора, я не стал бы распространять ложь и мне стыдно исследовать истину. Достигнув совершеннолетия, он присоединился к свите квестора, которому была выделена Африка, и в городе Адруметум, слоняясь в одиночестве в пустующей аркаде в полуденную жару, когда перед ним появилась женщина сверхчеловеческих размеров, и раздался голос: «Ты, Руф, тот, кто придет в эту провинцию в качестве проконсула». С таким предзнаменованием, вселяющим надежду, он отправился в столицу и, благодаря щедрости друзей и собственной силе характера, получил должность квестора, а затем — несмотря на конкурентов из числа патрициев — должность претора по рекомендации императора; Тиберий прикрыл позор своего происхождения замечанием: «Куртия Руфа я считаю творением самого себя». Впоследствии, прожив долгую жизнь, угрюмо пресмыкаясь перед вышестоящими, высокомерно относясь к нижестоящим, нетерпимо среди равных, он занимал консульские должности, носил знаки триумфа и, наконец, побывал в Африке; и, умерев там, исполнил предначертанную ему судьбу. 22 1 Тем временем в Риме, по причинам, которые тогда не были очевидны или впоследствии установлены, римский всадник Гней Ноний был обнаружен с мечом у пояса среди толпы на императорском приеме. Израненный мучителем, он признал свою вину, но не назвал сообщников: скрывал ли он кого-либо из них, неизвестно. При тех же консулах Публий Долабелла предложил ежегодно проводить гладиаторские бои за счет тех, кто получит должность квестора. У наших предков должность была наградой за заслуги, и все граждане, уверенные в своих способностях, могли законно претендовать на магистратуру; не было даже возрастного различия, исключающего возможность вступления в консульский пост или диктатуру в юном возрасте. Сама должность квестора была учреждена еще при правлении царей, о чем свидетельствует возобновление закона о куриате Луцием Брутом; и право отбора оставалось за консулами, пока эта должность, как и остальные, не перешла в ведение народа. Первые выборы, через шестьдесят три года после изгнания Тарквиниев, состоялись в отношении Валерия Потита и Эмилия Мамерка в качестве финансовых чиновников, прикрепленных к армии на поле боя. Затем, по мере роста их обязанностей, к ним добавились еще двое, которые заняли должности в Риме; И вскоре, когда Италия начала вносить свой вклад, а доходы поступали из провинций, число квесторов снова удвоилось. Еще позже, по закону Суллы, было назначено двадцать человек с целью пополнения сената, членам которого он передал юрисдикцию в уголовных судах; и даже когда эта юрисдикция была вновь взята на себя рыцарями, должность квестора по-прежнему предоставлялась бесплатно, в соответствии с достоинством кандидатов или по снисхождению избирателей, пока по предложению Долабеллы она фактически не была выставлена на аукцион. 23 1 В консульстве Авла Вителлия и Луция Випсания обсуждался вопрос о пополнении численности сената, и видные граждане Галлии Коматы, как её называют, которые задолго до этого получили федеративные права и римское гражданство, претендовали на привилегию занимать должности магистратов в столице. Комментарии по этому поводу были многочисленными и разнообразными; В императорском совете дебаты велись оживленно с обеих сторон: — «Италия, — утверждалось, — еще не настолько умирает, чтобы не иметь возможности предоставить совещательный орган своей столице. Было время, когда римский сенат был достаточен для народов, чья кровь была родной; и они не стыдились старой республики. Да и сегодня люди цитируют образцы добродетели и славы, которые при старой системе римский характер даровал миру! Разве мало того, что венецианцы и инсубрийцы захватили курию штурмом, если только они не приведут армию иностранцев, чтобы придать ей вид взятого города? Какие почести останутся у реликвий их знати или у бедного сенатора из Лациума? Все будет погребено под властью тех богатых людей, чьи деды и прадеды, командуя враждебными племенами, сокрушали наши армии сталью и сильной рукой и осаждали обожествленного Юлия в Алезии. Но это были недавние события! Что, если вспомнится о тех, кто пытался сорвать освященную до небес добычу с Капитолия и цитадели Рима? Пусть они, конечно же, наслаждаются званием граждан: но знаки отличия Отцов Церкви, слава магистратур — этого им нельзя опошлять!» 24 1 Не убедившись в правоте этих и подобных аргументов, император не только изложил свои возражения прямо тогда, но и, созвав сенат, обратился к нему следующим образом: — «В моих собственных предках, старший из которых, Клаус, сабинянин по происхождению, одновременно стал гражданином и главой патрицианского дома, я нахожу побуждение применять ту же политику в своем управлении, перенося сюда все истинное совершенство, где бы оно ни находилось. Ибо я знаю, что Юлии пришли к нам из Альбы, Корунканы из Камерия, Порки из Тускула; что — не вдаваясь в древность — члены сената были призваны из Этрурии, из Лукании, со всей Италии; и что, наконец, сама Италия была расширена до Альп, чтобы не просто отдельные лица, а страны и национальности образовали единое целое под именем римлян. День стабильного мира внутри страны и победы за рубежом наступил, когда округа за рекой По были приняты в состав Рима». гражданство, и, воспользовавшись тем фактом, что наши легионы были расселены по всему миру, мы привлекли к ним самых крепких из провинциалов и оказали помощь измученной империи. Стоит ли сожалеть о том, что бальбы перешли из Испании, и о семьях, столь же выдающихся, как и из Нарбонской Галлии? Их потомки остались; и они не уступают нам в любви к своей родине. Что еще оказалось губительным для Лакедемона и Афин, несмотря на их мощь в оружии, как не их политика держать побежденных в стороне как чужеземцев? Но проницательность нашего основателя Ромула была такова, что он несколько раз сражался и натурализовал народ в течение одного дня! Чужеземцы были царями над нами: присвоение званий магистратам сыновьям вольноотпущенников — это не новинка, как это обычно ошибочно считают, а частая практика старого государства. — «Но мы сражались с сенонами». — Тогда, по-видимому, вольски и эквисты никогда не выстраивали против нас боевой порядок. — «Нас захватили галлы». — Но мы также отдавали заложников тосканцам и принимали иго самнитов. — И все же, если вы взглянете на все наши войны, ни одна не закончилась за более короткий срок, чем война против галлов: с тех пор царит непрерывный и верный мир. Теперь, когда обычаи, культура и брачные узы слились с нами, пусть они принесут к нам свое золото и свои богатства, вместо того чтобы удерживать их за чертой! Все, отцы-призывники, что сейчас считается в высшей степени старым, было новым: плебейские магистраты следовали за патрициями; латынь — за плебеями; магистраты из других народов Италии — за латышами. Наши нововведения тоже станут частью прошлого, и то, что мы сегодня защищаем прецедентами, будет занимать место среди прецедентов». 25 1 После речи императора последовала резолюция Отцов Церкви, и эдуи первыми получили сенаторские права в столице: это стало уступкой давнему договору и их положению как единственной галльской общины, носящей титул братьев римского народа. Примерно в то же время Цезарь принял в состав патрициев всех сенаторов, занимавших свои посты исключительно долгое время или имевших знатное происхождение: к тому времени осталось мало семей из Большого и Малого домов, как их называли Ромул и Луций Брут; и даже те, кто был избран для заполнения образовавшейся пустоты в соответствии с законами Кассиана и Сены диктатором Цезарем и императором Августом, были исчерпаны. Здесь перед цензором встала задача, выгодная народу, и он с радостью взялся за нее. Он колебался, как отстранить членов с вопиюще скандальной репутацией, но предпочел мягкий, недавно введенный метод, методу, подобному суровости старого мира, посоветовав каждому нарушителю самому рассмотреть свое дело и подать заявление на отречение от своего звания: разрешение будет предоставлено без колебаний; и он опубликует имена отстраненных и освобожденных от должности вместе, так что позор будет смягчен отсутствием различий между цензурным осуждением и скромностью добровольного отречения. В ответ консул Випстан предложил называть Клавдия Отцом Сената: — «Титул Отца Отечества ему придется разделить с другими: новые заслуги перед государством следует отмечать необычными выражениями». Но он лично пресек действия консула, посчитав, что тот чрезмерно льстит. Он также закрыл луструм, перепись населения показала 5 984 072 человека. И вот настал конец его семейной слепоте: вскоре он стал замечать и мстить за излишества своей жены — только для того, чтобы впоследствии сгореть за кровосмесительный союз. 26 1 К этому времени легкость супружеской измены приелась Мессалине, и она начала тянуться к неизведанным развратам, когда сам Силий, ослепленный своей судьбой или, возможно, убежденный, что противоядием от надвигающейся опасности является сама опасность, начал настаивать на снятии маски: — «Они не были вынуждены ждать старости императора: размышления были безобидны только для невинных; обнаруженная вина должна была позаимствовать помощь у безрассудства. У них были сообщники с теми же мотивами страха. Он сам был безбрачным, бездетным, готовился к браку и усыновлению Британника. Мессалина сохранила бы свою власть неизменной, если бы у нее был спокойный ум, если бы они только смогли опередить Клавдия, который, если и медлителен в защите от предательства, то быстро гневается». Она восприняла его слова с холодом, подобающим не нежности к мужу, а опасению, что Силий, которому больше нечего было покорять, может отвергнуть свою любовницу и осознать всю тяжесть преступления, оправданного в час опасности. Однако ради той возвышенной бесчестий, которая является последним наслаждением распутника, она жаждала имени жены; и, дождавшись лишь отъезда Клавдия в Остию для совершения жертвоприношения, она отпраздновала все торжества бракосочетания. 27 1 Мне кажется невероятным, что в городе, осведомленном обо всем и ничего не скрывающем, люди могли чувствовать себя настолько уверенно; тем более невероятно, что в назначенный день, в присутствии свидетелей, скрепляющих договор, назначенный консул и жена императора встретились для заявленного намерения заключить законный брак; что женщина выслушала слова предзнаменований, приняла покрывало, принесла жертву перед Небесами; что оба обедали с гостями, целовались и обнимались, и, наконец, провели ночь в брачном союзе. Но я не добавил ничего удивительного: все, что я запишу, будет устным или письменным свидетельством моих старших коллег. 28 1 По императорскому двору прокатилась дрожь. В частности, власть имущие, опасаясь нарушения установленного порядка, выразили свое негодование уже не в частных беседах, а без всякого притворства: — «Пока актер осквернял императорскую спальню, унижение могло быть нанесено, но разрушение все еще было далеко. Теперь же, со своим величественным видом, силой духа и предстоящим консульством, молодой вельможа готовился к еще большей цели — ведь последствия такого брака не были загадкой!» Страх, несомненно, охватил их, когда они подумали о браке Клавдия, его неволе с женой и многочисленных убийствах, совершенных по указу Мессалины. И все же, сама покорность императора давала основания для уверенности в том, что, если им удастся одержать победу благодаря чудовищности обвинения, они смогут сокрушить ее, добившись ее осуждения до суда. Но, как они поняли, решающим вопросом было, выслушает ли Клавдий ее защиту и смогут ли они закрыть ему уши даже на ее признание. 29 1 Вначале Каллист (о котором я уже упоминал в связи с убийством Гая Цезаря), вместе с Нарциссом, организатором убийства Аппиана, и Палласом, находившимся тогда в самом расцвете его расположения, обсуждали возможности отвлечь Мессалину от ее романа с Силием с помощью частных угроз, скрывая при этом все остальные обстоятельства. Затем, чтобы неудача не привела к их собственной гибели, Паллас и Каллист отказались от своих планов; Паллас — из-за трусости; другой — потому что также обладал глубокими знаниями о последнем дворе и считал, что власть более надежно удерживается осторожными, чем энергичными советами. Нарцисс остался непреклонен, внеся лишь одно изменение в план: не должно было быть никакой встречи, чтобы предупредить ее об обвинении или об обвинителе. Сам же, выискивая возможности, пока Цезарь долго задерживался в Остии, он, используя подарки, обещания и демонстрации власти, которая достанется им после падения жены, склонил двух наложниц, к объятиям которых Клавдий был наиболее привычен, взяться за дело порабощения. 30 1 В качестве следующего шага Кальпурния — так звали эту женщину — добилась личной аудиенции и, упав на колени к Цезарю, воскликнула, что Мессалина вышла замуж за Силия. Тут же она спросила Клеопатру, которая стояла рядом, готовая ответить на вопрос, слышала ли она эту новость; и, получив от неё знак согласия, попросила позвать Нарцисса. Он, моля о прощении за прошлое, в котором он молчал перед своим господином о Веттии, Плавтии и им подобных, сказал, что даже сейчас он не станет упрекать даму в её прелюбодеяниях, тем более возвращать дворец, рабов и другие атрибуты императорского сана. Нет, Силий может наслаждаться этим — но пусть он вернёт невесту и расторгнет брачный договор! «Вы знаете, — потребовал он, — о вашем разводе? Ведь нация, сенат и армия видели брак Силия; и, если вы не примете меры поскорее, новый муж захватит Рим!» 31 1 Цезарь созвал своих главных друзей и, в первую очередь, допросил Туррания, главу зернового отдела, а затем преторианского командующего Лусия Гету. Они признали правду; и из остальной части круга донесся гул голосов: — «Он должен посетить лагерь, убедиться в верности стражи, посоветоваться со своей охраной, прежде чем совершить месть». Клавдий, несомненно, был настолько ошеломлен его ужасом, что время от времени спрашивал, не является ли он сам императором, а Силий — частным лицом. Но Мессалина никогда еще не давала волю чувственности. Осень была в самом разгаре, и она устраивала импровизированное винное пиршество на территории поместья. Прессы топтали, чаны кипели рекой; а рядом с ними женщины в чучелах скакали, словно вакханки, возбужденные жертвоприношением или безумием. Сама она была там, с растрепанными волосами и развевающимся тирсом; рядом с ней Силий в венке из плюща, в сапогах, встряхивая головой, а вокруг него поднимался шум развратного хора. Рассказывают, что Веттий Валент, в каком-то странном настроении, забрался на высокое дерево и на вопрос: «Что он увидел?» ответил: «Ужасную бурю над Остией» — то ли что-то подобное действительно происходило, то ли случайно упавшее слово превратилось в пророчество. 32 1 Тем временем не только слухи, но и гонцы со всех сторон спешили, сообщая, что Клавдий всё знает и уже в пути, жаждущий мести. Поэтому они разошлись: Мессалина — в сады Лукулла; Силий — чтобы скрыть свой страх — на службу на форуме. Остальные расступались по дороге, когда появлялись центурионы и заковывали их в кандалы, как только их находили, одних на виду, других — в укрытии. Мессалина, хотя катастрофа не давала покоя, тут же решила пойти по пути, который так часто оказывался её спасением, — встретиться с мужем и предстать перед ним: она также передала весть, что Британик и Октавия должны отправиться прямо в объятия своего отца. Кроме того, она умоляла Вибидию, старшую весталку, обратиться к Верховному Понтифику и там ходатайствовать о милосердии. За это время, в сопровождении трех спутников (так внезапно и полно она оказалась в одиночестве), она пешком преодолела весь город, затем села в повозку, использовавшуюся в качестве контейнера для садового мусора, и пошла по Остианской дороге, не встретив ни малейшего сочувствия, поскольку все ее страдания были перевешены ужасом совершенных ею преступлений. 33 1 Не менее сильное волнение царило и на императорской стороне; поскольку к преторианскому коменданту Гете не испытывали безоговорочного доверия, он одинаково легкомысленно относился как к добру, так и к злу. Поэтому Нарцисс, при поддержке других, разделявших его тревогу, официально заявил, что нет никакой надежды спасти императора, если только на этот день командование войсками не будет передано одному из вольноотпущенников; эту ответственность он предложил взять на себя. Кроме того, чтобы Клавдий, во время транспортировки в город, не поддался влиянию Луция Вителлия и Цецины Ларг, он потребовал место в той же носилках и занял его вместе с ними. 34 1 Впоследствии распространилась устойчивая традиция, согласно которой, среди противоречивых замечаний императора, который в один момент обрушивался с критикой на распущенность своей жены, а в следующий — возвращался к воспоминаниям о своей супружеской жизни и младенчестве своих детей, Вителлий лишь воскликнул: «Ах, преступление — злодеяние!» Правда, Нарцисс уговаривал его объяснить свою загадку и одарить их правдой; но настойчивость была тщетна; Вителлий отвечал бессвязными фразами, которые можно было интерпретировать по-разному, и его примеру последовала Цецина Ларг. И вот Мессалина предстала перед ним. Она взышала перед императором, требуя выслушать мать Октавии и Британника, когда голос обвинителя раздался в ответ на рассказ Силия и о браке: в то же время, чтобы отвести взгляд Цезаря, он передал ему записки, разоблачающие её распутство. Вскоре после этого, при въезде в Рим, дети от этого союза уже собирались явиться, когда Нарцисс приказал их выпроводить. Вибидию он не смог оттолкнуть и помешать ей в гневе потребовать, чтобы жену не отдавали без защиты на верную смерть. Поэтому он ответил, что император выслушает её и будут возможности опровергнуть обвинение; тем временем Деве Марии было бы полезно пойти и заняться своими религиозными обязанностями. 35 1 На протяжении всего разбирательства Клавдий хранил странное молчание, Вителлий выглядел бессознательным: всё двигалось по воле вольноотпущенника. Он приказал открыть особняк прелюбодея и проводить туда императора. Сначала он указал в вестибюле на чучело — запрещённое сенаторским указом — старшего Силия; затем он продемонстрировал, как фамильные реликвии Нерона и Друзов были реквизированы в качестве платы за бесчестие. Когда император разозлился и начал угрожать, он отвёл его в лагерь, где было заранее запланировано массовое собрание войск. После предварительной речи Нарцисса он произнёс несколько слов: ибо, как и его негодование, стыд не позволял ему высказаться. Затем последовал долгий крик когорт, требующих назвать имена и наказать преступников. Представ перед трибуналом, Силий не пытался ни защищаться, ни медлить, и попросил ускорить смертную казнь. Его твердость была подражаема ряду римских всадников высшего ранга. Титий Прокул, назначенный Силием «хранителем» Мессалины и давший показания, был приговорен к казни вместе с Веттием Валентом, который признался, и их сообщниками Помпеем Урбиком и Сауфеем Трогом. Такое же наказание было применено также к Декрию Кальпурниану, префекту городской стражи; к Сульпицию Руфу, прокуратору школы гладиаторов; и к сенатору Юнку Вергилиану. 36 1 Лишь Мнестер вызвал некоторое колебание, разорвав свою одежду и позвав Клавдия посмотреть на следы от плети и вспомнить фразу, которой он отдал его в распоряжение Мессалины. «Другие согрешили из-за щедрости, основанной на больших надеждах; он — из-за нужды; и никто не погиб бы раньше, если бы Силий получил империю». Цезарь был тронут и склонился к милосердию; но вольноотпущенники решили, что после стольких казней великих он не пощадит ни одного участника: когда преступление было настолько гнусным, не имело значения, было ли оно добровольным или вынужденным. Даже защита римского всадника Траула Монтана не была принята. Скромный, но удивительно красивый юноша, он за одну ночь получил свое непрошенное приглашение и отказ от Мессалины, которая была столь же капризна в своих желаниях, как и в своих презрениях. В случаях с Суиллием Цезонином и Плавтием Латеранским смертный приговор был отменен. Последний был обязан выдающейся службе своего дяди: Суиллия же защитили его пороки, поскольку в ходе этого позорного поражения он проявил себя совершенно не по-мужски. 37 1 Тем временем в садах Лукулла Мессалина боролась за жизнь и составляла прошение; не без надежды, а временами — из-за той дерзости, которую она сохранила в своем отчаянии — не без негодования. В самом деле, если бы Нарцисс не поспешил с ее отправкой, разорение почти обрушилось бы на голову обвинителя. Клавдий, вернувшись домой и успокоенный ранним обедом, немного разгорячился от вина и дал указание кому-нибудь пойти и сообщить «бедной женщине» — именно эту фразу, как говорят, он использовал, — что она должна явиться на следующий день, чтобы защитить свое дело. Слова были замечены: его гнев начал утихать, любовь возвращалась; и, если бы они подождали дольше, появилась бы причина для беспокойства в приближающейся ночи с ее воспоминаниями о брачном чертоге. Нарцисс, в свою очередь, выбежал из комнаты и приказал присутствующим центурионам и трибуну совершить казнь: указания пришли от императора. Эводу, одному из вольноотпущенников, было поручено предотвратить побег и проследить за тем, чтобы дело было сделано. Поспешив в сады раньше остальных, он обнаружил Мессалину, лежащую ничком на земле, а рядом с ней сидела её мать Лепида; отчужденная от дочери в расцвете сил, она в последней нужде смирилась с состраданием и теперь советовала ей не ждать убийцу: «Жизнь окончена, и всё, что можно было предпринять, — это проявить порядочность в смерти». Но чести не было места в этой развращенной похотью душе, и слезы и причитания тщетно затягивались, когда дверь выломали нахлынувшие пришельцы, и над ней молча стоял трибун, а вольноотпущенник обрушивал на нее поток рабских оскорблений. 38 1 Теперь она впервые осознала свое положение и схватила сталь. В волнении она безрезультатно прикладывала ее к горлу, а затем к груди, когда трибун пронзил ее насквозь. Тело было передано ее матери; и Клавдию за столом сообщили, что Мессалина погибла: от руки своей или чужой — не уточнялось. Вопрос не был задан: он попросил чашу и продолжил пир. Даже в последующие дни он не проявлял ни признаков ненависти, ни радости, ни гнева, ни печали, ни, в конце концов, каких-либо человеческих эмоций; ни когда видел, как ликуют обвинители, ни когда видел, как оплакивают его дети. Его забывчивости способствовал сенат, который постановил убрать имя и статуи императрицы из частных и общественных мест. Награды квесторства были присуждены Нарциссу: безделушки гордости того, кто выдавал себя выше Паллады и Каллиста! . . . . . . Это, конечно, достойные поступки, но им суждено было привести к худшим последствиям. . . . . . КНИГА XII 1. Казнь Мессалины потрясла императорский двор: за этим последовал конфликт среди вольноотпущенников, которые должны были выбрать супругу для Клавдия, с его нетерпением к безбрачию и покорностью под властью жены. Не менее ожесточенной была и конкуренция среди женщин: каждая выставляла напоказ свое благородство, обаяние и богатство, рекламируя себя как достойную этого возвышенного союза. Однако главный вопрос стоял между Лоллией Паулиной, дочерью консула Марка Лоллия, и Юлией Агриппиной, дочерью Германика. Последняя пользовалась покровительством Паллады; первая — Каллиста; а Элия Паэтина, представительница рода Туберо, пользовалась благосклонностью Нарцисса. Император, который попеременно склонялся то к одной, то к другой, в зависимости от того, кого он выслушал последним адвокатом, созвал спорщиков на совет и приказал каждому высказать свое мнение и привести свои доводы. 2.1 Нарцисс рассуждал о своем раннем браке, о дочери, благословившей этот союз (ибо Антония была дочерью Паэтины), о том, что возвращение супруги, которая будет относиться к Британнику и Октавии — клятвам любви, следующим по важности после ее собственных, — не повлечет за собой никаких нововведений в его семейной жизни, кроме мачеховской неприязни. Каллист считал, что ее давний развод дисквалифицирует ее, и, если ее вернут, сам факт возвращения будет склонен к высокомерию. Гораздо мудрее было бы привести Лоллию, которая, поскольку никогда не знала материнства, будет защищена от ревности и сможет занять место родителя для своих приемных детей. Паллас в своей хвалебной речи в адрес Агриппины настаивал на том, что она привела с собой внука Германика, который вполне заслуживал императорского положения: пусть правитель объединит к себе знаменитый род, потомков Юлианской и Клавдиевой династий, и позаботится о том, чтобы принцесса, обладающая проверенной плодовитостью и еще в юном возрасте, не перенесла славу Цезарей в другую семью! 3 1 Его доводы возобладали, чему способствовали соблазны Агриппины. В ходе череды визитов, прикрываясь близкими родственными связями, она так эффективно очаровала своего дядю, что вытеснила своих соперников и заняла более выгодное положение, используя власть жены. Убедившись в своем замужестве, она начала усиливать свои планы и интриговать, добиваясь брака между Домицием, своим сыном от Гнея Агенобарба, и дочерью императора Октавией. Этого удалось достичь не без преступления, поскольку Цезарь выдал Октавию замуж за Луция Силана и представил юношу (известного и другими титулами) благосклонному вниманию толпы, украсив его триумфальными знаками отличия и устроив великолепное гладиаторское шоу. Тем не менее, казалось, не было непреодолимых трудностей в характере принца, который не проявлял ни одобрения, ни неприязни, за исключением случаев, когда это было предписано ему приказом. 4 1 Вителлий, умея прикрывать свои раболепные козни титулом цензора и обладая пророческим взглядом на надвигающиеся тирании, пытался завоевать расположение Агриппины, отождествив себя с её замыслом и выдвинув обвинения против Силана, чья сестра — правда, прекрасная и своенравная — до недавнего времени была его собственной невесткой. Это дало ему повод для обвинения, и он истолковал братскую любовь, которая не была инцестуозной, но была беззащитной, в негативном ключе. Цезарь прислушался, привязанность к дочери усилила его готовность питать сомнения в отношении её будущего мужа. Силан, ничего не зная о заговоре и, как оказалось, будучи претором на год, был внезапно по указу Вителлия отстранён от сенатского сана, хотя список уже давно был составлен, а люструм закрыт. В то же время Клавдий отменил предложенный союз: Силан был вынужден оставить свой пост магистра, а оставшийся срок его преторства был передан Эприю Марцеллу. 5 1 В консульстве Гая Помпея и Квинта Верания союз Клавдия и Агриппины уже укрепился вдвойне слухами и запретной любовью. Однако им пока не хватало смелости отпраздновать свадебные торжества, поскольку не существовало прецедента для введения ребенка брата в дом ее дяди. Более того, эти отношения были инцестом; и, если бы этот факт был проигнорирован, опасались, что это приведет к национальной катастрофе. Колебания прекратились только тогда, когда Вителлий взялся добиться желаемого результата своими собственными методами. Он начал с того, что спросил Цезаря, подчинится ли тот воле народа? — авторитету сената? Получив ответ, что он гражданин среди граждан и не способен противостоять их единой воле, он приказал ему ждать внутри дворца. Сам он вошел в курию. Утверждая, что под угрозой находятся жизненно важные интересы страны, он потребовал разрешения выступить первым и начал с заявления о том, что «чрезвычайно обременительные обязанности монарха, включавшие управление целым миром, нуждаются в поддержке, чтобы он мог продолжать свои размышления на благо общества, не отвлекаясь на внутренние заботы. И что может быть лучшим утешением для этого поистине ханжеского духа, чем взять в жены женщину, его соратницу в радостях и горестях, которой можно было бы доверить его сокровенные мысли и маленьких детей принца, не привыкшего к распутству и удовольствиям, но с ранней юности подчинявшегося закону?» 6 1 После того, как это привлекательно сформулированное предисловие вызвало лестные выражения согласия со стороны членов, он сделал новую отправную точку: — «Поскольку все советовали императору жениться, выбор должен был пасть на женщину, отличающуюся благородным происхождением, опытом материнства и чистотой характера. Не потребовалось долгих расспросов, чтобы убедить их в том, что в блеске своей семьи Агриппина занимает первое место: она доказала свою плодовитость, и ее моральные качества гармонировали с остальными. Но самым отрадным моментом было то, что, по воле провидения, союз будет заключен между вдовой и принцем, не имевшим опыта супружеской жизни, кроме своей собственной. Они слышали от своих отцов и видели своими глазами, как жен отнимали по прихоти цезарей: такое насилие было далеко от упорядоченности нынешнего устройства. Фактически, они должны были создать прецедент, благодаря которому император принял бы свою супругу из числа римского народа! — Тем не менее, брак с Можно сказать, что рождение ребенка от брата было в Риме чем-то новым. — Но в других странах это было нормой и не запрещалось никаким законом; в то время как браки с двоюродными братьями и сестрами, столь долгое время неизвестные, с течением времени стали распространенными. Обычаи приспособились к требованиям практической пользы, и это нововведение тоже войдет в число норм завтрашнего дня. 7 1 Члены парламента не остались без внимания, выбегая из курии с ликующими заявлениями, что, если император заколеблется, они пойдут силой. Разношерстная толпа собралась вместе и кричала, что такова и молитва римского народа. Не ожидая больше, Клавдий встретил их на Форуме, предложил себя в качестве их поздравительного жеста, затем вошел в сенат и попросил декрет, узаконив на будущее также союзы дядей с дочерьми их братьев. Тем не менее, был обнаружен лишь один сторонник такой формы брака — римский всадник Алледий Север, мотивом которого, как обычно говорили, было желание завоевать расположение Агриппины. — С этого момента ситуация изменилась, и все двигалось по велению женщины — но не той женщины, которая, как Мессалина, с распущенностью обращалась с Римской империей как с игрушкой. Это была жесткая, почти мужская тирания: на публике царила аскетичность и нередко высокомерие; дома — никаких следов распущенности, если только это не способствовало укреплению власти. Безграничная страсть к золоту имела оправдание в том, что она была призвана создать оплот деспотизма. 8 1 В день свадьбы Силан покончил жизнь самоубийством; сохранил ли он надежду на жизнь до этого момента, или же дата была выбрана намеренно, чтобы усилить ненависть к его смерти. Его сестра Кальвина была изгнана из Италии. Клавдий, кроме того, предписал жертвоприношения в соответствии с законодательством царя Тулла и искупительные обряды, которые должны были совершаться понтификами в роще Дианы; этот выбор времени для раскрытия наказаний и очищений за инцест вызвал всеобщее насмешки. Агриппина же, чтобы не быть обязанной своей репутацией исключительно преступлению, добилась для Аннея Сенеки отмены ссылки вместе с должностью претора: она полагала, что его литературная слава сделает этот поступок популярным в стране; в то же время она стремилась найти столь же выдающегося наставника для Домиция в период его перехода от детства к юности и воспользоваться его советами в их планах по захвату трона. Считалось, что Сенека был привязан к Агриппине из-за воспоминаний о её доброте и озлоблен на Клавдия из-за обиды, которую тот ему причинил. 9 1 Было принято решение не откладывать это дальше; и назначенный консул Маммий Поллион, под влиянием необычайных обещаний, выдвинул предложение, умоляющее Клавдия выдать Октавию замуж за Домиция: соглашение, достаточно правдоподобное с учетом их возраста и способное открыть путь к более высоким целям. Поллион предложил свое решение почти в тех же формулировках, которые недавно использовал Вителлий; последовала помолвка Октавии; и Домиций — который, помимо прежних родственных связей с императором, теперь стал его обрученным зятем — начал уравнивать себя с Британником благодаря рвению своей матери и хитрости тех, кто в обмен на обвинение Мессалины опасался мести ее сына. 10 1 Примерно в это время парфянские посланники, отправленные, как я уже упоминал, с просьбой о возвращении Мехердата, вошли в сенат и начали со следующего заявления о своем поручении: — «Они не были неведомы существовавшему договору и не пришли с восстанием против рода Арсакидов: они призывали сына Вонона, внука Фраата, чтобы тот исправил тиранию Готарза, которая была невыносима как для знати, так и для простолюдинов. Уже братья, близкие родственники, дальние связи были уничтожены его кровопролитием; к этому списку добавлялись беременные жены и младенцы; в то время как он, бездействуя дома и терпя неудачи на поле боя, пытался замаскировать свою трусость жестокостью. С нами их связывала давняя дружба, начавшаяся по национальному соглашению, и нашей задачей было помочь союзной стране, которая соперничала с нашей мощью, но из уважения позволяла нам занимать первенство. Цель предоставления Суть принципа «сын короля, взятый в заложники за своих отцов» заключалась в том, что, если правительство внутри страны становилось невыносимым, можно было обратиться к императору и сенату, и на трон мог быть призван более просвещенный принц, проникнутый их нравами. 11 1 В ответ на эти и подобные заявления император начал речь о римском превосходстве и признаках почтения, проявленных Парфией. Он утверждал о равенстве с обожествленным Августом, к которому, как он указал, они обращались с просьбой о царе; но он не упомянул Тиберия, хотя тот тоже посылал своих правителей. Поскольку Мехердат присутствовал, он добавил несколько афоризмов: — «Пусть он формирует представление не о деспотизме и рабах, а о правителе и гражданах, и проявляет милосердие и справедливость — качества, неизвестные варварам, и поэтому вдвойне желанные». Затем, обратившись к депутатам, он восхвалил приемного сына города, «который до сих пор всячески доказывал свою умеренность. Тем не менее, с характером царей приходилось мириться, и частые смены власти не приносили пользы. Рим, в своем пресыщении славой, достиг стадии, когда он желал спокойствия как для чужеземных государств, так и для себя самого». Затем Гаю Кассию, наместнику Сирии, было поручено сопроводить юношей к берегу Евфрата. 12 1 В тот период Кассий не имел себе равных как юрист: ибо военное искусство теряется в спокойном мире, а мир объединяет на равных человека действия и ленивца. Тем не менее, насколько это было возможно, он восстановил старый кодекс дисциплины, постоянно тренировал свои легионы и действовал с той же тщательностью и предусмотрительностью, как если бы враг был рядом: по его мнению, это было единственно достойным поведением его рода и семьи Кассианов, которая снискала известность даже в тех краях. Соответственно, он созвал людей, которые предложили выдвинуть кандидатуру царя; разбил лагерь в Зевгме, наиболее удобном месте для переправы через реку; и, после прибытия парфянских магнатов и арабского принца Акбара, предостерег Мехердата, что энтузиазм варваров, хотя и живой, с задержкой угасает или перерастает в предательство: пусть же он продолжит свой поход. Совет был проигнорирован из-за нечестности Акбара, который день за днем удерживал неопытного юношу, отождествлявшего царскую власть с распутством, в городе Эдессе. Даже когда его пригласил Карен, указавший, что все будет легко, если они прибудут быстро, он выбрал не короткий путь в Месопотамию, а окольный путь в Армению, которая в то время была недоступна из-за наступления зимы. 13 1 Наконец, когда, измученные снегами и горами, они приблизились к равнинам, они соединились с войсками Каренов и, переправившись через Тигр, прошли через страну Адиабенов, царь которых, Изат, публично заключил союз с Мехердатом, а втайне, и с большей искренностью, склонился к Готарзу. Однако, проходя мимо, они захватили Ниневию, историческую столицу Ассирии, вместе с крепостью, известной как место, где Персидская империя пала в последней битве между Дарием и Александром. — Тем временем Готарз на горе Санбул приносил обеты местным божествам; главным культом был культ Геракла, который через определенные промежутки времени предупреждает своих жрецов во сне, чтобы они поставили рядом с его храмом несколько лошадей, приспособленных для охоты. Эти звери, снабжённые колчанами, полными стрел, беспрепятственно бегают по лесным полянам и возвращаются лишь ночью, тяжело дыша и с опустошёнными колчанами. Во втором ночном видении бог указывает путь, по которому он шёл через лес, и вдоль всего этого пути обнаруживаются дикие звери, разбросанные по земле. 14.1 Готарз, чья армия еще не достигла достаточной численности, использовал реку Корма в качестве естественного барьера и, несмотря на насмешливые призывы к битве, продолжал вносить задержки, менять место дислокации и, посылая подкупщиков, добиваться предательства своих врагов. Сначала Изат и отряды Адиабены, затем Акбар с арабскими войсками, отправились в путь, в соответствии с легкомыслием своего народа и с тем фактом, который был доказан опытом, что варвары скорее стремятся получить своих царей из Рима, чем удержать их. Лишившись этих могущественных вспомогательных войск и опасаясь предательства со стороны остальных, Мехердат выбрал единственный оставшийся путь и решил поставить свою судьбу на испытание оружием. Готарз, воодушевленный ослаблением противника, не отказался от сражения, и армии встретились, с большими потерями и сомнительным успехом; Пока Карен, сломивший противостоящие ему силы, не зашёл слишком далеко в своём наступлении и не был отрезан свежими войсками с тыла. Потеряв всякую надежду, Мехердат поверил обещаниям вассала своего отца, Парраса, и, совершив вероломство, был закован в цепи и сдан победителю; тот, упрекая его в том, что он не родственник и не член арсакийской династии, а чужеземец и римлянин, отрезал ему уши и приказал жить — это было признанием его собственной милости и нашего бесчестия. Затем последовала смерть Готарза от болезни, и на престол был возведён Вонон, тогдашний наместник Мидии. Ни успехов, ни поражений, которые заслуживали бы упоминания, не было: он завершил своё короткое, бесславное и формальное правление, и Парфянская империя перешла к его сыну Вологесу. 15 1 Тем временем Митридат Босфорский, странник после потери трона, узнал, что римский полководец Дидий ушёл с основной частью своей армии, оставив молодого и простодушного Котиса в своём новом царстве с несколькими когортами под командованием римского всадника Юлия Аквилы. Презирая обоих, он принялся собирать племена и привлекать дезертеров: наконец, собрав армию, он изгнал царя Дандаридов и захватил его владения. Когда это стало известно и вторжение в Босфор ожидалось ежедневно, Аквила и Котис — сомневаясь в собственных силах, поскольку сиракский князь Зорсин возобновил военные действия — последовали его примеру и обратились за внешней поддержкой, отправив послов к могущественному аорсийскому князю Эвнону. Союз не представлял особых трудностей, поскольку они могли продемонстрировать мощь Рима, противостоящего мятежному Митридату. Поэтому было решено, что Эвнону будет поручено командовать кавалерией, а римлянам — осада всех городов. 16 1 Затем они двинулись объединенными силами: фронт и тыл удерживали аорсы, центр – когорты и боспорские войска, вооруженные по нашему образцу. В таком порядке они нанесли противнику поражение и достигли Созы, города Дандарики, эвакуированного Митридатом, который, учитывая сомнительные симпатии населения, было сочтено целесообразным обезопасить, оставив гарнизон. Затем они двинулись к Сиракам и, переправившись через Панду, осадили Успе, город, построенный на возвышенности и укрепленный стенами и рвами – недостатком было то, что, поскольку стены были не каменными, а из плетеных изгородей с землей между ними, они были слишком слабы, чтобы выдержать атаку, в то время как наши осадные башни, благодаря своей большей высоте, привели гарнизон в беспорядок, обстреливая его факелами и копьями. Фактически, если бы борьба не была прервана ночью, начало и конец атаки уложились бы в один день. 17 1 На следующий день были отправлены депутаты, чтобы запросить условия для свободного населения, но предложив десять тысяч рабов. Победители отвергли это предложение на том основании, что массовое убийство сдавшихся людей было жестокостью и крайне сложно содержать кольцо охраны вокруг такого множества: лучше бы они погибли по законам войны! И войска, поднявшиеся по лестницам, не получили сигнала к пощаде. Уничтожение жителей Успе вызвало смятение во всей стране; безопасность считалась невозможной, когда армии и укрепления, высокие или труднопроходимые местности, реки и города одинаково не могли остановить врага. Поэтому Зорсинес, долго размышляя, что ему следует предпринять в первую очередь: отчаянное положение Митридата или интересы своего родового царства, когда-то интересы его народа одержали верх, дал заложников и пал ниц перед изображением Цезаря — к большой славе римской армии, которая, бесспорно, бескровно и победоносно достигла точки в трех днях пути от Танаиса. Однако во время их отступления судьба изменилась: несколько кораблей — они возвращались морем — были доставлены к Таврическому побережью и там окружены варварами, которые убили префекта одной когорты и многих вспомогательных солдат. 18 1 В промежутке, поскольку помощи с оружием не было, Митридат размышлял, чью милость он должен проверить. Его брат Котис, некогда предатель, а затем и явный враг, внушал недоверие; и, что касается римлян, то на месте событий не было никого достаточно авторитетного, чтобы придать его обещаниям большой вес. Он обратился к Эвнону, который не был озлоблен на него личной враждой и чья власть возросла благодаря недавно завязавшейся дружбе с нами. Приспособив свою одежду и черты лица к своему нынешнему положению, он вошел во дворец и упал на колени перед царем со словами: — «Митридат, которого римляне искали столько лет по суше и по морю, здесь по собственной воле. Используй, как хочешь, потомка великого Ахемена — единственное звание, которого мои враги не лишили меня». 19 1 Эвнон, тронутый славой этого человека, переменами в его судьбе и его недвусмысленной молитвой, возвысил просителя и похвалил его за то, что тот выбрал аорский народ и свою правую руку, к которым обратился с просьбой о помиловании. В то же время он отправил легацию к Цезарю с письмом следующего содержания: — «Между императорами римской нации и царями великих царств дружба возникла из сходства рангов: между ним и Клавдием существовало также партнерство в победе. Благороднейшей целью войны было урегулирование путем помилования; и именно так Зорсин был побежден, но не ограблен. За Митридата, который заслуживал более сурового обращения, он не просил ни власти, ни царской власти, а лишь того, чтобы его не вели в триумф и чтобы он не искупил свои проступки жизнью». 20 1 Однако Клавдий, хотя и был снисходителен к иностранным правителям, все же сомневался, что предпочтительнее: принять пленника под гарантию безопасности или вернуть его с оружием в руках. К второму варианту его подтолкнули обида на причиненные ему обиды и желание отомстить; однако с другой стороны утверждалось, что «он будет вести войну в стране без дорог и на море без гаваней. Подумайте также о воинственных царях, их кочевых народах, неплодородной земле; о скуке, возникающей из-за задержки, об опасностях, возникающих из-за спешки; о скромных лаврах победы, о явном позоре поражения! Лучше воспользоваться предоставленной возможностью и пощадить изгнанника, для которого любое продление его нищей жизни будет продолжением наказания». Впечатленный этими доводами, он написал Эвнону: «Митридат, правда, заслужил последние наказания; и он не был не в силах их наложить; но его предки придерживались принципа проявлять к просителям столько же милосердия, сколько и упорства против врага: ибо именно за счет непобежденных народов и монархий зарабатывались триумфы». 21 1 Митридат был в должное время передан и доставлен в Рим Юнием Килоном, прокуратором Понта. Рассказывали, что он выступил перед императорским трибуналом с таким настроем, который не соответствовал его положению, и одна фраза стала известна общественности: «Меня не вернули вам; я возвращаюсь. Если вы сомневаетесь, отпустите меня и приведите меня!» Его лицо не утратило бесстрашия даже тогда, когда его выставили на всеобщее обозрение рядом с Рострой, в окружении стражников. — Кило был удостоен консульских наград, Аквиле — звания преторианца. 22 1 В том же консульстве Агриппина, яростно ненавидящая Лоллию и разгневанная на неё как на соперницу за руку императора, организовала её преследование и обвинительный акт по обвинениям в связях с халдеями и магами, а также в обращении к изображению Кларианского Аполлона за информацией о браке государя. По этому поводу Клавдий — не выслушав подсудимую — произнёс в сенате длинное вступление по поводу её родовых отличий, указав, что её мать была сестрой Луция Волусия, её двоюродного деда Котты Мессалина, которая сама была невестой Меммия Регула (её брак с Калигулой был намеренно сокрыт); затем добавил, что её планы вредны для государства и её следует лишить средств для совершения злодеяний: поэтому лучше всего было бы конфисковать её имущество и выслать её из Италии. Соответственно, из её огромного состояния было выделено пять миллионов сестерциев на содержание её ссылки. Кальпурния, женщина высокого положения, также постигла участь погибнуть, потому что Клавдий восхвалял её внешность не из любовных соображений, а в непринужденной беседе, так что гнев Агриппины не достиг крайних последствий: в случае с Лоллией был послан трибун, чтобы заставить её покончить жизнь самоубийством. Другим осуждением стал Кадий Руф по закону о вымогательстве, обвинение было выдвинуто вифинянами. 23 1 За образцовое почтение к сенату Нарбонская Галлия пользовалась такими привилегиями, что членам сената из этой провинции было предоставлено право, аналогичное праву Сицилии, посещать свои владения, не спрашивая предварительно согласия императора. Итурея и Иудея после смерти своих правителей, Сохема и Агриппы, были присоединены к провинции Сирия. Было принято решение о возобновлении и продолжении действия Авгурии Спокойствия, не использовавшейся последние семьдесят пять лет. Цезарь также расширил померий в соответствии со старым обычаем, согласно которому расширение империи дает право аналогичным образом расширять границы города: право, однако, которое даже после завоевания могущественных народов не осуществлялось ни одним римским полководцем, кроме Луция Суллы и обожествленного Августа. 24 1 Что касается тщеславия или славы различных царей в этом отношении, приводятся разные сведения; но первоначальное основание и характер померия, установленный Ромулом, представляются мне разумным предметом исследования. От Боарийского форума, где медный бык, попадающий в поле зрения, объясняется использованием этого животного в плуге, была проложена борозда для разметки города, включающая большой алтарь Геракла. От этой точки через равные промежутки вдоль подножия Палатинского холма до алтаря Консуса, затем до старой курии, затем снова до святилища Ларов, а после этого до Римского форума. Считалось, что форум и Капитолий были пристроены к городу не Ромулом, а Титом Татием. Позже померий разросся вместе с национальным богатством: границы, определенные сейчас Клавдием, легко идентифицируются и зафиксированы в официальных документах. 25 1 В консульстве Гая Антистия и Марка Суиллия усыновление Домиция было ускорено влиянием Палласа, который, будучи обрученным с Агриппиной в качестве представителя в её браке, а затем связанным с ней беззаконной любовью, постоянно подстрекал Клавдия заботиться о благополучии страны и обеспечить юным годам Британника надёжную защиту: — «Так в семье божественного Августа, хотя у него были внуки, на которых он мог положиться, его пасынки пришли к власти; у Тиберия были свои дети, но он усыновил Германика; пусть Клавдий также обзаведётся молодым партнёром, который возьмёт на себя часть его обязанностей!» Император уступил давлению и предоставил Домицию, с учётом его трёхлетнего старшинства, преимущество перед своим сыном, воспроизведя в своей речи перед сенатом аргументы, приведённые его вольноотпущенником. Эксперт отметил, что до этого не было никаких следов усыновления в патрицианской ветви рода Клавдиевых, которая существовала непрерывно со времен Аттуса Клауса и последующих поколений. 26 1 Благодарность, однако, была возвращена государю; Домицию была оказана более изысканная лесть; и был принят закон, предусматривающий его усыновление в семью Клавдиевых и присвоение ему титула Нерона. Сама Агриппина была удостоена титула Августы. Когда сделка завершилась, никто не был настолько лишен жалости, чтобы не испытывать угрызений совести по поводу участи Британника. Постепенно лишившись услуг самих рабов, мальчик стал презирать назойливые настойчивые просьбы своей мачехи, лицемерие которой он понимал. Ибо слухи приписывают ему не недостаток ума, возможно, правдиво, а возможно, благодаря сочувствию, вызванному его опасностями, он сохранил репутацию, которая так и не была проверена на практике. 27 1 Агриппина же, чтобы продемонстрировать свою силу и в провинциях, организовала основание колонии ветеранов в городе Убиане, где она родилась. Поселение получило свое название от ее имени; и, по иронии судьбы, именно ее дед Агриппа оказал римскую защиту племени во время его миграции через Рейн. В тот же период в Верхней Германии разразилась паника из-за вторжения чаттанских мародеров. В связи с этим легат Публий Помпоний отправил вспомогательных вангионов и неметов, поддерживаемых союзной конницей, с инструкциями остановить набеги или, если они рассеются, окружить и застать их врасплох. План генерала был поддержан активностью войск. Они разделились на две колонны; одна из которых, двигаясь налево, окружила недавно вернувшийся отряд грабителей, которые, растратив добычу, отсыпались. Ликование солдат усилилось от того, что спустя сорок лет они освободили из рабства нескольких выживших после варянской катастрофы. 28 1 Их спутники, выбравшие более короткий путь справа, нанесли врагу, встретившему их, более серьёзные потери, и рискнули вступить в открытое сражение. Нагруженные добычей и почестями, они вернулись на высоты Таунуса, где их ждал Помпоний с легионами, надеясь, что хатты, жаждущие мести, предоставят ему возможность для битвы. Однако, опасаясь оказаться между римлянами с одной стороны и своими вечными противниками, херусками, с другой, они отправили в Рим делегацию с заложниками, и Помпонию были пожалованы триумфальные почести: ничтожная часть его славы в глазах потомков, для которых слава его стихов стоит выше. 29 1 Примерно в то же время Ванний, навязанный свевам Друзом Цезарем, был изгнан из своего царства. Уважаемый и любимый соотечественниками в первые годы своего правления, затем, благодаря непрерывной власти, извращенный до тирании, он теперь пал жертвой ненависти соседей в сочетании с внутренними раздорами. Виновниками его падения были Вибилий, царь Гермундуров, и Вангио и Сидо, дети его собственной сестры. Клавдий, хотя к нему часто обращались, не стал вмешиваться в конфликт между враждующими варварами, а пообещал Ваннию безопасное убежище в случае его изгнания и написал правителю Паннонии, Палпеллию Хистеру, с просьбой разместить один легион с отобранным отрядом вспомогательных войск из самой провинции на берегу Дуная, чтобы тот оказал поддержку побежденным и сдержал завоевателей, дабы в эйфории от успеха они не нарушили римский мир. Надвигалась бесчисленная орда — лукийцы и другие племена, привлеченные славой богатой монархии, которую Ванний в течение тридцати лет раздувал своими грабежами и вымогательствами. Собственные пехотные войска царя и его конница, набранная из сарматских язигов, не могли сравниться по численности с врагом; поэтому он решил укрепиться в своих крепостях и затянуть поход. 30 1 Язиги, однако, нетерпеливо уставшие от заточения, распространились по прилегающим равнинам и сделали битву неизбежной, поскольку там напали луги и гермундуры. Ванний, соответственно, спустился из своих крепостей и потерпел поражение в сражении, заслужив, несмотря на неудачу, похвалу за то, что сражался мечом в руке и принимал раны на себя. Тем не менее, он искал убежища у флотилии, ожидавшей его на Дунае: его вассалы, которые быстро последовали за ним, получили земельный надел и поселились в Паннонии. Ванджо и Сидо разделили между собой королевство и проявили к нам достойную преданность: подданные — будь то из-за их собственной природы или из-за деспотизма — любили их, пока они завоевывали власть, и ненавидели, когда власть была завоевана. 31 1 Тем временем в Британии пропретор Публий Осторий столкнулся с неспокойным приемом, поскольку враг вторгся на территорию наших союзников с такой силой, которая усиливалась из-за их убеждения, что новый командующий не выйдет на поле боя с неопытной армией и с наступлением зимы. Осторий, понимая, что первые результаты порождают страх или уверенность, быстро повел свои когорты вперед, подавил сопротивление, преследовал разрозненные отряды и — чтобы избежать второго перегруппирования, за которым последует мрачный и нелояльный мир, не дающий покоя ни генералу, ни его войскам — приготовился разоружить подозреваемых и запугать весь округ по эту сторону Трента и Северна. Первыми начали проявлять беспокойство ицены, могущественное сообщество, еще не сломленное в бою, поскольку они добровольно присоединились к нашему союзу. По их предложению окружающие племена выбрали для поля боя позицию, защищенную грубым валом с узким подходом, предназначенным для защиты от конницы. Римский полководец, несмотря на то, что командовал вспомогательными силами, не обладавшими силой легионов, и распределял когорты по соответствующим позициям, превратил даже свои конные эскадроны в пехоту. Затем, по сигналу, они прорвали вал и повергли врага, скованного собственными заграждениями, в смятение. Британцы, с чувством вины за восстание и с закрытыми путями отступления, совершили множество замечательных подвигов; а во время сражения сын легата, Марк Осторий, получил награду за спасение жизни римлянина. 32 1 После поражения иценов все, кто колебался между войной и миром, успокоились, и армия была направлена против кеанги. Страна была опустошена, повсюду собрана добыча, а враг отказывался рисковать войной, или, если он предпринимал скрытную попытку напасть на марширующие колонны, его предательство наказывалось. И вот Осторий находился в пределах досягаемости моря, обращенного к Ирландии, когда вспышка мятежа среди бригантов напомнила о предводителе, твердо решившем предпринимать новые завоевания только после того, как он обеспечит себе старые. Восстание бригантов, правда, утихло после казни горстки людей, начавших военные действия, и помилования остальных; но ни суровость, ни милосердие не обратили силурийское племя, которое продолжило борьбу и было подавлено путем создания легионерского лагеря. Для достижения этого результата на завоеванных землях в Камулодунуме был основан крупный отряд ветеранов, которые должны были служить оплотом против восстаний и приучать дружественных туземцев к их юридическим обязанностям. 33 1 Затем двинулся марш против силуров, чья природная смелость усиливалась уверенностью в доблести Каратака; многочисленные успехи Каратака, частичные или полные, возвысили его над другими британскими вождями. Но в этот раз, благодаря коварному характеру местности, хотя и уступавшей в военной мощи, он мудро перенес место сражения на территорию Ордовиков; где, после того как к нему присоединились все, кто опасался римского мира, он решил испытать последний шанс. Место, выбранное для сражения, было таким, где подходы, выходы, все местные особенности были бы неблагоприятны для нас и выгодны для его собственных войск. С одной стороны холмы поднимались отвесно; и везде, где можно было достичь точки пологим подъемом, путь был заблокирован камнями, образующими своего рода вал. Вдоль фронта протекала река с опасным бродом, и отряды воинов занимали позиции перед оборонительными сооружениями. 34 1 Кроме того, вожди племен ходили вокруг, обращаясь к мужчинам с речами и поддерживая их боевой дух, успокаивая страх, вселяя надежду и применяя различные средства, используемые в войне. Что касается Каратака, он метался туда-сюда, заявляя, что этот день — это поле — станет прелюдией к обретению ими свободы или вечному рабству. Он призывал имена их предков, которые отразили нападение диктатора Цезаря, и благодаря доблести которых они были защищены от топоров и дани, и до сих пор сохраняли неприкосновенность жен и детей. — На эти призывы и подобные им толпа кричала «согласие», и каждый мужчина дал племенную клятву не уступать ни оружию, ни ранам. 35 1 Этот пыл смутил римского полководца; его также пугали река, разделяющая эти места, пристроенный вал, возвышающиеся холмы, отсутствие какого-либо непреклонного места, не кишащего защитниками. Но солдаты настаивали на битве; против храбрости, кричали они, нет неприступного места; и префекты и трибуны, используя те же слова, усиливали рвение армии. Осмотрев местность, чтобы обнаружить ее непроходимые и уязвимые места, Осторий возглавил рвущиеся войска и без труда переправился через реку. Когда мы достигли насыпи, пока борьба велась метательным оружием, большая часть ранений и многочисленные потери достались нам. Но образовалась оборонительная полоса; и, как только грубая и бесформенная груда камней была разрушена и дело дошло до равного боя в ближнем бою, варвары отступили на вершины холмов. Однако даже там в бой вмешались лёгкие и тяжёлые войска: первые вели перестрелки, используя дротики, вторые приближались, в то время как ряды британцев напротив пребывали в полном беспорядке: у них не было защиты в виде нагрудников и шлемов; если они оказывали сопротивление вспомогательным войскам, их поражали мечи и копья легионеров; если же они вступали в бой с легионерами, то падали под фальшионами и копьями вспомогательных войск. Это была знаменательная победа; жена и дочь Каратака были взяты в плен, а его братьям разрешили сдаться. 36 1 Сам Каратак — ибо несчастья редко находят убежище — после того, как обратился за защитой к бригантской царице Картимандуа, был арестован и передан победителям на девятом году войны в Британии. Благодаря этому сопротивлению его репутация вышла за пределы островов, распространилась на ближайшие провинции и стала известна в самой Италии, где все с любопытством наблюдали за тем, что это за человек, который столько лет презирал нашу власть. Даже в Риме имя Каратака не было лишено чести; и Цезарь, пытаясь приумножить свой авторитет, добавил значимости побежденным. Народ был приглашен, словно на какое-то знаменательное зрелище; преторианские когорты стояли под оружием на ровной местности перед своим лагерем. Затем, когда мимо проходили смиренные вассалы царя, украшения, шейные кольца и трофеи, добытые им в зарубежных войнах, были вынесены на парад; Затем на всеобщее обозрение были выставлены его братья, жена и дочь; наконец, он сам. Остальные склонились перед недостойными мольбами, продиктованными страхом; но со стороны Каратака не было ни унылого взгляда, ни слова, призывающего к состраданию. Прибыв в суд, он произнес следующие слова: — 37 1 «Если бы мое происхождение и мой ранг соответствовали моей умеренности в успехах, я бы вошел в этот город скорее как друг, чем как пленник; и вы бы не презирали принять в мирный союз царя, происходящего от знаменитых предков и правящего многими народами. Моя нынешняя участь, если для меня это унижение, то для вас — слава. У меня были кони и люди, оружие и богатства: что удивительного, если я потерял их в муках? Ибо если вы хотите править миром, значит ли это, что мир должен приветствовать рабство? Если бы меня привели к вам после того, как я сдался без боя, о моем падении и о вашем триумфе почти ничего не было бы слышно: наказание меня повлечет за собой забвение; но сохраните меня в живых, и я буду вечным напоминанием о вашей милости». Ответом стало помилование Цезаря для принца, его жены и его братьев; А заключенные, освобожденные от цепей, также выразили свое почтение Агриппине — видной фигуре в другом трибунале неподалеку — в тех же выражениях похвалы и благодарности, которые они использовали по отношению к императору. Это, безусловно, было нововведением, беспрецедентным в древних обычаях, что женщина должна была предстать перед римскими знаменами: это было заявлением о ее праве на участие в империи, созданной ее предками. 38 1 Отцы ордена, собравшиеся позже, произнесли длинные и пышные речи по случаю взятия Каратака — «события столь же славного, как и демонстрация римскому народу Сифакса Публием Сципионом, Персея Луцием Павлом, других царей в оковах другими полководцами». Триумфальные знаки отличия были вручены Осторию; чья судьба, до сих пор не омраченная, теперь стала сомнительной — возможно, потому что после отстранения Каратака наша энергия на поле боя ослабла в убеждении, что война выиграна, или, возможно, сочувствие к их великому царю разожгло врагу рвение отомстить за него. Лагерный префект и несколько легионерских когорт, оставленных для строительства гарнизонных постов на силурийской территории, подверглись нападению со всех сторон; и, если бы подкрепление быстро не прибыло к осажденным войскам из соседних фортов — о чем их предупредил гонец — они бы погибли до последнего человека. В итоге префект пал вместе с восемью центурионами и самыми смелыми рядовыми солдатами. — Вскоре после этого и римский отряд фуражиров, и эскадроны, отправленные ему на помощь, были полностью разгромлены. 39 1 Затем Осторий вмешал свои легкие когорты; но даже это не смогло остановить бегство, пока в бой не вступили легионы. Их сила сравняла силы в борьбе, которая в конце концов обернулась в нашу пользу; враг избежал серьезных потерь, когда день подходил к концу. Последовали частые сражения, как правило, нерегулярного характера, в лесах и болотах; исход которых определялся личной удачей или храбростью; случайными или заранее спланированными; мотивированными страстью или грабежом; по приказу, а иногда и без ведома вождей. Особенно выделялось упрямство силуров, которых разгневало широко повторяемое замечание римского полководца о том, что, как когда-то сугамбры были истреблены или переселены в галльские провинции, так и имя силуров должно быть раз и навсегда искоренено. Соответственно, они отрезали две вспомогательные когорты, которые из-за алчности своих офицеров слишком неосторожно опустошали страну; И, преподнося в дар добычу и пленных, они вовлекали в восстание и остальные племена, когда Осторий, сломленный изнурительным грузом тревог, отдал дань уважения природе; к радости врага, который считал, что, возможно, это была не битва, но, безусловно, кампания, которая устранила полководца, которого невозможно было презирать. 40 1 Получив известие о смерти легата, Цезарь, не желая оставлять провинцию без наместника, назначил на эту должность Авла Дидия. Несмотря на быструю переправу, он обнаружил, что ситуация ухудшилась, поскольку легион под командованием Манлия Валента потерпел поражение. Сообщения о случившемся были преувеличены: среди врага — в надежде встревожить полководца по его прибытии; самим полководцем — который преувеличивал услышанную версию — в надежде получить дополнительную поддержку, если он уладит беспорядки, и более законное оправдание, если беспорядки продолжатся. В этом случае, опять же, поражение было нанесено силурами, и они совершали свои набеги повсюду, пока не были отбиты прибытием Дидия. Однако после взятия Каратака лучшим знатоком военного искусства был бригантин Венутий, о чьем бригантском происхождении упоминалось ранее. Он долгое время был верен и пользовался защитой римского оружия во время своего брака с царицей Картимандуей: затем последовал развод, за которым последовала немедленная война, и он распространил свою враждебность на нас. Однако поначалу борьба ограничивалась этой парой; и Картимандуя ловко заманила в ловушку брата и родственников Венуция. Разъяренная ее поступком и обиженная позорной перспективой подчиниться власти женщины, враг — могущественный отряд молодых и отборных воинов — вторгся в ее царство. Это событие было предвидено нами, и посланные на помощь когорты вступили в ожесточенное сражение, с сомнительными результатами вначале, но более радостным завершением. Конфликт имел аналогичную ситуацию и в случае с легионом, которым командовал Цезий Насика; поскольку Дидий, отсталый в возрасте и полный почестей, довольствовался тем, что действовал через своих подчиненных и держал врага на расстоянии. — Эти операции, хотя и проводились двумя владельцами в течение нескольких лет, я описал последовательно, чтобы, рассматривая их по отдельности, они не оставили неадекватного впечатления в памяти. Я возвращаюсь к хронологическому порядку. 41 1 Во время консульства Тиберия Клавдия, его пятого срока, и Сервия Корнелия, Нерону преждевременно была вручена мужественная тога, чтобы он выглядел достойным политической карьеры. Цезарь с удовольствием уступил льстивым просьбам сената, который желал, чтобы Нерон занял пост консула на двадцатом году своей жизни, а в промежутке, в качестве назначенного консула, занимал проконсульскую власть за пределами столицы и носил титул Князя Юности. К этому добавилось пожертвование войскам и щедрость народу, оба под его именем; в то время как на играх в Цирке, устроенных для того, чтобы завоевать расположение толпы, мимо проезжал Британик в юношеских белых и пурпурных одеждах, Нерон в триумфальных одеждах. «Пусть народ созерцает одного в знаках верховного командования, другого в его ребяческих нарядах, и предвосхищает судьбы этой пары!» В то же время все центурионы и трибуны, проявившие симпатию к судьбе Британника, были отстранены от должности, некоторые по фиктивным основаниям, другие под предлогом повышения по службе. Даже немногие вольноотпущенники с безупречной преданностью были уволены под следующим предлогом. На встрече двух юношей Нерон приветствовал Британника по имени, а сам был встречен как «Домиций». Представив этот инцидент как первый признак раздора, Агриппина с громкими жалобами сообщила об этом своему мужу: — «Акт об усыновлении был нарушен, решение Отцов и мандат народа были отменены в домашнем очаге! И если они не устранят пагубное влияние тех, кто внушал этот дух вражды, это приведет к общественной катастрофе». Встревоженный этими намеками на обвинения, император отправил в ссылку или казнил лучшего из наставников своего сына и передал его под опеку заместителей, предоставленных его мачехой. 42 1 Однако Агриппине пока не хватало смелости для решающей попытки, если только она не освободит от командования преторианскими когортами Лусия Гету и Руфрия Криспина, которых она считала верными памяти Мессалины и которые были присягнувшими на верность делу её детей. Соответственно, после её заявлений мужу о том, что когорты разделены интригующим соперничеством этой пары и что дисциплина будет строже, если они будут находиться под одним командованием, командование было передано Афранию Бурру, который обладал высочайшей репутацией солдата, но прекрасно понимал, чьему удовольствию он обязан своим назначением. Агриппина также заботилась о возвышении собственного достоинства: она начала въезжать в Капитолий в карете; и эта честь, зарезервированная в древности для жрецов и святых предметов, усилила почтение к женщине, которая и по сей день не имеет себе равных как дочь императора и сестра, жена и мать императора. Тем временем ее главный защитник, Вителлий, на пике своего влияния и в почтенном возрасте — столь шаткое положение могущественных — предстал перед судом по обвинению, выдвинутому сенатором Юнием Лупом. Обвинения, которые он предъявил, касались государственной измены и заговоров против империи, и Цезарь, несомненно, прислушался бы к ним, если бы молитвы, или, скорее, угрозы Агриппины не склонили его к формальному объявлению прокурора вне закона: Вителлий больше этого не желал. 43 1 В течение года произошло много чудес. Зловещие птицы заняли свои места на Капитолии; дома были опрокинуты повторяющимися землетрясениями, и, по мере распространения паники, слабые были растоптаны ногами в страхе толпы. Нехватка зерна, опять же, и последовавший за этим голод были истолкованы как сверхъестественное предупреждение. Жалобы не всегда шептались. Клавдий, заседавший на суде, был окружен дикой, шумной толпой и, будучи оттеснен в самый дальний угол Форума, подвергся там жестокому давлению, пока с помощью отряда войск не прорвался сквозь враждебную толпу. Было установлено, что в столице запасов хватит не более чем на пятнадцать дней; и кризис был смягчен только особой милостью богов и мягкостью зимы. И все же, Бог знает, в прошлом Италия экспортировала припасы для легионов в отдаленные провинции; Проблема бесплодия сейчас не в нас, но мы отдаем предпочтение земледелию в Африке и Египте, а жизнь римской нации поставлена на карту на грузовых судах и случайностях. 44 1 В том же году вспышка войны между армянами и иберами привела также к очень серьезному нарушению отношений между Парфией и Римом. Парфянский народ теперь находился под властью Вологеса, который по материнской линии был потомком греческой наложницы и получил корону с согласия своих братьев: Иберия находилась под властью своего старого господина Фарасмана; Армения — при нашей поддержке — под властью его брата Митридата. У Фарасмана был сын по имени Радамист, высокий и красивый, отличающийся физической силой, сведущий в национальных делах и пользующийся большим уважением у соседних народов. То, что скромное царство Иберия удерживалось от него упорством его отца, он говорил слишком смело и слишком часто, чтобы его желания оставались неразгаданными. Поэтому Фарасман, испытывавший опасения по поводу молодого человека, жаждущего власти и пользующегося симпатией страны, в то время как его собственные годы уже подходили к концу, попытался склонить его к другим амбициям, указав на Армению, которую, как он заметил, изгнав парфян, сам же и отдал Митридату. Однако сила должна подождать: предпочтительнее была какая-нибудь уловка, которая позволила бы застать его врасплох. Радамист, после притворного разрыва с отцом, заявил, что не может противостоять ненависти мачехи, и отправился к своему дяде; тот отнесся к нему с исключительной добротой, как к своему собственному ребенку, и незаметно, и даже с почестями, начал склонять армянских вельмож к революции. 45 1 Приняв облик примирившегося сына, он вернулся к отцу и объявил, что всё, что удалось осуществить обманным путём, готово: оставшееся нужно добыть оружием. Тем временем Фарасман придумал предлоги для войны: — «Во время конфликта с царём Албании его просьба о помощи Рима была встречена сопротивлением его брата, и теперь он отомстит за эту обиду своей гибелью». В то же время он поручил своему сыну большое войско; тот внезапным наступлением вывел из равновесия Митридата, выбил его из равнин и заставил укрыться в Горнее, крепости, защищённой особенностями местности, с гарнизоном под командованием префекта Целия Поллиона и центуриона Касперия. Ничто так совершенно незнакомо варварам, как методы и приёмы осады — вид войны, прекрасно нам знакомый. Таким образом, после нескольких безрезультатных или даже более серьезных атак на укрепления, Радамист начал блокаду; затем, поскольку сила была проигнорирована, он подкупил алчность префекта, хотя Касперий протестовал против подрыва, совершаемого с помощью вины и золота, союзного монарха и Армении, подаренной ему римским народом. Наконец, когда Поллион продолжал ссылаться на численное превосходство противника, а Радамист — на приказы своего отца, он договорился о перемирии и ушел с намерением либо отговорить Фарасмана от похода, либо ознакомить правителя Сирии Уммидия Квадрата с положением дел в Армении. 46 1 С уходом центуриона префект лишился своего стражника и теперь настаивал на заключении договора с Митридатом. Он подробно остановился на братских узах, на почтенном возрасте Фарасмана, на других родственных титулах, — на том факте, что тот был женат на дочери своего брата и сам являлся тестем Радамиста. «Иберы, — сказал он, — хотя на данный момент и были более сильной стороной, не были против мира. Он уже достаточно хорошо знаком с армянским предательством, и его единственной защитой была плохо снабженная крепость. Пусть он не выбирает сомнительный опыт вооруженного боя вместо бескровного договора!» Несмотря на эти доводы, Митридат колебался — совет префекта вызывал подозрения, поскольку тот соблазнил одну из царских наложниц и считался способным на любое злодеяние за деньги — но Касперий в это время отправился к Фарасману и потребовал, чтобы иберы сняли осаду. Публично ответы царя были расплывчатыми и обычно безликими; в частном порядке он через курьера предупредил Радамиста, чтобы тот поспешил с осадой любыми средствами. Соответственно, плата за бесчестие была увеличена; а тайным подкупом Поллион убедил войска потребовать мира под угрозой оставления крепости. У Митридата теперь не оставалось выбора; он принял предложенное место и день для заключения договора и покинул крепость. 47 1 Первым делом Радамист бросился ему в объятия с показной преданностью и обратился к нему как к тестю и отцу. Затем он поклялся, что не станет использовать против его жизни ни сталью, ни ядом. В тот же миг он поспешил его в соседнюю рощу, где, как он сообщил, был подготовлен ритуальный аппарат, чтобы их мир мог быть утвержден перед богами-подтверждающими. Процедура при встрече двух царей для заключения союза состоит в том, чтобы соединить их правые руки, связать большие пальцы и затянуть узел; затем, когда кровь прильнет к конечностям, небольшой надрез дает ей выход, и каждый принц по очереди слизывает ее. К такому соглашению, скрепленному и дополнительно скрепленному кровью, придается мистический характер. Но в этот раз тот, кто заковывал его в оковы, притворился, что поскользнулся, и, схватив Митридата за колени, поверг его ничком: в тот же миг к нему подбежало множество людей и заковало его в кандалы. Его стащили за оковы, что для варваров было величайшим унижением; и вскоре народ, испытавший на себе суровость его власти, начал осыпать его оскорблениями и ударами. С другой стороны, некоторые пожалели его за столь резкую перемену судьбы; а его жена, пришедшая с маленькими детьми, наполнила всеобщее сетование. Заключенных спрятали в отдельных крытых повозках, пока не выяснились приказы Фарасмана. Желание короны для него было важнее брата и дочери, и его нрав был склонен к преступлениям: тем не менее, он проявил заботу о своих глазах, не приказав убить их в своем присутствии. Радамист, по-видимому, слишком помня о своей клятве, не достал ни стали, ни яда для уничтожения своей сестры и дяди, а приказал бросить их на землю и задушить под тяжелой грудой одежды. Сыновья Митридата также были убиты, поскольку они пролили слезы по поводу убийства своих родителей. 48 1 Квадрат, узнав, что Митридат был предан, а его царство захвачено убийцами, созвал свой совет, изложил ему обстоятельства произошедшего и попросил высказать мнение о том, следует ли ему принимать карательные меры. Некоторые проявили некоторую заботу о национальной чести; большинство же призвало к безопасности: — «Преступления иностранцев в целом следует приветствовать с удовольствием; даже хорошо сеять семена ненависти, точно так же, как во многих случаях римский император, якобы из щедрости, отдавал эту Армению, лишь чтобы поколебать нравы варваров. Пусть Радамист удерживает свои незаконно нажитые богатства, пока он удерживает их ценой ненависти и бесчестия: это лучше для нас, чем если бы он завоевал их славой!» Это мнение было принято. Однако, чтобы избежать впечатления попустительства преступлению, когда императорские приказы могли бы иметь противоположный эффект, к Фарасману были отправлены гонцы с просьбой эвакуировать армянскую территорию и забрать сына. 49 1 Прокуратором Каппадокии был Юлий Пелигн, человек, вдвойне презренный из-за умственной незрелости и гротескности тела, однако находившийся в самых близких отношениях с Клавдием в годы уединения, когда развлекал свой вялый досуг обществом шутов. Пелигн собрал провинциальное ополчение с явным намерением вернуть Армению; но, пока он грабил наших подданных, отдавая предпочтение им перед врагом, уход его войск оставил его беззащитным перед варварскими набегами, и он отправился к Радамисту, щедростью которого был настолько поражен, что добровольно посоветовал ему принять царский герб и помог ему в этом, выступив в роли покровителя и сателлита. Неприятные слухи об этом инциденте распространились; И чтобы дать понять, что не всех римлян следует судить по знамени Пелигнуса, легат Гельвидий Приск был отправлен с легионом для урегулирования напряженной ситуации в зависимости от обстоятельств. Соответственно, после поспешного перехода через гору Тавр он урегулировал больше вопросов умеренностью, чем силой, и ему было приказано вернуться в Сирию, чтобы не спровоцировать войну с Парфяном. 50 1 Для Вологеса, убежденного, что настал момент для нападения на Армению, чье имущество, ранее принадлежавшее его предкам, теперь узурпировано иностранным монархом за совершенное преступление, он собрал войско и приготовился посадить на трон своего брата Тиридата, чтобы ни одна ветвь его рода не осталась без царства. Парфянское вторжение отбросило иберов без формального сражения, и армянские города Артаксата и Тигранокерта приняли иго. Затем суровая зима, недостаточное снабжение и эпидемия, вызванная этими причинами, вынудили Вологеса покинуть место боевых действий; и Армения, снова оставшись без хозяина, была занята Радамистом, еще более воинственным по отношению к народу предателей, которых он считал неизбежными мятежниками при первой же возможности. Это был народ, привыкший к рабству; но терпение иссякло, и они окружили дворец с оружием в руках. 51 1 Единственным спасением для Радамиста стала скорость коней, которые унесли его и его жену прочь. Однако его жена была беременна; и хотя страх перед врагом и любовь к мужу поддерживали ее более или менее на первых этапах бегства, вскоре, когда непрерывный галоп сотрясал ее утробу и вибрировал по всему телу, она начала молить о достойной смерти, чтобы спастись от унижений плена. Сначала он обнимал ее, поддерживал, воодушевлял, то удивляясь ее храбрости, то содрогаясь от страха при мысли о том, чтобы оставить ее во власти другого. Наконец, побежденный своей любовью и не чуждый актам насилия, он выхватил саблю, оттащил ее, истекающую кровью, к берегу Аракса и, намереваясь убрать даже ее труп, бросил ее на произвол судьбы: сам же он стремительно промчался к своему родному царству Иберия. Тем временем Зенобию (так звали его жену) заметили несколько пастухов в тихом захолустье. Она еще дышала и подавала признаки жизни. Утверждая, что ее происхождение обусловлено ее знатным внешним видом, они перевязали ей рану, применили народные средства и, узнав ее имя и несчастье, отвезли ее в город Артаксата; оттуда, благодаря любезности местных жителей, ее сопроводили в Тиридат, где после радушного приема ей оказали царские почести. 52 1 В консульстве Фауста Суллы и Сальвия Отона Фурий Скрибониан был изгнан по обвинению в расследовании смерти правителя с помощью астрологов: его мать Вибидия также была привлечена к ответственности на том основании, что она не смирилась со своей прежней авантюрой — она была приговорена к изгнанию. Камилл, отец Скрибониана, взял в руки оружие в Далмации: этот факт император приписал себе за милосердие, поскольку он во второй раз пощадил этот враждебный род. Однако изгнание было недолгим: вопрос о том, умер ли он естественной смертью или от отравления, решался сплетниками в соответствии с их различными убеждениями. Изгнание астрологов из Италии было предписано радикальным и бессильным указом сената. Затем последовала речь императора, в которой он похвалил всех, кто добровольно отказался от сенаторского звания из-за стесненных обстоятельств: тех, кто, оставаясь в сенаторском сане, лишь усугублял бедность, он сместил. 53 1 В то же время он представил Отцам Церкви предложение о наказании женщин, вышедших замуж за рабов; и было решено, что любая женщина, допустившая такое без ведома владельца раба, должна считаться находящейся в рабстве; а если владелец дал на это разрешение, то она должна быть отнесена к категории вольноотпущенниц. Предложение о том, чтобы Паллас, которого Цезарь назвал автором своего предложения, получил преторианские знаки отличия и пятнадцать миллионов сестерциев, было внесено назначенным консулом Бареей Сораном. Корнелий Сципион добавил, что ему следует выразить национальную благодарность, поскольку, хотя он и был потомком царей Аркадии, он отложил свое прежнее дворянство ради общественного блага и позволил считать себя одним из слуг императора. Клавдий передал, что Паллас, довольный этой честью, отказался отступать от своей прежней честной бедности. А на официальной медной табличке был выгравирован сенаторский указ, восхваляющий старосветскую бережливость вольноотпущенника, владельца трехсот миллионов сестерциев. 54 1 Однако подобной умеренности не проявил его брат, прозванный Феликсом; он некоторое время занимал пост наместника Иудеи и считал, что с таким влиянием все злодеяния будут пустяковыми. Евреи, правда, проявили признаки недовольства в бунте, спровоцированном требованием Гая Цезаря установить его собственное изображение в Храме; и хотя известие о его убийстве сделало соучастие ненужным, оставался страх, что какой-нибудь император может издать аналогичный указ. В этот период Феликс поощрял преступность, используя ошибочные методы, худшим примером чему послужил Вентидий Коман, его коллега из другой половины провинции, которая была настолько разделена, что жители Галилеи подчинялись Вентидию, а Самарии — Феликсу. Эти районы давно враждовали, и теперь их вражда была менее сдержанной, поскольку они могли презирать своих регентов. Соответственно, они преследовали друг друга, натравливали свои отряды разбойников, время от времени сражались на поле боя и относились к прокураторам со своими трофеями и награбленным. Сначала они радовались; затем, когда разрастание беспорядков вынудило их вмешаться, войска были разбиты, и провинция была бы охвачена войной, если бы не вмешательство Квадрата, правителя Сирии. Что касается евреев, которые зашли так далеко, что пролили кровь регулярных солдат, то долгое время не было сомнений в применении смертной казни: Куман и Феликс оказались в еще более затруднительном положении, поскольку Клавдий, узнав о мотивах восстания, уполномочил Квадрата самим разобраться с делом прокураторов. Однако Квадрат выставил Феликса среди судей, поскольку его допуск в трибунал был призван охладить рвение его обвинителей: Куман был осужден за проступки обоих, и в провинцию вернулось спокойствие. 55 1 Вскоре после этого племена диких киликийцев, известные под названием киеты, которые уже неоднократно нарушали мир, под предводительством Трохобора расположились лагерем на своих крутых холмах; и, спускаясь к побережью или городам, осмеливались нападать на крестьян и горожан, а очень часто и на купцов и капитанов кораблей. Город Анемурий был осажден; и отряд конницы, посланный ему на помощь из Сирии под командованием префекта Курция Севера, был обращен в бегство, поскольку пересеченная местность в окрестностях, хотя и подходила для пехотного боя, не допускала конных сражений. В конце концов Антиох — в царство которого входила эта часть побережья — уговорами расторг союз варварских войск и, казнив Трохобора и нескольких вождей, помиловал остальных. 56 1 Примерно в это же время был завершен проход туннеля в горе между озером Фуцин и рекой Лирис; и, чтобы впечатляющий масштаб работы мог быть показан большему числу посетителей, на самом озере было организовано морское сражение по образцу более раннего зрелища, устроенного Августом — хотя и с использованием легких судов и меньшего отряда — в его искусственной лагуне, примыкающей к Тибру. Клавдий оснастил триремы, квадриремы и девятнадцать тысяч бойцов: ладьи он окружил плотами, чтобы не оставлять несанкционированных путей отступления, но оставил достаточно места в центре, чтобы продемонстрировать силу гребли, мастерство рулевых, скорость галер и обычные события сражения. На плотах располагались роты и эскадрильи преторианских когорт, прикрытые бруствером, с которого они могли вести огонь из катапульт и баллист: остальную часть озера занимали морские пехотинцы на палубных судах. Берега, холмы, горные хребты образовывали своего рода театр, вскоре заполненный бесчисленным множеством людей, привлеченных из соседних городов, а частично и из самой столицы, любопытством или уважением к правителю. Он и Агриппина председательствовали, один в великолепном военном плаще, другой — неподалеку — в греческой мантии из золотой парчи. Битва, хотя и была битвой преступников, велась с духом и мужеством свободных людей; и, после того как пролилось много крови, участники сражения избежали уничтожения. 57 1 Однако по завершении зрелища проход был открыт для воды. Небрежность сразу же проявилась в строительстве туннеля, который не был проложен ни до максимальной, ни даже до средней глубины озера. Поэтому был предоставлен промежуток времени для очистки канала до более низкого уровня; и, с целью собрать вторую толпу, на понтонах, подготовленных для пехотного сражения, было устроено гладиаторское представление. Даже был устроен пир у выхода из озера; однако это привело лишь к всеобщей панике, поскольку вырывающийся поток воды унес прилегающие участки сооружения, а те, кто находился дальше, испытали либо настоящий шок, либо ужас, вызванный грохотом и эхом. В тот же момент Агриппина, воспользовавшись волнениями императора, обвинила Нарцисса, как руководителя этого замысла, в алчности и растрате. Его было не остановить, и он ответил нападками на её женскую властность и чрезмерные амбиции. 58 1 В консульстве Децима Юния и Квинта Хатерия Нерон, в шестнадцать лет, принял в жены дочь императора Октавию. Желая прославиться своими щедрыми заслугами и красноречием, он встал на защиту Илиона, с изяществом опираясь на троянское происхождение римской нации; на Энея, родоначальника рода Юлиев; на другие предания, не слишком далекие от легенд; и добился освобождения общины от всех общественных обязательств. Благодаря его защите колония Бонония, уничтоженная пожаром, получила помощь в виде десяти миллионов сестерциев; родосцы вернули себе свободы, которые так часто лишались или подтверждались в зависимости от баланса между их военной службой за границей или подрывными действиями на родине; а Апамея, пострадавшая от землетрясения, была освобождена от дани на следующие пять лет. 59 1 Клавдий, напротив, был вынужден демонстрировать крайнюю жестокость, по-прежнему из-за коварных интриг Агриппины. Статилий Тавр, чье богатство было известно, а сады пробуждали ее алчность, был разорен обвинением, выдвинутым Тарквитием Приском. Он был легатом Тавра, когда тот правил Африкой с проконсульской властью, и теперь, по их возвращении, обвинил его в нескольких актах расточительства, но еще серьезнее — в пристрастии к магическим суевериям. Не потерпев больше лживого обвинителя и недостойного унижения, Тавр покончил с собой перед лицом вердикта сената. Тем не менее, Тарквитий был исключен из курии — этот факт Отцы Церкви, в своей ненависти к доносчику, довели до конца, несмотря на интриги Агриппины. 60 1 Несколько раз в этом году император высказывал мнение, что решения, вынесенные его прокураторами, должны иметь такую же юридическую силу, как если бы они исходили от него самого. Чтобы это мнение не было воспринято как случайная неосторожность, сенатским указом были приняты соответствующие меры — более обширные и полные, чем прежде. Ибо один из орденов обожествленного Августа наделил судебными полномочиями членов всаднического ордена, управлявших Египтом; их решения стали иметь такой же статус, как если бы они были сформулированы национальными магистратами. Позже, как в других провинциях, так и в Риме, большое количество дел, до тех пор находившихся в ведении преторов, были аналогичным образом переданы; и теперь Клавдий полностью передал судебную власть, которая так часто оспаривалась путем мятежа или оружия — когда, например, семпронийские мольбы передавали всадническому ордену контроль над судами; или сервилийские законы возвращали эти суды сенату; или когда, во времена Мария и Суллы, этот вопрос фактически стал главной причиной военных действий. Но тогда соперничество велось между классами, и результаты победы были общепризнанными. Гай Оппий и Корнелий Бальб были первыми, кто, при поддержке могущества Цезаря, смог добиться для своей провинции условий мира или разрешения войны. Не имело бы смысла упоминать их преемников, Матия или Ведия, или другие слишком влиятельные имена римских всадников, когда вольноотпущенники, которых он поставил во главе своего личного состояния, теперь были Клавдием возведены в равенство с ним самим и с законом. 61 1 Далее он предложил предоставить иммунитет жителям Коса. О его древней истории он мог многое рассказать: — «Первыми обитателями острова были аргивяне, — сказал он, — или, возможно, Кой, отец Латоны. Затем прибытие Эскулапа принесло искусство исцеления, которое приобрело наивысшую известность среди его потомков» — здесь он привел имена потомков и эпохи, в которые они все процветали. «Ксенофонт, — снова заметил он, — к знаниям которого он сам обращался, происходил из того же рода; и, в качестве уступки его молитвам, жители Коса должны были быть освобождены от всех видов дани в будущем и им должно было быть позволено арендовать свой остров как освященное место, подчиненное только своему богу». Несомненно, можно было бы привести множество примеров заслуг островитян перед Римом и побед, в которых они принимали участие; Но Клавдий отказался скрывать за внешними средствами услугу, которую он с присущей ему любезностью оказал отдельному человеку. 62 1 С другой стороны, византийцы, получившие аудиенцию и протестовавшие в сенате против гнета своих обязанностей, перечислили всю свою историю. Начиная с договора, заключенного с нами в день нашей войны против македонского царя, чье сомнительное происхождение принесло ему имя псевдофилипп, они упомянули войска, посланные против Антиоха, Персея и Аристоника; свою помощь Антонию в пиратской войне; свои предложения помощи Сулле, Лукуллу и Помпею в разное время; затем свои недавние услуги цезарям — услуги, ставшие возможными благодаря тому, что они занимали район, удобно расположенный для переброски генералов и армий по суше и по морю, а также для доставки припасов. 63 1 Именно на самом краю Европы, в самой узкой части вод, отделяющих континент от Азии, греки основали Византию; посоветовавшись с Пифийским Аполлоном, где основать город, они получили совет от оракула «искать дом напротив страны слепых». Эта загадка указала на жителей Халкедона, которые прибыли на это место раньше них, заранее оценили возможности этого места и решили выбрать худший вариант. Ведь Византия обладает плодородной почвой и богатым морем, поскольку огромные стаи рыбы, встревоженные, выплывая из Эвксинской реки, подводными скалами, мчатся вдоль извилистого азиатского побережья и направляются к противоположным гаваням. Таким образом, возникло процветающее и богатое сообщество; но теперь, под бременем финансовых трудностей, они обратились за освобождением или смягчением условий и получили поддержку императора; которые указали сенату, что они были недавно истощены фракийской и боспорской войнами и имеют право на компенсацию. Поэтому их дань была отменена на следующие пять лет. 64 1 В консульстве Марка Асиния и Мания Ацилия череда чудес показала, что предвещает ухудшение положения. Огонь с неба играл вокруг знамен и шатров солдат; рой пчел сел на фронтоне Капитолия; говорили, что родились гермафродиты и что из когтей ястреба появился поросенок. Среди предзнаменований считалось, что численность каждого из магистратов сократилась, поскольку в течение нескольких месяцев умерли квестор, эдил и трибун, а также претор и консул. Но особый ужас испытала Агриппина. Встревоженная замечанием Клавдия, произнесенным в пьяном виде, о том, что ему суждено сначала пострадать, а затем наказать бесчестие своих жен, она решила действовать — и быстро. Однако сначала она разрушила отношения с Домицией Лепидой в женской ссоре. Ведь, будучи дочерью младшей Антонии, внучатой племянницы Августа, двоюродной сестры Агриппины и сестрой ее бывшего мужа Гнея Домиция, Лепида считала свои семейные привилегии равными привилегиям принцессы. Внешности, возрасту и состоянию разница между ними была невелика; и поскольку каждая из них была столь же нецеломудренна, столь же бесчестна и столь же жестока, как и другая, их соперничество в пороках было не менее острым, чем в тех преимуществах, которые они получили благодаря благосклонности судьбы. Но самая ожесточенная борьба развернулась в вопросе о том, кто должен оказывать на Нерона доминирующее влияние: его тетя или мать: Лепида пыталась очаровать его юный ум льстивым языком и открытой рукой, в то время как Агриппина стояла мрачно и угрожающе, способная подарить сыну империю, но не способная смириться с его императорским титулом. 65 1 Однако выдвинутые обвинения заключались в том, что Лепида использовала магию против жизни супруги императора и, не сумев заставить свои полки рабов в Калабрии действовать под принуждением, угрожала миру в Италии. На этом основании был вынесен смертный приговор, несмотря на решительное сопротивление Нарцисса; Говорят, что он, с его всё возрастающими подозрениями в отношении Агриппины, заметил среди своих приближенных: «Взойдёт ли на престол Британик или Нерон, его собственная участь будет предрешена; но доброта Цезаря к нему была такова, что он был готов пожертвовать жизнью ради своих интересов. Мессалина и Силий получили своё осуждение — и снова нашлись основания для аналогичного обвинения. С переходом престола к Британику личность императора была в безопасности; но заговор мачехи был направлен на свержение всего императорского дома — более мрачный скандал, чем тот, который бы разразился, если бы он промолчал о неверности её предшественника. Хотя даже сейчас неверность была очевидна, когда она совершила прелюбодеяние с Палласом, чтобы не оставить никаких сомнений в том, что её достоинство, её скромность, её тело, всё её, дешевле трона!» Он часто повторял это и тому подобное, обнимая Британника, молясь о его скорейшем взрослении и, обращаясь то к небесам, то к принцу, умоляя, чтобы тот «поспешил к зрелости, изгнал врагов своего отца и даже отомстил убийцам своей матери!» 66 1 Под тяжестью тревоги его здоровье пошатнулось, и он отправился в Синуэссу, чтобы восстановить силы в мягком климате и целебных источниках. Агриппина, давно решившая совершить убийство, жаждущая воспользоваться предоставленным случаем и не испытывающая недостатка в помощниках, тут же обратилась за советом по поводу типа яда. Она опасалась, что быстродействующее и сильнодействующее лекарство сделает преступление очевидным: если же она выберет медленную и расточительную подготовку, Клавдий, столкнувшись лицом к лицу со своей смертью и осознавая ее предательство, может вновь почувствовать привязанность к сыну. Предложенное лекарство оказалось чем-то малозначительным, что расстроило бы его, отсрочив при этом его гибель. Для этой работы была выбрана знатока – женщина по имени Локуста, недавно осужденная за отравление и долгое время считавшаяся неотъемлемой частью абсолютистского стиля. Ее изобретательность позволила приготовить зелье, которое затем использовал евнух Халотус, чья обычная обязанность заключалась в том, чтобы приносить и дегустировать блюда. 67 1 Вся эта история впоследствии стала настолько печально известной, что авторы того времени записали, что яд был рассыпан на исключительно красивый гриб; хотя из-за своей природной вялости или опьянения Клавдий не сразу почувствовал действие лекарства. В то же время, казалось, что опорожнение кишечника устранило опасность. Агриппина была в смятении: поскольку предстояло пережить самые ужасные последствия, ей предстояло столкнуться с неминуемой дурной славой; и она обратилась к соучастию — которое она уже подтвердила — доктора Ксенофона. Считается, что он, под предлогом помощи императору в его попытках вырвать, воткнул ему в горло перо, смоченное в быстродействующем яде: ибо он прекрасно понимал, что преступления первой степени начинаются с опасности и завершаются с выгодой. 68 1 Тем временем был созван сенат, и консулы и жрецы сформулировали свои обеты за безопасность императора, в то время как безжизненное тело укрывали одеялами и теплыми бинтами, а также принимались необходимые меры для обеспечения восшествия Нерона на престол. Прежде всего, Агриппина, очевидно, убитая горем и искавшая утешения, прижала Британника к груди, изобразила его подлинным портретом отца и тем или иным способом не позволила ему покинуть свою комнату. Его сестер, Антонию и Октавию, она также задержала. Она перекрыла все пути приближения пикетами и постоянно издавала уведомления о том, что состояние императора улучшается: все это для того, чтобы сохранить надежду войскам и дать время для наступления благоприятного момента, на котором настаивали астрологи. 69 1 Наконец, в полдень тринадцатого октября, дворцовые ворота внезапно распахнулись, и Нерон в сопровождении Бурра вышел к когорте, всегда находившейся на страже в соответствии с правилами службы. Там, по настоянию префекта, его встретили ликующими возгласами и поместили на носилки. Говорят, что некоторые из солдат колебались, оглядываясь назад и спрашивая: «Где Британик?» Затем, поскольку никаких зацепок, указывающих на обратное, не было, они согласились на предложенный им выбор: Нерона внесли в лагерь; и, после нескольких вступительных слов, уместных для того времени, он пообещал пожертвование в том же щедром размере, что и его отец, и был встречен как император. За решением войск последовали сенаторские указы; в провинциях также не было никаких колебаний. Клавдию были оказаны божественные почести, а его похоронные торжества были проведены точно так же, как и похороны обожествленного Августа, причем Агриппина подражала великолепию своей прабабушки Ливии. Однако его завещание не было зачитано, чтобы предпочтение пасынка сыну не оставило тревожного впечатления несправедливости и зависти в умах простого народа. КНИГА XIII 1.1 Первая смерть при новом принципате, смерть Юния Силана, проконсула Азии, произошла без ведома Нерона, в результате предательства Агриппины. Дело было не в том, что он спровоцировал свою гибель вспыльчивостью, будучи вялым и совершенно презираемым прежними деспотами, поэтому Гай Цезарь обычно называл его «золотой овцой»; но Агриппина, которая добилась смерти его брата Луция Силана, опасалась его как возможного мстителя, поскольку среди народа бытовало мнение, что Нерон, едва вышедший из юношеского возраста и владевший империей вследствие преступления, должен уступать место человеку солидного возраста, невинному характеру и знатному роду, который — что было важно в те дни — считался потомком Цезарей: ибо Силан, как и Нерон, был сыном правнука Августа. Такова была причина смерти: орудиями убийства были римский всадник Публий Целер и вольноотпущенник Гелий, отвечавшие за императорские доходы в Азии. Этими же людьми проконсулу подсыпали яд во время обеда, слишком открыто, чтобы избежать разоблачения. Не менее быстро вольноотпущенник Клавдия, Нарцисс, о чьих стычках с Агриппиной я уже упоминал, был вынужден покончить жизнь самоубийством путем строгого заключения и, в конечном счете, по крайней мере, против воли императора, с по-прежнему скрытыми пороками которого его жадность и расточительность находились в удивительной гармонии. 2 1 На самом деле, тенденция к убийству была бы направлена в другую сторону, если бы не вмешательство Афрания Бурра и Сенеки. Оба были опекунами императорской молодежи и — что редко встречается в случаях, когда власть находится в партнерстве — оба действовали согласованно, оказывая равное влияние различными методами; Бурр, со своими воинскими интересами и аскетизмом, и Сенека, со своими уроками красноречия и самоуважаемой учтивостью, помогали друг другу обеспечить, чтобы годы искушений государя, если он презирал добродетель, были ограничены допустимыми поблажками. Каждому приходилось бороться с властолюбивой гордостью Агриппины, которая, пылая всеми страстями незаконной власти, пользовалась поддержкой Паллады, по наущению которого Клавдий погубил себя кровосмесительным браком и роковым усыновлением. Но характер Нерона не был склонен к почитанию рабов, и Паллас, своей угрюмой надменностью, превосходившей пределы вольноотпущенника, не смог не вызвать у него отвращения. Тем не менее, на публике принцессу осыпали комплиментами; и когда трибун, следуя военной процедуре, попросил пароль, ее сын ответил: «Лучшая из матерей». Сенат также даровал ей пару ликторов и должность жрицы Клавдию, которому на том же заседании было решено устроить публичные похороны, за которыми вскоре последует обожествление. 3 1 В день похорон князь начал свою панегирик Клавдию. Пока он рассказывал о древности своей семьи, консульствах и триумфах своих предков, его воспринимали всерьез и он сам, и окружающие. Намеки на его литературные достижения и на свободу его правления от поражений за границей также были восприняты благосклонно. Но когда оратор обратился к своей проницательности и мудрости, никто не мог сдержать улыбку; хотя речь, как и произведение Сенеки, демонстрировала степень изысканности, которую можно было ожидать от этого знаменитого человека, чей приятный талант так хорошо подходил для современной аудитории. Пожилые наблюдатели, которые любят сравнивать старые и новые времена, заметили, что Нерон был первым правителем империи, нуждавшимся в заимствованном красноречии. Ведь диктатор Цезарь соперничал с величайшими ораторами; а Август обладал ловким и беглым языком, подобающим монарху. Кроме того, Тиберий был мастером слова — он обладал мощным даром выражать свои взгляды, или, если они были двусмысленны, то двусмысленны по замыслу. Даже беспокойный ум Калигулы не повлиял на его ораторские способности; и когда Клавдий готовил свои речи, элегантность не была тем качеством, которого ему не хватало. Но Нерон, даже в юные годы, обращал свой живой ум к другим интересам: он занимался резьбой по дереву, живописью, пением или вождением, а иногда в стихах показывал, что в нем есть зачатки культуры. 4 1 Однако, когда насмешки над скорбью были завершены, он вошел в курию и, после вступительного слова, ссылающегося на авторитет Отцов Церкви и единодушие армии, заявил, что «перед ним были советы и примеры, указывающие ему на замечательную систему правления. Его молодость не была отравлена гражданской войной или семейными распрями: он не принес с собой ненависти, обид, желания мести. Затем он изложил характер грядущего принципата, особо осудив пункты, вызвавшие недавнее и сильное недовольство: — «Он не станет судьей всех дел, изолируя обвинителей и обвиняемых в одних и тех же четырех стенах и позволяя влиянию нескольких человек бесчинствовать. Под его крышей не будет продажности, не будет лазейки для интриг: дворец и государство будут разделены. Пусть сенат сохранит свои прежние прерогативы!» Пусть Италия и государственные провинции предстанут перед судейскими кафедрами консулов, и пусть консулы предоставят им доступ к Отцам Церкви: ибо за армии, переданные ему на попечение, он сам будет нести ответственность». 5 1 И клятва не была нарушена, и многие правила были установлены свободным решением сената. Ни один адвокат не должен был продавать свои услуги в качестве адвоката ни за гонорар, ни за вознаграждение; назначенные квесторы не были обязаны устраивать гладиаторские представления. Последний пункт, хотя и был оспорен Агриппиной как подрыв деяний Клавдия, был поддержан Отцами Церкви, чьи собрания специально созывались в Палатионе, чтобы она могла расположиться у недавно пристроенной двери в их задней части, закрытой занавесью, достаточно плотной, чтобы скрыть ее от глаз, но не лишить возможности слышать. Фактически, когда армянская делегация защищала национальное дело перед Нероном, она готовилась занять место в императорском трибунале и разделить с ним президентство, если бы Сенека, в то время как другие стояли в ужасе, не призвал монарха отречься от престола и встретиться со своей матерью: проявление сыновней почтительности, которое предотвратило скандал. 6 1 В конце года распространились тревожные слухи о том, что парфяне вновь подняли восстание и грабят Армению после изгнания Радамиста, который, будучи некогда правителем царства, а затем беглецом, снова отказался от борьбы. В городе, где так любили сплетни, возник вопрос: «Как князь, едва достигший семнадцатилетия, сможет противостоять такой угрозе? Какая надежда у юноши, поддавшегося влиянию женщины? Разве сражения, штурм городов, другие военные действия можно было бы вести с помощью учителей?» Другие же, напротив, утверждали, что «удача была к нам благосклоннее, чем если бы Клавдий, недееспособный из-за возраста и апатии, был призван к тяготам кампании, в которой он, несомненно, получал бы приказы от своих рабов. Но Бурр и Сенека были хорошо известны своим богатым опытом в делах — и насколько же незрелым был император, когда Помпей в восемнадцатом году и Октавиан в девятнадцатом смогли выдержать бремя гражданской войны? Что касается главы государства, он добился большего благодаря своим покровительству и советам, чем мечом и силой. Он ясно давал понять, честны ли его друзья или нет, если игнорировал зависть и назначал выдающегося полководца вместо интригана, получившего поддержку из большого кошелька и придворного расположения». 7 1 В разгар этих народных дискуссий Нерон отдал приказ о переброске как новобранцев, набранных в соседних провинциях для поддержания численности восточных легионов, так и о размещении самих легионов ближе к Армении; в то же время два опытных царя, Агриппа и Антиох, готовили свои войска, чтобы перехватить инициативу, перейдя парфянскую границу: одновременно должны были быть построены мосты через Евфрат, а Малая Армения была отдана Аристобулу, округ Софены — Согему, при этом каждый получил царские знаки отличия. Затем, в самый последний момент, появился соперник Вологеса в лице его сына Вардана; и парфяне, желая, по-видимому, отложить военные действия, эвакуировались из Армении. 8 1 Но в сенате весь инцидент был преувеличен в речах членов, которые предложили провести общенациональный праздник благодарения; чтобы в дни этого праздника император надевал триумфальные одежды; чтобы он въезжал в столицу с овациями; и чтобы ему была подарена статуя такого же размера, как статуя Марса-Мстителя, и в том же храме. Помимо банального подхалимства, они испытывали искреннее удовольствие от его назначения Домиция Корбулона спасителем Армении: мера, которая, казалось, открыла путь для добродетелей. Войска на Востоке были разделены таким образом, что половина вспомогательных войск, вместе с двумя легионами, осталась в провинции Сирия под командованием ее наместника Уммидия Квадрата, а Корбулону было выделено равное количество гражданских и федеральных войск, с добавлением вспомогательной пехоты и конницы, зимующих в Каппадокии. Союзным царям было приказано получать приказы от того или иного из них в зависимости от потребностей войны; однако их симпатии склонялись на сторону Корбулона. Стремясь укрепить личный авторитет, имеющий первостепенное значение в начале любого предприятия, Корбулон совершил быстрое путешествие и в киликийском городе Эгея встретил Квадрата; тот продвинулся так далеко, опасаясь, что если его соперник когда-нибудь войдет в Сирию, чтобы захватить его войска, все взгляды будут обращены на этого гигантского и высокопарного воина, едва ли более впечатляющего своим опытом и проницательностью, чем блеском своих несущественных качеств. 9 1 Однако каждый из курьеров рекомендовал царю Вологесу выбрать мир вместо войны и, предоставив заложников, сохранить то уважительное отношение к римской нации, которое было характерно для его предшественников. Вологес, либо готовясь к войне по своему усмотрению, либо устраняя подозреваемых соперников под видом заложников, передал самых знатных членов арсакийской семьи. Их принял посланник Уммидия, центурион Инстей, который случайно встретился с царем по поводу какого-то предыдущего дела. Как только Корбулон узнал об этом, он приказал Аррию Варию, префекту когорты, отправиться и захватить заложников. Между префектом и центурионом произошла ссора, и, чтобы не затягивать сцену на глазах у иностранцев, решение было оставлено заложникам и сопровождавшим их посланникам. Они предпочли Корбулона, основываясь на его недавней славе и той симпатии, которую он вызывал даже у своих врагов. В результате между полководцами возникло отчуждение; Уммидий жаловался, что его лишили результатов, достигнутых его политикой, а Корбулон протестовал, утверждая, что царь перешёл на сторону заложников, и только после его назначения командующим войсками его надежды сменились тревогой. Нерон, чтобы уладить конфликт, отдал приказ издать прокламацию о том, что ввиду успехов, достигнутых Квадратом и Корбуло, к императорским фасциям добавляются лавры. — Эти события я описал последовательно, хотя они и перекликаются со следующим консульством. 10 1 В том же году Нерон обратился в сенат с просьбой установить памятник своему отцу Гнею Домицию и наградить консульскими орденами Аскония Лабео, который был его опекуном. В то же время он наложил вето на предложение изготовить для себя надгробные памятники из чистого золота или серебра; и, хотя Отцы Церкви приняли резолюцию о том, что новый год должен начинаться в декабре, месяце, который подарил миру Нерона, он сохранил в качестве первого дня календаря первое января с его старыми религиозными ассоциациями. Также не допускались судебные преследования в делах сенатора Карринаса Целера, обвиненного рабом, и Юлия Денса из всаднического ордена, чья симпатия к Британнику превращалась в уголовное обвинение. 11 1 В консульстве Клавдия Нерона и Луция Антистия, пока магистраты приносили присягу верности императорским указам, князь не позволил своему коллеге Антистию принести присягу самому: мера, которую сенат горячо приветствовал, надеясь, что его юный ум, воодушевленный славой, присущей даже малым вещам, тотчас же достигнет больших высот. За этим последовало проявление снисхождения к Плавтию Латеранскому, низвергнутому с должности за прелюбодеяние с Мессалиной, но теперь восстановленному в сенате императором, который поклялся в милосердии в ряде речей, которые Сенека, то ли для подтверждения высоких качеств своего учения, то ли для демонстрации своей изобретательности, постоянно представлял публике устами монарха. 12 1 Что касается остального, то материнская власть постепенно ослабела. Нерон вступил в любовную связь с вольноотпущенницей по имени Акте и одновременно сблизился с Марком Отоном и Клавдием Сенецием, двумя красивыми юношами; первый из консульской семьи, второй — сын одного из императорских вольноотпущенников. Сначала, без ведома матери, а затем, вопреки ее противодействию, они прочно заслужили расположение принца, став соучастниками его разгула и сомнительных тайн; даже его старшие друзья не проявляли никакого нежелания, чтобы девушка такого положения удовлетворяла, никому не причиняя вреда, желания императора: ибо, то ли по прихоти судьбы, то ли потому, что запретное сильнее законного, он ненавидел свою жену Октавию, несмотря на ее высокое происхождение и доказанную честь; И всегда существовал риск, что, если его страсть будет сдерживаться, его инстинкты вырвутся наружу в ущерб женщинам высокого положения. 13 1 Но Агриппина, верная своему полу, излила свою злость на «свою соперницу, вольноотпущенницу», «свою невестку, служанку», и на других в том же духе. Она отказалась ждать раскаяния или пресыщения своего сына, и чем грязнее она изрекала свои обвинения, тем больше разжигала пламя; пока, наконец, побежденный силой своего увлечения, он не отказался от сыновней покорности и не отдал себя в руки Сенеки, чей друг Анней Серен скрывал свои юношеские желания, притворяясь, что затеял интригу с той же вольноотпущенницей, и был настолько щедр на свое имя, что дары, тайно преподнесенные девушке императором, на виду у всего мира казались ей щедрыми дарами Серена. Агриппина теперь изменила свои методы, атаковала принца уговорами и предложила свою спальню и уединение, чтобы скрыть поблажки, на которые претендовал его юный возраст и верховный статус. Она даже призналась в своей несвоевременной суровости и — с преувеличенной скромностью, столь же заметной, как и ее недавняя чрезмерная жестокость в отношении сына, — предложила передать ему свои личные средства, которые были ненамного меньше, чем у монарха. Эта перемена не ускользнула от внимания Нерона и вызвала тревогу у его приближенных, которые умоляли его остерегаться козней женщины, всегда безжалостной, а теперь, к тому же, лживой. В эти дни, по иронии судьбы, Цезарь, осматривавший наряды, некогда блиставшие на женах и матронах императорской семьи, выбрал платье и драгоценности и отправил их в подарок своей матери. В этом поступке не было места бережливости, ибо он дарил без просьбы одни из самых ценных и желанных вещей. Но Агриппина громко возразила, что подарок был предназначен не столько для пополнения ее гардероба, сколько для того, чтобы лишить ее того, что осталось, и что ее сын делит с ней имущество, которым он владел в полном объеме. 14 1 Не было недостатка в людях, которые передавали её слова в более зловещем ключе; и Нерон, разгневанный на сторонников этой женской надменности, отстранил Палласа от должности, на которую он был назначен Клавдием и на которой фактически осуществлял контроль над монархией. Рассказывали, что, покидая дворец с войском слуг, принц не без сожаления заметил, что Паллас направляется, чтобы принести присягу и уйти в отставку. Он, по сути, оговорил, что не должно быть никакого ретроспективного расследования каких-либо его действий и что его отчеты перед государством должны считаться сбалансированными. Агриппина тут же бросилась в политику террора и угроз, и императорские уши не избежали торжественного напоминания о том, что «Британник достиг совершеннолетия — Британик, подлинный и достойный наследник власти своего отца, которую теперь осуществлял усыновленный наследник в силу беззаконий своей матери. Она не возражала против того, чтобы вся мрачная история этого несчастного дома была обнародована для всего мира, прежде всего, ее собственный брак и ее собственное применение яда: единственное предусмотрительное действие было в заслугу Небес и ее самой — ее пасынок остался жив. Она пойдет с ним в лагерь. Там пусть с одной стороны будет слышна дочь Германика, а с другой — хромой Бурр и изгнанник Сенека, претендующие, поистине, по праву искалеченной руки и профессорского языка на регентство над человеческим родом!» Говоря это, она подняла угрожающую руку и, осыпая его упреками, призвала к себе обожествленного Клавдия, призраков умершего Силана и все преступления, совершенные безрезультатно. 15 1 Встревоженный ее поведением и предвкушая день, когда Британику исполнится четырнадцать лет, Нерон начал размышлять, то о склонности матери к насилию, то о характере своего соперника, — недавно выявленном в ходе испытания, которое, сколь бы тривиальным оно ни было, снискало ему широкую симпатию. Во время празднеств Сатурналий, пока его сверстники развлекались, бросая кости, чтобы выбрать короля, жребий выпал на Нерона. Другим он отдавал различные приказы, вряд ли способные заставить их покраснеть: но когда он приказал Британику встать, выйти в центр и запеть — в надежде высмеять юношу, мало знавшего трезвого, а тем более пьяного общества, — его жертва твердо начала стихотворение, намекающее на его изгнание из дома отца и с престола. Его поведение вызывало жалость, тем более очевидную, что ночь и веселье изгнали лицемерие. Нерон, осознав разгоревшееся чувство, удвоил свою ненависть; угрозы Агриппины стали мгновенными, поскольку у него не было оснований для предъявления уголовного обвинения брату и он не осмеливался открыто приказать его казни. Поэтому он попытался сохранить всё в тайне и приказал приготовить яд, его агентом стал Юлий Поллион, трибун преторианской когорты, ответственный за задержание осужденного отравителя Локусты, чья репутация преступника была высока. Ведь то, что никто из окружения Британника не должен был уважать ни справедливость, ни верность, было давно предопределено. Первую дозу юноша получил от своих учителей, но его кишечник был вскрыт, и он выделил лекарство, которое либо не обладало достаточной силой, либо содержало разбавленное вещество, препятствующее немедленному действию. Нерон, однако, нетерпимый такой лени в преступлениях, пригрозил трибуну и приказал казнить отравителя, сославшись на то, что их опасения по поводу скандала и подготовка к защите затягивают его освобождение из-за тревоги. Теперь они обещали, что смерть будет столь же внезапной, словно это будет сокрушительная работа стали; и в спальне Цезаря в спешке приготовили зелье, быстрота действия которого гарантировалась тайной проверкой ингредиентов. 16 1 Существовал обычай, согласно которому дети императоров должны были принимать пищу на виду у своих родственников, сидя за более скромным столом вместе с другими знатными людьми своего возраста. Там обедал Британик; и, когда дегустатор, выбранный из его слуг, попробовал его пищу, как твердую, так и жидкую, был найден следующий способ, чтобы избежать нарушения правила или раскрытия заговора путем убийства и господина, и слуги. Британику подали напиток, еще безвредный, очень горячий и уже опробованный; затем, когда он отказался от него, посчитав слишком теплым, ему влили холодную воду, а вместе с ней и яд; который так эффективно распространился по всему его организму, что он одновременно потерял голос и дыхание. В собравшейся компании поднялось испуганное движение, и самые недалекие начали расходиться; те, кто мог читать яснее, сидели неподвижно, их взгляды были прикованы к Нерону. Он, не меняя ни позы лежа, ни бессознательного положения, заметил, что это обычное явление, вызванное эпилепсией, которой Британик страдал с самого раннего детства: зрение и чувствительность возвращаются постепенно. Но от Агриппины, несмотря на то, что она старалась скрыть свои эмоции, исходила вспышка такого ужаса и душевной боли, что стало очевидно: она была так же совершенно ничего не знала, как и сестра принца Октавия. Она поняла, что ее последняя надежда рухнула — что был создан прецедент матереубийства. Октавия, несмотря на молодость и неопытность, тоже научилась скрывать свои печали, свои чувства, все свои эмоции. Поэтому после короткого молчания продолжился пир. 17 1 В ту же ночь произошло убийство Британника, и был сожжен его погребальный костер; погребальные принадлежности — достаточно скромные — были подготовлены заранее. Тем не менее, его прах был похоронен на Марсовом поле под таким проливным дождем, что толпа поверила, что это предвещает гнев богов на преступление, которое даже среди людей было оправдано многими, принимая во внимание древние примеры братской ненависти и тот факт, что самодержавие не знает товарищества. Многие современные авторы утверждают, что за несколько дней до убийства Нерон совершил самое ужасное из всех злодеяний в отношении юношеских лет Британника: в таком случае, его смерть перестает считаться преждевременной или жестокой, хотя именно в святилище трапезы, без передышки, позволенной ему обнять сестру, и на глазах у врага, поспешная участь постигла этого последнего потомка Клавдиев, над которым похоть совершила свою нечистую работу еще до яда. Спешка с похоронами была оправдана указом Цезаря, который напомнил, что «общепринятой традицией было убирать эти преждевременные похороны от глаз общественности и не задерживать их панегириками и процессиями. Однако теперь, когда он потерял поддержку брата, его оставшиеся надежды были сосредоточены не только на государстве, но и на том, что сенат и народ должны были еще больше ценить своего князя как единственного выжившего из семьи, рожденной для высоких властных династий». 18 1 Теперь он раздавал награды своим главным друзьям. Обвинителей было достаточно и для людей, которые, как они заявляли, придерживались аскетизма и в такой момент делили городские и загородные дома, словно добычу. Другие считали, что император принудил их к помилованию, мучимый совестью за свое преступление, но надеющийся на прощение, если сможет заставить влиятельных людей подчиниться, проявив щедрость. Но гнев его матери никакая щедрость не могла унять. Она приняла Октавию близко к сердцу; она часто и наедине общалась со своими друзьями; и, проявляя еще большую жадность, чем от природы, присваивала деньги из всех источников, по-видимому, для создания фонда на случай чрезвычайных ситуаций. Трибунов и центурионов она принимала любезно; и к именам и добродетелям знати — а знать еще существовала — она проявляла уважение, которое указывало на то, что она ищет лидера и фракцию. Нерон знал об этом и отдал приказ убрать военную стражу, которую она получила как жена и сохранила как мать монарха, вместе с немцами, недавно назначенными ей в качестве телохранителей с той же благосклонной целью. Чтобы на её приёмах не собиралось много посетителей, он выделил своё собственное заведение отдельно, поселил свою мать в доме, когда-то принадлежавшем Антонии, и во время своих визитов в её новые покои приходил в окружении толпы центурионов и уходил после формального поцелуя. 19 1 Ничто в списке смертных вещей не столь непостоянно и мимолетно, как слава, связанная с властью, не основанной на собственной силе. Тотчас же порог дома Агриппины был оставлен: соболезнований не было; визитов не было, за исключением нескольких женщин, неясно, из любви или ненависти. Среди них была Юния Силана, изгнанная Мессалиной из своего мужа Силана, как я уже рассказывал выше. Выдающаяся по крови, красоте и чувственности, она долгое время была близкой подругой Агриппины. Затем между ними произошла тайная ссора: Агриппина отговорила молодого вельможу Секстия Африкана от брака с Силаной, назвав её женщиной безнравственной и неопределенного возраста; не с намерением оставить Африкана себе, а чтобы богатая и бездетная вдова не перешла во владение мужа. Почувствовав перспективу мести, Силана подкупила двух своих клиентов, Итурия и Кальвизия, чтобы они взяли на себя обвинение; Ее поручение заключалось не в старой, часто повторяемой истории о том, что Агриппина оплакивала смерть Британника или разоблачала злодеяния Октавии, а в том, что она решила подтолкнуть Рубелия Плавта к революции — по материнской линии он был потомком обожествленного Августа в той же степени, что и Нерон, — и, как соратница его ложа, а затем и трона, вновь вступить в управление делами. Обязательства были переданы Итурием и Кальвизием Атимету, вольноотпущеннику тети Нерона, Домиции. Обрадованный этой неожиданной удачей — ведь между Агриппиной и Домицией существовала ожесточенная конкуренция — Атимет подстрекнул актера Париса, также вольноотпущенника Домиции, немедленно явиться и представить обвинение в самых мрачных красках. 20 1 Ночь была уже в самом разгаре, и Нерон затягивал её за бокалом вина, когда Парис — обычно в это время оживлявший императорский разгул, но теперь склонившийся к меланхолии — вошёл в комнату и, подробно изложив обвинение, так напугал своего слушателя, что тот решил не только убить свою мать и Плавта, но даже отстранить Бурра от командования на том основании, что тот был обязан своим повышением Агриппине и теперь расплачивался за этот долг. По словам Фабия Рустика, патенты Цецине Тускской, возлагающие на него обязанности преторианских когорт, действительно были написаны, но благодаря вмешательству Сенеки должность была сохранена за Бурром. Плиний и Клувий не упоминают о каких-либо подозрениях в лояльности префекта; и Фабий, безусловно, склонен переоценивать Сенеку, благодаря дружбе с которым он процветал. Что касается меня, то там, где власти единодушны, я буду следовать их мнению; если же их показания не совпадут, я запишу их под именами их спонсоров. — Взволнованный и жаждущий казни своей матери, Нерон не стал медлить, пока Бурр не пообещал, что, если ее вина будет доказана, последует смерть. «Но, — добавил он, — любому человеку, прежде всего родителю, должна быть предоставлена возможность защититься; а здесь не было обвинителей; только одинокий голос, и голос из дома врага. Пусть он примет во внимание тьму, бессонную ночь, проведенную в компании, все обстоятельства, столь способствующие безрассудству и неразумию». 21 1 Когда опасения императора таким образом утихли, на рассвете навестили Агриппину, которой предстояло выслушать обвинения и опровергнуть их или понести наказание. Эту работу выполнил Бурр под надзором Сенеки; в качестве свидетелей разговора присутствовало также несколько вольноотпущенников. Затем, после повторного изложения обвинений и их авторов, Бурр принял угрожающую позу. Агриппина собралась с духом: — «Я не удивлена, — сказала она, — что Силана, никогда не знавшая материнства, не имеет представления о материнском сердце: ибо родители не меняют своих детей так, как распутница меняет своих прелюбодеев. И если Итурий и Кальвизий, съев последний кусочек своих владений, оказывают своей престарелой госпоже последнюю жалкую услугу, предприняв предательство, разве это причина, по которой моя собственная прекрасная слава должна быть омрачена кровью моего сына, или совесть императора — кровью его матери? Что касается Домиции — я бы благодарила ее за вражду, если бы она соперничала со мной в благосклонности к моему Нерону, вместо того чтобы ставить эту комедию с помощью своего любовника Атимета и своего шута Париса. В те дни, когда мои советники готовили его усыновление, его проконсульскую власть, его консульство и другие шаги к его власти, она украшала пруды своего возлюбленного Байя. — Или пусть кто-нибудь выступит против меня и обвинит в подкупе стражи в столице, в подрыве верности провинций или, наконец, в соблазнении раба или вольноотпущенника на преступление! Могла ли я жить при Британнике на троне? И если Плавт или кто-то другой получит империю и будет судить, разве я должна предполагать, что найдется мало обвинителей, готовых предъявить мне обвинение не за случайные поспешные высказывания неуправляемой любви, а за вину, от которой может простить только сын?» Слушатели были тронуты, но она потребовала встречи с сыном. Там она не говорила ни в защиту своей невиновности, как будто могла питать сомнения, ни о своих заслугах, как будто хотела выставить их ему напоказ, а добилась мести своим обвинителям и признания для своих друзей. 22 1 Префектура по снабжению зерном была поручена Фаению Руфу; надзор за Играми, которые в то время готовил Цезарь, — Аррунцию Стелле; Египет — Тиберию Бальбиллу. Сирия была предназначена для Публия Антея; но позже, с помощью той или иной уловки, его притязания были упущены, и в конце концов он остался в Риме. Силана, с другой стороны, был изгнан; Кальвизий и Итурий также были отстранены от власти; Атимету был назначен смертный приговор, поскольку Парис был слишком влиятельной фигурой в разврате императора, чтобы быть наказанным. Плавт на данный момент был обойден молчанием. 23 1 Затем поступила информация о том, что Паллас и Бурр договорились вызвать Корнелия Суллу в империю, опираясь на его знатное происхождение и связь с Клавдием, зятем которого он стал благодаря браку с Антонией. Обвинение выдвинул некий Пэт, известный систематической скупкой конфискованных владений из казны и теперь явно виновный во лжи. Но невиновность Палласа вызывала меньше удовольствия, чем отвращение его высокомерие: когда были названы вольноотпущенники, в соучастии которых его якобы использовали, он ответил, что под своей крышей он никогда не подавал никаких распоряжений, кроме кивка или жеста руки; или, если требовалось дополнительное объяснение, он использовал письменно, чтобы избежать всякого обмена репликами. Бурр, хотя и находился под судом, записал свой голос среди судей. Прокурору был вынесен приговор о ссылке, а бухгалтерские книги, с помощью которых он восстанавливал забытые требования казны, были сожжены. 24 1 В конце года когорта, обычно присутствовавшая на страже во время Игр, была отозвана; цели заключались в том, чтобы создать большую видимость свободы, предотвратить развращение войск из-за слишком тесного контакта с театральной индульгенцией и проверить, будет ли население продолжать вести себя упорядоченно после отстранения своих стражей. Император по рекомендации прорицателей провел люстрацию города, поскольку в храмы Юпитера и Минервы ударила молния. 25 1 Консульство Квинта Волусия и Публия Сципиона было отмечено миром за границей и позорными деяниями внутри страны, где Нерон — скрывая свою личность под одеждой раба — бродил по улицам, борделям и винным лавкам столицы в сопровождении эскорта, обязанностью которого было хватать выставленные на продажу товары и нападать на всех встречных, причем жертвы настолько мало знали правду, что он сам нёс свои удары вместе с остальными, и отпечатки их остались на его лице. Тогда стало печально известно, что грабителем был Цезарь; бесчинства над знатными мужчинами и женщинами участились; другие, пользуясь некогда предоставленной им свободой, начали безнаказанно, под именем Нерона, совершать те же самые бесчинства со своими бандами; и ночь сгущалась, как в захваченном городе. Юлий Монтан, член сенаторского ордена, хотя и не занимал должности, встретился с императором в темноте и, поскольку тот с энтузиазмом отразил предложенное им насилие, узнал своего противника и попросил прощения, был вынужден покончить жизнь самоубийством, а извинения были истолкованы как упрек. Нерон же, менее склонный к авантюрам, окружил себя солдатами и толпами гладиаторов, которые должны были держаться в стороне от зарождающихся столкновений скромных масштабов и полузакрытого характера: если пострадавшая сторона вела себя слишком энергично, они бросали свои мечи на весы. Даже свободу действий актеров и театральных группировок он превратил в нечто вроде генеральных сражений, отказавшись от штрафов, предлагая призы и наблюдая за беспорядками сам, иногда тайно, очень часто открыто; до тех пор, пока население не раскололось между собой, и не возникла угроза еще более серьезных волнений, и единственным выходом не оставалось изгнание актеров из Италии и возвращение солдат на их места в театре. 26 1 Примерно в то же время сенат обсуждал беззакония вольноотпущенников, и было выдвинуто требование о том, чтобы в случае, если вольноотпущенник не заслуживает освобождения, бывшему владельцу было предоставлено право аннулировать освобождение. Предложение не испытывало недостатка в сторонниках; но консулы не осмелились внести его без согласия императора, хотя и сообщили ему в письменной форме о настроении сената. Нерон сомневался, стоит ли брать на себя ответственность за эту меру, поскольку его советников было мало, и их мнения расходились. Некоторые возмущались тем, что «дерзость, усилившаяся с обретением свободы, достигла такой степени, что вольноотпущенники больше не довольствовались равенством перед законом со своими покровителями, а насмехались над их покорностью и даже поднимали руки, чтобы ударить, без наказания — или с наказанием, предложенным ими самими! Ибо какое возмещение могло быть предоставлено пострадавшему покровителю, кроме как отправить его вольноотпущенника за сто миль на пляжи Кампании? Во всем остальном суды были открыты для обеих сторон на равных условиях; и какое-то оружие, которое невозможно было бы презирать, должно было быть вручено свободным. Для освобожденного раба не составило бы большого труда сохранить свою свободу тем же послушанием, которое ее заслужило: с другой стороны, отъявленные преступники заслуживали возвращения в рабство, чтобы страх мог заставить тех, кого доброта не исправила». 27 1 С другой стороны утверждалось, что «вина нескольких человек должна быть губительной только для них самих: права всего класса не должны пострадать. Ибо рассматриваемое сообщество было широко распространено. Из него в большом количестве набирались племена, декурии, помощники магистратов и священников; так же, как и когорты, зачисленные в столицу; в то время как происхождение большинства рыцарей и многих сенаторов не имело никакого другого источника. Если бы освобожденных отделили, то малочисленность свободных стала бы очевидной! Не без оснований наши предки, различая положение сословий, сделали свободу общим достоянием всех. Кроме того, были установлены две формы освобождения, чтобы оставить место для изменения мнения или новой милости. Все, чей покровитель не освободил их с помощью жезла, все еще, можно сказать, были связаны рабством. Владелец должен внимательно изучить достоинства каждого случая и не спешить с предоставлением того, что, будучи однажды предоставленным, могло бы быть предоставлено. «Не должны быть отняты». Эта точка зрения возобладала, и Цезарь написал сенату, что они должны рассматривать индивидуально все дела вольноотпущенников, обвиненных их покровителями: никакие общие права не должны быть отменены. — И вскоре его тетя лишилась своего вольноотпущенника Париса, внешне — посредством гражданского судопроизводства, и не без позора для суверена, по приказу которого был получен вердикт о незамужнем происхождении. 28 1 Тем не менее, оставалась некая тень республики. Между претором Вибуллием и плебейским трибуном Антистием возник спор, поскольку трибун приказал освободить нескольких недисциплинированных клакеров, заключенных в тюрьму претором. Отцы Церкви одобрили арест и осудили свободу, предоставленную Антистием. В то же время трибунам было запрещено посягать на преторскую и консульскую юрисдикцию или вызывать истцов из итальянских округов, если там возможен гражданский иск. Луций Пизон, назначенный консулом, добавил предложение о том, что их официальные полномочия по наказанию не должны осуществляться под их собственными крышами: наложенные ими штрафы не должны были вноситься в государственные счета казначеями-квесторами до истечения четырех месяцев; в течение этого периода допускались протесты, а решение оставалось за консулами. Полномочия эдилов также были сужены, и были установлены законодательные пределы, в пределах которых курульные или плебейские эдилы, в зависимости от обстоятельств, могли налагать арест или штрафы. Трибун Гельвидий Приск возбудил частный спор с казначеем-квестором Обультронием Сабином, утверждая, что тот безжалостно использует свое право продажи имущества против бедных. Затем император передал управление государственными счетами от квесторов префектам. 29 1 Организация этого департамента была изменчивой и часто видоизменяющейся. Август оставил выбор префектов на усмотрение сената; затем, когда возникли подозрения в незаконной агитации, кандидаты на должность выбирались по жребию из всего состава преторов. Это также оказалось недолговечным решением, поскольку жребий имел тенденцию отдавать предпочтение непригодным кандидатам. Затем Клавдий восстановил квесторов в должности и — чтобы их рвение не было притуплено страхом нажить врагов — гарантировал им продвижение по службе вне обычного порядка. Но, поскольку это была их первая должность магистра, им нужна была стабильность, которую обеспечивали зрелые годы: поэтому Нерон назначил на эту должность бывших преторов, прошедших проверку опытом. 30 1 В том же консульстве Випсаний Ленас был признан виновным в растрате в своей провинции Сардиния; Цестий Прокул был оправдан по обвинению в вымогательстве, выдвинутому критянами. Клодий Квириналис, который, будучи комендантом экипажей, дислоцированных в Равенне, своей распущенностью и свирепостью мучил Италию, словно Италию, самую жалкую из народов, предотвратил вынесение приговора с помощью яда. Каниний Ребил, который по юридическим знаниям и богатству превосходил величайших, избежал мучений старости и болезни, отпустив кровь из артерий; хотя из-за своих пороков, которыми он был печально известен, его считали неспособным на решимость совершить самоубийство. В противоположность этому, Луций Волузий ушел из жизни со всеми почестями, прожив девяносто три года, накопив благородное состояние честным трудом и сохранив нерушимую дружбу со многими императорами. 31 1 Во время консульства Нерона (во второй раз) и Луция Пизона произошло мало событий, заслуживающих упоминания, если только летописец не соизволит заполнить свои свитки панегириками фундаменту и балкам, на которых Цезарь воздвиг свой огромный амфитеатр на Марсовом поле; хотя, в соответствии с достоинством римского народа, было сочтено уместным отнести великие события на страницы истории, а такие подробности — на городскую газету. Тем не менее, колонии Капуи и Нуцерии были пополнены призывом ветеранов; населению выплачивалось пособие в размере четырехсот сестерциев с человека; и сорок миллионов были внесены в казну для поддержания стабильности государственного кредита. Кроме того, налог в размере четырех процентов на покупку рабов был отменен скорее формально, чем на деле: поскольку теперь требовалась оплата от продавца, покупатели обнаружили, что эта сумма включена в цену. Цезарь также издал указ, запрещавший любому магистрату или прокуратору в подведомственной ему провинции устраивать гладиаторские бои, демонстрации диких зверей или любые другие развлечения. Ранее подвластное государство страдало как от показной щедрости, так и от алчности своих правителей, которые, используя коррупцию, скрывали совершенные ими безрассудные преступления. 32 1 Был также принят сенатский указ, одновременно карательный и предостерегающий, согласно которому, если господин был убит своими собственными рабами, даже те, кто был освобожден по его воле, но оставался под одной крышей, должны были понести наказание вместе с остальными. Консул Луций Вар, осужденный задолго до этого по обвинению в вымогательстве, был восстановлен в своем звании. Помпония Грецина, женщина из знатного рода, замужем за Авлом Плавтием — о овациях которого после британской кампании я упоминал ранее, — и теперь обвиняемая в чужеземном суеверии, была оставлена под юрисдикцию своего мужа. Следуя древнему обычаю, он провел расследование, которое должно было определить судьбу и славу его жены, перед семейным советом и объявил ее невиновной. Помпонии была суждено долгое время и непрекращающаяся скорбь: ведь после того, как Юлия, дочь Друза, была убита в результате предательства Мессалины, она прожила сорок лет, облаченная в вечный траур и погруженная в вечную печаль; и эта непоколебимая стойкость, оставшаяся безнаказанной при правлении Клавдия, впоследствии стала залогом славы. 33 1 В том же году многие предстали перед судом. Публий Целер, один из тех, кого обвинила провинция Азия, не мог оправдать: поэтому он приостановил дело до смерти подсудимого от старости; ибо в убийстве (уже зафиксированном) проконсула Силана Целер совершил преступление достаточно серьезное, чтобы покрыть все остальные его проступки. Киликийцы выдвинули обвинение против Коссутиана Капитона, сомнительной и отвратительной личности, который полагал, что та же самая наглость, которую он проявил в столице, будет допустима в провинции. Однако, побежденный упорством обвинения, он в конце концов отказался от своей защиты и был осужден по закону о вымогательстве. В защиту Эприя Марцелла, от которого ликийцы требовали возмещения ущерба, были развязаны настолько эффективные интриги, что ряд его обвинителей были наказаны ссылкой на том основании, что они подвергли опасности невиновного человека. 34 1 С назначением Нерона консулом в третий раз, Валерий Мессала вступил в должность его коллеги; его прадед, оратор Корвин, теперь лишь немногие из стариков помнят как занимавший ту же должность в магистратуре, что и обожествленный Август, дед Нерона в третьей степени. Однако честь знатного рода получила некоторое увеличение в виде ежегодной субсидии в пятьсот тысяч сестерциев, на которую Мессала мог содержать честную бедность. Император также назначил ежегодное жалование Аврелию Котте и Гатерию Антонину, хотя они растратили свои семейные имения. В начале года война между Парфией и Римом за Армению, слабо начатая и до сих пор затянувшаяся, была возобновлена с новой силой. С одной стороны, Вологес отказался лишить своего брата Тиридата царства, которое сам ему подарил, или считать его даром чужеземной державы; с другой стороны, Корбулон считал, что величие римской нации должно вернуть старые завоевания Лукулла и Помпея. Кроме того, армяне — чья верность вызывала сомнения — призывали на помощь обе державы; хотя по географическому положению и обычаям они были ближе к парфянам, были связаны с ними браками и, не зная о свободе, были более склонны к рабству в этом регионе. 35 Тем не менее, главная трудность для Корбулона заключалась скорее в противодействии летаргии его войск, чем в предотвращении вероломства врагов. Легионы, переброшенные из Сирии, после окончания долгого мира проявили явное нежелание выполнять обязанности римского лагеря. Было хорошо известно, что в его армии были ветераны, никогда не служившие в дозоре или карауле, которые считали крепостные стены и рва необычными и любопытными объектами и не имевшие ни шлемов, ни нагрудников — отточенные и преуспевающие воины, отслужившие свой срок в городах. Соответственно, после увольнения тех, кто был нетрудоспособен из-за возраста или плохого здоровья, он запросил подкрепление. Ополчение было проведено в Галатии и Каппадокии, и к нему был добавлен легион из Германии с его вспомогательным конным и пехотным составом. Вся армия содержалась в палатках, несмотря на такую суровую зиму, что покрытую льдом землю пришлось раскапывать, прежде чем можно было поставить палатки. Из-за сильного холода у многих солдат обморожены конечности, а некоторые погибли при несения караульной службы. Был зафиксирован случай с солдатом, несшим связку дров, у которого руки замерзли до такой степени, что прилипли к грузу и отвалились от пней. Сам Корбуло, легко одетый и без головного убора, постоянно находился среди своих солдат, на марше или во время их работы, восхваляя стойких, утешая слабых и подавая пример всем. Затем, из-за сурового климата и условий службы, непокорность и дезертирство стали обычным явлением, и лечение стали применять с особой строгостью. Ибо, в отличие от правил других армий, милосердие не прощалось за первое и второе правонарушение, но тот, кто покинул знамя, немедленно искупал свою вину своей жизнью. Опыт показал, что такое обращение было благотворным и лучше, чем жалость: в лагере случаев дезертирства было меньше, чем в тех, где помилования были обычным делом. 36 1 В промежутке, до наступления весны, Корбуло держал легионы в лагере и распределил вспомогательные когорты по подходящим местам, приказав не рисковать вступать в бой без боя: ответственность за эти гарнизонные посты он поручил Пачцию Орфиту, занимавшему должность старшего центуриона. Орфит, несмотря на то, что отправил письменное сообщение о том, что варвары потеряли бдительность и появилась возможность для успешного сражения, получил приказ оставаться в своих рядах и ждать прибытия более крупных сил. Однако с появлением из соседних фортов нескольких эскадронов, недостаточно опытных, чтобы требовать боя, он нарушил приказ, вступил в бой с противником и был разбит. Его поражение, в свою очередь, настолько деморализовало войска, которые должны были прийти ему на помощь, что они поспешно отступили на свои позиции. Этот инцидент испытал терпение Корбуло; После резкого выговора Пачцию ему, его префектам и его людям было приказано расположиться лагерем за пределами крепостной стены; и в этом унизительном положении их держали до тех пор, пока не освободили по просьбе всего войска. 37 1 Но Тиридат — теперь поддерживаемый, помимо своих вассалов, помощью своего брата Вологеса — начал беспокоить Армению уже не тайком, а в открытой войне, разоряя общины, которые он считал верными нам, или, если против него применялась сила, избегая контакта и, перемещаясь туда-сюда, сея ужас, который порождался скорее слухами, чем мечом. Поэтому Корбулон, разочарованный в своих настойчивых поисках битвы и вынужденный подражать врагу, перенося оружие из округа в округ, разделил свои силы, чтобы легаты и префекты могли одновременно атаковать в разных точках: в то же время он приказал царю Антиоху двинуться на соседние с ним префектуры. Ибо Фарасман, казнивший своего сына Радамиста как предателя, теперь вел свою старую вражду с армянами с готовностью, призванной свидетельствовать о его верности нам; В то время как моски, наиболее преданные римскому союзу племена, впервые были переманены на свою сторону и начали совершать набеги на менее доступные части Армении, планы Тиридата полностью изменились, и он начал посылать легации, требуя от своего имени и от имени Парфии объяснений, «почему после недавней передачи заложников и возобновления дружбы, призванной проложить путь к дальнейшим милосердиям, его выселяют из его многолетнего владения Арменией. Единственная причина, по которой сам Вологес пока не предпринимал никаких действий, заключалась в том, что они оба предпочитали действовать путем споров, а не силой. Но если война будет продолжаться, дом Арсаков не будет испытывать недостатка в доблести и удаче, которые уже несколько раз были продемонстрированы римскими катастрофами». Корбуло, располагавший достоверной информацией о том, что Вологес был задержан в результате восстания в Гиркании, в ответ посоветовал Тиридату обратиться к императору с просьбой: — «Стабильный трон и бескровное правление могут выпасть ему, если он откажется от смутной и далекой надежды ради той, которая была ему по силам и предпочтительнее». 38 1 Затем, поскольку эти послания и контр-послания ни к чему не приводили в установлении окончательного мира, было решено назначить время и место для личной встречи. Тиридат объявил, что с ним будет присутствовать тысяча всадников; что касается войск всех родов войск, которые могли бы сопровождать Корбулона, он не выдвигал никаких условий, если бы они пришли без кирас и шлемов под видом мира. Любой человек — и прежде всего, опытный и дальновидный вождь — должен был понять варварскую уловку и осознать, что мотив для указания ограниченного числа с одной стороны и предложения большего с другой заключался в подготовке акта предательства; поскольку, если незащищенные люди будут закрыты для кавалерии, обученной стрельбе из лука, численное превосходство будет бесполезно. Однако, притворившись, что ничего не понимает, он ответил, что обсуждения национального значения целесообразнее проводить в присутствии всех армий; и выбрал место, одна половина которого представляла собой пологие холмы, подходящие для пехотных линий, а другая простиралась на равнину, допускающую размещение конных эскадронов. Первым на поле боя в назначенный день Корбулон разместил на флангах союзную пехоту и вспомогательные войска, предоставленные царем; в центре шестой легион, в состав которого он включил три тысячи человек третьего легиона, был созван из другого лагеря ночью: одинокий орел создавал у зрителя впечатление единого легиона. День уже клонился к закату, когда Тиридат занял позицию на расстоянии, с которого его было скорее видно, чем слышно: поэтому римский полководец, не посоветовавшись, приказал своим войскам разойтись по лагерям. 39 1 Царь, подозревая либо хитрость с разных направлений, в которых одновременно двигались наши люди, либо надеясь перекрыть поставки, поступающие к нам через Эвксин и город Трапез, поспешно покинул город. Однако он был не только бессилен помешать доставке припасов, поскольку они перевозились через горы, занятые нашими постами, но и Корбуло, чтобы избежать затяжной и бесплодной кампании и одновременно заставить армян обороняться, приготовился разрушить их крепости. Самая сильная в этой сатрапии была известна как Воландум, и он оставил её себе: меньшие крепости он оставил командующему легионалов Корнелию Флакку и префекту лагеря Инстейу Капитону. Затем, осмотрев оборонительные сооружения и приняв соответствующие меры для штурма, он призвал войска «вытеснить из его логова этого непостоянного врага, не склонного ни к миру, ни к битве, но признавшего свою вероломность и трусость бегством, и нанести удар как ради славы, так и ради добычи». Затем он разделил армию на четыре части. Одну, выстроившись в черепаший строй, он повел подрывать вал, другой приказал продвинуть лестницы к стенам, а сильный отряд должен был метать факелы и копья из военных орудий. Пращникам каждого типа была назначена позиция для метания пуль на дальние расстояния — цель заключалась в том, чтобы, когда опасность угрожала всем одинаково, давление в одной точке не ослаблялось подкреплением из другой. В ходе дальнейших действий армия проявила такой энтузиазм, что, не прошло и трети дня, стены были очищены от защитников, баррикады у ворот разрушены, укрепления взяты эскалацией, а все взрослое население предано мечу: все без потери ни одного солдата и с крайне небольшим количеством раненых. Толпа мирных жителей была продана с аукциона; остальная добыча стала собственностью победителей. Командир легиона и префект пользовались одинаковой удачей; А после того, как три форта были взяты штурмом за один день, остальные капитулировали от паники или, в некоторых случаях, по собственному желанию жителей. — Все это вселяло уверенность в нападение на столицу страны Артаксату. Однако легионы не пошли по кратчайшему пути, поскольку использование моста через Аракс, протекающего прямо под городскими стенами, привело бы их на расстояние, доступное для метательных снарядов: переправа осуществлялась на некотором расстоянии и по более широкому броду. 40 1 Но Тиридат, разрываемый между стыдом и страхом, что, если он согласится на осаду, то создаст впечатление своей беспомощности перед ней, а если вмешается, то может запутать себя и свои конные войска на безвыходной местности, решил в конце концов выставить свои войска, выстроенные для битвы; затем, если представится день, либо начать бой, либо, имитируя бегство, найти возможность для какой-нибудь военной уловки. Поэтому он внезапно атаковал римскую колонну со всех сторон, но не застал врасплох нашего полководца, который расположил свою армию как для битвы, так и для пути. На правом фланге шел третий легион, на левом — шестой, а в центре — отобранный контингент десятого легиона: обоз был доставлен вглубь линии фронта, а тыл охраняла тысяча всадников, которым было приказано отражать атаку в ближнем бою, но не преследовать противника, если он начнет отступать. На флангах находились безмозглые лучники и остальная часть кавалерии, левое крыло простиралось дальше вдоль подножия горного хребта, так что, если бы противник попытался прорваться, его можно было бы встретить как спереди, так и путем окружения. С другой стороны, Тиридат предпринимал беспорядочные атаки, никогда не приближаясь вплотную к противнику с метательными копьями, а попеременно угрожая боем и вызывая панику в надежде ослабить строй и атаковать его, находясь в изоляции. Затем, поскольку не было резкого нарушения сплоченности, и единственным достигнутым результатом было то, что декурион кавалерии, который слишком смело двинулся вперед и был поражен градом стрел, своим примером подтвердил повиновение остальных, он отступил, когда начала сгущаться темнота. 41 1 Разбив лагерь на этом месте, Корбулон решил вопрос, следует ли ему оставить обоз, двинуться прямо на Артаксату с легионами под покровом ночи и осадить город, на который, как он предполагал, отступил Тиридат. Позже, когда разведчики пришли с известием о том, что путешествие царя будет долгим и трудно сказать, куда он направляется — в Мидию или Албанию, он дождался рассвета, но послал легковооруженные войска вперед, чтобы в промежутке образовать кордон вокруг стен и начать атаку издалека. Однако горожане добровольно открыли ворота и сдались вместе со своим имуществом римлянам. Эта оперативность обеспечила их личную безопасность; сама Артаксата была подожжена, разрушена и сравнена с землей; ибо, учитывая протяженность стен, удержать ее без мощного гарнизона было невозможно, а численность наших войск была невелика, чтобы разделить их между содержанием сильных оборонительных сил и проведением кампании; При этом, если бы это место осталось невредимым и без охраны, сам факт его захвата не принес бы ни пользы, ни славы. Кроме того, было чудо, посланное, по-видимому, Небесами: до Артаксаты пейзаж сверкал на солнце, но внезапно территория, окруженная укреплениями, была настолько полностью окутана облаком тьмы и отделена от внешнего мира молниями, что возобладало убеждение, что она обречена на гибель враждебным действием богов. — За все это Нерон был провозглашен Императором, и в соответствии с указом сенатора были проведены благодарственные службы; были установлены статуи и арки, а последовательные консульства были посвящены суверену; а дни, когда была одержана победа, когда она была объявлена, когда было принято соответствующее решение, должны были быть включены в число национальных праздников. Поступали и другие предложения в том же духе, настолько экстравагантные, что Гай Кассий, согласившийся на другие почести, заметил, что если богам нужно проявлять благодарность, соизмеримую с щедростью судьбы, то весь год слишком короток для их благодарственных молитв, и по этой причине следует различать собственно святые дни и рабочие дни, в которые люди могли бы поклоняться Небесам, не отвлекаясь от земных дел. 42 1 И вот герой бурной и противоречивой карьеры, навлекший на себя множество ненависти, получил осуждение, хотя и не без ущерба для популярности Сенеки. Это был Публий Суиллий, грозный и продажный фаворит правления Клавдия, теперь менее униженный переменами времен, чем того желали его враги, и скорее склонный считаться преступником, чем просителем. Считалось, что для того, чтобы сокрушить его, был возобновлен более ранний декрет сената, а также наказания, предусмотренные законом Цинция против адвокатов, которые ходатайствовали за прибыль. Суиллий сам не щадил ни жалоб, ни осуждений, используя свободу, свойственную не только его вспыльчивому нраву, но и преклонному возрасту, и нападая на Сенеку как на «озлобленного врага друзей Клавдия, под властью которого он пережил заслуженное изгнание». В то же время, поскольку его единственным опытом были книжные исследования и целеустремлённые юноши, он скептически относился к тем, кто использовал живое и простое красноречие для защиты своих сограждан. Сам он был квестором Германика; Сенека — прелюбодеем под крышей князя. Получить в качестве добровольного дара награду за доблестную службу — разве это преступление, заслуживающее более сурового наказания, чем осквернение ложа императорских принцесс? Какими знаниями, какими правилами философии он за четыре года царской милости заработал триста миллионов сестерциев? В Риме его сети были расправлены для бездетных и их завещаний: Италия и Провинции были высосаны досуха его безграничным ростовщичеством. Но у него, Суиллия, были его с трудом заработанные и скромные полномочия! Он предпочел бы терпеть обвинения, суды, все что угодно, лишь бы не склонить свою старую, самобытную честь перед этим выскочкой, добившимся успеха». 43 1 Не было недостатка в аудиторах, которые могли бы дословно или с изменениями в худшую сторону передать Сенеке его замечания. Обвинители были обнаружены и выдвинули свои обвинения — в том, что провинциалы были разграблены во время правления Суиллия в Азии и что имело место растрата государственных средств. Затем, поскольку обвинение получило год на расследование, казалось, что быстрее начать разбираться с его проступками на родине, свидетели которых были готовы. Таким образом, к обвинению Суиллия были приписаны ядовитое обвинение, которое привело Квинта Помпония к необходимости гражданской войны; преследование до смерти дочери Друза Юлии и Поппеи Сабины; поимка Валерия Азиатика, Лусия Сатурнина и Корнелия Лупа; наконец, осуждение армии римских всадников и вся история жестокости Клавдия. В свою защиту он настаивал, что ни одно из этих действий не было совершено добровольно, и что он лишь подчинился государю; пока Цезарь не прервал его речь, заявив, что из документов отца ему известно, что тот не принуждал никого к преследованию. Затем прозвучали доводы Мессалины, и защита начала шататься: — «Почему же никто другой не был выбран, чтобы дать слово этому кровожадному негодяю? Наказание должно быть вынесено этим преступникам, когда, распорядившись деньгами, они вменили преступление другим». Поэтому, после конфискации половины его имущества — поскольку его сыну и внучке была отдана другая половина, и аналогичное освобождение было предоставлено имуществу, полученному ими по завещанию матери или бабушки, — он был сослан на Балеарские острова. Ни с висящей на волоске судьбой, ни с вынесенным приговором его дух не сломился; Позже утверждалось, что жизнь в роскоши и изобилии сделала его уединение невыносимым. Когда его сына Неруллина атаковали обвинители, которые опирались на непопулярность отца и обвинения в вымогательстве, император наложил вето на том основании, что месть удовлетворена. 44 1 Почти одновременно плебейский трибун Октавий Стрелец, безумно влюбленный в замужнюю женщину по имени Понтия, выкупил щедрыми дарами сначала акт прелюбодеяния, а затем и ее уход от мужа. Он сам пообещал жениться и заручился аналогичным обещанием от нее. Однако, освободившись, женщина начала медлить, умолять отца о нежелании жениться, а когда появилась надежда на более богатый брак, отказалась от своего обещания. Октавий же, то протестовал, то угрожал, апеллируя к разрушению своей репутации, к истощению своего состояния и, наконец, отдавая ей свою жизнь, все, что он еще мог назвать своей. Когда его оскорбили, он попросил утешения в виде одной ночи, чтобы унять жар и научиться контролировать себя в будущем. Ночь была назначена, и Понтия доверила дежурство в своей спальне служанке. Октавий вошёл с одним вольноотпущенником, спрятав кинжал в одежде. Любовь и гнев, как обычно, шли своим чередом: упреки и мольбы, порицания и возмездия; часть ночи он посвятил страстям; разгоревшийся от них, как казалось, он пронзил её своим оружием, пока она ничего не подозревала; ранив прибежавшую служанку, он выбежал из комнаты. На следующий день убийство стало очевидным, и личность убийцы не вызывала сомнений: было доказано, что он был с ней. Тем не менее, вольноотпущенник утверждал, что преступление совершил он сам; он отомстил, по его словам, за обиды своего покровителя; и этот пример преданности был настолько поразительным, что поколебал веру некоторых, когда оправившись от раны, служанка смогла рассказать правду. Октавий, после того как отложил свой трибунал, был привлечен к ответственности перед консулами отцом жертвы и приговорен по решению сената по закону об убийстве. 45 1 Не менее яркий пример безнравственности в этом году положил начало серьезным общественным бедствиям. В столице жила некая Поппея Сабина, дочь Тита Оллия, хотя она и взяла имя своего деда по материнской линии, Поппея Сабина, известного своей памятью, который, благодаря почестям консульства и триумфальным знакам отличия, затмевал ее отца: ибо Оллий стал жертвой дружбы с Сеяном еще до того, как занял высокие должности. Она была женщиной, обладавшей всеми преимуществами, кроме характера. Ее мать, затмив красоты своего времени, наделила ее и славой, и красотой: ее богатство соответствовало отличию ее происхождения. Ее беседы были увлекательными, ее остроумие не лишено смысла; она демонстрировала скромность и практиковала распущенность. На публике она появлялась редко, и то с полузакрытым лицом, чтобы не совсем удовлетворить зрителя, — или, возможно, потому что это ей подобало. Она никогда не щадила свою репутацию и не делала различий между мужьями и прелюбодеями: не поддаваясь ни собственной, ни чужой страсти, она переносила свои желания туда, где предлагалась материальная выгода. Так, живя в браке с Руфрием Криспином, римским всадником, от которого у нее родился сын, она была соблазнена Отоном, его молодостью, сладострастием и его известным положением самого любимого друга Нерона: и вскоре прелюбодеяние было дополнено браком. 46 1 Отон, возможно, из-за любовной неосторожности, начал восхвалять внешность и грацию своей жены в присутствии императора; или, возможно, его целью было разжечь желание государя и, благодаря дополнительной связи совместной собственности на одну женщину, укрепить собственное влияние. Его голос часто раздавался, когда он, поднимаясь от стола Цезаря, заявлял, что, по крайней мере, должен вернуться к своей жене — что ему достались тот сан и красота, о которых мечтал весь мир и которыми наслаждались счастливые. Ввиду этих и подобных побуждений не было никаких утомительных задержек; и Поппея, допущенная в ее присутствие, приступила к утверждению своего превосходства; сначала с помощью уговоров и хитрости, притворяясь, что она слишком слаба, чтобы противостоять своей страсти, и что она была пленена красотой Нерона; Затем — по мере того, как любовь императора становилась всё более пылкой — она переходила к высокомерию и, если её задерживали более чем на вторую ночь, настаивала на том, что она жена и не может отказаться от своего замужнего статуса, будучи связанной с Отоном образом жизни, которому никто не мог сравниться: — «Его отличало истинное величие ума и одежды; в нём она созерцала княжеские манеры; в то время как Нерон, скованный своей ничтожной любовницей и объятиями акта, не извлёк из этого рабского сожительства ничего, кроме низменного и потрепанного». Отону было запрещено вступать в обычную близость с государем; затем — в его приёмы и свиту; наконец, чтобы предотвратить его роль соперника Нерона в Риме, его назначили в провинцию Лузитания; до начала гражданской войны он жил не так, как в своем печально известном прошлом, а честно и без упреков, легкомысленно проводя досуг и более сдержанно распоряжаясь своими служебными полномониями. 47 1 С тех пор Нерон не искал прикрытия для своих развратных поступков и преступлений. Он испытывал особое подозрение к Корнелию Сулле, чью природную медлительность он совершенно неправильно понимал, считая его проницательным человеком с даром симуляции. Его опасения усилились из-за лживости Грапта, вольноотпущенника Цезаря, которого опыт и возраст познакомили с окружением императоров, начиная с Тиберия. Мульвийский мост в то время славился своими ночными развлечениями, и Нерон имел обыкновение часто посещать его, чтобы дать своим излишествам больше свободы за пределами города. Поэтому Грапт выдумал историю о том, что для принца была устроена засада на случай его возвращения по Фламиниевой дороге; что этого удалось избежать, поскольку он вернулся другим путем в сады Саллюста; И что автором заговора был Сулла — в основе истории лежало то, что, по стечению обстоятельств, несколько бунтовщиков в одной из подростковых выходок, столь распространенных в то время, повергли слуг императора по дороге домой в необоснованную панику. Ни раб, ни клиент Суллы не были опознаны; а его презренная натура, неспособная ни на какие поступки, была совершенно несовместима с обвинением: тем не менее, как будто его признали виновным, он получил приказ покинуть свою страну и запереться в стенах Массилии. 48 1 Под руководством тех же консулов были предоставлены аудиенции для делегаций из Путеоли, направленных в сенат отдельно декурионами и населением; первые выступали против насилия толпы, вторые — против алчности магистратов и ведущих граждан в целом. Чтобы предотвратить конфликты, дошедшие до метания камней и угроз поджога, которые могли бы привести к кровопролитию, Гай Кассий был избран для применения мер по урегулированию конфликта. Поскольку спорящие отказались терпеть его суровость, поручение по его просьбе было передано братьям Скрибонию; им была предоставлена преторианская когорта, ужасы которой, вместе с несколькими казнями, восстановили мир в городе. 49 1 Я бы не стал публиковать банальное постановление сената, разрешающее городу Сиракузы превышать количество участников гладиаторских боев, если бы Трасея Пет, выступив против него, не предоставил своим противникам возможность осудить его голос. «Почему, — спрашивали, — если он считал свободу сенаторов необходимостью для государства, он цеплялся за такие пустяки? Почему бы не оставить свои убеждения или отговоры для тем, касающихся войны или мира, финансов и права, а также других вопросов, от которых зависело благополучие Рима? Каждый член, получая привилегию высказать свое мнение, мог свободно выражать любые взгляды и требовать обсуждения. — Или же единственной желательной реформой было то, чтобы представления в Сиракузах не были слишком либеральными? И разве все остальное во всех сферах империи было столь же достойным восхищения, как если бы у руля стояла не рука Нерона, а рука Тразеи? Но если самые важные вопросы замалчивались из-за игнорирования их существования, насколько же больше это было долгом не касаться несущественных вещей!» Трасея же, в ответ на настойчивые просьбы друзей, заявил, что внесение поправок в подобные указы было вызвано не незнанием существующих обстоятельств, а тем, что он оказывал членам парламента любезность, ясно давая понять, что они не будут скрывать свою заинтересованность в важных делах, когда смогут уделить внимание даже самым незначительным. 50 1 В том же году, в результате неоднократных требований общественности, жаловавшейся на взимание налогов сборщиками, Нерон колебался, не следует ли ему издать указ об отмене всех косвенных налогов и представить эту реформу как самый благородный дар человечеству. Однако его импульсивность, после долгих предварительных похвал в адрес его великодушия, была сдержана его старшими советниками, которые указали на неизбежность распада империи, если доходы, на которых существовало государство, будут сокращены: — «Ибо как только будут отменены пошлины на импорт, логичным следствием станет требование отмены прямых налогов. В значительной степени сборщики налогов были созданы консулами и плебейскими трибунами, когда свобода римской нации еще была в самом расцвете сил: более поздние изменения были внесены лишь для того, чтобы сумма доходов и необходимые расходы совпадали. В то же время, безусловно, следует обуздать алчность сборщиков налогов; в противном случае система, которая годами существовала без жалоб, может быть подвергнута критике из-за новых, более жестких мер». 51 1 Поэтому император издал указ о том, что правила, касающиеся каждого налога, до сих пор державшиеся в секрете, должны быть вывешены для всеобщего ознакомления. Претензии, которые ранее считались недействительными, не должны были возобновляться по истечении года; в Риме претор — в провинциях пропреторы или проконсулы — должны были отказаться от обычного порядка судебного разбирательства в пользу исков против сборщиков налогов; солдаты должны были сохранять свой иммунитет, за исключением товаров, которые они предлагали на продажу; и были другие чрезвычайно справедливые постановления, которые соблюдались некоторое время, а затем отменялись. Однако отмена «сорокового», «пятидесятого» и других нерегулярных сборов, для которых мытари придумали названия, до сих пор действует. В провинциях, расположенных за морем, транспортировка зерна была снижена, и было установлено, что грузовые суда не должны включаться в оценку имущества купца и не должны рассматриваться как облагаемые налогом. 52 1 Двое обвиняемых из провинции Африка, в которой они обладали проконсульской властью, были оправданы Цезарем: Сульпиций Камерин и Помпей Сильван. Противниками Камерина были частные лица, и их было немного, а вменяемые ему преступления представляли собой скорее акты жестокости, чем растраты: вокруг Сильвана собралась толпа обвинителей, которые требовали времени для представления своих свидетелей. Обвиняемый настаивал на немедленном представлении своего дела и добился своего благодаря своему богатству, бездетности и преклонному возрасту, который, однако, он продлил дольше, чем жизнь охотников за богатством, благодаря интригам которых он избежал наказания. 53 1 До этого периода в Германии царило спокойствие благодаря настрою наших командующих, которые, теперь, когда триумфальные символы утратили свою актуальность, ожидали большего признания за поддержание мира. Главными командирами армии в то время были Помпей Паулин и Луций Вет. Однако, чтобы не оставлять войска без дела, первый завершил строительство дамбы для предотвращения разливов Рейна, начатое за шестьдесят три года до этого Друзом; в то время как Вет готовился соединить Мозель и Арар, проложив между ними канал; чтобы товары, перевозимые морем, а затем вверх по Роне и Арару, могли доставляться по каналу и в конечном итоге в океан: этот метод устранил бы естественные трудности маршрута и создал бы судоходную дорогу между берегами Запада и Севера. Этот план был сорван из-за зависти Элия Грацилиса, наместника Бельгики, который отговаривал Вета от ввода своих легионов в провинцию, находящуюся вне его компетенции, и от попыток таким образом завоевать популярность в Галлии, «что, по его словам, вызвало бы опасения императора» — обычное право вето на честные начинания. 54 1 Однако из-за постоянного бездействия армий распространился слух, что легаты были лишены полномочий руководить ими в борьбе против врага. В связи с этим фризы переселили свое население на берег Рейна; трудоспособных мужчин — через леса и болота, а невоеннорожденных — к озерам. Здесь они поселились на полянах, отведенных для нужд войск; инициаторами были Веррит и Малорикс, которые осуществляли над племенем царскую власть, подобную той, что существует в Германии. Они уже обустроили свои жилища, засеяли поля и обрабатывали землю, словно родились на ней, когда Дубиус Авит, захвативший провинцию у Паулина, угрожая им римским оружием, если они не отступят в свой старый округ или не получат от императора разрешение на новое место, вынудил Веррита и Малорикса взять на себя задачу подачи петиции. Они отправились в Рим, где в ожидании Нерона, у которого были другие заботы, посетили обычные места, показанные варварам, и среди них театр Помпея, где им предстояло оценить численность населения. Там, чтобы скоротать время (у них не было достаточных знаний, чтобы развлечься этим представлением), они задавали вопросы о толпе, сидящей в зале, — о различиях между орденами — кто были рыцари? — где был сенат? — когда заметили нескольких мужчин в иностранной одежде на сенаторских креслах. Они поинтересовались, кто они, и, услышав, что это комплимент посланникам народов, отличившихся храбростью и дружбой с Римом, воскликнули, что ни один народ в мире не может сравниться с германцами ни в оружии, ни в верности, спустились вниз и заняли свои места среди Отцов Церкви. Этот поступок был воспринят зрителями с одобрением, как проявление первобытной импульсивности и благородного соперничества. Нерон вручил обоим римское гражданство и приказал фризам покинуть этот район. Поскольку они проигнорировали приказ, к ним было применено принуждение путем неожиданной отправки отряда вспомогательной конницы, которая захватила или убила наиболее упрямых из тех, кто оказал сопротивление. 55 1 Затем эту же территорию захватили ампсиварии, более могущественный клан, не только по численности, но и из-за сочувствия, которое к ним испытывали соседние племена, поскольку они были изгнаны хауками и теперь представляли собой бездомный народ, молящий о спокойном изгнании. Они также пользовались поддержкой Бойокала, как его называли, известной личности среди этих кланов, и в то же время верной нам: — «Во время восстания херусков, — напомнил он нам, — он был закован в цепи по приказу Арминия; затем он служил под руководством Тиберия и Германика; и теперь он венчал пятидесятилетнее повиновение, подчиняя свой народ нашей власти. Зачем такой участок чистой земли должен оставаться пустым только для того, чтобы в какой-то далекий день перевести туда стада и отары солдат? Пусть, конечно, они держат резервации для скота среди голодающих людей, но не до такой степени, чтобы выбирать пустыню и уединение в качестве соседей вместо дружественных народов! Когда-то эти поля принадлежали чамави; затем тубантам, а позже усипам. Как небо было дано богам, так и земля досталась роду смертных, и то, что не имело арендатора, было общей собственностью». Затем, подняв глаза к солнцу и призвав остальное небесное воинство, он потребовал, словно лицом к лицу с ними: «Если они хотят взглянуть на пустую землю, пусть скорее затопят ее морем и арестуют этих пожирателей земли!» 56 1 Авит, которого не тронуло это обращение, ответил, что все люди должны подчиняться велениям своих высших: так было предписано богами, к которым они обращались с мольбами, чтобы именно римский народ принимал решение о том, что давать, а что отнимать, и чтобы у них не было других судей, кроме них самих. Таков был его ответ ампсивариям как народу: Бойокалу он сказал, что в память об их дружбе дарует ему землю. Герман с негодованием отверг это предложение как плату за измену: — «Нам может не хватать, — добавил он, — земли, чтобы жить, но не земли, чтобы умереть». Таким образом, они расстались с горечью с обеих сторон. Ампсиварии пригласили бруктеров, тенктеров и еще более отдаленные племена присоединиться к ним в войне: Авит написал Куртилию Манции, командующему верховной армией, с просьбой переправиться через Рейн и поднять оружие в тылу; сам он повел свои легионы на территорию тенктеров, угрожая им уничтожением, если они не откажутся от дела союзников. Они отделились соответственно; та же угроза отпугнула бруктеров; и поскольку остальные также отказались от опасного и чуждого дела, клан Ампсиварий, оказавшись таким образом изолированным, отступил к усипи и тубантам. Изгнанные со своей земли, они искали убежище у хаттов, затем у херусков; и после долгого странствия, во время которого с ними обращались поочередно как с гостями, как с нищими и как с врагами, их молодые люди нашли смерть на чужой земле, а те, кто не достиг призывного возраста, были распределены в качестве добычи. 57 1 Тем же летом разразилась великая битва между гермундурами и чатти, которые пытались силой захватить реку, являвшуюся одновременно богатым источником соли и границей между племенами. Помимо страсти к решению всех вопросов мечом, они придерживались глубоко укоренившегося религиозного убеждения, что эта местность находится особенно близко к небесам и что нигде боги не уделяют столь непосредственного внимания человеческим молитвам. Поэтому, по божественной милости, соль в этой реке и в этих лесах производилась не путем испарения воды в оставленном морем водоеме, как в других странах, а путем выливания ее на пылающую груду деревьев, при этом кристаллизация происходила в результате соединения двух противоположных элементов — воды и огня. Борьба, которая закончилась в пользу гермундуров, оказалась более катастрофической для чатти, поскольку обе стороны, в случае победы, посвятили враждебное воинство Марсу и Меркурию; обет, подразумевающий истребление лошадей, людей и всего сущего. Угрозы врага, таким образом, обрушились на него самого. Но федеративное сообщество Убиан столкнулось с неожиданной катастрофой. Вырываясь из земли, пожары охватили фермерские дома, посевы и деревни повсюду и вскоре приблизились к самим стенам недавно основанной колонии. Ничто не могло их потушить — ни дождь, ни текущая вода, ни влага в любой форме — пока несколько крестьян, неспособных придумать средство защиты и разъяренных разрушениями, не начали бросать камни издалека. Затем, когда пламя затихло, они подошли ближе и попытались отпугнуть его, как диких животных, ударяя дубинками и другими предметами: наконец, они сняли с себя одежду и бросили ее в огонь, который они с большей вероятностью могли бы потушить, поскольку одежда была изношена и испачкана от частого использования. 58 1 В том же году дерево в Комиции, известное как Руминалис, которое восемьсот тридцать лет назад укрывало младенца Рема и Ромула, после отмирания ветвей и увядания ствола достигло стадии дряхления, которая считалась предзнаменованием, пока не обновило свою зелень новыми побегами. КНИГА XIV 1. В консульский год Гая Випстания и Гая Фонтея Нерон не откладывал давно задуманное преступление: длительный период правления укрепил его смелость, и день за днем его любовь к Поппее разгоралась все сильнее; Она, потеряв надежду на замужество и развод для Октавии, пока была жива Агриппина, часто упрекала монарха и время от времени насмехалась над ним, называя его «подопечным, зависящим от чужеземных приказов, который не был ни господином империи, ни своим собственным. Почему же ее свадьба была отложена? Вероятно, ее лицо и триумфы ее дедов не приносили удовлетворения — или же ее мучили плодовитость и искренность сердца? Нет, боялись, что, будучи женой, она может раскрыть злодеяния Отцов, гнев нации против гордости и жадности его матери! Но если Агриппина могла терпеть только враждебную к сыну невестку, пусть ее вернут к замужеству с Отоном: она предпочтет отправиться в любой уголок земли, где сможет услышать о бесчестии императора, чем увидеть его и оказаться втянутой в его опасности». На эти и подобные нападки, подкрепленные слезами и супружеской изменой, не было никакого сопротивления: все мужчины жаждали сломить власть матери; никто не верил, что ненависть сына дойдёт до убийства. 2 1 Клувий утверждает, что стремление Агриппины сохранить своё влияние зашло так далеко, что в полдень, в час, когда Нерон начинал ощущать тепло вина и хорошее настроение, она несколько раз являлась своему слегка подвыпившему сыну, кокетливо одетая и готовая к инцесту. Их близкие уже наблюдали за похотливыми поцелуями и ласковыми прикосновениями, которые предвещали чувство вины, когда Сенека, ища в женщине противоядие от женских соблазнов, привёл вольноотпущенницу Акте, которая, встревоженная как собственной опасностью, так и бесчестием Нерона, сообщила, что инцест был общеизвестен, поскольку его мать хвасталась им, и что войска не подчинятся верховенству святотатственного императора. По словам Фабия Рустика, не Агриппина, а Нерон желал этого союза, и этот план был сорван хитростью той же вольноотпущенницы. Однако другие авторитеты приводят ту же версию, что и Клувий, и традиция склоняется в их сторону; действительно ли эта чудовищность была задумана Агриппиной, или же созерцание подобной утонченности в похоти было просто воспринято как сравнительно правдоподобное для женщины, которая ради перспективы власти в девичьи годы поддалась объятиям Марка Лепида; которая из-за подобных амбиций променяла себя на блудницу ради желаний Паллады; и которая была закалена во всякой порочности браком со своим дядей. 3 1 Поэтому Нерон стал избегать с ней личных встреч; когда она уходила в свои сады или поместья в Тускулуме и Антиуме, он одобрял ее намерение отдохнуть; наконец, убедившись, что где бы ее ни держали, она все равно остается инкубом, он решил убить ее, раздумывая лишь, отравить ли ядом, кинжалом или каким-либо другим способом насилия. Первым выбором стал яд. Но если бы смерть предстояло отравить за императорским столом, то ее нельзя было бы списать на случайность, поскольку Британик уже постигла подобная участь. В то же время, казалось трудным вмешиваться в дела женщины, чей опыт преступлений сделал ее бдительной к подлым поступкам; кроме того, она сама укрепила свой организм, приняв противоядия заранее. Никто не мог придумать способа скрыть холодную сталь и кровопролитие: более того, существовал риск, что выбранный для такого злодеяния агент может нарушить приказ. На помощь пришел мудрый Аникет, вольноотпущенник, наставник Нерона в его юношеские годы, которого Агриппина ненавидела с такой силой, что это вызывало у него ответную ненависть. В связи с этим он указал, что можно построить корабль, часть которого можно искусственно отделить в открытом море, и выбросить ничего не подозревающего пассажира за борт: — «Нигде несчастье не имело такого размаха, как в соленой воде; и если дама погибнет в кораблекрушении, кто настолько придирчив, чтобы усматривать убийство в пороках ветра и волн? Естественно, правитель выделит покойной храм и другие проявления сыновней почтительности». 4 1 Эта изобретательность себя оправдала: дата тоже была на её стороне, поскольку Нерон имел обыкновение отмечать праздник Минервы в Байе. Туда он отправился, чтобы заманить свою мать, время от времени замечая, что вспышки родительского гнева нужно терпеть и что он должен проявлять прощающий дух; его целью было создать слух о примирении, который Агриппина, с её лёгкой верой в приятное, вероятно, приняла бы. — Вскоре она пришла. Он спустился на пляж, чтобы встретить её (она прибывала из Антиума), взял её за руку, обнял и проводил в Баули, так называлась вилла, омываемая водами бухты между мысом Мизенум и озером Байя. Здесь, среди прочих, стояло более красиво обставленное судно; видимо, оно уделяло больше внимания его матери, поскольку она привыкла использовать трирему с экипажем из моряков. Кроме того, она была приглашена на ужин по этому случаю, так что этот вечер должен был быть свободен для сокрытия преступления. Хорошо известно, что кто-то выступил в роли доносчика, и что Агриппина, предупрежденная о заговоре, колебалась, верить ей или нет, но все же отправилась в Байю на носилках. Там ее опасения развеялись благодаря любезности радушного приема и месту выше самого принца. Наконец, свободно беседуя — то по-мальчишески фамильярно, то с серьезным выражением лица, словно ведя серьезный разговор, — Нерон, после долгого пира, проводил ее в путь, прижимаясь к ее груди крепче обычного и целуя ее в глаза; возможно, как последний штрих лицемерия, или, возможно, последний взгляд на обреченную мать заставил задуматься даже этого жестокого духа. 5 1 Звездная ночь и спокойствие невозмутимого моря, казалось, были посланы Небесами в качестве доказательства вины. Корабль не сильно продвинулся, и двое из окружения Агриппины присутствовали на месте событий: Креперей Галл стоял недалеко от руля, а Ацеррония, склонившись над ногами лежащей принцессы, с ликованием вспоминала раскаяние сына и возвращение матери в милость. Внезапно прозвучал сигнал: навес над ними, сильно утяжеленный свинцом, опустился, и Креперей был раздавлен и убит на месте. Агриппина и Ацеррония были спасены высотой бортов ложа, которые, как оказалось, были слишком прочными, чтобы не поддаться удару. Разрушение судна также не последовало: царила всеобщая неразбериха, и даже люди, причастные к заговору, были скованы большим количеством невежественных людей. Тогда команда решила перевернуться на один борт и таким образом опрокинуть корабль; Но даже с их стороны согласие приходило слишком медленно для внезапной чрезвычайной ситуации, и ответные действия других позволили жертвам более мягко упасть в волны. Ацеррония, однако, достаточно неосторожная, чтобы поднять крик, что она Агриппина, и потребовать помощи для матери императора, была отправлена с шестами, веслами и всем подручным морским оружием. Агриппина, молчаливая и поэтому не узнанная, хотя и получила одно ранение в плечо, плыла, пока не встретила нескольких рыбаков, и таким образом достигла Лукринского озера, откуда её отнесли в её виллу. 6 1 Там она размышляла об очевидном замысле предательского письма-приглашения и об исключительной чести, которой с ней обошлись, а также о том, что у самого берега судно, не гонявшееся ни по ветру и не натыкавшееся на риф, обрушилось сверху, словно искусственное сооружение на суше. Она также вспомнила убийство Ацерронии, одновременно взглянула на свою рану и поняла, что единственная защита от предательства — это оставить его незамеченным. Поэтому она послала вольноотпущенника Агерма передать ее сыну, что благодаря божественной милости и счастливой звезде она пережила серьезную аварию; но что, как бы ни была велика его тревога по поводу опасности для матери, она просит его отложить визит: на данный момент ей нужен отдых. Тем временем, с притворной беззаботностью, она обработала рану и нанесла на тело компрессы: она велела запросить завещание Ацерронии и запечатать ее вещи — единственная мера, не связанная с лицемерием. 7 1 Тем временем, пока Нерон ждал гонцов, которые должны были объявить о совершении преступления, пришло известие, что она избежала ранения от легкого удара, пройдя через достаточный риск, чтобы не оставить сомнений в личности виновника. Полумертвый от ужаса, он возразил, что в любой момент она будет здесь, жаждущая мести. И вооружила ли она своих рабов, подстрекала ли войска, или пробралась к сенату и народу и обвинила его в крушении, ранении и убийстве друзей, какие средства противодействия были в его распоряжении? Если только не было надежды на Сенеку и Бурра! Он немедленно вызвал их: сомнительно, чтобы проверить их чувства или уже зная тайну. — Затем последовало долгое молчание с обеих сторон: либо они тщетно пытались отговорить, либо считали, что дело дошло до того, что Агриппину необходимо предотвратить, иначе Нерон погибнет. Спустя некоторое время Сенека даже зашёл слишком далеко, взглянув на Бурра и спросив, следует ли отдать роковой приказ военным. Тот ответил, что стража, присягнувшая всему дому Цезаря и хранящая память о Германике, не станет применять радикальные меры против его потомства: Аникет должен выполнить своё обещание. Он без колебаний попросил передать ему полное руководство преступлением. Эти слова вызвали у Нерона заявление о том, что в тот день ему была дарована империя, и что он должен благодарить вольноотпущенника за столь великое благо: Аникет должен бежать как можно скорее и взять с собой эскорт из людей, отличающихся непреклонным подчинением приказам. Сам же, услышав, что Агерм пришёл с посланием от Агриппины, предвосхитил это, подготовив почву для обвинения в измене, бросил меч к его ногам, когда тот выполнял поручение, а затем приказал арестовать его как убийцу, пойманного с поличным; Его намерением было придумать историю о том, что его мать практиковала что-то против императорской жизни и избегала позора разоблачения, совершая самоубийство. 8 1 За это время стало известно об опасности, постигшей Агриппину, которую приписывали несчастному случаю; и на берег хлынул поток людей, узнавших эту новость. Некоторые взбирались на береговую дамбу, другие садились в ближайшие рыбацкие лодки; третьи шли по воде, некоторые стояли с распростертыми объятиями. Весь берег оглашался плачем, клятвами и шумом противоречивых вопросов и невнятных ответов. Огромная толпа хлынула с огнями и, когда стало известно о ее безопасности, отправилась поздравлять ее; пока, увидев вооруженную и угрожающую колонну, не была вынуждена разбежаться. Аникет оцепил виллу и, выломав вход, оттащил рабов, как только они появились, пока не добрался до двери спальни. Несколько слуг стояли рядом; остальные в ужасе разбежались при появлении людей. В комнате был тусклый свет и одна служанка; Тревога Агриппины нарастала с каждой минутой. Почему никто из ее сына — и даже Агерм — не пришел? Если бы дела шли хорошо, они бы выглядели иначе. А теперь — только одиночество, хриплые крики тревоги и признаки неизлечимой болезни! Тогда служанка встала, чтобы уйти. «Неужели и ты меня покидаешь?» — начала она и увидела позади себя Аникета в сопровождении Геркулея, триерарха, и Обарита, центуриона из числа морских пехотинцев. «Если бы он пришел навестить больных, он мог бы заверить ее, что она поправилась. Если же он собирался совершить убийство, она бы не поверила ни единому слову своего сына: матереубийство не входило в их распоряжения». Палачи окружили ложе, и триерарх начал с того, что ударил ее по голове дубиной. Центурион уже собирался вытащить меч, чтобы покончить с собой, когда она подставила под удар свою утробу. «Ударь сюда!» — воскликнула она и была убита многочисленными ранами. 9 1 Пока что все свидетельства сходятся. Утверждают ли одни, что Нерон осматривал тело своей матери и одобрял ли её фигуру, — это утверждение, которое другие отрицают. Её кремировали в ту же ночь на обеденном ложе, со смиренными обрядами; и пока Нерон правил, могилу не засыпали землёй и не огорожили. Позже, благодаря заботе её слуг, ей была установлена скромная гробница у дороги на Мизенум и виллу диктатора Цезаря, с головокружительной высоты которой открывается вид на раскинувшийся внизу залив. Когда разожгли погребальный костер, один из её вольноотпущенников, по имени Мнестер, пронзил его тело мечом — из любви к своей госпоже или из страха перед собственной гибелью, остаётся неизвестным. Это был тот самый конец, которому много лет назад Агриппина доверяла и презирала. Ибо на её вопросы о судьбе Нерона астрологи отвечали, что он будет править и убьёт свою мать; И «Пусть убьёт его, — сказала она, — чтобы он царствовал». 10 1 Но лишь после завершения преступления Цезарь осознал его масштабы. Остаток ночи, временами онемевший и неподвижный, но нередко в ужасе вскакивающий на ноги в состоянии бреда, он ждал рассвета, который, как он считал, принесет ему конец. Действительно, первое ободрение надежде он получил от восхвалений центурионов и трибунов, которые по предложению Бурра взяли его за руку и пожелали ему радости, что он избежал неожиданной опасности и преступного замысла своей матери. Его друзья, в свою очередь, посещали храмы; и, после того как был подан пример, кампанские города в окрестностях выразили свою радость жертвами и делегациями. В противоположность лицемерию, он сам был скорбен, роптая, по-видимому, на собственное спасение и оплакивая смерть родителя. Но поскольку черты ландшафта меняются менее любезно, чем взгляды людей, и поскольку его взору постоянно представала мрачная перспектива этого моря и этих берегов, — а некоторые верили, что он слышит трубу, возвещающую о происходящем в окружающих холмах, и плач у могилы его матери, — он удалился в Неаполь и направил в сенат письмо, суть которого заключалась в том, что убийца с оружием при себе был обнаружен в лице Агермуса, одного из доверенных вольноотпущенников Агриппины, и что его госпожа, осознавая свою вину, понесла наказание за умышленное убийство. 11 1 Он приложил список обвинений, взятых из далекого прошлого: — «Она надеялась на партнерство в империи; на то, что преторианские когорты присягнут на верность женщине; на то, что сенат и народ потерпят подобное бесчестие. Затем, когда ее амбиции были сорваны, она обратилась против солдат, отцов и простолюдинов; противостояла благотворительности и щедрости и работала на разорение видных граждан. Какой ценой труда ему удалось помешать ей выломать дверь сената и дать ответы иностранным государствам!» Он также косвенно обрушился на период правления Клавдия, переложив все скандалы того времени на свою мать, чье отстранение он приписал счастливой звезде нации. Даже о кораблекрушении было рассказано: но где же была глупость, которая могла поверить, что это было случайностью, или что потерпевшая кораблекрушение женщина послала одинокого мужчину с оружием прорубить себе путь сквозь гвардию и флот императора? Поэтому объектом народного осуждения был уже не Нерон, чья жестокость превосходила всякое сопротивление, а Сенека, который, составляя такое обращение, написал признание. 12 1 Однако, с заметным духом соперничества среди магнатов, были составлены указы: благодарственные молитвы должны были проводиться во всех соответствующих святилищах; праздник Минервы, на котором был раскрыт заговор, должен был отмечаться ежегодными играми; золотая статуя богини с изображением императора рядом с ней должна была быть воздвигнута в курии, а день рождения Агриппины должен был быть включен в число неблагоприятных дат. Прежние подхалимства Трасея Пет обычно пропускал мимо ушей, либо молча, либо с кратким согласием: на этот раз он покинул сенат, создав для себя опасность, но не посеяв ни зародыша независимости в своих коллегах. Также появлялись частые и тщетные предзнаменования: женщина родила змея, другая была убита молнией в объятиях мужа; Солнце вновь внезапно скрылось за горизонтом, и четырнадцать областей столицы были поражены молниями — события, которые так мало волновали богов, что Нерон ещё долгие годы продолжал править своей империей и совершать свои преступления. Однако, чтобы усугубить недовольство своей матерью и показать, что его собственная мягкость возросла после её изгнания, он вернул на родину двух женщин высокого ранга, Юнию и Кальпурнию, а также бывших преторов Валерия Капитона и Лициния Габола — всех их ранее сосланных Агриппиной. Он даже санкционировал возвращение праха Лоллии Паулины и возведение гробницы: Итурия и Кальвизия, которых он сам же и низверг незадолго до этого, теперь освободил от наказания. Что касается Силаны, то она умерла естественной смертью в Таренте, куда вернулась, когда Агриппина, из-за вражды которой она впала, начала колебаться или смягчаться. 13 1 И все же он медлил в городах Кампании, тревожась и сомневаясь, как ему въехать в Рим. Найдет ли он повиновение в сенате? Восторжение в толпе? Против его робости каждый негодяй — а двор был полон негодяев больше, чем когда-либо в мире, — настаивал, что имя Агриппины ненавистно и что ее смерть принесла ему овации нации. Пусть он идет без колебаний и на месте испытает благоговение перед своим положением! В то же время они требовали разрешения идти впереди него. И действительно, они обнаружили такую готовность, которая превзошла все их обещания: племена, идущие ему навстречу; сенат в праздничных нарядах; толпы жен и детей, расставленные по полу и возрасту, а вдоль его пути возвышались ряды сидений, подобных тем, что используются для созерцания триумфа. Затем, преисполненный гордости, победив национальную покорность, он направился в Капитолий, исполнил свои благодарственные обеты и предался всем порокам, которые до сих пор сдерживались, хотя и не подавлялись, неким почтением к матери. 14 1 Его давним желанием было управлять колесницей с четырьмя лошадьми, а также столь же отвратительным стремлением петь под лиру в театральной манере. «Скачки на лошадях, — замечал он, — были царским достижением и практиковались полководцами древности: этот вид спорта воспевался в хвалебных песнях поэтов и был посвящен поклонению Небесам. Что касается пения, то оно было священно для Аполлона; и именно в соответствующем ему одеянии это великое и прозорливое божество представало перед публикой как в греческих городах, так и в римских храмах». Его уже нельзя было остановить, когда Сенека и Буррус решили уступить ему по одному из пунктов, вместо того чтобы позволить ему выиграть оба; и в долине Ватикана было создано ограждение, где он мог маневрировать своими лошадьми, не выставляя зрелище на всеобщее обозрение. Вскоре римский народ получил формальное приглашение и начал воспевать его заслуги, как это свойственно толпе, жаждущей развлечений и радующейся, если государь привлекает к себе внимание. Однако обнародование его позора принесло не ожидаемое насыщение, а стимул; и, полагая, что он смягчает свой позор, оскверняя других, он вывел на сцену тех отпрысков знатных родов, которых бедность сделала продажными. Они ушли из жизни, и я считаю своим долгом перед их предками не упоминать их по именам. Ибо позор отчасти лежит на том, кто дал деньги за награду в виде бесчестия, а не за его предотвращение. Даже известных римских всадников он уговорил обещать свои услуги на арене за то, что можно было бы назвать огромными вознаграждениями, если бы не то, что вознаграждения от того, кто способен командовать, не несут в себе непреодолимую силу необходимости. 15 1 Однако, не желая пока выставлять напоказ свой бесчестие на всеобщее обозрение, он учредил так называемые Юношеские игры, на которые записалось множество добровольцев. Ни звание, ни возраст, ни официальная карьера не мешали человеку заниматься искусством греческого или латинского ряженого, вплоть до поз и мелодий, никогда не предназначенных для мужчин. Даже знатные женщины изучали непристойные части тела; а в роще, которой Август окаймлял свою Морскую Лагуну, возникли маленькие места для свиданий и питейные заведения, и все стимулы к сладострастию были выставлены на продажу. Также производились раздачи монет, чтобы почтенные мужчины могли тратить их по принуждению, а блудные сыны — из тщеславия. Отсюда процветали разврат и скандалы; ничто так не способствовало нечистоте нашей морали, испорченной задолго до этого, как это стадо отверженных. Даже в приличных сферах жизни сохранить чистоту непросто: тем более целомудрие, скромность или хоть какие-то остатки порядочности не выжили бы в этом соревновании пороков. — Последним на сцену вышел сам государь, тщательно проверяя свою лиру и наигрывая несколько предварительных нот для сопровождавших его наставников. К публике присоединилась группа гвардейцев — центурионы и трибуны; также Буррус со своим вздохом и хвалебными словами. Теперь же впервые вошел в состав труппы римских всадников, известных как августианцы; заметно молодые и крепкие; в некоторых случаях распутные по природе, в других — из-за мечтаний о власти. Днями и ночами они гремели аплодисментами, одаривали императорскую фигуру и голос эпитетами, предназначенными для божеств, и жили в репутации и чести, которые можно было бы заслужить добродетелью. 16 1 И все же, чтобы не допустить, чтобы пиар-актерство императора принесло ему известность, он проявил также рвение к поэзии и собрал группу соратников, обладавших некоторым талантом к стихосложению, но пока не настолько выдающимся, чтобы привлечь к себе внимание. После обеда они садились с ним, придумывая взаимосвязь между строками, которые принесли из дома или придумали на ходу, и вытягивая фразы, предложенные, к лучшему или к худшему, их учителем; метод был очевиден даже из общего характера стихов, которые лишены энергии и вдохновения и единства стиля. Даже учителям философии он уделял немного времени — но после обеда, чтобы развлечь себя спорами, сопровождавшими изложение их противоречивых догматов. Не было недостатка и в мрачных и печальных мудрецах, жаждущих принять участие в развлечениях величия. 17 1 Примерно в то же время незначительный инцидент привёл к серьёзной стычке между жителями колоний Нуцерия и Помпеи на гладиаторском представлении, устроенном Ливинеем Регулом, о чьём отстранении от сената уже сообщалось. Во время обмена колкостями, типичного для капризности провинциальных городов, они перешли к оскорблениям, затем к камням и, наконец, к стали; превосходство было на стороне населения Помпеи, где проходило представление. В результате многие нуцерийцы были доставлены искалеченными и ранеными в столицу, а очень большое число оплакивало смерть детей или родителей. Рассмотрение дела было поручено императором сенату; сенат — консулам. После повторного рассмотрения дела членам сената, помпейцам как общине было запрещено проводить подобные собрания в течение десяти лет, а незаконно созданные ими объединения были распущены. Ливиней и другие подстрекатели к восстанию были наказаны ссылкой. 18 1 Педий Блез также был отстранен от сената: киренцы обвинили его в осквернении казны Эскулапа и фальсификации военного сбора путем продажности и фаворитизма. Киренцы также выдвинули обвинение против Ацилия Страбона, занимавшего преторианскую должность и посланного Клавдием для разрешения споров по поводу владений, некогда принадлежавших царю Апиону, которые тот завещал вместе со своим царством римскому государству. Эти владения были аннексированы соседними землевладельцами, которые полагались на их давно разрешенное узурпирование как на законное и справедливое право собственности. Поэтому, когда решение было принято не в их пользу, возникла враждебность по отношению к арбитру; сенат мог лишь ответить, что не знал указаний Клавдия и что необходимо посоветоваться с императором. Нерон, поддержав вердикт Страбона, тем не менее написал, что он поддержал провинциалов и передал им занятую ими собственность. 19 1 Затем скончались два известных человека, Домиций Афер и Марк Сервилий; оба прославились как выдающиеся чиновники и красноречивые ораторы. Однако известность Афера объяснялась его адвокатской практикой; известность Сервилия – прежде всего его многолетней деятельностью при дворе, затем его работой в качестве римского историка, и, опять же, утонченностью жизни, которая стала еще более заметной благодаря тому факту, что, будучи равным своему сопернику по гению, он был полной противоположностью ему по характеру. 20 1 В консульстве Нерона — его четвёртом сроке — и Корнелия Косса в Риме было введено пятилетнее соревнование на сцене, по аналогии с греческим состязанием. Как и почти все нововведения, оно обсуждалось по-разному. Некоторые настаивали на том, что «даже Помпей был осужден своими старейшинами за создание театра на постоянном месте. Раньше игры обычно демонстрировались с помощью импровизированных рядов скамеек и сцены, сооруженной специально для этого случая; или, если заглянуть еще дальше в прошлое, люди стояли, чтобы смотреть: опасались, что места в театре могут соблазнить их проводить целые дни в праздности. Пусть, конечно, зрелища сохранятся в своем старом виде, когда бы ни председательствовал претор, и до тех пор, пока ни один гражданин не будет обязан участвовать в соревнованиях. Но национальная мораль, которая постепенно канула в небытие, была сметена с основания этой привнесенной распущенностью; целью которой было то, чтобы каждое произведение каждой страны, способное либо подвергнуться, либо породить развращение, выставлялось напоказ в столице, и чтобы наша молодежь, под влиянием иностранных вкусов, выродилась в приверженцев гимназий, праздности и бесчестности любовные похождения, — и всё это по наущению императора и сената, которые, не удовлетворившись предоставлением неприкосновенности порокам, принуждали римских вельможей к разврату на сцене под предлогом произнесения речи или стихотворения. Что оставалось, кроме как тоже раздеться догола, надеть перчатки и практиковать этот способ борьбы вместо демонстрации воинской доблести? Способствовало бы это правосудию, лучше ли всадники-декурии выполняли бы свои важные судебные функции, если бы они внимательно прислушивались к обессиленной музыке и приятным голосам? Даже ночь была использована для скандалов, чтобы добродетели не оставалось места для дыхания, а чтобы среди распутной толпы каждый самый мерзкий развратник мог в темноте совершить то, чего он жаждал на свету». 21 1 Именно эта перспектива получения лицензии привлекла большинство; И все же их предлоги были прилично сформулированы: — «Даже наши предки не чурались развлечений, соответствующих уровню богатства того времени; именно поэтому актеров привозили из Этрурии, а скачки — из Турий. После аннексии Ахайи и Азии игры стали демонстрироваться в более масштабном стиле; и все же в Риме никто из знатных людей не снисходил до театральной профессии, хотя прошло уже двести лет с триумфа Луция Муммия, который впервые устроил подобное представление в столице. Но, что еще важнее, экономия достигалась, когда театр располагался в постоянном здании, а не возводился и сносился год за годом с огромными затратами. Кроме того, у магистратов не было бы такой нагрузки на личные ресурсы, а у населения — такого повода требовать от магистратов состязаний в греческом стиле, когда расходы покрывались государством». Победы ораторов и поэтов должны были подстегнуть гений; и это не должно было тяготить совесть ни одного судьи, если бы он не был глух к уважаемым искусствам и законным удовольствиям. Именно веселью, а не распущенности, посвящались лишь несколько ночей из пяти целых лет — ночей, когда благодаря яркому великолепию иллюминаций ничего противозаконного не удавалось скрыть. Следует признать, что упомянутое представление прошло без каких-либо вопиющих скандалов; и не было даже малейшего всплеска народной симпатии, поскольку актеры пантомимы, хотя и были возвращены на сцену, были отстранены от священных состязаний. Первый приз за красноречие не был присужден, но было объявлено, что Цезарь одержал победу. Греческий костюм, в котором во время фестиваля появлялось большое количество зрителей, немедленно вышел из моды. 22 1 Тем временем в поле зрения появилась комета — по мнению толпы, это было явление, предвещающее перемены в монархиях. Поэтому, словно Нерон уже был свергнут, люди начали спрашивать, кому достанется следующий выбор; и все говорили имя Рубеллия Плавта, который по материнской линии происходил из рода Юлиев. Лично он разделял взгляды старшего поколения: его осанка была суровой, его семейная жизнь — чистой и уединенной; а уединение, к которому его подтолкнули страхи, принесло ему лишь восхождение к славе. Слухи усилились от толкования — столь же доверчивого — которое было дано в связи со вспышкой света. Потому что, пока Нерон обедал у Симбруинских озер на вилле, известной как Сублакеум, пир уже начался, и стол дрожал; Поскольку несчастный случай произошел в окрестностях Тибура, города, откуда Плавт происходил по отцовской линии, распространилось убеждение, что именно он был избран волей божества; и он нашел многочисленных сторонников среди людей, питающих неуемное и, как правило, обманчивое стремление стать первыми паразитами новой и шаткой власти. Поэтому Нерон, обеспокоенный этими сообщениями, составил письмо Плавту, советуя ему «посоветоваться с миром в столице и дистанцироваться от клеветников: у него были родовые владения в Азии, где он мог наслаждаться молодостью в безопасности и спокойствии». Соответственно, он удалился в Азию со своей женой Антистией и несколькими близкими друзьями. Примерно в то же время страсть Нерона к расточительству навлекла на него позор и опасность: он вошел в истоки реки, которую Квинт Марций перевез в Рим, и искупался там; считалось, что, купаясь там, он осквернил священные воды и святость этого места. Божественный гнев подтвердился последующей тяжелой болезнью. 23 1 Тем временем, после разрушения Артаксаты, Корбулон решил воспользоваться первым впечатлением ужаса, чтобы захватить Тигранокерту, которую он мог либо уничтожить, усугубив страх врага, либо пощадить и заслужить репутацию милосердного. Он двинулся на город, избегая наступательных действий, чтобы не развеять надежду на амнистию, но в то же время не ослабляя бдительности; ибо он знал о легкомысленной непостоянности народа, который, если и медлит с противостоянием опасности, то быстро использует возможность для измены. Варвары, в зависимости от своего настроения, либо встречали его молитвами, либо покидали свои деревни и рассеивались по пустыне; другие же прятались вместе со своим самым ценным имуществом в пещерах. Поэтому римский полководец менял свои методы; в случае с просителями он применял прощение; в случае с беглецами — преследование; К тем, кто скрывался в укрытиях, он был безжалостен, обстреливая входы и выходы из их логов, предварительно завалив их обрубленными ветками и кустами. Марды, опытные разбойники, имевшие горный барьер для защиты от вторжения, преследовали его продвижение вдоль границы: Корбуло бросил иберов в страну, разорил ее и осудил дерзость врага ценой исключительно чужеземной крови. 24 1 Он сам и его армия, хотя и не понесли потерь в бою, всё же начали ощущать тяготы нехватки продовольствия и лишений — им приходилось бороться с голодом, питаясь только мясом. К этому добавились нехватка воды, палящее лето и долгие переходы; единственным смягчающим обстоятельством было терпение полководца, который терпел те же лишения, что и рядовой солдат, и даже больше. Со временем они достигли сельскохозяйственного района, срубили урожай и из двух крепостей, в которых укрылись армяне, захватили одну штурмом; другая отбила первый штурм и была взята блокадой. Отсюда он переправился в Тавронитский район, где избежал неожиданной опасности. Один известный варвар, у которого нашли оружие недалеко от палатки Корбуло, под пыткой раскрыл всю последовательность заговора, свою собственную ответственность за него и своих сообщников. Затем последовало осуждение и наказание предателей, которые под прикрытием дружбы замышляли убийство. Вскоре посланники из Тигранокерты принесли известие о том, что городские ворота открыты и их соотечественники ждут его приказов; одновременно они вручили ему золотую корону в знак приветствия. Он принял её с хвалебной речью и оставил город нетронутым, надеясь, что население, ничего не потерявшее, сохранит свою верность с большей готовностью. 25 1 С другой стороны, военный пост Легерда, который был отрезан от захватчика отрядом решительных юношей, был взят лишь с трудом, поскольку защитники не только рисковали вступить в бой за стенами, но, будучи загнанными в крепостные стены, сдались лишь осадному валу и оружию штурмового отряда. Эти успехи были достигнуты с большей легкостью, поскольку парфяне были полностью заняты гирканской войной. Гирканцы, по сути, послали к римскому императору, запрашивая союз и указывая в качестве залога дружбы на задержание Вологеса. По возвращении депутатов, которые, переправившись через Евфрат, могли быть перехвачены вражескими аванпостами, Корбулон назначил им охрану и сопроводил их к берегам собственного моря, откуда они смогли вернуть свою страну, избежав при этом парфянской территории. 26 Более того, поскольку Тиридат пытался проникнуть на крайнюю армянскую границу через Мидию, он послал легата Веруланса вперед с вспомогательными войсками, и своим появлением с легионами после форсированного похода заставил князя отступить на расстояние и отказаться от мысли о войне. Опустошив огнем и мечом районы, которые он счел враждебными нам, он оставался правителем Армении, когда на сцену прибыл Тигран, которого Нерон выбрал для восшествия на престол — член каппадокийской царской династии и правнук царя Архелая, но из-за длительного пребывания в качестве заложника в столице низведенный до рабского покорного состояния. Его прием также не был единодушным, поскольку в некоторых кругах популярность Арсакидов все еще сохранялась: однако большинство, возмущенное парфянской надменностью, предпочло царя, назначенного Римом. Ему также был предоставлен гарнизон из тысячи легионеров, трех союзных когорт и двух эскадронов кавалерии; а для облегчения существования его нового царства любой район Армении, примыкающий к границе с Фарасманом, Полемоном, Аристобулом или Антиохом, должен был подчиняться этому князю. Корбулон отступил в Сирию, лишившись своего правителя после смерти Уммидия, и с тех пор предоставлен сам себе. 27 1 В том же году Лаодикея, один из знаменитых азиатских городов, была разрушена землетрясением, но восстановлена собственными силами, без нашей помощи. В Италии старый город Путеоли получил от Нерона права и титул колонии. Ветеранов призвали в Тарент и Антиум, но это не остановило депопуляцию этих районов: большинство ушло в провинции, где отслужило свои годы; а поскольку у них не было привычки жениться и заводить семьи, дома, которые они оставили, были бездетными и без наследников. Ибо прошли те времена, когда целые легионы — с трибунами, центурионами, рядовыми в своих столпах — были настолько переселены, что благодаря своему единодушию и товариществу создали небольшое государство. Теперь же поселенцы были чужаками среди чужаков; людьми из совершенно разных манипул; без лидеров; взаимно безразличными; Внезапно, словно они были кем угодно на свете, кроме солдат, они собрались в одном месте, образовав не колонию, а целое объединение. 28 1 Поскольку выборы преторианцев, обычно оставляемые на усмотрение сената, были нарушены необычайно ожесточенной борьбой за голоса, император восстановил спокойствие, назначив трех кандидатов сверх необходимого числа на должности легионеров. Он также укрепил достоинство Отцов Церкви, постановив, что истцы, обжалующие решения гражданских трибуналов в сенате, должны вносить тот же залог, что и те, кто обращался к суверену: ранее апелляция была неограниченной и не подлежала наказанию. — В конце года римский всадник Вибий Секунд был осужден по обвинению в вымогательстве, выдвинутому мавританцами, и изгнан из Италии: то, что ему удалось избежать более сурового приговора, объясняется находчивостью его брата Вибия Криспа. 29 1 В консульстве Цезения Пэта и Петрония Турпилиана в Британии потерпели серьёзное поражение; как я уже упоминал, легат Авл Дидий лишь удержал уже завоёванные позиции, в то время как его преемник Веран, после нескольких незначительных набегов на силуров, был вынужден смертью продолжить наступление. Известный при жизни своей бескомпромиссной независимостью, в заключительных словах своего завещания он показал себя придворным; среди множества лестных слов в адрес Нерона он добавил, что, если бы он прожил ещё два года, он бы отдал эту провинцию ему. Однако в настоящее время Британия находилась под управлением Светония Паулина, который по военному мастерству и по народным репутациям — а это не оставляет никому без соперника — был грозным конкурентом Корбулона и стремился сравняться с лаврами возвращения Армении, сокрушив национального врага. Соответственно, он подготовился к нападению на остров Мона, который имел значительное собственное население и служил убежищем для беженцев; и, учитывая мелководный и изменчивый канал, построил флотилию лодок с плоским дном. Таким образом пехота переправилась через пролив; кавалерия, следовавшая за ней, сделала это вброд или, на большей глубине, вплавь рядом со своими лошадьми. 30 1 На пляже выстроились в противоборствующий строй, плотная масса оружия и людей, между рядами порхали женщины. В образе фурий, в одеждах мертвенно-черного цвета и с растрепанными волосами, они размахивали факелами; в то время как круг друидов, вознося руки к небу и осыпая проклятиями, поразил войска таким благоговением перед этим необычайным зрелищем, что, словно парализованные, они, не пытаясь двигаться, открыли свои тела ранам. Затем, успокоенные своим генералом и подстрекая друг друга никогда не дрогнуть перед группой женщин и фанатиков, они бросились в атаку за знаменами, истребили всех, кто встречал их на пути, и окутали врага его же собственным пламенем. Следующим шагом было размещение гарнизона среди покоренного населения и разрушение рощ, посвященных их диким культам: ибо они считали своим долгом обращаться к своим божествам посредством человеческих внутренностей. — Пока он был занят, Светонию сообщили о внезапном восстании в провинции. 31 1 Икенский царь Прасутаг, прославившийся своим долгим процветанием, назначил императора своим наследником вместе с двумя дочерьми; акт почтения, который, как он полагал, защитит его царство и семью от опасности. Результат оказался противоположным — настолько, что его царство было разграблено центурионами, а его семья — рабами, словно они были военными трофеями. В качестве начала его жена Боудикка была подвергнута порке, а дочери — насилию: все главные мужи икенцев были лишены своих родовых владений, а родственники царя были обращены как рабы. Подстрекаемые этим бесчинством и страхом перед худшим — ведь теперь они были низведены до статуса провинции — они взялись за оружие и подстрекали к восстанию тринобантов и других, которые, еще не сломленные рабством, заключили тайный и предательский договор о восстановлении своей независимости. Наибольшая враждебность была направлена против ветеранов; Те, кто только что поселились в колонии Камулодунум, вели себя так, словно получили в дар всю страну, изгоняя туземцев из их домов, выселяя их с земель, называя их «пленниками» и «рабами», и подстрекая их к ярости войсками, которые вели похожий образ жизни и надеялись на равную снисходительность. Более того, храм, воздвигнутый в честь обожествленного Клавдия, постоянно представал перед взором, словно цитадель вечной тирании; а жрецы, избранные для служения ему, под предлогом религии были вынуждены расточительно расходовать свои состояния. Не представлялось большой сложности и в сносе колонии, не защищенной укреплениями — этот момент слишком мало учитывали наши командиры, чьи мысли были сосредоточены скорее на приятных вещах, чем на полезных. 32 1 Тем временем, без видимой причины, статуя Победы в Камулодунуме упала, повернувшись спиной, словно отступая от врага. Женщины, охваченные волнением и превратившиеся в безумцев, кричали, что близка гибель и что в сенате захватчиков доносились чужеземные крики: театр огласился воплями, а в устье Темзы увидели видение разрушенной колонии. И снова, то, что океан стал кроваво-красным, а отлив оставил после себя то, что выглядело как человеческие трупы, — эти признаки бритты восприняли с надеждой, а ветераны — с соответствующей тревогой. Однако, поскольку Светоний был далеко, они обратились за помощью к прокуратору Кату Дециану. Он послал не более двухсот человек, без надлежащего оружия; кроме того, в городе находился небольшой отряд войск. Полагаясь на защиту храма и сталкиваясь с препятствиями со стороны тайных сторонников восстания, которые мешали их планам, они не укрепили свои позиции ни рвами, ни валами, ни предприняли шаги, чтобы оставить в этом месте только трудоспособных мужчин, выведя оттуда женщин и стариков. Их охраняли так же небрежно, как если бы мир был в мире, когда их окружило огромное войско варваров. Все остальное было разграблено или сожжено в первом же наступлении: только храм, в котором сосредоточились войска, выдержал двухдневную осаду, а затем был взят штурмом. Повернувшись навстречу Петилию Цериалу, командующему девятым легионом, прибывшему на помощь, победоносные бритты разгромили легион и истребили пехоту до последнего человека: Цериал с конницей бежал в лагерь и нашел убежище за его укреплениями. Встревоженный катастрофой и ненавистью провинции, которую его алчность втянула в войну, прокуратор Катус переправился в Галлию. 33 1 Светоний, с другой стороны, с удивительной твердостью двинулся прямо сквозь вражеские ряды к Лондону; который, хотя и не отличался статусом колонии, тем не менее был оживленным центром, главным образом благодаря скоплению торговцев и магазинов. Оказавшись там, он засомневался, стоит ли выбирать его в качестве базы; но, учитывая малочисленность своих войск и достаточно суровый урок, преподанный безрассудству Петилия, он решил спасти страну целиком ценой одного города. Плач и слезы жителей, умолявших его о защите, застали его непреклонным: он дал сигнал к отступлению и включил в колонну тех, кто мог сопровождать поход: все, кто был задержан из-за половых ограничений, старческой вялости или местной привязанности, попали в руки врага. Подобная катастрофа постигла и муниципалитет Веруламия; Местные жители, наслаждаясь грабежом и ненавидя физические усилия, оставили форты и гарнизонные посты в стороне и направились к точке, которая предлагала грабителям самые богатые ресурсы и была небезопасна для обороняющихся сил. Установлено, что в упомянутых местах пало около семидесяти тысяч римских граждан и союзников. Враг не брал пленных и не продавал их в плен; не было никакой другой военной деятельности; он спешил с резней и виселицами, с поджогами и крестами, как будто должен был наступить день расплаты, но только после того, как он отомстил бы за это время. 34 1 Светоний уже располагал четырнадцатым легионом, отрядом двадцатого и вспомогательными войсками с ближайших позиций, всего около десяти тысяч вооруженных человек, когда решил не медлить и вступить в открытое сражение. Он выбрал позицию, к которой вел узкий проход, а тыл был защищен лесом, предварительно убедившись, что кроме фронта врага нет и на равнине нет укрытий, что исключает возможность засады. Легионеры были выстроены в плотные ряды, легковооруженные войска — по обе стороны, а кавалерия сосредоточена на крайних флангах. Британские войска, с другой стороны, выстроенные в отряды пехоты и конницы, ликуя двигались во всех направлениях. Их было беспрецедентное количество, и уверенность была настолько высока, что они привели даже своих жен, чтобы те стали свидетелями победы, и посадили их в повозки, которые они разместили прямо на самой окраине равнины. 35 1 Боудикка, восседая в колеснице со своими дочерями перед собой, подъезжала к одному клану за другим и выражала свой протест: — «Она знала, что у бриттов принято сражаться под командованием женщин; но теперь она мстила не как королева славного происхождения за опустошенное королевство и власть, а как женщина из народа, потерявшая свободу, истязаемая плетью, запятнанную честь своих дочерей. Римская алчность зашла так далеко, что не сами их личности, не возраст и не девственность остались незапятнанными. И все же Небеса были на стороне их справедливой мести: один легион, рискнувший вступить в бой, погиб; остальные прятались в своих лагерях или оглядывались в поисках пути к отступлению. Они никогда не столкнутся даже с шумом и ревом этих многих тысяч, не говоря уже об их нападении и мечах! — Если бы они задумались в своих сердцах о вооруженных силах и мотивах войны, «Это поле они должны были покорить или пасть. Такова была твердая цель женщины — чтобы мужчины могли жить и быть рабами!» 36 1 Даже Светоний в этот критический момент нарушил молчание. Несмотря на свою надежду на мужество воинов, он все же смешал увещевания и мольбы: «Они должны с презрением относиться к шуму и пустым угрозам варваров: в рядах напротив женщин больше, чем солдат. Невоинственные и безоружные, они сломаются немедленно, когда, наученные столькими поражениями, вновь узнают сталь и доблесть своих победителей. Даже в нескольких легионах лишь немногие решали исход сражений; и дополнительной славой было бы то, что они, горстка воинов, собирали лавры целой армии. Только, сохраняя строй, и, когда их копья будут выпущены, используя щиты и мечи, пусть они неуклонно складывают тела убитых и забывают о грабеже: как только победа будет одержана, все будет их». После слов полководца разгорелся такой пыл — с такой поспешностью его опытные войска, обладавшие долгим боевым опытом, в мгновение ока приготовились бросить пилум, — что Светоний, не сомневаясь в исходе, дал сигнал к началу боя. 37 1 Сначала легионеры стояли неподвижно, удерживаясь в ущелье как в естественной защите: затем, когда приближение противника позволило им с точностью выстрелов израсходовать все свои метательные снаряды, они бросились вперед клиновидным строем. Вспомогательные войска атаковали в том же стиле; а конница с вытянутыми копьями прорывала путь через любые отряды решительных людей, которые встречались на их пути. Остальные обратились в бегство, хотя отступление было трудным, так как кордон из повозок перекрыл выходы. Войска не щадили даже женщин: даже обозные животные были пронзены копьями и добавлены к груде тел. Слава, завоеванная в течение дня, была поразительной и сравнима со славой наших более ранних побед: по некоторым данным, пало чуть менее восьмидесяти тысяч бриттов, при этом погибло около четырехсот римлян и не намного больше раненых. Боудикка закончила свои дни отравлением; В это время Поней Постум, префект лагеря второго легиона, узнав о подвигах солдат четырнадцатого и двадцатого легионов и осознавая, что он лишил свой корпус части наград и нарушил правила службы, проигнорировав приказы своего командира, пронзил себя мечом. 38 1 Вся армия была сосредоточена и содержалась в походных палатках с целью завершения оставшейся части кампании. Ее численность была увеличена Цезарем, который прислал из Германии две тысячи легионеров, восемь когорт вспомогательных войск и тысячу всадников. Их прибытие позволило заполнить пробелы в девятом легионе регулярными войсками; союзная пехота и конница были размещены на новых зимних квартирах; а племена, проявившие сомнительность или недовольство, были подвергнуты обстрелу огнем и мечом. Однако ничто не сказывалось так сильно на враге, как голод, который, не заботясь о посеве своих культур, отвлек все возрастные группы населения на военные нужды, в то время как наши припасы были предназначены для его собственной собственности. <Тем не менее, ненависть к Риму оставалась неизменной>; А вспыльчивые кланы медленнее склонялись к миру, потому что Юлий Классициан, посланный по наследству к Кату и не находившийся в хороших отношениях со Светонием, своими личными пристрастиями препятствовал общественному благополучию и распространил слух, что лучше подождать нового легата, который, не обладая враждебностью и высокомерием завоевателя, проявит снисхождение к сдавшимся. В то же время он доложил Риму, что прекращения боевых действий не следует ожидать до тех пор, пока Светоний не будет смещен со своего поста, поскольку неудачи Светония он объяснял собственной порочностью, а успехи — благосклонностью судьбы. 39 1 Соответственно, Поликлит, один из вольноотпущенников, был отправлен для проверки состояния Британии, поскольку Нерон питал большие надежды на то, что благодаря его влиянию удастся не только добиться примирения между легатом и прокуратором, но и заставить мятежный нрав туземцев смириться с миром. Поликлит, чья огромная свита была кошмаром для Италии и Галлии, однажды перейдя моря, не преминул напугать даже римских солдат своим походом. Для врагов же он был объектом насмешек: у них пламя свободы еще не погасло; им еще предстояло познакомиться с силой вольноотпущенников; и они удивлялись, что полководец и армия, которые довели войну до такого масштаба, подчиняются отряду рабов. Тем не менее, императору все было доложено в более благоприятном свете. Светоний остался во главе дел; Но когда позже он потерял несколько кораблей на берегу и экипажи вместе с ними, ему было приказано, под предлогом того, что война еще не закончилась, передать свою армию Петронию Турпилиану, который к тому времени уже прекратил свое консульство. Новичок воздержался от провокации врага, сам не подвергся вызову и даровал этому бездействию почетное имя мира. 40 1 В том же году в Риме были совершены два примечательных преступления: одно — по вине сенатора, другое — по дерзости раба. Бывший претор Домиций Бальб, будучи одновременно и преклонного возраста, и бездетным, и богатым, оказался вовлечен в заговор. Валерий Фабиан, его родственник, которому суждена была государственная карьера, составил фальшивое завещание от его имени в сговоре с римскими всадниками Виницием Руфином и Теренцием Лентином. Те, в свою очередь, привлекли к союзу Антония Прима и Асиния Марцелла. Антоний был находчивым и смелым человеком; Марцелл отличался тем, что был правнуком Асиния Поллиона, и считался человеком сносного характера, за исключением того, что считал бедность величайшим злом. Фабиан затем скрепил документ печатью, что подтверждается упомянутыми мною сообщниками и некоторыми другими, менее известными. Обман был донесен до них в сенате, и Фабиан и Антоний, вместе с Руфином и Теренцием, были приговорены по Корнелиевскому закону. Марцелл был искуплен от наказания, а не от позора, благодаря памяти своих предков и заступничеству Цезаря. 41 1 В тот же день пал и молодой экс-квестор Помпей Элиан, обвиненный в соучастии в злодеяниях Фабиана: его изгнали из Италии, а также из Испании, страны его происхождения. Такое же унижение постигло и Валерия Понтийского, поскольку, чтобы спасти обвиняемого от судебного преследования перед городским префектом, с намерением на время одержать победу с помощью юридической уловки, а в конечном итоге – путем сговора, в сенатский декрет был добавлен пункт, предусматривающий, что любое лицо, покупающее или продающее подобную форму сговора, подлежит тому же наказанию, что и осужденное за клевету в уголовном процессе. 42 1 Вскоре после этого городской префект Педаний Секунд был убит одним из своих рабов; либо потому, что ему было отказано в освобождении после того, как Педаний согласился на цену, либо потому, что он впал в ярость из-за рабства и отказался терпеть соперничество своего хозяина. Как бы то ни было, когда все слуги, проживавшие под одной крышей, должны были быть казнены в соответствии со старым обычаем, быстрое собрание народа, стремящегося защитить столь много невинных жизней, довело дело до подстрекательства к мятежу, и здание сената было осаждено. Даже в его стенах существовала партия, протестовавшая против чрезмерной жестокости, хотя большинство членов считали, что никаких изменений нецелесообразно. Гай Кассий, один из большинства, когда настала его очередь говорить, выступил в следующем ключе: — 43 1 «Я часто, отцы-призывники, принимал участие в работе этого собрания, когда поступали требования о новых сенаторских указах, противоречащих принципам и законодательству наших отцов. И от меня не исходило никакого противодействия — не потому, что я сомневался в том, что, независимо от исхода вопроса, принятые ранее положения были лучше продуманы и правильнее, и что, если и происходили изменения, то они были в худшую сторону; а потому, что я не хотел казаться, будто возвышаю свою собственную область знаний чрезмерной привязанностью к старинным обычаям. В то же время я считал, что то небольшое влияние, которым я могу обладать, не следует растрачивать на постоянные выражения несогласия: я предпочитал, чтобы оно оставалось нетронутым в тот час, когда государству понадобится совет. И этот час настал сегодня, когда бывший консул был казнен в собственном доме за измену раба — измену, которую никто не предотвратил и не разоблачил, хотя пока никакие нападки не поколебали сенаторский указ, который Угрожал казнью всему дому. Безусловно, голосуйте за безнаказанность! Но кого защитит его положение, если даже положение не помогло префекту Рима? Кого защитит число его рабов, если четыреста не смогли защитить Педания Секунда? Кто найдет помощь в его слугах, если даже страх за себя не может заставить их заметить нашу опасность? Или — как некоторые могут притворяться, не краснея, — убийца мстил за свои личные обиды, потому что договор касался его имущества, или потому что он терял раба из семейного владения? Давайте пойдем до конца и объявим владельца справедливо убитым! 44 1 «Разве вам угодно приводить аргументы по вопросу, который уже рассматривался более мудрыми умами, чем наш? Но даже если бы нам впервые пришлось принимать решение, верите ли вы, что раб принял решение убить своего хозяина, не произнеся ни одной зловещей фразы, не сказав ни слова опрометчиво? Предположим, однако, что он сохранил молчание, что он раздобыл оружие в ничего не подозревающем доме. Мог ли он пройти мимо стражи, принести с собой свет и совершить убийство, не зная ни о ком? У преступления много предшествующих признаков. Пока наши рабы раскрывают их, мы можем жить в одиночестве среди их числа, в безопасности среди их тревог и, наконец, — если нам суждено умереть — будучи уверенными в своей мести среди виновной толпы. Для наших предков нрав их рабов всегда вызывал подозрение, даже если они родились в одном поместье или под одной крышей и с самого раннего вздоха испытывали привязанность к своим хозяевам. Но теперь, когда наши семьи состоят из наций — со своими обычаями…» В отличие от нас самих, с чужеземными культами или без них, вы никогда не сможете принудить такое смешение человечества иначе, как с помощью террора. — «Но некоторые невинные жизни будут потеряны!» — И всё же; ибо когда каждый десятый человек из разбитой армии падает под дубинкой, жребий падает и на храбрых. Все великие примеры несут в себе что-то от несправедливости — несправедливости, компенсируемой, в отличие от индивидуальных страданий, выгодой для общества». 45 1 Хотя никто из членов не осмелился оспорить мнение Кассия, ему ответил шум голосов, выражавших сочувствие к числу, возрасту и полу жертв, а также к несомненной невиновности большинства. Несмотря ни на что, партия, выступавшая за казнь, одержала верх; но решение не могло быть исполнено, так как собралась большая толпа и угрожала забросать камнями и факелами. Тогда Цезарь вынес указ, обличая народ, и выстроил вдоль всей дороги, по которой осужденных вели на наказание, отряды солдат. Цингоний Варрон предложил депортировать из Италии даже вольноотпущенников, присутствовавших под одной крышей. Император наложил вето на это решение, опасаясь, что неоправданная жестокость усугубит исконный обычай, который милосердие не смогло смягчить. 46 1 При том же консульстве Тарквитий Приск был признан виновным в вымогательстве по иску вифинян, к большой радости сената, который помнил его обвинение в адрес Статилия Тавра, своего собственного проконсула. В галльских провинциях проводилась оценка Квинта Волусия, Секстия Африкана и Требеллия Максима. Между Волусием и Африканом существовало соперничество, обусловленное их рангом: к Требеллию они питали общее презрение, что позволило ему превзойти их обоих. 47 1 В этом году закончилась жизнь Меммия Регула, чья власть, твердость и характер снискали ему максимальную славу, возможную в тени имперского величия. Это было настолько верно, что Нерон, больной и окруженный подхалимами, предсказывавшими распад империи, если он постигнет участь судьбы, ответил, что у нации есть ресурс. На дальнейший вопрос о том, где именно этот ресурс находится, он добавил: «В Меммии Регуле». И все же Регул выжил: его оберегала спокойная жизнь; он происходил из недавно возведенной в дворянство семьи; и его скромное состояние не вызывало зависти. — В течение года Нерон освятил гимназию, масло которой поставлялось всадникам и сенаторам — греческая форма щедрости. 48 1 В консульстве Публия Мария и Луция Афиния претор Антистий, о чьей распущенности на плебейском трибунале я уже упоминал, сочинил ряд скандальных стихов о государе и представил их публике за переполненным столом Остория Скапулы, с которым он обедал. После этого Коссутиан Капитон, который благодаря заступничеству своего тестя Тигеллина недавно восстановил свой сенаторский сан, обвинил его в измене. Это было первое возрождение статута; и считалось, что целью было не столько уничтожение Антистия, сколько прославление императора, чье трибунское вето должно было спасти его от смерти, когда он уже был осужден сенатом. Хотя Осторий заявил в своих показаниях, что ничего не слышал, показаниям свидетелей с другой стороны поверили; Назначенный консул Юний Марулл предложил лишить обвиняемого претора и казнить его самым примитивным способом. Остальные члены выражали согласие, когда Трасея Пет, после обильной похвалы Цезарю и самой резкой критики Антистия, продолжил: — «Из этого не следует, что полное наказание, которого заслуживает виновный заключенный, должно быть именно тем, которое должно быть назначено при почтенном императоре и сенате, не скованном никаким принуждением. Палач и петля были забыты; и существовали наказания, установленные различными законами, по которым можно было вынести приговор, не клеймящий ни судей жестокостью, ни позором эпоху. На самом деле, на острове, с конфискованным имуществом, чем дольше он будет тянуть свою преступную жизнь, тем глубже будут его личные страдания, и он также послужит примером общественного помилования». 49 1 Независимость Трасеи прорвалась сквозь раболепие других, и после того, как консул санкционировал разделение, за ним в голосовании последовали все, кроме нескольких несогласных — самым активным подхалимом среди них был Авл Вителлий, который обрушил свои оскорбления на всех порядочных людей и, как это свойственно трусливым натурам, замолчал, когда пришел ответ. Однако консулы, не осмелившись довести до конца сенаторский декрет, написали императору и изложили мнение собрания. После некоторого колебания между стыдом и гневом он наконец написал в ответ: «Антистий, не спровоцированный никаким оскорблением, произнес самые невыносимые оскорбления в адрес государя. За эти оскорбления от Отцов требовалось возмездие; и было бы разумно установить наказание, соразмерное тяжести правонарушения. Тем не менее, поскольку он предложил ограничить чрезмерную суровость приговора, он не будет вмешиваться в их умеренность; они должны решать, как им угодно — им была предоставлена свобода даже оправдать». Эти и подобные замечания были зачитаны вслух, и императорское недовольство было очевидным. Однако консулы не изменили предложение по этой причине; Трасея не отказалась от его предложения; и остальные члены не покинули дело, которое они одобрили; одна часть, чтобы не создать впечатление, что это поставило императора в невыгодное положение; большинство, потому что в их численности была безопасность; Трасея, благодаря своей обычной твердости характера и желанию не упустить заслуженную им заслугу. 50 1 Фабриций Вейенто был обвинен в том же самом, что и Вейенто, — в написании серии клеветнических статей о сенате и священниках в книгах, которым он дал название в своем завещании . Обвинитель, Туллий Гемин, также утверждал, что Вейенто постоянно продавал императорские награды и право на повышение по службе. Последнее обвинение побудило Нерона взять дело в свои руки. Он осудил Вейенто, изгнал его из Италии и приказал сжечь его книги. Эти книги, хотя их приобретение сопряжено с риском, пользовались огромным спросом и широко читались: забвение пришло, когда стало допустимо владеть ими. 51 1 Но, в то время как злодеяния государства становились все более серьезными, его ресурсы истощались, и Бурр попрощался с жизнью; можно сомневаться, от болезни он умер или от яда. Болезнь была предположена на основании того факта, что он перестал дышать в результате постепенного опухания внутренней части горла и, как следствие, закупорки трахеи. Более распространенным было утверждение, что по указанию Нерона его нёбо было смазано ядовитым веществом, якобы в качестве лечебной меры, и что Бурр, раскрывший преступление, придя к императору, отвел от него взгляд и ответил на его вопросы простыми словами: « Я здоров». Его глубоко и навсегда оплакивала страна, помнившая о его добродетели и о его преемниках — один из них был покорно невиновен, другой — вопиюще преступник. Цезарь назначил в преторианские когорты двух командующих: Фэния Руфа, пользовавшегося благосклонностью толпы, поскольку он руководил снабжением столицы, не принося себе никакой выгоды, и Софония Тигеллина, привлекательность которого заключалась в его прошлом распутстве и бесчестности. Ни один из них не противоречил своим известным привычкам: Тигеллин сильнее влиял на умы князя и был освобожден от своих самых сокровенных развратов; Руф пользовался отличной репутацией среди народа и войск, и это негативно сказывалось на его отношениях с Нероном. 52 1 Смерть Бурруса пошатнула позиции Сенеки: дело порядочности не только утратило силу из-за устранения одного из двух своих защитников, но и Нерон стал склоняться к выбору худших советников. Это привело к целому ряду обвинений в адрес Сенеки: «он продолжал приумножать свое огромное богатство, выходящее за рамки частной квоты; он извращал привязанность своих соотечественников к себе; он даже в очаровании своих увеселительных садов и великолепии своих вилл, казалось, стремился превзойти государя. Почести красноречия, — продолжал граф, — он присвоил себе единолично; и он стал писать стихи чаще, теперь, когда Нерон пристрастился к этому искусству. Ибо он был откровенным придирчивым критиком развлечений императора в целом, принижая его способности, когда тот управлял лошадьми, и высмеивая его ноты, когда тот пел! Как долго ничто не считалось блестящим в Риме, если это не считалось выдумкой Сенеки? Без сомнения, детство Нерона закончилось, и наступила полная юность: пусть он уволит своего учителя — у него был достаточно выдающийся штат учителей в лице его собственных предков». 53 1 Сенека знал о своих клеветниках: они появлялись из тех кругов, где мало кто уважал честь, и избегание Цезарем близких становилось все более заметным. Поэтому он попросил назначить время для встречи; Разрешение было получено, и он начал так: — «Прошло четырнадцать лет, Цезарь, с тех пор, как я был связан с вашей многообещающей юностью, и восьмой год с тех пор, как вы правили империей. За это время вы осыпали меня таким количеством почестей и богатства, что для моего полного счастья не хватает лишь благоразумия в их использовании. Я обращусь к великим примерам, и буду опираться на них не из своего положения, а из вашего. Август, дед вашего деда, уступил Марку Агриппе уединение в Митилине, а Гаю Меценану — в самой столице, что было сродни уединению за границей. Один был соратником в его войнах, другой был измучен многочисленными трудами в Риме, и каждый получил свою награду — великолепную награду, правда, но соразмерную огромным заслугам. Что же послужило мне стимулом к вашей щедрости, кроме некоторых книжных приобретений, взращенных, можно сказать, в тени монастыря? Приобретений, слава которым Я появился потому, что, как считается, оказал вам помощь в ваших первых юношеских начинаниях — плата, которая переплачивает за услугу! Но вы наделили меня безмерным влиянием, бесчисленными богатствами; так что я часто задаюсь вопросом: «Неужели я, рожденный в семье простого рыцаря и провинциала, причислен к магнатам королевства? Среди этих дворян, носящих свою давно унаследованную славу, мое новое имя стало известно? Где тот дух, который находил довольство в посредственности? Строящий эти террасные сады? — Расхаживающий по этим загородным особнякам? — Наслаждающийся этими обширными полями, этими мировыми инвестициями?» — Напрашивается лишь одно оправдание — что я не имел права препятствовать вашей щедрости. 54 1 «Но мы оба превзошли меру: ты – то, что князь может дать своему другу, а я – то, что друг может взять у своего князя. Все, что выходит за рамки дозволенного, порождает зависть! Правда, зависть, как и все смертное, лежит далеко за пределами твоего величия; но я чувствую это бремя – мне нужна помощь. Как я молился бы о поддержке в войне или когда устал в пути, так и в этом жизненном пути, будучи стариком и неспособным справиться даже с самыми легкими заботами, я прошу о помощи: ибо я больше не могу нести свое богатство. Прикажи, чтобы мои владения управлялись твоими прокурорами и были воплощены в твоем состоянии. Не потому, что своими действиями я обреку себя на нищету: скорее, я откажусь от блеска богатства, который меня ослепляет, и вернусь к служению разуму в те часы, которые сейчас посвящены уходу за моими садами или виллами. У тебя достаточно сил; ты годами наблюдал за методами, которыми используется верховная власть: мы, твои старшие друзья, может потребовать от нас отдыха. И это тоже послужит вашей славе — что вы возвысили до самых высоких постов людей, которые могли бы принять и смиренных». 55 1 Ответ Нерона, по сути, был таким: — «Если я могу ответить на ваше тщательно продуманное красноречие немедленным ответом, это первая часть моего долга перед вами, вы научили меня выражать свои мысли не только после обдумывания, но и спонтанно. Август, дед моего деда, позволил Агриппе и Меценаю отдохнуть после их трудов, но сам достиг возраста, авторитет которого мог оправдать любую благодать, и любого характера, которую он им даровал. И даже так он не лишил ни одного из наград, дарованных им самим. Они заслужили их в битвах и опасностях, ибо таковы были условия, в которых действовал юноша Августа; и если бы мои дни прошли в оружии, ваше оружие и ваша рука не подвели бы меня; но вы сделали то, что требовала реальность, и взрастили сначала мое детство, затем мою юность, разумом, советами и наставлениями. И ваши дары мне будут нетленны, пока существует жизнь». И последнее; но мои владения — сады, столица и виллы — подвержены случайности. Их может казаться много, но многие люди, не сравнимые с вами по характеру, владели еще большими. Стыд не позволяет мне упомянуть вольноотпущенников, которые хвастаются богатством, превосходящим ваше! И поэтому я даже краснею от того, что вы, занимающие первое место в моей любви, пока не превосходите всех в богатстве. Или же, случайно, вы считаете Сенеку ниже Вителлия, который занимал три консульских поста, или Нерона ниже Клавдия, и что богатство, которое годы бережливости принесли Волусию, не может быть достигнуто моей собственной щедростью по отношению к вам? 56 1 «Напротив, ваш возраст не только достаточно жизнерадостный, чтобы справляться с делами и получать за них вознаграждение, но и я сам только вступаю в первые этапы своего господства. Почему бы вам не вспомнить неуверенные шаги моей юности, если они кое-где срываются, и еще более усердно направлять и поддерживать ту зрелость, которая обязана вам своей гордостью? Не ваша умеренность, если вы вернете свое богатство; не ваше уединение, если вы оставите своего князя; моя жадность и ужасы моей жестокости будут на устах всех людей. И как бы ни восхвалялось ваше самоотречение, все равно будет недостойно мудреца извлекать выгоду из поступка, который порочит прекрасную славу друга». После этих слов он обнял и поцеловал его — природа создала его, а практика научила его скрывать свою ненависть под коварными ласками. Сенека — таков конец всех диалогов с самодержавием — выразил свою благодарность, но изменил устоявшийся порядок своей прежней власти, изгнал толпы из своих прихожих, избегал своих слуг и появлялся в городе с такой редкостью, которую приписывали его пребыванию дома из-за плохого состояния здоровья или философских исследований. 57 1 После падения Сенеки подорвать авторитет Фэния Руфа было несложно, поскольку обвинение в его адрес заключалось в дружбе с Агриппиной. Тигеллин, также становившийся все сильнее с каждым днем и убежденный в том, что его злонамеренные уловки, являвшиеся единственным источником его власти, будут тем более приемлемы, если он сможет связать императора с собой, заключив с ним соучастие в преступлении, стал проверять его опасения и, обнаружив, что главными объектами его тревоги являются Плавт и Сулла — оба недавно ушли в Азию, второй — в Нарбонскую Галлию, — начал обращать внимание на их знатное происхождение и близость, соответственно, к армиям Востока и Германии. «В отличие от Бурра, — сказал он, — он не преследовал двух непримиримых целей, а полагался исключительно на безопасность Нерона. В столице, где он мог действовать на месте, имперская безопасность была более или менее обеспечена; но как можно было подавлять восстания на расстоянии? Галлия настороже при одном упоминании имени диктатора; и точно так же народы Азии были выведены из равновесия славой такого прародителя, как Друз. Сулла был беден, а значит, весьма смел и носил маску летаргии только до тех пор, пока не находил повод для дерзости. Плавт, обладая огромным состоянием, даже не пытался демонстрировать стремление к миру, а, не удовлетворившись подражанием древним римлянам, принял на себя стоическую надменность и мантию секты, которая внушала мятеж и жажду политики». Дальнейшей задержки не последовало. На шестой день убийцы переправились в Массилию, и Сулла, занявший место за обеденным столом, был убит, прежде чем до него донесся хоть какой-то тревожный шепот. Голову отвезли обратно в Рим, где преждевременно поседевшие волосы, обезображивавшие ее, вызвали веселье Нерона. 58 1. То, что готовилось убийство Плавта, хранилось в секрете не очень хорошо; число лиц, заинтересованных в его безопасности, было больше; а длительность сухопутного и морского путешествия, а также временной промежуток, породили слухи. Распространялась общая история о том, что он добрался до Корбулона, возглавлявшего тогда большие армии, и что если произойдет убийство знаменитых и невинных, особенно подверженных опасности… Более того, Азия взяла в руки оружие в знак солидарности с молодежью, а солдаты, отправленные на это преступное задание, не слишком многочисленные и не слишком воодушевленные, после того как оказались неспособны выполнить приказы, перешли на сторону революции. Эти выдумки, как и все слухи, раздувались из-за ленивой доверчивости; В действительности, вольноотпущенник Плавта, надеясь на попутный ветер, обогнал центуриона и передал указания своего покровителя от тестя, Луция Антистия: — «Ему предстояло избежать трусливой смерти, пока еще есть убежище. Сострадание к его славному имени обеспечит ему поддержку добрых, союз смелых; тем временем нельзя было пренебрегать никакими средствами. Если он отразит нападение шестидесяти солдат» (число прибывших), «то в промежутке — пока весть доходила до Нерона, пока другая сила двигалась к месту событий — произойдет цепочка событий, которая может перерасти в войну. В конце концов, либо он спас свою жизнь таким образом, либо дерзость обойдется ему не дороже, чем трусость». 59 1 Однако всё это не оставило Плавта равнодушным. Либо, будучи изгнанным и безоружным, он не предвидел никакой помощи; либо он устал от надежды и её неопределённости; либо, возможно, причиной была привязанность к жене и детям, к которым, как он полагал, император окажется более сговорчивым, если никакие тревоги не нарушат его спокойствие. Есть те, кто утверждает, что от его тестя прибыли новые гонцы с известием о том, что никаких радикальных мер не планируется, а его учителя философии — Коэран и Мусоний, греки и тосканцы соответственно по происхождению, — посоветовали ему иметь мужество ждать смерти, а не жить в неопределённости и мучениях. Во всяком случае, его нашли ранним днём, раздетым для физических упражнений. В таком состоянии он был убит центурионом на глазах у евнуха Пелаго, которого Нерон поставил во главе центуриона и его отряда, словно царского приспешника над своими сателлитами. Голову жертвы привезли обратно в Рим; и, увидев её, князь воскликнул (я приведу точные слова императора): — «Нерон, <почему ты боялся человека с таким носом?>» И, отбросив свои тревоги, он приготовился ускорить брак с Поппеей — до этого отложенный из-за подобных страхов — а также избавиться от своей жены Октавии, которая, какой бы скромной она ни была, была невыносима как дочь своего отца и любимица народа. Тем не менее, он отправил письмо в Сенат, не признавая казни Суллы и Плавта, но отмечая, что оба были буйными духами и что он с особой тщательностью следит за безопасностью государства. В связи с этим было принято решение о проведении всеобщего благодарственного собрания, а также об исключении Суллы и Плавта из сената — оскорбительная насмешка, теперь более смертоносная, чем зло, причиненное им. 60 1 После принятия сенатского указа, поскольку стало очевидно, что все его преступления без исключения заслуживают высшей похвалы, он изгнал Октавию под предлогом бесплодия, а затем вступил в связь с Поппеей. Долгое время бывшая любовницей Нерона и господствовавшая над ним сначала как прелюбодей, а затем как муж, она подстрекала одну из служанок Октавии обвинить её в любовной связи с рабом: роль обвиняемой была отведена человеку по имени Эвкер, уроженцу Александрии и искусному исполнителю на флейте. Её служанки, в соответствии с планом, были подвергнуты пыткам; и хотя некоторые из них были вынуждены в агонии сделать безосновательные признания, большинство твёрдо отстаивало честь своей госпожи, одна из них под давлением Тигеллина заявила, что тело Октавии чище, чем его собственные уста. Однако сначала её отстранили от должности под видом гражданского развода и передали ей два зловещих дара — особняк Бурра и владения Плавта. Чуть позже её сослали в Кампанию и поставили под военный надзор. Эта мера вызвала всеобщий и неприкрытый протест со стороны простого народа, наделённого меньшей свободой действий, чем их начальники, и — благодаря своему скромному положению — подвергавшегося меньшим опасностям. Затем распространился слух, что Нерон раскаялся в своём бесчинстве и вернул Октавию к себе. 61 1 Тотчас ликующие толпы поднялись на Капитолий, и небеса наконец-то оказались благословлены. Они свалили статуи Поппеи, несли статуи Октавии на плечах, осыпали их цветами, воздвигли на форуме и в храмах. Даже хвалу императору возносили с пылкой преданностью. Они уже заполняли сам дворец своими многочисленными ликованиями, когда появились отряды солдат и рассеяли их в беспорядке ударами кнутов и направленным оружием. Все изменения, вызванные восстанием, были исправлены, и почести Поппеи были восстановлены. Сама она, всегда жестокая в своей ненависти, а теперь еще более жестокая из-за страха, что либо насилие толпы выльется в более сильную бурю, либо Нерон последует за веяниями народных настроений, бросилась ему на колени: — «Ее дела, — сказала она, — не были в том положении, чтобы она могла бороться за свой брак, хотя он был ей дороже жизни: эта жизнь была доведена до грани разрушения теми вассалами и рабами Октавии, которые присвоили себе имя народа и осмелились в мирное время на то, что едва ли могло произойти во время войны. Эти люди подняли оружие против правителя; не хватало только лидера, а как только движение началось, лидер легко появился, — единственное, что было необходимо, это поездка из Кампании, личный визит в столицу с ее стороны, чей далекий кивок предвещал бурю! И кроме этого, в чем заключалось преступление Поппеи? Чем она кого-то оскорбила? Или причина заключалась в том, что она собиралась родить законного наследника для своего дома?» Что, подобает цезарям? Неужели римский народ предпочел бы, чтобы на императорский трон был возведен потомок египетского флейтиста? — Короче говоря, если этого требует политика, то в качестве акта милосердия, но не принуждения, пусть он позовет даму, которая им владеет, — или же позаботится о своей безопасности! Заслуженное наказание и снисходительные меры утихомирили первое волнение; но пусть толпа однажды потеряет надежду увидеть жену Октавии Нерон, и они скоро дадут ей мужа!» 62 1 Ее разнообразные доводы, с их продуманным призывом к страху и гневу, одновременно ужасали и возмущали слушателя. Но подозрение, возложенное на раба, имело мало силы; и оно было опровергнуто допросами служанок. Поэтому было решено получить признание от какого-либо лица, которому также можно было бы вменить ложное обвинение в спланированной революции. Аникет, совершивший матереубийство, был сочтен подходящим кандидатом. Как я уже упоминал, префект эскадры в Мизенуме, после совершения убийства он пользовался некоторой незначительной благосклонностью, которая впоследствии сменилась более серьезной неприязнью, поскольку орудия преступления считаются видимым позором. Его вызвали, и Цезарь напомнил ему о его прежней службе: — «Он в одиночку обеспечил безопасность императора, противостоя вероломной матери. Возможность совершить не менее благодарный поступок представилась, если он сможет избавиться от злобной жены. Даже сила или холодный холод не были нужны: ему нужно было просто совершить прелюбодеяние с Октавией». Он пообещал ему награду, возможно, сначала секретную, но щедрую; а также приятное место для уединения: в случае отказа он угрожал смертью. Аникет, с врожденной извращенностью и легкостью, проявлявшейся в прошлых преступлениях, выдумал и признался в большем, чем было предписано, в присутствии друзей, созванных императором для исполнения роли тайного совета. Затем его сослали на Сардинию, где он содержал не бедное изгнание и умер естественной смертью. 63 1 Нерон, со своей стороны, издал указ, в котором объявил, что Октавия соблазнила префекта в надежде заручиться поддержкой его эскадры; что, зная о её неверности, она сделала аборт — он забыл упомянуть о своём недавнем обвинении в бесплодии! — и что эти факты он установил сам. Затем он заключил её в тюрьму на острове Пандатерия. Ни одна женщина в изгнании не представляла собой более жалкого зрелища для глаз наблюдателя. Ещё оставались те, кто помнил изгнание Агриппины Тиберием; более недавнее воспоминание об изгнании Юлии Клавдием всё ещё жило в умах людей. Но к ним пришла зрелость жизни; они видели немного счастья и могли смягчить жестокость настоящего, вспоминая более светлые судьбы прошлого. Для Октавии, прежде всего, день свадьбы был сродни дню похорон: она вошла в дом, где ее ждало лишь горе — где ее отца отравили, а затем и брата. Затем появилась служанка, могущественнее своей госпожи, и Поппея, ставшая невестой лишь для того, чтобы погубить жену; и, наконец, обвинение, более горькое, чем любая погибель. 64 1 И вот эта девушка, в двадцатом году жизни, в окружении центурионов и солдат, уже отлученная от жизни предвидением своей участи, все еще не обрела покоя смерти. Последовал перерыв в несколько дней; затем ей было приказано умереть — хотя она протестовала, утверждая, что теперь она без мужа, сестра и ничего больше, вспоминая германцев, с которыми они были связаны кровью, и, в конце концов, имя Агриппины, при жизни которой она поддерживала брак, достаточно несчастный, но все же не смертельный. Ее крепко связали веревками, и вены вскрыли на каждой конечности: затем, когда кровь, остановленная ужасом, отступала слишком медленно, ее задушили в ванне, нагретой до экстремальной температуры. В качестве еще одной, еще более ужасной жестокости, голову ампутировали и отвезли в Рим, где ее увидела Поппея. За все это были предписаны жертвы храмам — как часто нужно произносить эти слова? Пусть все, кто знакомится с историей того периода из моего или чужого повествования, принимают многое как должное: как часто император приказывал отправить в ссылку или совершить убийство, так часто и возносилось благодарение Небесам; и то, что прежде означало процветание, теперь стало символом общественного бедствия. Тем не менее, если сенатский указ достигал новизны в восхвалении или последнего слова в самоуничижении, я не обойдусь без ответа. 65 1 В том же году ему приписывали отравление двух главных вольноотпущенников: Дорифора, как противника брака с Поппеей; Паллады, потому что он слишком долго держал свои огромные богатства при себе. — Роман в частных доносах обвинял Сенеку в связях с Гнеем Пизоном, но сам был с большей вероятностью повержен Сенекой по тому же обвинению. Результатом стала тревога Пизона и зарождение сложного и неудачного заговора против Нерона. КНИГА XV 1 1 Тем временем парфянский царь Вологес, узнав о подвигах Корбулона и возведении чужеземца Тиграна на армянский престол, а также стремясь отомстить за позор, нанесенный величию арсакийской династии изгнанием его брата Тиридата, был, с другой стороны, склонен к иным взглядам, обусловленным соображениями римской мощи и уважением к давнему договору. Он был склонен к нерешительности, и ему мешало восстание могущественного гирканского племени и многочисленные связанные с ним походы. Он все еще сомневался, когда известие о новом унижении подтолкнуло его к действиям: Тигран, выйдя из Армении, слишком сильно и слишком долго опустошал соседнюю страну Адиабену, чтобы ограничиваться грабежом, и вельможи народов становились недовольными; Жалобы на то, что они опустились до такого унижения, что их могут преследовать не римские полководцы, а наглость заложника, которого враг годами считал своей собственностью. Их негодование разжигал Монобаз, правящий князь Адиабены: — «Какую защиту, — постоянно требовал он, — ему искать? И откуда? Армения уже была уступлена; соседняя страна последует за ней; и если Парфия откажет в защите, то римское иго будет легче давить на сдавшуюся, чем на покоренную нацию!» Тиридат, также свергнутый и изгнанный, испытывал тяжесть, усиленную его молчанием или сдержанными протестами: — «Великие империи не сохранялись бездействием — им нужна была борьба людей и оружия. Для князей сила была единственным правом. Сохранение собственных владений было добродетелью частной семьи: в борьбе за чужие заключалась слава царя». 2.1 Вологес, тронутый всем этим, созвал совет, поставил Тиридата рядом с собой и начал так: — «Этот князь, потомок того же отца, что и я, отказавшись от высшего титула в мою пользу по причине преклонного возраста, я передал ему во владение Армению, признанную третью степень власти; ибо Мидия уже пала под Пакором. И мне казалось, что, в отличие от старой братской ненависти и зависти, я честным путем навел порядок в нашем домашнем очаге. Римляне запрещают; и мир, который они сами никогда не оспаривали с успехом, они теперь снова нарушают, к своей гибели. Я не буду отрицать: справедливость, а не кровопролитие, разум, а не оружие, были бы тем средством, которым я предпочел бы сохранить приобретения моих отцов. Если я ошибся из-за нерешительности, я исправлю это доблестью. В любом случае, ваша власть и слава нетронуты; и вы добавили к ним ту репутацию умеренности, которую не презирает никто иной». «Возвышен над человечеством и принят Небесами». — Тем самым он надел диадему на чело Тиридата. Под рукой был отряд конницы, регулярно сопровождавший царя: он передал его знатному человеку по имени Монезис, добавив к нему несколько адиабенских вспомогательных войск, и поручил ему изгнать Тиграна из Армении; сам же он отложил свой спор с Гирканией и призвал свои внутренние силы, со всей военной техникой, в качестве угрозы римским провинциям. 3 1 Как только Корбулон получил известие от надежных гонцов, он послал два легиона под командованием Верулануса Севера и Веттия Болана на подкрепление Тиграна; однако с личным указанием, что все их действия должны быть скорее осмотрительными, чем поспешными; ибо, по правде говоря, он больше желал войны, чем ее ведения. Также он написал Нерону, что для обороны Армении необходим отдельный командующий: Сирия, заметил он, находится в большей опасности, если Вологес нападет. В промежутке он разместил оставшийся легион на берегу Евфрата, вооружил импровизированный отряд провинциалов и перекрыл вражеские пути подхода гарнизонными постами. Кроме того, поскольку в регионе не хватает воды, были возведены форты для контроля над источниками: несколько ручьев он засыпал кучами песка. 4 1 Пока Корбулон готовился к обороне Сирии, Монаэс, двигавшийся на полной скорости, чтобы опередить слухи о его приближении, тем не менее, не смог застать Тиграна врасплох или врасплох. Он занял Тигранокерту, город, внушающий страх численностью своих защитников и масштабом укреплений. Кроме того, часть стен окружена рекой Никифорий, рекой внушительной ширины; и в местах, где на реку нельзя было полагаться, был вырыт огромный ров. Внутри находились римские войска и припасы, о которых было позаботилось заранее; тот факт, что при их переброске несколько человек слишком поспешно продвинулись вперед и были отрезаны внезапным появлением врага, вызвал у остальных больше гнева, чем тревоги. Но парфянину не хватает смелости в ближнем бою, необходимой для ведения осады: он прибегает к эпизодическим стрелочным атакам, которые не только не вселяют ужас в гарнизон, но и вводят его в заблуждение. Адиабены, начав продвигать свои лестницы и механизмы, были легко отброшены назад, а затем уничтожены вылазкой наших солдат. 5 1 Корбулон, однако, несмотря на благоприятные обстоятельства, решил не слишком рисковать и направил протест Вологесу: — «Его провинции было предложено насилие: осаждали союзного и дружественного монарха и римские когорты. Лучше было бы снять блокаду, иначе он тоже разобьет свой лагерь на враждебной территории». Центурион Касперий, выбранный для этой миссии, приблизился к царю в Нисибисе, городе в тридцати семи милях от Тигранокерты, и энергично передал ему свое послание. Для Вологеса было давним и глубоко укоренившимся принципом избегать римского оружия; да и в данный момент события развивались не слишком гладко. Осада оказалась безрезультатной; Тигран был в безопасности со своим гарнизоном и припасами; силы, взявшиеся за штурм позиций, были разгромлены; легионы были отправлены в Армению, и еще больше войск было готово на сирийской границе перейти в наступление путем вторжения. Он размышлял о том, что его собственная конница выведена из строя из-за нехватки фуража; налетел рой саранчи и уничтожил всю траву и листву. Поэтому, стараясь не афишировать свои опасения, он принял более мягкий тон и ответил, что отправит послов к римскому императору для обсуждения его прошения по Армении и установления мира на прочной основе. Монаэса он приказал оставить Тигранокерту, а сам отправился в отставку. 6 1 Большинство людей приветствовали эти результаты как триумф, вызванный опасениями царя и угрозами Корбулона. Другие же нашли объяснение в частном соглашении, предусматривавшем, что если военные действия будут приостановлены с обеих сторон и Вологес отступит, Тигран также покинет Армению. «Зачем, — спрашивали, — было отводить римскую армию из Тигранокерты? Зачем оставлять мирное то, что они защищали во время войны? Было ли выгодно перезимовать на окраине Каппадокии в наспех построенных хижинах, а не в столице королевства, которое они только недавно спасли? Дело в том, что столкновение было отложено, чтобы Вологес мог сразиться с другим противником, а не с Корбуло, и Корбуло больше не рисковал лаврами, заработанными за столько лет!» Как я уже рассказывал, он потребовал отдельного полководца для защиты Армении, и стало известно, что Цезений Пет готов к этому. Вскоре он прибыл на место, поскольку войска были разделены таким образом, что четвертый и двенадцатый легионы, усиленные пятым, недавно призванным из Мёзии, и вспомогательными войсками Понта, Галатии и Каппадокии, были поставлены под командование Пета; третий, шестой и десятый легионы, а также старые войска в Сирии остались с Корбулоном, в то время как остальные должны были использоваться совместно или по отдельности в зависимости от развития событий. Однако Корбулон не только не терпел соперников, но и Пет, для которого уже само по себе было бы достаточно славы занять второе место после такого лидера, относился к его достижениям с большим презрением. «Кровопролития и добычи, — повторял он, — не было; говорить о штурме городов было лишь пустой фразой, которую он сам же и использовал, чтобы навязать покорённым землям дань, законы и римскую юрисдикцию вместо призрачного царя». 7 1 Почти одновременно с этим, депутаты Вологеса, о миссии которого к императору я уже упоминал, вернулись безрезультатно, и Парфия вступила в открытую войну. Пэт не избежал вызова, а с двумя легионами — четвёртым, которым в то время командовал Фунисулан Веттониан, и двенадцатым, под командованием Калавия Сабина — вошёл в Армению под зловещим предзнаменованием. Ибо при переправе через Евфрат, которую войска пересекали по мосту, конь с консульскими знаками презрения без видимой причины испугался и убежал в тыл. Жертва, находившаяся в зимнем лагере во время его укрепления, вырвалась вперёд, прорвалась сквозь недостроенные укрепления и пробралась через окопы. Огонь также играл на копьях войск — чудо, тем более поразительное, что парфяне — враг, чьи сражения решаются метательными снарядами. 8 1 Однако Пэт, игнорируя знамения, с его все еще недостаточно защищенными зимними квартирами и без каких-либо запасов зерна, поспешно перевел армию через Таврский хребет с явным намерением отвоевать Тигранокерту и опустошить районы, которые Корбулон оставил нетронутыми. Он действительно захватил несколько укрепленных мест и добился некоторой славы и добычи, если бы только принял свою славу с умеренностью или хранил добычу с бдительностью. Но, пока он в затяжных походах захватывал районы, которые невозможно было удержать, захваченное им зерно было испорчено, и начала надвигаться зима: поэтому он отвел армию назад и, чтобы создать впечатление, что война окончена, написал письмо Цезарю, столь же высокопарное, сколь и лишенное содержания. 9 1 Тем временем Корбуло занял берег Евфрата, который он никогда не оставлял без внимания, разместив еще более плотную линию постов; а чтобы не препятствовать установке понтона конным эскадронам противника — и без того внушительному зрелищу, когда они маневрировали на прилегающих равнинах, — он перебросил через реку несколько больших судов, соединенных досками и увенчанных башнями, и, используя свои катапульты и баллисты, оттеснил варваров; камни и копья были эффективны на таком расстоянии, что ответный обстрел стрелами не мог с ними сравниться. Мост был теперь завершен, и холмы перед ним были заняты сначала союзными когортами, затем лагерем легионеров, с такой скоростью и демонстрацией силы, что парфяне отказались от подготовки к вторжению в Сирию и возложили все свои надежды на Армению; где Пэт, не подозревая о надвигающейся буре, держал пятый легион изолированным в Понте и ослабил остальную часть, без разбора предоставляя отпуск, пока не пришло известие о том, что Вологес двинулся в поход с грозным и опасным войском. 10 1 Двенадцатый легион был вызван на место событий, и то, как он надеялся продемонстрировать увеличение своих сил, выявило их несостоятельность. Тем не менее, он мог бы удержать лагерь и сорвать планы парфян, используя тактику затягивания, если бы обладал достаточной силой духа, чтобы придерживаться как собственных решений, так и решений других. В итоге, едва профессиональные солдаты придали ему мужества для противостояния неотложному кризису, он сменил направление и, не желая казаться зависимым от внешних советов, перешёл к противоположному и более невыгодному пути. И вот, покинув свои зимние квартиры и утверждая, что для борьбы с врагом ему нужны не ров или вал, а люди и оружие, он повёл свои легионы, словно сражаясь на открытом поле; затем, потеряв одного центуриона и нескольких солдат, которых он послал вперёд для осмотра вражеских сил, он в тревоге вернулся назад. Поскольку Вологес преследовал его не так активно, как мог бы, к нему вернулась его необоснованная самоуверенность, и он разместил три тысячи отборных пехотинцев на соседних высотах Тельца, где они должны были перекрыть проход царя; паннонские эскадроны, также составлявшие жемчужину его кавалерии, были размещены в части равнины. Его жена и сын нашли укрытие в крепости, известной как Арсамосата, куда он разместил когорту в качестве гарнизона; таким образом, рассредоточив силы, которые, если бы были сосредоточены, могли бы более эффективно справиться с постоянно меняющимся противником. Говорят, только с трудом ему удалось заставить Корбуло признать враждебное давление. Сам Корбуло тоже не спешил, надеясь, что, если опасность достигнет апогея, слава спасения также возрастет. Тем не менее, он приказал тысяче человек из каждого из трех легионов, а также восьмистам вспомогательным всадникам и отрядам аналогичной численности из когорт, подготовиться к выходу в путь. 11.1 Вологес, с другой стороны, несмотря на то, что имел информацию о том, что Пэт осадил пути пехотой здесь и конницей там, не изменил своего плана, но силой и угрозами посеял панику среди конных эскадронов и разгромил легионеров; из которых единственный центурион, Тарквитий Кресцен, имел мужество защищать башню, в которой он размещал гарнизон, повторяя свои вылазки и уничтожая варваров, которые осмеливались подойти слишком близко, пока не пал под градом факелов. Немногие невредимые пехотинцы отправились в далекие дебри; раненые вернулись в лагерь, ликуя в своем страхе по поводу доблести царя, свирепости и численности племен, одним словом, всего, и легко поверили слушателям, взволнованным теми же опасениями. Даже командующий не оказал сопротивления невзгодам, а отказался от всех своих военных обязанностей после отправки Корбуло второго обращения: — «Он должен приехать как можно скорее и спасти орлов и знамена, и имя, которое было всем, что осталось от несчастной армии; они же тем временем сохранят свою верность, пока жизнь еще ждёт». 12 1 Корбулон, не теряя мужества, оставил часть своих войск в Сирии для защиты крепостей, возведенных на Евфрате, и направился кратчайшим путем, не испытывая недостатка в припасах, в округ Коммагена, затем в Каппадокию, а оттуда в Армению. Помимо обычных военных принадлежностей, армию сопровождал большой обоз верблюдов, нагруженных зерном, так что у него были средства защиты как от голода, так и от врага. Первым из разбитой армии, кого он встретил, был ведущий центурион Пацций, за которым вскоре последовала толпа рядовых солдат, на чьи противоречивые оправдания бегства он ответил советом вернуться к своим знаменам и испытать милость Пэта: — «Сам он был непримирим, кроме как к завоевателям». В то же время он подошел к своим легионерам, подбодрил их, напомнил об их прошлом и указал на новую славу: — «Их целью были не армянские деревни или города, а римский лагерь и два легиона в нем в награду за их труд. Если славный венок, увековечивающий спасение римской жизни, вручался отдельному солдату рукой его императора, то насколько же неоценима была награда чести, когда спасенных было столько же, сколько и спасителей!» Воодушевленные этим и другими подобными призывами, войска — некоторые из которых, имея братьев или родственников в опасности, имели собственные мотивы для увольнения — маршировали днем и ночью с максимальной скоростью без перерыва. 13 1 Вологес с ещё большей энергией наступал на осаждённых, угрожая то лагерем легионеров, то крепостью, где укрывались мирные жители; он осмеливался подходить ближе, чем обычно в случае с парфянами, надеясь заманить врага в бой своей безрассудностью. Однако его противников было трудно выманить из своих позиций, и они ограничивались обороной укреплений; одни — по приказу полководца, другие — из-за трусости или желания дождаться Корбулона, а также из-за мысли, что если атака будет доведена до конца, то будут прецеденты катастроф при Каудине и Нумантине. «И, конечно же, — утверждали они, — самниты, племя из провинциальной Италии, не обладали такой же силой, как парфяне, соперничавшие с имперским Римом. Даже доблестные и прославленные древние, когда судьба выносила неблагоприятный приговор, задумывались о своей жизни!» Несмотря на подавленность в рядах, первое письмо генерала к Вологесесу было написано не столько в форме петиции, сколько в форме протеста против его вооруженных действий на стороне армян, всегда находившихся под римским сюзеренитетом или под властью царя, избранного императором. «Мир был интересен обеим сторонам: царь не должен был думать только о настоящем — он столкнулся с парой легионов, используя все силы своего царства. У Рима был весь мир в резерве, которым можно было поддержать войну». 14.1 Вологес написал уклончивый ответ, в котором говорилось, что он должен дождаться своих братьев, Пакора и Тиридата: — «Вот дата и место, которые они назначили для обсуждения своего решения относительно Армении: небеса добавили задачу, достойную дома Арсаков, — одновременно решить судьбу римских легионов». Затем Пет послал гонцов с просьбой о встрече с царем, который приказал отправиться своему командующему конницей Васаку. На встрече Пет напомнил имена Лукулла и Помпея, а также о различных действиях, которыми цезари сохраняли или отдавали корону Армении; Васак сказал о том, что у нас была лишь мнимая власть над сохранением или распоряжением — в действительности же власть принадлежала Парфии. После долгих переговоров с обеих сторон на следующий день был вызван Монобаз из Адиабены в качестве свидетеля завершения договоренности. Соглашение предусматривало снятие блокады легионами, вывод всех войск с армянской территории и передачу крепостей и припасов парфянам. После выполнения всех этих условий Вологесу должно было быть разрешено отправить посольство к Нерону. 15 1 В промежутке Пэт перебросил мост через реку Арсаниас (которая протекала мимо лагеря), якобы для подготовки пути отступления в этом направлении, хотя на самом деле эта работа была приказана парфянами как доказательство их победы: ведь именно они воспользовались им — наши люди ушли в противоположном направлении. Ходили слухи, что легионы были пройдены под игом; и приводились другие подробности, достаточно хорошо согласующиеся с нашим неблагоприятным положением и, действительно, перекликающиеся с поведением армян. Ведь они не только вошли в укрепления до ухода римской колонны, но и выстроились вдоль дорог, опознавая и уводя рабов или бродячих животных, захваченных задолго до этого: даже одежду отбирали и оружие задерживали, наши испуганные войска не оказывали сопротивления, опасаясь, что может возникнуть какой-либо предлог для военных действий. Вологес, сложив оружие и трупы убитых в качестве доказательства нашей катастрофы, воздержался от наблюдения за бегством легионов: он готовил себе репутацию умеренного, теперь, когда его высокомерие было удовлетворено. Сидя на слоне, он бросился через реку Арсания, а его ближайшие слуги следовали за ним верхом на лошадях; ибо распространился слух, что мост, по уловке строителей, рухнет под тяжестью своей конструкции. Однако те, кто осмелился пройти по нему, нашли его прочным и надежным. 16 1 Что касается остального, установлено, что осажденные войска были настолько хорошо снабжены зерном, что подожгли свои зернохранилища; с другой стороны, Корбулон зафиксировал, что парфяне были готовы снять осаду из-за нехватки припасов и истощения запасов фуража, и что сам он находился всего в трех днях пути. Он добавляет, что Пэт дал клятвенную гарантию перед знаменами и в присутствии свидетелей, назначенных царем, что ни один римлянин не войдет в Армению, пока не получит донесение Нерона, сообщающее, согласен ли он на мир. Эта версия, несомненно, была составлена, чтобы омрачить позор, но остальная часть рассказа не содержит никаких неясностей: — что за один день Пэт преодолел расстояние в сорок миль, оставляя повсюду своих раненых; И панический натиск беглецов был не менее безобразен, чем если бы они отвернулись от поля боя. Корбуло, встретивший их со своим войском на берегу Евфрата, не стал демонстрировать такое количество знамен и оружия, чтобы этот контраст превратился в упрек: рядовые, мрачные и потрясенные судьбой своих товарищей-солдат, не могли сдержать слез; воинское приветствие едва ли можно было заменить плачем. Всякое соперничество в доблести и всякая конкуренция за славу, эмоции, свойственные лишь счастливчикам, исчезли: царила лишь жалость — особенно среди рядовых. 17 1 Между вождями состоялся короткий разговор, в ходе которого Корбулон жаловался, что его труд был потрачен впустую — «кампанию можно было бы завершить бегством парфян». Пэт ответил, что для каждого из них положение было совершенно бесспорным; им оставалось лишь развернуть орлов, объединить силы и вторгнуться в Армению, ослабленную отступлением Вологеса. Корбулон «не получал таких приказов от императора: он покинул свою провинцию только потому, что был обеспокоен опасностью легионов; и, поскольку планы парфян были совершенно неопределенными, он вернется в Сирию. Тем не менее, он должен молиться о том, чтобы удача была к нему благосклонна, если его пехота, измученная долгими маршами, должна была выдвинуть активную конницу, которая почти наверняка превзошла бы его на ровной и легкой местности». Затем Пэт обосновался на зимних квартирах в Каппадокии: Вологес послал к Корбулу посланников, предложив ему вывести свои посты за Евфрат и сделать реку прежней линией разграничения. Римлянин потребовал, чтобы Армения также была очищена от разрозненных гарнизонов. В итоге царь уступил: Корбул разрушил свои оборонительные сооружения за Евфратом, и армяне остались предоставлены сами себе. 18 1 Но в Риме над парфянами возводились трофеи и арки посреди Капитолийского холма: они были утверждены сенатом, когда вопрос войны еще не был решен, и теперь от них не отказались — хотя видимость была соблюдена, известную истину пришлось игнорировать. Более того, чтобы скрыть свою тревогу по поводу ситуации за границей, Нерон приказал сбросить в Тибр зерно для населения, испорченное от старости, в качестве доказательства того, что запасы зерна не являются поводом для беспокойства. Цена не была повышена, хотя около двухсот судов, находившихся в порту, были уничтожены бушующей бурей, и еще сто, поднявшихся вверх по Тибру, — случайным пожаром. Он назначил трех консулов, Луция Пизона, Дуцения Гемина и Помпея Паулина, для надзора за взносами в государственную казну, добавив при этом строгий выговор предыдущим императорам, «которые своими разорительными расходами препятствовали установлению законных доходов: лично он ежегодно выделял государству шестьдесят миллионов сестерциев». 19 1 В тот период существовал порочный обычай, согласно которому бездетные кандидаты незадолго до выборов или распределения провинций усыновляли себе сыновей фиктивными актами усыновления, а затем, получив в качестве отцов преторство или должность губернатора, немедленно освобождали усыновленных. В результате подлинные главы семей обращались к сенату с озлобленным призывом. Они говорили о правах природы — тревогах, связанных с воспитанием детей, — в противовес расчетливым мошенничествам и эфемерному характеру усыновления. «Для бездетных было достаточной компенсацией то, что, почти без забот и без каких-либо обязанностей, они имели влияние, почести, все что угодно, готовое к их распоряжению. В их собственном случае обещания закона, которых они так долго ждали, превращались в насмешку, когда человек, познавший родительство без тревог и бездетность без горя, мог в одно мгновение затмить долгожданные надежды подлинных отцов». Впоследствии был принят сенатский указ, постановлявший, что фиктивное усыновление не должно являться основанием для занятия государственной должности в любой форме и даже не может служить действительным правом на получение наследства. 20 1 Теперь предстоял суд над критянином Клавдием Тимархом. Остальные обвинения были обычными для провинциальных магнатов, чье чрезмерное богатство побуждает их угнетать подчиненных; но одно его замечание зашло достаточно далеко, чтобы представлять собой оскорбление сената, поскольку, как сообщается, он не раз говорил, что в его компетенцию входит решать, должны ли проконсулы, управлявшие Критом, получать благодарность провинции. Переведя разговор на пользу государства, Трасея Пет, после того как высказал мнение о необходимости изгнания подсудимого с Крита, продолжил: — «Опыт показал, отцы-призывники, что в сообществе честных людей превосходные законы и благотворные прецеденты могут возникать на основе проступков других. Так, вседозволенность адвокатов принесла плоды в цинкийской мольбе; коррупция кандидатов — в юлианских законах; а алчность чиновников — в кальпурнийских плебисцитах; ибо, в порядке вещей, проступок должен предшествовать наказанию, а реформа — злоупотреблению. Давайте же встретим это новое проявление провинциальной высокомерия, приняв решение, соответствующее римской чести и твердости: решение, которое, не нанося ущерба защите, которую мы обязаны оказывать нашим союзникам, развеет нас от мысли, что репутация римлянина может быть установлена где-либо, кроме как в суждении его соотечественников». 21 1 «Было время, когда мы посылали в провинции не просто претора или консула, а частных граждан, чтобы те докладывали о лояльности каждого из них; и народы с трепетом ожидали вердикта отдельного человека. Но теперь мы заигрываем с иностранцами; мы льстим им; и, как по кивку того или иного из них постановляется выразить благодарность, так и — с большей поспешностью — постановляется импичмент. И пусть он будет постановлен! Оставьте провинциалам право демонстрировать свою власть таким образом; но следите за тем, чтобы эти пустые комплименты, вызываемые мольбами получателя, подавлялись так же строго, как подлость или жестокость. Часто мы заблуждаемся больше, когда оказываем услугу, чем когда оскорбляем. На самом деле, некоторые добродетели являются поводом для ненависти — непреклонная строгость и неуязвимость к фаворитизму. Поэтому первые дни наших чиновников обычно самые лучшие; упадок происходит в конце, когда мы «Начнут, подобно кандидатам, искать голоса избирателей; и если эта практика будет запрещена, провинции будут управляться с большей стабильностью и последовательностью. Ибо, как алчность была обуздана страхом перед судом за вымогательство, так и агитация за популярность будет ограничена запретом на выражение благодарности». 22 1 Предложение было встречено бурными аплодисментами: однако оказалось невозможно завершить декрет, поскольку консулы отказались признать наличие предложения по этому вопросу. Позже, по предложению императора, было принято постановление, согласно которому никто на провинциальном сейме не должен предлагать в сенате представление благодарственной речи цезарианскому или сенаторскому губернатору, и никто не должен брать на себя обязанности такой делегации. В том же консульстве в гимназию ударила молния, и она сгорела дотла; статуя Нерона, которая там находилась, расплавилась и превратилась в бесформенный кусок бронзы. Землетрясение также в значительной степени разрушило густонаселенный кампанский город Помпеи; и долг природы был отдан весталкой Лелией, место которой заняла Корнелия из рода Косси. 23 1 В консульстве Меммия Регула и Вергиния Руфа Нерон с нечеловеческой радостью приветствовал дочь, подаренную ему Поппеей, назвал ребенка Августой и дал тот же титул Поппее. Местом ее рождения стала колония Антиум, где сам правитель прозрел. Сенат уже поручил роды Поппеи заботе Небес и сформулировал обеты от имени государства: теперь они были умножены и исполнены. Были добавлены публичные благодарственные молитвы, и был постановлен Храм Плодородия, а также состязание по образцу Акцианского праздника; золотые изображения Двух Условий должны были быть помещены на трон Капитолийского Юпитера, и, как Юлианский род проводил свои Цирковые Игры в Бовилле, так и в Антиуме должны были состояться Клавдиев и Домицианов дома Клавдиевых и Домицианских. Но все было преходяще, так как младенец умер менее чем через четыре месяца. Затем появились новые формы поклонения, и ей было даровано обожествление, место в подвздошной вене, храм и звание жрицы. Император тоже проявил себя столь же невозмутимым в печали, сколь и в радости. Отмечалось, что когда весь сенат вскоре после рождения ребенка стекался в Антиум, Трасея, которой было запрещено присутствовать, приняла оскорбление, предвещавшее его грядущую гибель, без всяких эмоций. Вскоре после этого, как говорят, Цезарь сделал замечание, в котором похвастался Сенеке, что примирился с Трасеей; и Сенека поздравил Цезаря: этот случай увеличил славу и опасность этих выдающихся людей. 24 1 Тем временем, в начале весны, парфянская легация привезла послание от царя Вологеса и письмо того же содержания: — «Он отказывался от своих прежних и часто высказываемых претензий на владение Арменией, поскольку боги, вершители судьбы народов, какими бы могущественными они ни были, передали право собственности Парфии, не без некоторого унижения для Рима. Совсем недавно он осадил Тиграна; чуть позже, когда он мог бы разгромить их, он освободил Пэта и легионы, сохранив им жизнь. Он достаточно продемонстрировал свою власть; он также показал пример своей милосердия. Тиридат не отказался бы приехать в Рим и получить свою диадему, если бы его не сдерживали сомнения, связанные с его жречеством; он посетит знамена и изображения императора, чтобы там вступить в должность в присутствии легионов». 25 1 Поскольку это послание Вологеса не согласовывалось с докладом Пэта, в котором говорилось о все еще не урегулированной ситуации, центурион, прибывший с делегацией, был допрошен о положении Армении и ответил, что все римляне покинули страну. Ирония варваров, требовавших того, что было взято, стала очевидной, и Нерон созвал государственный совет, чтобы решить вопрос о выборе между опасной войной и позорным миром. Вердикт о войне был вынесен без колебаний. Корбул, много лет знакомый со своими войсками и врагом, был поставлен во главе операции, чтобы избежать новой ошибки из-за некомпетентности другого заместителя, поскольку Пэт вызвал полное отвращение. Поэтому делегация была отправлена обратно, не достигнув своей цели, но с подарками, оставляющими надежду на то, что Тиридат не будет напрасно обращаться с теми же просьбами, если лично явится с ходатайством. Управление Сирией было поручено Гаю Цестию, военные силы — Корбулу, к которым добавился пятнадцатый легион из Паннонии под командованием Мария Цельса. Тетрархам и царям, префектам и прокураторам, а также преторам, ответственным за соседние провинции, были даны письменные указания получать приказы от Корбула, чьи полномочия были расширены почти до уровня, предоставленного Римской империей Помпею для ведения пиратской войны. Когда Пэт вернулся с опасениями более серьезного наказания, Цезарь ограничился шутливым упреком, формулировка которого была примерно такой: «Я прощаю его на месте, чтобы человек, склонный к панике, не заболел, если его нерешительность затянется». 26 1 Тем временем Корбулон, посчитав четвертый и двенадцатый легионы непригодными для активной службы из-за потери самых храбрых бойцов и деморализации остальных, перебросил их в Сирию; оттуда он взял шестой и третий легионы, свежие войска, закаленные многочисленными и успешными подвигами, и повел их в Армению. Он усилил их пятым легионом, который, будучи размещенным в Понте, избежал катастрофы; также людьми пятнадцатого легиона, недавно подкрепленными, и отобранными отрядами из Иллирии и Египта; всей союзной конницей и пехотой; и вспомогательными войсками вассальных князей, сосредоточенными в Мелитене, где он готовился к переходу через Евфрат. Затем, после обычной люстрации, он созвал армию для выступления и начал с витиеватого упоминания о покровительстве императора и собственных подвигах, приписав неудачи некомпетентности Пэта: всё это он говорил с таким весом, что для профессионального солдата это было вполне уместной заменой красноречию. 27 1 Вскоре он двинулся по дороге, по которой когда-то ходил Луций Лукулл, предварительно расчистив те участки, которые были скрыты временем. Когда прибыли посланники Вологеса и Тиридата для обсуждения мира, вместо того чтобы отвергнуть их предложения, он отправил обратно в сопровождении нескольких центурионов с инструкциями, не отличавшимися непримиримостью: — «Дело ещё не дошло до того, чтобы война до последнего была необходима. Рим одержал множество побед, Парфия — лишь несколько, так что обе страны получили урок против высокомерия. Поэтому Тиридату было выгодно принять дар нетронутого разорителем царства, а Вологесу было бы лучше учитывать интересы парфянского народа, заключив союз с Римом, чем проводя политику взаимного ущерба. Он знал, как много внутренних разногласий было в его царстве — как неуступчивы и жестоки были народы, над которыми он правил. В противоположность этому, его собственный император наслаждался непоколебимым миром повсюду, и это была его единственная война». В то же время он усиливал убеждение посредством террора, изгнал из домов армянских вельмож, которые первыми восстали против нас, и сравнял с землей их крепости, наполнив равнины и горы, крепких и слабых, одинаковым смятением. 28 1 Имя Корбулона воспринималось самими варварами без горечи и враждебности: следовательно, они считали его советы заслуживающими доверия. Поэтому Вологес, не проявляя непреклонности в главном вопросе, попросил перемирия для некоторых префектур: Тибр потребовал место и день для встречи. Дата должна была быть ранней; место, место недавнего осады Пэта и легионов, было выбрано варварами в память об их успехе там; и Корбулон не избегал этого, желая, чтобы контраст в судьбе укрепил его славу. Оскорбление Пэта не вызвало у него никаких сомнений, что ясно показал тот факт, что он приказал сыну побежденного полководца, трибуну, возглавить несколько манипул и похоронить остатки катастрофического поля боя. В назначенный день Тиберий Александр, римский всадник первого ранга, назначенный комиссаром кампании, и Анний Винициан, зять Корбулона, еще не достигший сенаторского возраста и исполняющий обязанности легата, командующего пятым легионом, вошли в лагерь Тиридата, отчасти из уважения к нему, но также, дав такое обещание, чтобы развеять все опасения по поводу предательства. С каждой стороны было взято по двадцать всадников. Заметив Корбулона, царь первым спрыгнул с коня; Корбулон не заставил себя долго ждать, и они, взявшись за руки, отправились пешком. 29 1 Затем римлянин восхвалял молодого монарха, отвергшего авантюру и выбравшего безопасный и благотворный путь; другой же, после длинного предисловия о знатности своего рода, продолжил умеренно: — «Он отправится, — сказал он, — в Рим и принесет Цезарю новую честь — Арсакид в обличье просителя, хотя судьба Парфии была безоблачна». Затем было решено, что Тиридат возложит эмблему своей царской власти перед статуей императора, чтобы забрать ее из руки Нерона; и диалог завершился поцелуем. Затем, после нескольких дней, с обеих сторон началось впечатляющее шествие: с одной стороны, конница выстроилась в эскадроны и несла свои национальные награды; С одной стороны, колонны легионеров стояли среди сверкающих орлов, знамен и изображений богов, что придавало сцене некоторое сходство с храмом: в центре трибунал держал курульное кресло, а на кресле стояла статуя Нерона. К ней подошел Тиридат и, после обычного жертвоприношения, снял диадему с головы и положил ее к ногам статуи; это вызвало у всех присутствующих глубокое волнение, усиленное картиной резни или осады римских армий, которая все еще была запечатлена в их глазах: — «Но теперь ситуация изменилась: Тиридат собирался уйти (как же это мало похоже на пленника!), чтобы стать объектом восхищения для народов!» 30 1 К своим достижениям Корбулон добавил учтивость и пир; и на расспросы царя, всякий раз, когда тот замечал какое-либо новшество — например, объявление центурионом начала стражи; распущение отряда трубным звуком; использование факела для поджигания алтаря, воздвигнутого перед павильоном полководца, — он преувеличивал каждый пункт настолько, что внушал царю восхищение нашими древними обычаями. На следующий день Тиридат попросил об отсрочке, чтобы навестить своих братьев и мать, прежде чем отправиться в столь долгое путешествие: за это время он передал свою дочь в заложники вместе с письмом-прошением к Нерону. 31 1 По пути он застал Пакора в Мидии и Вологеса в Экбатане — последний не остался равнодушным к своему брату; ибо он даже через специальных гонцов попросил Корбулона, чтобы Тиридат не был подвержен никаким внешним признакам вассальной зависимости, не отказался от меча, не был лишен права обнимать провинциальных губернаторов и не был вынужден стоять и ждать у их дверей, а в Риме пользовался равными привилегиями с консулами. Очевидно, привыкший к чужеземной гордости, он совершенно не знал нас, тех, кто ценит основополагающие принципы власти и игнорирует его тщеславие. 32 1 В том же году Цезарь передал племенам Приморских Альп латинские привилегии. Римским всадникам он выделил место в Цирке перед народными трибунами — до этого времени ордена входили без разбора, поскольку положения закона Росциана применялись только к «четырнадцати рядам». В том же году состоялось множество гладиаторских представлений, не уступавших по великолепию своим предшественникам, хотя на арене опозорилось больше женщин из высшего общества и сенаторов. 33 1 В консульстве Гая Лекания и Марка Лициния неугасаемо растёт желание, побуждающее Нерона регулярно выступать на публике — до этого он пел в своём дворце или садах на юношеских играх, которые теперь стал презирать как мероприятия с небольшим количеством зрителей, слишком ограниченные для столь мощного голоса. Однако, не осмеливаясь сделать первый шаг в Рим, он выбрал Неаполь в качестве греческого города: после стольких предисловий, размышлял он, он мог бы перейти в Ахайю, завоевать славные и освященные временем венцы пения, а затем, с возросшей репутацией, вызвать овации своих соотечественников. Соответственно, толпа, собранная в городе, вместе со зрителями, привлеченными слухами о событии из соседних колоний и муниципалитетов, свитой, сопровождающей императора, будь то в качестве комплимента или по различным поручениям, и, кроме того, несколькими отрядами солдат, заполнила неаполитанский театр. 34 1 Там произошёл инцидент, зловещий в глазах многих, но провиденциальный и знак божественной милости для правителя; ибо, после того как зрители разошлись, театр, теперь уже пустой, рухнул, не причинив никому вреда. Поэтому, воспевая в стихах свою благодарность Небесам, Нерон, теперь стремящийся пересечь Адриатическое море, остановился на время в Беневентуме, где Ватиний устраивал широкомасштабное гладиаторское представление. Ватиний был одним из самых отвратительных вундеркиндов этого двора; выходец из сапожной мастерской, наделённый уродливым телом и язвительным умом, он был изначально выбран мишенью для шутовства; затем, клевеща на каждого порядочного человека, он приобрёл власть, которая сделала его по влиянию, богатству и способности причинять вред, выдающимся даже среди негодяев. 35 1 Но хотя Нерон и мог присутствовать на его представлении, даже посреди развлечений не было перемирия от преступления; ибо в те самые дни Торкват Силан был вынужден умереть, потому что, не удовлетворившись благородством дома Юниев, он мог указать на обожествленного Августа как на деда своего деда. Обвинители получили приказ обвинить его в расточительности, которая не оставляла ему никакой надежды, кроме революции, и настаивать, кроме как на том, чтобы среди его вольноотпущенников были чиновники, которых он называл своими Мастерами писем, петиций и отчетов — титулы и репетиции дел империи. Затем его доверенные вольноотпущенники были арестованы и увезены; а Торкват, понимая, что его осуждение неизбежно, перерезал себе артерии на руках. Затем последовала обычная речь Нерона, в которой он заявил, что, как бы ни был виновен подсудимый, как бы ни были обоснованы его сомнения относительно своей защиты, он все равно остался бы жив, если бы дождался помилования судьи. 36 1 Вскоре, отказавшись на время от мысли о Греции (его причины вызывали сомнения), он вновь посетил столицу, поскольку его тайные мысли теперь были заняты восточными провинциями, в частности Египтом. Затем, заявив указом, что его отсутствие будет недолгим и что все государственные структуры останутся такими же стабильными и процветающими, как и прежде, он отправился в Капитолий в связи со своим отъездом. Там он совершил свои молитвы; но, войдя также в храм Весты, он начал дрожать всем телом, возможно, от ужаса, внушенного божеством, или, возможно, потому что воспоминания о его преступлениях никогда не лишали его страха. Поэтому он отказался от своего проекта, сославшись на то, что все его интересы были для него менее важны, чем любовь к родине: — «Он видел унылые взгляды своих соотечественников; он слышал их шепотные жалобы на предстоящее долгое путешествие того, чьи даже самые короткие поездки были невыносимы для народа, привыкшего искать утешение в несчастье в виде своего императора. Следовательно, как в личных отношениях самые верные обещания привязанности были самыми дорогими, так и в общественных делах римский народ имел первоочередное право голоса, и он должен был уступить, если хотел, чтобы он остался». Эти и подобные заявления были очень приятны населению с его страстью к развлечениям и страхом перед нехваткой зерна (всегда главной заботой) в случае его отсутствия. Сенат и высшая аристократия сомневались, была ли его жестокость более грозной на расстоянии или в ближнем бою: в итоге, как это неизбежно при всех великих ужасах, они считали худшим вариантом то, что стало реальностью. 37 1 Сам он, чтобы создать впечатление, что ни одно место не доставляло ему такого удовольствия, как Рим, начал устраивать пиры в общественных местах и обращаться со всем городом как со своим дворцом. По степени расточительности и известности самым знаменитым из пиров был тот, что устроил Тигеллин; я опишу его как пример, вместо того чтобы снова и снова рассказывать монотонную историю о расточительстве. Затем он построил плот на пруду Агриппы и устроил там пир, который приводился в движение другими судами, выполнявшими роль буксиров. Суда были украшены золотом и слоновой костью, а гребцы были катамитами, собранными в соответствии с их возрастом и развратными наклонностями. Он собрал птиц и диких зверей со всех концов земли, а морских животных — из самого океана. На набережных озера стояли бордели, полные женщин высокого положения; а напротив открывался вид на обнаженных блудниц. Сначала последовали непристойные жесты и танцы; затем, с наступлением темноты, вся соседняя роща, вместе с окружающими домами, начала оглашаться песнями и сверкать огнями. Сам Нерон, оскверненный всякими естественными и противоестественными похотями, не оставил себе никакого мерзкого деяния, которым можно было бы увенчать свою порочную жизнь; разве что несколько дней спустя он, со всеми обрядами законного брака, стал женой одного из тех выродков, которые носили имя Пифагор. Вуаль была накинута на голову императора, свидетели были отправлены на место происшествия; приданое, ложе супружеской любви, свадебные факелы — всё было на виду: всё, что окутывает ночь, даже если невеста — женщина, было открыто для всеобщего обозрения. 38 1 Затем последовала катастрофа, неясно, была ли она вызвана случайностью или злобой правителя — у каждой версии есть свои сторонники, — но более серьезная и ужасная, чем любая другая, постигшая этот город от разрушительного воздействия огня. Она зародилась в той части Цирка, которая примыкала к Палатинскому и Целийскому холмам; где среди лавок, забитых легковоспламеняющимися товарами, вспыхнул пожар, мгновенно набрал силу и, подгоняемый ветром, охватил всю длину Цирка: ибо не было ни особняков, защищенных стенами, ни храмов, окруженных каменными ограждениями, ни каких-либо препятствий, которые могли бы помешать его распространению. Пламя, стремительно распространявшееся сначала по равнинным районам, затем поднимавшееся к высотам и снова опускавшееся, чтобы охватить низинные части, опережало все меры по борьбе с ним, распространяясь быстро, а город становился легкой добычей из-за узких, извилистых переулков и бесформенных улиц, типичных для старого Рима. Кроме того, кричали и пугались женщины; беглецы, больные или пожилые; мужчины, заботящиеся о собственной безопасности или безопасности других, таща за собой больных или ожидая их, — все это в сочетании с их медлительностью или спешностью препятствовало всему. Часто, оглядываясь назад, они подвергались атакам с флангов или спереди; или, если им удавалось скрыться в соседнем квартале, он также оказывался в эпицентре пожара, и даже районы, которые они считали удаленными от опасности, оказывались в том же бедственном положении. В конце концов, не зная, чего избегать и чего искать, они толпились на дорогах или бросались в поля: некоторые, потерявшие все свои средства — включая хлеб насущный, — предпочли смерть, хотя путь к спасению был открыт, а другие последовали за ними из любви к родственникам, которых им не удалось спасти. Никто не осмеливался бороться с огнём, поскольку со стороны большого числа людей раздавались угрозы, запрещавшие его уничтожение, а другие открыто бросали факелы и кричали, что «у них есть власть» — возможно, для того, чтобы иметь больше свободы действий в грабеже, возможно, по полученному приказу. 39 1 Нерон, находившийся в то время в Антиуме, вернулся в столицу только тогда, когда огонь приблизился к дому, соединявшему Палатинский дворец с садами Мецената. Однако остановить его распространение, охватившее и Палатинский дворец, и дом, и все их окрестности, оказалось невозможно. Тем не менее, в качестве помощи бездомному и беглому населению он открыл Марсово поле, здания Агриппы, даже свои собственные сады и воздвиг несколько импровизированных убежищ для размещения беспомощной толпы. Предметы первой необходимости доставлялись из Остии и соседних муниципалитетов, а цена зерна была снижена до трех сестерциев. Однако его меры, какими бы популярными они ни были, не возымели эффекта; распространился слух, что в тот самый момент, когда Рим был объят пламенем, он поднялся на свою личную сцену и, символизируя беды настоящего бедствиями прошлого, воспел разрушение Трои. 40 1 Только на шестой день пожар был потушен у подножия Эсквилины: здания на обширной территории были разрушены, а неугасающая ярость пламени оказалась под открытым небом. Но страх еще не утих, и надежда не вернулась к людям, когда огонь возобновил свои разрушительные действия; однако в менее густонаселенных частях города; так что, хотя число человеческих жертв было не столь велико, разрушение храмов и портиков, предназначенных для развлечений, имело более масштабные последствия. Второй пожар вызвал больший скандал, поскольку он вспыхнул на землях Эмилии, принадлежавших Тигеллину, и, судя по всему, Нерон стремился к славе, основав новую столицу и наделив ее своим именем. Рим, по сути, был разделён на четырнадцать регионов, из которых четыре сохранились в целости, а три были сравнены с землёй; в остальных семи не сохранилось ничего, кроме нескольких полуразрушенных и наполовину сгоревших остатков домов. 41 1 Было бы непросто оценить количество утраченных частных домов, многоквартирных зданий и храмов; но пламя уничтожило в их первозданной святости великий алтарь и часовню аркадского Эвандера нынешнему Гераклу, святилище Юпитера Статора, данное Ромулом, дворец Нумы и святое место Весты с пенатами римского народа. К этому следует добавить драгоценные трофеи, завоеванные на стольких полях сражений, славу греческого искусства и, наконец, первобытные и нетронутые памятники литературного гения; так что, несмотря на поразительную красоту возрожденного города, старшее поколение помнит многое из того, что оказалось невозможно восстановить. Были те, кто отмечал, что первое возгорание произошло девятнадцатого июля, в годовщину взятия и сожжения Рима сенонами; другие же зашли так далеко в своих исследованиях, что определили промежуток между двумя пожарами как равный по продолжительности период в годах, месяцах и днях. 42 1 Однако Нерон воспользовался руинами своей родины, построив дворец, чудеса которого заключались не столько в драгоценных камнях и золоте — материалах, давно известных и опошленных роскошью, — сколько в полях и озерах, а также в атмосфере уединения, создаваемой чередованием лесистых участков с открытыми пространствами и ландшафтами. Архитекторами и инженерами были Север и Целер, обладавшие изобретательностью и смелостью испытать силу искусства даже вопреки вето природы и растратить ресурсы Цезаря. Они взялись за прокладку судоходного канала от озера Авернус до устья Тибра вдоль пустынного берега или через холмы; ибо единственный участок вдоль маршрута, достаточно влажный для обеспечения водоснабжения, — это Помптинское болото; остальная часть представляла собой скалы и песок, которые можно было проложить, если вообще возможно, только с невыносимыми усилиями, для которых не было достаточных оснований. Тем не менее, Нерон, движимый страстью к невероятному, предпринял попытку прорыть туннель на высоте, ближайшей к Аверну, и некоторые свидетельства этой тщетной затеи сохранились. 43 1 В столице, однако, районы, уцелевшие после дворца, были восстановлены не так, как после галльского пожара, бессистемно и по частям, а по размеренным линиям улиц, с широкими магистралями, зданиями ограниченной высоты и открытыми пространствами, а также были добавлены колоннады для защиты фасадов многоквартирных домов. Эти колоннады Нерон предложил возвести за свой счет, а также передать владельцам участки под застройку, очищенные от мусора. Он также предложил вознаграждение, соразмерное рангу и ресурсам различных претендентов, и установил срок, в течение которого дома или многоквартирные дома должны быть достроены, если вознаграждение должно было быть получено. В качестве места сбора мусора он выбрал Остианские болота и приказал судам, перевозившим зерно вверх по Тибру, спускаться вниз по течению, нагруженные мусором. Сами здания, в определенной степени, должны были представлять собой прочные, не обшитые деревом конструкции из габинского или альбанского камня, поскольку этот камень был огнестойким. Кроме того, предполагалась охрана, обеспечивающая доступ к воде для общественных нужд в большем количестве и в большем количестве точек, если она перехватывается частными лицами из-за беззакония; средства пожаротушения должны были храниться всеми на открытом воздухе; между зданиями не должно было быть общих перегородок, каждое здание должно было быть окружено собственными стенами. Эти реформы, приветствовавшиеся своей полезностью, также благотворно влияли на внешний вид новой столицы. Тем не менее, были и те, кто считал, что старая форма была более благоприятной, поскольку узкие улицы и высокие дома не так легко пронизывались лучами солнца; в то время как теперь широкие пространства, без защитной тени, пылали под более угнетающей жарой. 44 1 До сих пор принимаемые меры предосторожности были продиктованы человеческой мудростью: теперь искались средства для умиротворения божества, и обращались к Сивиллинским книгам; по их предписанию возносились публичные молитвы Вулкану, Церере и Прозерпине, а Юнона умилостивлялась матронами сначала в Капитолии, затем в ближайшей точке морского берега, где набирали воду для окропления храма и изображения богини. Женщины, находящиеся в браке, устраивали ритуальные пиры и всенощные бдения. Но ни человеческая помощь, ни императорская щедрость, ни все способы умиротворения Небес не могли подавить скандал или развеять убеждение, что пожар произошел по приказу. Поэтому, чтобы пресечь слухи, Нерон заменил виновных и наказал с предельной жестокостью класс людей, ненавидимых за свои пороки, которых толпа называла христианами. Христос, основатель этого имени, был приговорен к смертной казни во времена правления Тиберия по приговору прокуратора Понтия Пилата, и пагубное суеверие на мгновение было подавлено, но затем вспыхнуло вновь не только в Иудее, родине этой болезни, но и в самой столице, где все ужасное и постыдное в мире собирается и находит распространение. Сначала арестовывали признавшихся членов секты; затем, после их признаний, огромное количество людей осуждали не столько за поджог, сколько за ненависть к человечеству. И их смерть сопровождалась насмешками: их обматывали шкурами диких зверей и растерзали собаки; или же их распинали на крестах, а когда наступал рассвет, сжигали, чтобы использовать в качестве светильников ночью. Нерон предоставил свои сады для этого зрелища и устроил представление в своем цирке, смешавшись с толпой в образе колесничего или верхом на колеснице. Поэтому, несмотря на вину, заслужившую самого показательного наказания, возникло чувство жалости, вызванное впечатлением, что они приносятся в жертву не ради благополучия государства, а из-за жестокости одного человека. 45 1 Тем временем Италия была опустошена из-за денежных пожертвований; провинции, федеративные общины и так называемые свободные государства были разорены. Сами боги также стали частью грабежа, поскольку из разрушенных храмов столицы выкачивали золото, посвященное триумфам или обетам, процветанию или страхам римской нации в каждую эпоху. Но в Азии и Ахайе уничтожались не только подношения, но и изображения божеств, поскольку в эти две провинции были отправлены Акрат и Карринас Секунд. Первый был вольноотпущенником, готовым к любым подвигам; второй, насколько это было возможно на словах, был мастером греческой философии, но его характер остался не запятнанным добродетелями. Ходили слухи, что Сенека, чтобы отвлечь от себя позор святотатства, попросил разрешения удалиться в отдаленное поместье в сельской местности, а когда ему отказали, притворился больным — сказал он, что у него невралгическое заболевание, — и отказался покинуть свою спальню. Некоторые утверждают, что по приказу Нерона один из его вольноотпущенников, Клеоник, приготовил для него яд; и что, либо благодаря откровениям этого человека, либо из-за собственной тревоги, Сенека избежал отравления, питаясь крайне простой пищей из полевых фруктов и, если его мучила жажда, родниковой водой. 46 1 Примерно в то же время попытка гладиаторских боев в городе Пренесте была подавлена отрядом солдат, размещенных на месте в качестве охраны; однако народ, соблазненный и напуганный, как всегда, революцией, успел перевести разговор на Спартака и прошлые бедствия. Вскоре после этого поступили известия о морской катастрофе. Война не была причиной (ибо никогда прежде мир не был так совершенно нерушим), но Нерон приказал флоту вернуться в Кампанию к определенной дате, не принимая во внимание опасности моря. Поэтому рулевые, несмотря на бушующий шторм, остались в Формиях; и, пытаясь обогнуть мыс Мизенум, были выброшены юго-западным штормом на берег Кум, потеряв значительное количество трирем и более мелких судов. 47 1 В конце года ходили слухи о грядущих бедствиях: молнии в беспрецедентном количестве, комета (явление, за которое Нерон всегда расплачивался благородной кровью); двуглавые эмбрионы, человеческие или других животных, выброшенные на улицу или обнаруженные во время жертвоприношений, где принято убивать беременных жертв. И снова, на территории Плацентии, у дороги родился теленок с головой, выросшей до ноги; и последовало толкование прорицателей, утверждавших, что для мира готовится еще одна голова; но она не будет ни сильной, ни скрытой, поскольку была подавлена в утробе матери и появилась на свет у дороги. 48 1 Силий Нерва и Вестин Аттик вступили в консульство — год заговора, едва зародившегося, но уже сформировавшегося, за который сенаторы, всадники, солдаты и женщины сами боролись, желая дать свои имена, не только из-за ненависти к Нерону, но и из-за симпатии к Гаю Пизону. Пизон, происходящий из рода Кальпурниев и благодаря высокому происхождению своего отца объединявший в себе множество знатных семей, пользовался у толпы блестящей репутацией добродетеля или выдающихся качеств, похожих на добродетели. Ибо он использовал свое красноречие в защиту своих сограждан, свою щедрость — в служении своим друзьям; и даже с незнакомцами его беседы и общение отличались учтивостью. Ему также были дарованы дарования судьбы: высокий рост и красивые черты лица. Однако ему не хватало зрелости характера и воздержания от удовольствий: он в полной мере позволял себе легкомыслие, показную роскошь, а порой и разврат — черта, которую одобряло большинство людей, которые, учитывая многочисленные соблазны порока, не желают строгости или чрезмерной дерзости во главе государства. 49 1 Начало заговора не было продиктовано его собственным желанием. В то же время мне нелегко сказать, кто был его первоначальным автором, чья инициатива послужила толчком к осуществлению проекта, который так многие поддержали. Твердость их намерений доказывала, что наиболее решительными сторонниками были Субрий Флав, трибун преторианской когорты, и центурион Сульпиций Аспер; а Анней Лукан и Плавт Латеран добавили живости своей ненависти. У Лукана были личные мотивы, чтобы разжечь его, поскольку Нерон подавлял репутацию его стихов и запретил ему искать публичности — ибо у него хватило тщеславия считать себя равным ему. Латеран, назначенный консул, присоединился к делу не из-за обиды, а из-за любви к государству. С другой стороны, Флавий Скаэвин и Афраний Квинтиан, оба сенаторского ранга, опровергли свою репутацию, возглавив столь отчаянное начинание. Ведь умственные способности Скаэвина были подорваны развратом, и его жизнь была полна соответствующей апатии и сонливости; Квинтиан, известный дегенерат, подвергся нападкам Нерона в клеветнической поэме и теперь намеревался отомстить за оскорбление. 50 1 Распространяя среди себя или своих друзей намеки на преступления монарха, приближающийся распад империи, необходимость выбора спасителя измученного общества, они собрали Клавдия Сенеция, Кервария Прокула, Вулкация Арарика, Юлия Авгурина, Мунатия Грата, Антония Наталиса и Марция Феста — всех римских всадников. Из них Сенеций, один из главных приближенных Нерона, уже тогда сохранял видимость дружбы и, следовательно, подвергался большей опасности: Наталис был соратником Пизона во всех его тайных советах; остальные искали надежду в революции. Помимо уже упомянутых Субрия и Сульпиция, в качестве воинов были призваны Гавий Силан и Стаций Проксум, трибуны преторианских когорт, а также центурионы Максим Скавр и Венетус Павел. Однако их главной силой считался Фаений Руф, префект, чья достойная жизнь и характер, в пользу князя, перевешивались свирепостью и похотью Тигеллина, который преследовал его клеветой и неоднократно вызывал у него тревогу, называя его любовником Агриппины, все еще оплакивающим ее и полным решимости отомстить. Поэтому, когда его собственные неоднократные заявления убедили заговорщиков в том, что командующий преторианской гвардией сам вступил в сговор, они стали более активно обсуждать время и место убийства. Утверждалось, что Субрий Флавий загорелся желанием напасть на Нерона, когда тот пел на сцене или когда во время пожара во дворце беспрепятственно перемещался с места на место ночью. В одном случае его побудило уединение; в другом – само присутствие толпы, желание стать самым прекрасным свидетелем подобного подвига, разжигало его воображение; лишь желание сбежать, этот вечный враг больших начинаний, заставило его остановиться. 51 1 Тем временем, пока они еще колебались, не желая прерывать период надежды и страха, некая Эпихара, получившая информацию неизвестным способом — она никогда прежде не проявляла интереса ни к чему честному — начала подстрекать и упрекать заговорщиков. Наконец, устав от их медлительности и оказавшись в Кампании, она предприняла попытку подорвать лояльность офицеров флота в Мизенуме и вовлечь их в заговор. Началом интриги стало следующее. В эскадре был капитан корабля, Волусий Прокул, один из агентов Нерона в убийстве его матери, но (по его мнению) не получивший повышения, соответствующего важности преступления. Этот человек, как бывший знакомый женщины (или, возможно, дружба зародилась недавно), рассказал о своих услугах Нерону и о том, насколько неблагодарными они оказались, затем перешел к жалобам и заявил о намерении свести счеты, если представится такая возможность. Таким образом, он вселил надежду на то, что сможет склонить на себя влияние и привлечь новых сторонников. Помощь флота, как выяснилось, была весьма существенной; а возможностей должно было быть предостаточно, поскольку Нерон любил частые морские вылазки в окрестности Путеоли и Мизенума. Поэтому Эпихар пошла дальше и составила перечень преступлений императора: — «Ничего не осталось ни для сената, ни для народа! Но был предусмотрен способ, с помощью которого он мог бы понести наказание за разорение своей страны. Прокулу оставалось лишь собраться с духом, чтобы выполнить свою часть работы, привлечь на свою сторону самых решительных людей и надеяться на достойную награду». Однако по поводу имен заговорщиков она промолчала; в результате Прокул, хотя и сообщил Нерону о том, что услышал, сделал это напрасно. Ибо Эпихара вызвали, предъявили доносчику, и в отсутствие соответствующих доказательств он легко заставил его замолчать. Тем не менее, она сама была задержана, поскольку у Нерона возникло подозрение, что эти заявления, даже если и не были доказаны, тем не менее, не являлись ложными. 52 1 Однако заговорщики, движимые страхом предательства, решили ускорить убийство в Байе, на вилле, принадлежавшей Пизону — её очарование пленяло Цезаря, который часто приезжал туда и предавался купанию или пиршествам, обходясь без охраны и утомительной помпезности своего положения. Но Пизон отказался, предложив в качестве предлога ненависть, с которой ему придётся столкнуться, «если они запятнают кровью императора, каким бы презренным он ни был, святость гостевого стола и богов гостеприимства. Лучше в столице, в этом ненавистном дворце, воздвигнутом из трофеев его соотечественников, или на глазах у публики, совершить то, что они предприняли ради общественного блага». Это было сказано для всеобщего слуха; на самом деле он не признавал, что Луций Силан — который благодаря своему высокому происхождению и воспитанию у Гая Кассия, у которого он учился, занимал достаточно высокое положение, чтобы претендовать на какое-либо достоинство, — может захватить империю; которые ему незамедлительно предложили бы те, кто держался в стороне от заговора или жалел Нерона как жертву убийства. Широко распространено было мнение, что Пизон одновременно намеревался уклониться от влияния консула Вестина, чтобы не стать защитником свободы или, выбрав другого императора, не превратить государство в дар, ниспосланный им самим. Ведь в заговоре он не принимал участия, хотя именно обвинение в заговоре и стало причиной его давней ненависти к невиновному человеку. 53 1 Наконец они решили осуществить свой замысел в день Цирценских игр, когда праздник проводится в честь Цереры; поскольку император, редко покидавший свой дом и уединявшийся во дворце или садах, регулярно посещал представления в Цирке и к нему можно было подойти с относительной легкостью благодаря веселью этого зрелища. Они составили программу заговора. Латеран, словно прося финансовой помощи, должен был в мольбе упасть к ногам императора, опрокинуть его, пока тот был невнимательен, и удерживать его, поскольку он был человеком бесстрашного характера и гигантом. Затем, когда жертва лежала бы ничком и прижатой к земле, трибуны, центурионы и все остальные, кто осмелился бы, должны были подбежать и убить его; Роль главного героя претендовал на Скевин, который, согласно другим источникам, взял кинжал из храма Безопасность — или Фортуны, согласно другим источникам, — в городе Ферентинуме и носил его регулярно как орудие, посвященное великому делу. В промежутке Пизон должен был ждать в храме Цереры; оттуда его должны были вызвать префект Фаений и другие и отвести в лагерь; его должна была сопровождать дочь Клавдия, Антония, с целью завоевать одобрение толпы. Таково утверждение Плиния. Что касается меня, то, какой бы ценностью ни обладало его утверждение, я не был склонен его скрывать, как бы абсурдно ни казалось, что Антония поставила бы на кон свое имя и безопасность, питая напрасные надежды, или что Пизон, известный своей преданностью жене, заключил бы с ней другой брак — если только, конечно, жажда власти не горит сильнее всех эмоций вместе взятых. 54 1 Тем не менее, удивительно, как в этом смешении рангов и классов, возрастов и полов, богатых и бедных, всё дело держалось в секрете, пока не пришло предательство из дома Скаэвина. За день до покушения он долго беседовал с Антонием Наталисом, после чего вернулся домой, скрепил завещание и, вынув упомянутый выше кинжал из ножен, пожаловался, что его нужно натереть на точильном камне, пока лезвие не заблестит: эту задачу он поручил своему вольноотпущеннику Милиху. В то же время он начал устраивать более пышный обед, чем обычно, и преподнёс своим любимым рабам свободу, а в некоторых случаях и деньги. Сам он был угрюм и явно глубоко погружен в размышления, хотя и вёл бессвязную беседу, которая создавала впечатление весёлости. Наконец, он приказал приготовить повязки для ран и приспособления для остановки кровотечения. Инструкции снова были адресованы Милиху: возможно, он знал о заговоре и до сих пор хранил веру; возможно, как гласит общее мнение, он ничего не знал и в тот момент у него возникли первые подозрения. О дальнейших событиях существует единодушие. Ибо, когда его рабский разум обдумал последствия измены, и перед его глазами в одно мгновение предстали безграничные богатство и власть, совесть, безопасность его покровителя, память о полученной свободе отошли на второй план. Ведь он также прислушался к совету своей жены. Это был женский и более низкий совет; ибо она указала ему на еще один мотив — страх, и отметила, что рядом стояло множество вольноотпущенников и рабов, которые были свидетелями тех же событий, что и он сам: — «Молчание одного человека ничего не даст; но наградой распорядится один человек — тот, кто выиграет гонку за донос». 55 1 На рассвете Милич направился прямо в Сервилийские сады. Его не пустили за дверь; но, настояв на том, что он вестник великой и ужасной вести, он был сопровожден привратниками к вольноотпущеннику Нерона, Эпафродиту, а тот, в должное время, к Нерону, которому он сообщил о серьезности опасности, об отчаянном характере заговорщиков и обо всем остальном, что он слышал или предполагал. Он также показал оружие, приготовленное для убийства, и потребовал вызвать обвиняемого. Солдаты поспешно доставили Скаевина на место происшествия, и он начал свою защиту, заявив, что «оружие, в котором его обвиняли, долгое время почиталось его семьей, хранилось в его спальне и было украдено хитростью его вольноотпущенника. Таблички с завещанием он довольно часто запечатывал, не обращая особого внимания на сроки. Ранее он предоставлял своим рабам деньги или свободу; но на этот раз более щедро, по той простой причине, что его средства теперь были скудны, и, поскольку кредиторы давили на него, он испытывал сомнения по поводу своего завещания. Что касается его стола, то он всегда был щедро обеспечен: его жизнь протекала в приятном русле и едва ли нравилась суровым критикам. Не было никаких повязок для ран, заказанных им самим, но обвинитель — чьи другие утверждения были явно тщетны — добавлял обвинение, в котором он мог бы выступать одновременно и доносчиком, и свидетелем». Затем он, проявив решительность, обрушился на освобожденного раба, назвав его отвратительным злодеем, с такой уверенностью во взгляде и тоне, что рассказ осведомителя был на грани краха, если бы его жена не напомнила Милиху, что Антоний Навалис долго и тайно беседовал со Скаэвином, и что оба они были в близких отношениях с Гаем Пизоном. 56 1 Соответственно, Наталиса вызвали, и их обоих отдельно допросили о характере и теме разговора. Подозрение возникло, поскольку их ответы не совпадали, и их заковали в кандалы. При виде и угрозе пыток они сломались. Однако Наталис взял инициативу в свои руки. Лучше знакомый с заговором в целом и одновременно более искусный обвинитель, он сначала признал обвинение против Пизона, затем назвал имя Аннея Сенеки, возможно, потому что тот выступал посредником между ним и Пизоном, или, возможно, чтобы завоевать расположение Нерона, который, в своей ненависти к Сенеке, цеплялся за любые способы его подавления. Затем, когда стало известно о разоблачении Наталиса, сам Скаэвин, с подобной слабостью, — или же в убеждении, что все уже сказано и молчание бесполезно, — раскрыл имена остальных участников заговора. Из них Лукан, Квинтиан и Сенецион долгое время отрицали обвинение: наконец, подкупленные обещанием безнаказанности и в качестве оправдания своей медлительности, они назвали имена: Лукан — имя своей матери Ацилии; Квинтиан и Сенецион — имена своих главных друзей — Глития Галла и Анния Поллиона соответственно. 57 1 Тем временем Нерон вспомнил, что Эпихарида находится под стражей по сообщению Волусия Прокула; и, полагая, что женщина не выдержит боли, он приказал подвергнуть её пыткам на дыбах. Но ни плеть, ни огонь, ни гнев мучителей, которые удвоили свои усилия, чтобы не столкнуться с женщиной, не сломили её отрицания обвинений. Таким образом, первый день пыток был проигран. На следующий день, когда её тащили обратно в кресло для повторения агонии — её вывихнутые конечности не могли её удержать — она привязала нагрудную повязку (которую сняла с груди) подобием петли к балдахину кресла, вдавила в неё шею и, собрав все силы, выжала из себя последние остатки дыхания. Освобожденная рабыня и женщина, защищая под этим ужасным давлением мужчин, не имевших к ней никакого отношения и практически никому не известных, подала пример, который особенно ярко проявился в то время, когда свободные люди, мужчины, римские всадники и сенаторы, не затронутые пытками, предавали своих самых близких и дорогих людей. Ведь сам Лукан, а также Сенецион и Квинтиан, не упускали возможности раскрыть личности своих сообщников целиком; в то время как ужас Нерона рос все больше и больше, несмотря на то, что он увеличил численность окружавшей его охраны. 58 1 Он пошел еще дальше и фактически заключил столицу под своего рода арест: стены были окружены манипулами; море и река были оккупированы. И через площади и дома, даже через сельские районы и ближайшие города, мелькали пехотинцы и всадники, перемежающиеся с германцами, которым император доверял, потому что они были иностранцами. Затем следовали непрерывные колонны людей в наручниках, которых тащили и оставляли у садовых ворот. И когда они входили, чтобы изложить свою позицию, добродушие по отношению к заговорщику, случайный разговор, непредвиденная встреча, появление на пиру или зрелище в его компании считались преступлениями; в то время как, помимо безжалостного перекрестного допроса Нерона и Тигеллина, были и яростные нападки Фаения Руфа, еще не названного доносчиками, который пытался продемонстрировать свое невежество, запугивая своих союзников. Это был тот самый Руфус, который, когда Субрий Флавус, стоявший рядом с ним, жестом спросил, следует ли ему вытащить меч и совершить кровавое деяние во время самого допроса, покачал головой и сдержал порыв, который уже тянул его руку к рукояти меча. 59 1 После разоблачения заговора, пока Милих еще был на аудиенции, а Скаэвин все еще колебался, некоторые убеждали Пизона отправиться в лагерь или подняться на Ростру и оповестить войска и народ: — «Если его соратники поддержат его попытку, то и чужаки последуют за ними; и начатое таким образом движение будет широко разрекламировано — это первостепенная задача при планировании революций. Нерон не принял никаких мер предосторожности против подобного шага. Даже храбрые люди могли потерять самообладание в чрезвычайных ситуациях: какова вероятность того, что его актер, несомненно, в сопровождении Тигеллина и его леманов, ответит силой на силу? Многие вещи, которые робким казались трудными, были достигнуты попыткой. Бессмысленно было искать молчание и добрую волю в умах и личностях многих сообщников: пытки или золото найдут выход из любой ситуации! Придут люди, которые свяжут и его, и в конце концов обрекут на недостойную смерть. Насколько же это будет почетнее «Неужели он погибнет, приложив руку к сердцу своей страны — призывая на помощь во имя свободы! Пусть солдаты пока держатся в стороне, а простолюдины покинут его, лишь бы он сам, если его жизнь оборвется, оправдал свою смерть перед предками и потомками». Пизон, невозмутимый всем этим, недолгое время провел на публике, затем уединился дома и закалял свой дух перед концом, пока не прибыл отряд войск — новобранцев или новобранцев, выбранных Нероном, поскольку ветераны вызывали недоверие как запятнанные партийностью. Способом его смерти было перерезание артерий каждой руки. Его завещание, отмеченное отвратительными лестными словами Нерона, было уступкой его любви к жене, которую, несмотря на низкое происхождение и привлекательность лишь физической красотой, он увел из постели одного из своих друзей. Женщину звали Сатрия Галла, ее бывший муж — Домиций Силий; Благодаря покладистости последнего и расточительности первого, позорная репутация Писо сохранялась. 60 1 Следующее убийство, назначенного консулом Плавтия Латеранского, Нерон добавил в список с такой скоростью, что не дал ему ни возможности обнять своих детей, ни обычной передышки, чтобы выбрать себе смерть. Его оттащили к месту, предназначенному для казни рабов, и зарезали рукой трибуна Стация, который упорно молчал и презирал упрекать трибуна в его соучастии в этом деле. Затем последовало убийство Аннея Сенеки, радостное событие для государя: он не установил его причастность к заговору, но, поскольку яд не подействовал, он стремился действовать мечом. Только Наталис, по сути, упомянул Сенеку; и его заявление ограничилось лишь тем, что его послали навестить его, когда он болел, и пожаловаться: — «Почему он закрыл дверь перед Пизоном? Было бы лучше, если бы они поддерживали свою дружбу, встречаясь в тесном контакте». Ответ Сенеки был таков: «Устные беседы и частые встречи не приносят пользы ни одному из них; тем не менее, его собственное существование зависело от безопасности Пизона». Гавий Сильван, трибун преторианской когорты, получил указание принять этот доклад и спросить Сенеку, признает ли он слова Наталиса и свой собственный ответ. Случайно или намеренно, Сенека в тот день вернулся из Кампании и прервал свой путь в одном из своих загородных домов в четырех милях от Рима. Приближался вечер, когда прибыл трибун и окружил виллу солдатскими караулами; затем он передал императорское послание хозяину, который ужинал со своей женой Помпеей Паулиной и двумя друзьями. 61 1 Сенека возразил, что «к нему был послан Наталис, который от имени Писона выразил протест против его отказа принимать его визиты. В качестве оправдания он сослался на заботу о здоровье и любовь к покою. У него не было причин ставить безопасность частного лица выше собственной безопасности, и его характер не был склонен к лести: никто не знал этого лучше, чем Нерон, который чаще сталкивался с откровенностью Сенеки, чем с его раболепием». Когда трибун представил свой доклад в присутствии Поппеи и Тигеллина — тайного совета императора в его свирепом настроении — Нерон спросил, готовится ли Сенека к добровольной смерти. Тогда офицер заверил его, что нет никаких признаков тревоги и что он не заметил никакой печали ни в его словах, ни во взгляде. Поэтому ему было приказано вернуться и вынести смертный приговор. Фабий Рустик рассказывает, что трибун, вместо того чтобы вернуться тем же путем, отправился к префекту Фению и, пересказав приказы Цезаря, спросил, следует ли ему им подчиниться; Фений лишь посоветовал ему выполнить их. Судьба сделала из них всех трусов. Ведь и Сильван был в числе заговорщиков; и теперь он занимался тем, что усугублял свои преступления, за которые замышлял отомстить. Однако он был настолько внимателен к своему голосу и глазам, что послал одного из своих центурионов к Сенеке, чтобы тот объявил о последней необходимости. 62 1 Сенека, ничуть не смутившись, попросил таблички со своим завещанием. Отказавшись, центурион обратился к своим друзьям и призвал их в свидетели, что «поскольку он не мог выразить свою благодарность за их заслуги, он оставил им свое единственное, но самое ценное достояние — образ своей жизни. Если они будут помнить об этом, то пожнут награду своей верной дружбы в виде признания их добродетельных поступков». В то же время он, от слез к стойкости, иногда в непринужденной беседе, иногда более строгим, почти принудительным тоном, вспоминал их. «Где, — спрашивал он, — максимы вашей философии? Где то разумное отношение к надвигающимся бедствиям, которое они изучали столько лет? Ибо кому была неизвестна жестокость Нерона? И после убийства его матери и брата ему ничего не осталось, кроме убийства его опекуна и наставника». 63 1 После этих и некоторых подобных замечаний, которые могли бы быть адресованы более широкой аудитории, он обнял свою жену и, на мгновение смягчившись перед лицом ужасов, угрожавших ей, умолял ее, заклинал ее смягчить свою скорбь — не брать ее на себя навсегда, а размышлять о жизни, которую он провел в добродетели, чтобы найти законное утешение в потере ее мужа. Паулина ответила, заверив его, что она тоже выбрала смерть, и потребовала своего участия в палаческом ударе. Сенека, не желая препятствовать ее славе и движимый также своей привязанностью, чтобы не оставлять женщину, которая пользовалась его искренней любовью, беззащитной перед оскорблениями, сказал: «Я показал тебе смягчающие обстоятельства жизни, ты предпочитаешь смерть: я не буду завидовать твоему примеру. Пусть мужество этого храброго конца будет разделено поровну между нами обоими, но пусть твоя смерть принесет тебе больше славы!» Как уже говорилось, они сделали надрез на руках одним движением. Сенека, поскольку его старое тело, еще больше истощенное скупым образом жизни, медленно спускало кровь, а также перерезало артерии на ноге и за коленом. Измученный мучительными болями и опасаясь, что его страдания сломят дух жены, и что он сам ослабеет при виде ее агонии, он уговорил ее удалиться в другую спальню. И поскольку даже в последний момент его красноречие оставалось под контролем, он позвал своих секретарей и продиктовал длинную речь, которая была представлена публике в его собственных словах, и которую я поэтому воздерживаюсь от изменений. 64 1 Однако Нерон, не питавший личной неприязни к Паулине и не желавший усугублять ненависть к своей жестокости, приказал арестовать её за самоубийство. По указанию военных, её рабы и вольноотпущенники перевязали ей руки и остановили кровотечение — неизвестно, было ли это сделано без её ведома. Ибо, с обычной для толпы готовностью думать о худшем, были те, кто считал, что, пока она боялась непреклонного Нерона, она искала чести разделить судьбу своего мужа, а затем, когда появилась более мягкая перспектива, поддалась соблазнам жизни. К этой жизни она добавила ещё несколько лет — похвально верная памяти своего мужа, но побледневшая лицом и телом до такой степени, что стало ясно, насколько сильно истощились её жизненные силы. Тем временем, когда смерть шла медленно и мучительно, Сенека попросил Стация Аннея, который долгое время пользовался его доверием как верный друг и искусный врач, принести яд — он был предоставлен гораздо раньше — который использовался для казни заключенных, осужденных Афинским публичным трибуналом. Яд принесли, и он проглотил его, но безрезультатно; его конечности уже остыли, и организм перестал реагировать на яд. В последней попытке он опустился в сосуд с горячей водой, окропив ею ближайших рабов, сказав, что предлагает эту жидкость в качестве подношения Юпитеру-Освободителю. Затем его подняли в ванну, задушили паром и без церемоний кремировали. Таков был его приказ, изложенный в завещании, когда, находясь еще на пике своего богатства и власти, он уже обдумывал свой последний конец. 65 1 Ходили слухи, что Субрий Флавий и центурионы на частном совещании, хотя и не без ведома Сенеки, решили, что после того, как Нерон будет повержен по воле Пизона, Пизон, в свою очередь, должен быть смещен, а империя передана Сенеке; таким образом, казалось бы, он был избран верховной властью невинными людьми вследствие своих выдающихся добродетелей. Более того, ходили слухи, что Флавий говорил: «Что касается позора, то не имеет значения, если арфиста сместят, а на его место поставят трагического актера»; ибо пение Нерона под аккомпанемент инструмента сопровождалось пением Пизона в сценическом костюме. 66 1 Но сам военный заговор уже не ускользал от внимания; осведомители были вынуждены донести на Фаения Руфа, которого они не могли терпеть в двойной роли сообщника и инквизитора. Соответственно, в разгар запугиваний и угроз Фаения, Скаэвин с вежливой усмешкой заметил, что никто не знает больше, чем он сам, и посоветовал ему выразить благодарность столь любезному принцу. Фаений не смог ответить ни словами, ни молчанием. Запинаясь на словах и явно испуганный, в то время как остальные — и особенно римский всадник Керварий Прокул — изо всех сил пытались его убедить, он был схвачен и связан по приказу императора рядовым Кассием, который стоял рядом, учитывая его выдающуюся физическую силу. 67 1 Вскоре показания той же группы повергли трибуна Субрия Флавия. Сначала он пытался использовать несоответствие характеров в качестве оправдания: человек меча, подобный ему, никогда бы не стал участвовать в столь отчаянном предприятии с безоружными женоподобными. Затем, когда его стали расспрашивать более пристально, он принял славу признания. На вопрос Нерона о мотивах, которые привели его к тому, что он забыл свою военную клятву, он ответил: «Я ненавидел вас, — и все же не было в армии человека, более верного вам, пока вы заслуживали любви. Я начал ненавидеть вас, когда вы превратились в убийцу своей матери и жены — возничего, актера, поджигателя». Я привел его точные слова; ибо, в отличие от слов Сенеки, они не получили огласки; и простые, сильные чувства солдата от этого не менее заслуживали внимания. Было общеизвестно, что ничто в этом заговоре не доставляло Нерону столько неприятностей, ведь он был готов совершать преступления и не привык к тому, чтобы его предупреждали о том, что он делает. Казнь Флавуса была поручена трибуну Веянию Нигеру. Нигер приказал вырыть могилу на соседнем поле, где Флавус раскритиковал её за недостаточную глубину и ширину: — «Даже здесь плохая дисциплина», — заметил он солдатам. Когда его призвали крепко держать шею, — «я лишь надеюсь, — сказал он, — что вы будете бить так же крепко!» — сильно дрожа, трибун с трудом отрубил голову двумя ударами и похвастался своей жестокостью перед Нероном, сказав, что убил его одним-полтора ударами. 68 1 Следующий пример бесстрашия продемонстрировал Сульпиций Аспер; на вопрос Нерона о том, почему он замышлял его убийство, он коротко ответил, что это была единственная услуга, которую он мог оказать своим многочисленным злодеяниям. Затем он принял предписанное наказание. Другие центурионы также встретили свою участь, не отступая от своих преданий; но такая решимость была не свойственна Фаэнию Руфу, который включил свои скорбные слова даже в завещание. Нерон ждал, что консул Вестин тоже окажется замешанным в заговоре, считая его жестоким человеком и врагом. Но заговорщики не поделились своими планами с Вестином — некоторые из-за давней вражды, большинство потому, что считали его упрямым и неподходящим партнером. Ненависть Нерона к нему выросла из близкой дружбы — Вестин прекрасно понимал и презирал малодушие государя; государь боялся властного друга, который так часто насмехался над ним своим грубым юмором, который, если слишком сильно опирается на правду, оставляет неприятные воспоминания. Дополнительным, и недавним, мотивом было то, что Вестин заключил брак со Статилией Мессалиной, хотя прекрасно знал, что Цезарь также был среди ее любовников. 69 1 Соответственно, не имея ни обвинения, ни обвинителя, Нерон, лишенный возможности выступать в роли судьи, прибегнул к откровенной деспотической силе и послал трибуна Гереллана с отрядом солдат с приказом «пресечь попытки консула, захватить то, что можно было бы назвать его цитаделью, и подавить его избранный отряд юношей»: Вестин содержал дом с видом на форум и свиту из красивых рабов одинакового возраста. В тот день он выполнил все свои консульские обязанности и устраивал званый ужин, либо ничего не ожидая, либо стремясь скрыть то, что он ожидал, когда вошли солдаты и сказали, что трибун зовет его. Он без промедления встал, и все было быстро улажено. Он заперся в своей спальне, врач был рядом, артерии были перерезаны: все еще бодрый, его отнесли в баню и погрузили в горячую воду, не произнеся ни слова жалости к себе. Тем временем гостей, сидевших за столом вместе с ним, окружила охрана; их не отпускали до поздней ночи, когда Нерон, смеясь над смятением, которое он представлял себе в воображении, ожидавших казни после пира, заметил, что они дорого заплатили за свой консульский пир. 70 1 Затем он распорядился о казни Лукана. Когда кровь уже текла, ноги и руки замерзали, а жизнь постепенно угасала в конечностях, хотя сердце сохраняло тепло и чувствительность, Лукан вспомнил отрывок из своей поэмы, где он описывал раненого солдата, умирающего подобной смертью, и процитировал эти самые стихи. Это были его последние слова. Затем Сенецион, Квинтиан и Скаэвин, вопреки своей прежней изнеженности, а затем и остальные заговорщики, нашли свою смерть, не сделав и не сказав ничего, что заслуживало бы памяти. 71 1 Тем временем, однако, город был полон похорон, а Капитолий — всесожжений. Здесь — за убийство сына; там — за убийство брата, родственника или друга; люди возносили благодарность Небесам, украшали свои особняки лаврами, падали на колени перед правителем и осыпали его руку поцелуями. А он, воображая это радостью, отплатил за поспешные донесения Антония Навалиса и Кервария Прокула неприкосновенностью. Милих, разбогатевший на наградах, принял греческий вариант титула Спасителя. Из трибунов Гавий Силан, хотя и был оправдан, пал от собственной руки; Стаций Проксум своим безрассудным концом обесценил полученное от императора прощение. Затем… Помпей, Корнелий Марциал, Флавий Непос и Стаций Домиций были лишены своих званий на том основании, что, не питая ненависти к Цезарю, они, тем не менее, имели репутацию таковых. Новий Приск, как друг Сенеки, Глитий Галл и Анний Поллион, дискредитированные, хотя и едва ли осужденные, были приговорены к ссылке. Приска сопровождала его жена Артория Флаккилла, Галла — Эгнатия Максимилла, обладательница огромного состояния, которое сначала осталось нетронутым, но впоследствии было конфисковано — два обстоятельства, которые в равной степени способствовали ее славе. Руфрий Криспин также был изгнан: заговор послужил поводом, но Нерон ненавидел его как бывшего мужа Поппеи. Вергиний Флав и Мусоний Руф были изгнаны благодаря блеску своих имен; Вергиний своим красноречием способствовал изучению юности, Мусоний — наставлениям философии. Словно для завершения формирования отряда и придания ему круглой формы, Клувидиену Квиету, Юлию Агриппе, Блитию Катулину, Петронию Приску и Юлию Алтину было разрешено посетить Эгейские острова. Но жене Скаевина, Каэдикии, и Цезению Максиму был запрещен въезд в Италию, и уже одним этим наказанием они узнали, что находились под судом. Мать Лукана, Ацилию, проигнорировали, не оправдав и не наказав. 72º Теперь, когда все закончилось, Нерон созвал собрание войск и распределил по две тысячи сестерциев на человека, дополнительно освободив их от платы за зерновой паек, ранее предоставленный им по рыночной цене. Затем, словно вспоминая о достижениях войны, он созвал сенат и наградил триумфальными почестями консула Петрония Турпилиана, назначенного претора Кокцея Нерву и префекта преторианства Тигеллина: Нерву и Тигеллина он возвысил настолько, что, не удовлетворившись триумфальными статуями на Форуме, поместил их изображения в самом дворце. Консульские знаки отличия были присвоены Нимфидию <Сабину...>. Поскольку Нимфидий предстает перед нами впервые, я кратко остановлюсь на нем; ибо и он станет частью трагедий Рима. Сын вольноотпущенницы, которая продавала свою привлекательную внешность среди рабов и вольноотпущенников императоров, он называл себя потомком Гая Цезаря: ибо какая-то случайность наделила его высоким ростом и хмурым видом; или, возможно, Гай, чьи аппетиты распространялись даже на блудниц, изнасиловал мать этого человека вместе с остальными… 73 1 Однако, после выступления в сенате, Нерон издал указ к народу и письменный сборник доносов и показаний осужденных; ибо в сплетнях толпы его обычно обвиняли в том, что он, из зависти или страха, способствовал уничтожению великих и невиновных граждан. Тем не менее, тот факт, что заговор был инициирован, созрел и раскрыт его авторам, не вызывал сомнений у тех, кто прилагал усилия для выяснения фактов, и не отрицается изгнанниками, вернувшимися в столицу после смерти Нерона. Но в сенате, в то время как все члены, особенно те, кому было больше всего скорбеть, склонялись к подхалимству, Юний Галлий, потрясенный смертью своего брата Сенеки и ходатайствовавший о сохранении своей жизни, подвергся нападкам со стороны Салиена Клеменса, который назвал его врагом и отцеубийцей своей страны; до тех пор, пока его не остановила единодушная просьба Отцов Церкви избегать видимости злоупотребления национальной скорбью в целях личной ненависти и не пробуждать жестокость, возвращаясь к вопросам, которые были урегулированы или отменены по милосердию монарха. 74 1 Затем были вознесены подношения и благодарности Небесам, Солнцу, у которого был старый храм в Цирке, где должно было быть совершено преступление, и которому была оказана особая честь за то, что он своей божественной силой раскрыл секреты заговора. Цирценские игры Цереры должны были проводиться с увеличенным количеством скачек; месяц апрель должен был носить имя Нерона; на этом месте должен был быть воздвигнут храм Безопасности… из которого Скаэвин взял свой кинжал. Это оружие сам император освятил в Капитолии и начертал на нем: — Юпитеру-мстителю . В то время инцидент прошел незамеченным: после вооруженного восстания другого «мстителя», Юлия Виндекса, это было воспринято как знак и предзнаменование грядущего возмездия. В протоколах сената я обнаружил, что назначенный консул Аниций Цериалис высказал мнение о необходимости как можно скорее и за счет государственных средств построить храм Нерону Божественному. Его предложение, правда, лишь подразумевало, что князь превзошел смертное величие и заслужил почитание человечества; но князь наложил на него вето, поскольку другие толкователи могли истолковать его как предзнаменование и надежду на его кончину; ведь честь Божественного не воздается императору до тех пор, пока он не перестанет жить и общаться с людьми. КНИГА XVI 1.1 Нерон стал жертвой удачи в результате собственной доверчивости и обещаний Цезелла Басса. Будучи пуническим по происхождению и психически нездоровым, Басс воспринял увиденное во сне как повод для уверенных ожиданий, отправился в Рим и, купив встречу с императором, объяснил, что обнаружил в своем имении огромную глубокую пещеру, содержащую большое количество золота, не превращенного в монеты, а в виде необработанных и древних слитков. На полу лежали тяжелые слитки, а в другой части пещеры металл был сложен в колонны — сокровище, которое веками оставалось скрытым, чтобы способствовать процветанию нынешней эпохи. Финикийская Дидона, как утверждал он, после бегства из Тира и основания Карфагена спрятала клад, опасаясь, что слишком большое богатство может соблазнить ее молодой народ на излишества, или что нумидийские князья, враждебно настроенные и по другим причинам, могут быть приведены в ярость из-за жажды золота. 2 1 Соответственно, Нерон, недостаточно взвесив ни достоверность своего информатора, ни само дело, и не отправив людей выяснить правду, намеренно преувеличил сообщение и послал людей за добычей, которая, как он думал, была готова к его руках. Участникам были предоставлены триремы, а для повышения скорости они выбрали гребцов; и на протяжении всех этих дней эта тема обсуждалась населением с доверчивостью, а благоразумными — с совершенно разными комментариями. Случилось также, что это был второй период проведения пятилетних игр, и этот случай был взят ораторами в качестве главного текста для их панегириков в честь правителя: — «Ибо теперь были собраны не только обычные урожаи или золото, сплавленное с другими металлами: земля дала свой урожай с необычайной плодородностью, и высокое небо послало богатство, которого никто не искал». И были другие виды раболепия, которые они развили с непревзойденным красноречием, а не с низменным подхалимством, будучи уверенными в легком доверии своей жертвы! 3 1 Тем временем, подпитываемый этой праздной надеждой, его расточительность росла, и накопленные за долгие годы сокровища были рассеяны в надежде, что были дарованы другие, которые будут служить его щедрости долгие годы. На самом деле он уже использовал этот фонд для своих щедрых пожертвований; и ожидание богатства было одной из причин национальной бедности. Ибо Басс — который раскопал свою собственную землю вместе с широким участком прилегающих равнин, всегда настаивая на том, что то или иное место является обещанной пещерой, и за которым следовали не только солдаты, но и целый народ крестьян, привлеченных к работе, — наконец, отбросил свое заблуждение и, с изумленным протестом, что его мечты никогда прежде не оказывались ложными и что это был первый обман, избежал позора и опасности добровольной смертью. Некоторые утверждают, что он был заключен в тюрьму, но вскоре освобожден, а его имущество было конфисковано взамен сокровищ царицы. 4 1 Тем временем, в преддверии Пятилетнего конкурса, сенат попытался предотвратить скандал, предложив императору победу в песне, добавив «венок красноречия», чтобы скрыть клеймо, неотделимое от сцены. Нерон, однако, возразил, что ему не нужны ни личные интересы, ни авторитет сената — он встречался со своими соперниками на равных условиях и получит честно заслуженную награду от судей. Он начал с декламации стихотворения на сцене; затем, когда толпа потребовала, чтобы он «продемонстрировал все свои достижения» (именно эта фраза была использована), он вошел в театр, соблюдая все правила игры на арфе — не садиться, когда устал, вытирать пот только одеждой, не допускать видимых выделений изо рта или ноздрей. Наконец, опустившись на колени и поцеловав руку в знак приветствия этой разношерстной толпе, он с притворной робостью ожидал вердикта судей. И городская толпа, по крайней мере, привыкшая поощрять позерство даже рядовых актеров, громогласно одобрительно скандировала и скандировала. Можно было предположить, что они ликуют; и, возможно, так оно и было, не заботясь о национальном позоре! 5 1 Но зрители из отдаленных провинциальных городков все еще суровой Италии, упорно придерживающейся своих древних обычаев — эти послушники, прибывшие из далеких провинций с государственной миссией или по личным делам, — не могли ни вынести этого зрелища, ни справиться со своей унизительной задачей. Они были неумелы в своих руках; они сводили с ума экспертов; часто их приходилось отчитывать солдатам, расставленным среди рядов зрителей, чтобы ни минуты не было потрачено впустую на негромкий шум или вялое молчание. Было известно, что многие рыцари погибали, пробиваясь сквозь узкий проход и наплыв спускающейся толпы, а другие, проводя дни и ночи на скамьях, заражались неизлечимыми болезнями. Ибо гораздо более серьезным поводом для страха было отсутствие на этом зрелище, поскольку там открыто присутствовало множество шпионов, а еще больше скрывалось, чтобы подсчитывать имена и лица, веселье и уныние собравшихся. Поэтому участь смиренных заключалась в немедленном наказании: в случае с великими долг ненависти, притворявшийся на мгновение, был быстро погашен; и рассказывали, что Веспасиан, получивший выговор от вольноотпущенника Феба за то, что закрыл веки, и с трудом скрытый молитвами лучшей стороны, был спасен от неминуемой гибели лишь благодаря своему предопределенному величию. 6 1 После окончания праздника Поппея погибла от случайного приступа гнева мужа, который сбил её с ног ударом ноги во время беременности. Я не могу поверить, что яд сыграл свою роль, хотя некоторые авторы утверждают это не столько из убеждения, сколько из ненависти; ибо Нерон желал детей, и любовь к жене была его главной страстью. Тело не было кремировано по римскому обычаю, а, в соответствии с практикой иностранных дворов, было забальзамировано с добавлением пряностей, а затем предано земле в мавзолее Юлианского рода. Тем не менее, состоялись публичные похороны; и император на Ростре восхвалял её красоту, тот факт, что она была матерью новорожденной дочери, ставшей теперь божественной, и другие благосклонности судьбы, которые способствовали добродетелям. 7 1 К смерти Поппеи, внешне вызывавшей сожаление, но приветствовавшей всех, кто помнил её расточительность и жестокость, Нерон добавил ещё одну порцию ненависти, запретив Гаю Кассию присутствовать на похоронах. Это был первый намёк на зло. И зло не заставило себя долго ждать. Силан был связан с ним; их единственным преступлением было то, что Кассий отличался огромным наследственным состоянием и строгим характером, а Силан — знатным происхождением и умеренной молодостью. Соответственно, император направил в сенат речь, утверждая, что обоих следует отстранить от общественной жизни, и возражая первому, что среди прочих родовых надгробий он почтил бюст Гая Кассия с надписью: — « Вожду дела». Семена гражданской войны и восстания со стороны дома Цезарей — вот цели, которые он преследовал. И, чтобы не полагаться лишь на память о ненавистном имени как на стимул к фракционности, он взял себе в соратники Луция Силана, юношу из знатного рода с упрямым характером, который должен был стать его марионеткой в революции. 8 1 Затем он напал на самого Силана в том же ключе, что и его дядя Торкват, утверждая, что тот уже распределяет обязанности империи и назначает вольноотпущенников ответственными за «отчеты, документы и переписку»: обвинение одновременно легкомысленное и ложное; ибо всеобщая тревога сделала Силана бдительным, а гибель его дяди еще больше устрашила его, заставив проявлять особую осторожность. Далее были введены так называемые доносчики, чтобы сфабриковать против Лепиды — жены Кассия, тети Силана, — историю об инцесте, совершенном с сыном ее брата, и о магических церемониях. В качестве сообщников были привлечены сенаторы Вулкаций Туллин и Корнелий Марцелл, а также римский всадник Кальпурний Фабат. Они избежали неминуемого осуждения, обратившись к императору, а позже, посчитав это второстепенным делом, успешно сбежали от Нерона, который теперь был полностью занят преступлениями первостепенной важности. 9 1 Затем, по указу сената, были вынесены приговоры к ссылке Кассию и Силану: по делу Лепиды Цезарь должен был вынести свой приговор. Кассия депортировали на остров Сардиния, а старость оставили делать свое дело. Силана, якобы направлявшегося на Наксос, перевезли в Остию, а затем заключили в апулийском городе под названием Бариум. Там, отстаивая философскими доводами свою самую недостойную участь, он был схвачен центурионом, посланным на казнь. На предложение перерезать артерию он ответил, что уже решил умереть, но не может оправдать убийцу за его славный долг. Однако центурион, заметив, что, будучи безоруженным, он очень крепкого телосложения и проявляет больше гнева, чем робости, приказал своим людям обезвредить его. Силан не прекращал сопротивляться и наносил удары с той силой, на которую позволяли его голые кулаки, пока не упал под мечом центуриона, словно на поле битвы, с ранами на лбу. 10 1 Не менее храбро Луций Вет, его теща Секстия и дочь Поллитта встретили свою гибель: они были ненавидимы императором, который считал их смерть выражением протеста против убийства Рубелия Плавта, зятя Вета. Но возможность продемонстрировать свою жестокость представил вольноотпущенник Фортунат, который, растратив имущество своего покровителя, теперь покинул его, чтобы стать обвинителем, и призвал на помощь Клавдия Демиана, заключенного Ветом в тюрьму за тяжкие преступления в его проконсуле Азии, но теперь освобожденного Нероном в качестве возмездия за посягательства. Узнав об этом и понимая, что он и его вольноотпущенник встретятся в борьбе как равные, обвиняемый отправился в свое имение в Формии. Там он был поставлен под молчаливую охрану военных. С ним была его дочь, которая, помимо надвигающейся опасности, была ожесточена горем, длившимся с того дня, как она стала свидетельницей убийства своего мужа Плавта — она обхватила кровоточащую шею и все еще хранила свою окровавленную одежду, вдова, неопрятная, безутешная, постящаяся, питаясь лишь скудными продуктами, чтобы не допустить смерти. Теперь, по настоянию отца, она отправилась в Неаполь; и, лишенная доступа к Нерону, осадила его двери, взывая к нему, чтобы он прислушался к невиновным и не отдал вольноотпущеннику бывшую соратницу его консульства; иногда с женскими причитаниями, а иногда с угрожающим тоном, выходящим за рамки ее пола, пока правитель не проявил непреклонность как к молитвам, так и к порицаниям. 11 1 Соответственно, она передала отцу весть, чтобы он оставил надежду и принял неизбежное. В то же время пришли известия о том, что готовятся к суду в сенате и к безжалостному приговору. Не было недостатка и в тех, кто советовал ему назначить Цезаря главным наследником и таким образом обеспечить наследство внукам. Однако, отвергнув это предложение, чтобы не запятнать жизнь, прожитую в непосредственной близости от свободы, актом рабства в конце, он раздал своим рабам имеющиеся деньги: все переносные вещи он приказал им убрать для личного пользования, оставив только три ложа для финальной сцены. Затем, в той же комнате, тем же куском стали, они перерезали себе вены; и поспешно, завернутые в единственную одежду, предписанную приличиями, их отнесли в бани, отец смотрел на дочь, бабушка — на внука, а она — на обоих; Все молились с непреклонной искренностью о скорейшей смерти, чтобы оставить своих родных и близких в живых и уверенных в своей смерти. Судьба распорядилась так, как было положено; и двое старших ушли из жизни: первый, затем Поллитта в юности. После погребения их обвинили; приговор был таков, что их следует наказать по примеру наших предков; и Нерон, вмешавшись, позволил им умереть без присмотра. Таковы были комедии, последовавшие за этим кровавым деянием. 12 1 Публий Галл, римский всадник, за близость с Фаением Руфом и знакомство с Ветом был отстранен от огня и воды: вольноотпущенник и обвинитель был вознагражден за свою службу местом в театре среди трибунов. Месяцы, следующие за апрелем — иначе известные как «Нероней» — были переименованы: май получил титул «Клавдий», а июнь — «Германик». Согласно свидетельству Корнелия Орфита, автора предложения, изменение названия июня было связано с тем, что казнь двух Торкуатов за их преступления уже сделала «Юний» зловещим именем. 13 1 В этом году, опозоренном столькими позорными деяниями, Небеса также оставили свой след бурей и болезнями. Кампания была опустошена вихрем, который широко опустошил фермы, фруктовые деревья и урожай, и перенес свою ярость в окрестности столицы, где все слои населения истреблялись смертельной эпидемией. Внешних признаков болезни не было видно. И все же дома были полны безжизненных тел, улицы — похорон. Ни пол, ни возраст не давали иммунитета от опасности; рабы и свободное население были безжалостно уничтожены под плач своих жен и детей, которые, сами заразившись, ухаживая за жертвами или оплакивая их, часто сжигались на одном костре. Рыцари и сенаторы, хотя и погибли все вместе, были менее опечалены — как будто, приняв общую участь, они обманывали свирепость императора. В том же году в Нарбонской Галлии, Африке и Азии был проведен набор войск для формирования легионов Иллирии, в ходе которого все мужчины, нетрудоспособные по возрасту или болезни, увольнялись со службы. Император смягчил последствия бедствия в Лугдунуме, выделив четыре миллиона сестерциев на возмещение убытков города: ту же сумму, которую Лугдунум ранее предложил в помощь пострадавшим от бедствий в столице. 14 1 В консульстве Гая Светония и Лукия Телесина Антистий Сосиан, приговоренный, как я уже говорил, к ссылке за сочинение клеветнических стихов о Нероне, узнал о почестях, оказываемых доносчикам, и о склонности императора к кровопролитию. Безрассудный по натуре, с острым взглядом на возможности, он использовал сходство их судеб, чтобы расположить к себе Паммена, который находился в той же ссылке и, будучи известным астрологом, имел широкие дружеские связи. Он считал, что не случайно гонцы постоянно приезжают к Паммену за советом, которому, как он одновременно обнаружил, Публий Антей предоставлял ежегодную пенсию. Он также знал, что привязанность Паммена к Агриппине навлекла на него ненависть Нерона; что его богатство прекрасно способно разжечь алчность; И это обстоятельство оказалось роковым для многих. Поэтому он перехватил письмо от Антея, украл также бумаги, спрятанные в архивах Паммена, которые содержали его гороскоп и биографию, и, узнав одновременно о расчетах астролога относительно рождения и жизни Остория Скапулы, написал императору, что, если ему будет предоставлена короткая отсрочка от ссылки, он принесет ему важные новости, способствующие его безопасности; ибо Антей и Осторий имели планы на империю и заглядывали в их судьбы и судьбу принца. Немедленно были отправлены быстроходные галеры, и Сосиан прибыл в спешке. Как только его информация стала известна, Антей и Осторий были признаны не обвиняемыми, а осужденными: настолько, что никто не хотел подписывать завещание Антея, пока Тигеллин не выступил со своим одобрением, предварительно предупредив завещателя не откладывать свои окончательные распоряжения. Антей проглотил яд, но, испытывая отвращение к его медленной реакции, нашел более быстрый способ умереть, перерезав себе артерии. 15 1 В тот момент Осторий находился в отдаленном имении на лигурийской границе; туда был отправлен центурион, чтобы быстро совершить убийство. Мотивом для скорейшего совершения убийства послужило то, что Осторий, обладавший значительной военной репутацией и гражданской короной, заработанной в Британии, благодаря своим огромным физическим силам и мастерству владения оружием внушил Нерону страх, что он может напасть на своего государя, всегда трусливого и еще больше напуганного недавно раскрытым заговором. Затем центурион, охраняя выходы из виллы, передал Осторию императорский приказ. Жертва обратила против себя храбрость, которую она часто проявляла перед лицом врага. Обнаружив, что, хотя он и вскрыл себе вены, кровь течет медленно, он прибегнул к помощи раба, чтобы тот крепко держал кинжал; затем он поднес руку ближе и встретил сталь у своего горла. 16 1 Даже если бы я рассказывал о походах за границу и жизнях, отданных за государство, и делал бы это с той же единообразностью событий, я бы сам потерял интерес к этому делу и ожидал бы скуки от рассказов о римских смертях, возможно, почетных, но трагических и непрекращающихся. В нынешнем виде это рабское терпение и обилие пролитой крови на родине утомляют разум и угнетают его меланхолией. Единственная уступка, о которой я хотел бы попросить тех, кто будет изучать эти записи, — это позволить мне не ненавидеть людей, погибших с таким малым мужеством! Это был гнев Небес против Римской империи — гнев, который нельзя, как в случае с разбитыми армиями или захваченными городами, упомянуть раз и навсегда и идти дальше. Давайте сделаем эту уступку памяти благородного происхождения: как в последних обрядах их отличают от обычных погибших, так и когда история запишет их кончину, каждый получит и сохранит свое особое упоминание. 17 1 Ибо за несколько дней единой группой пали Анней Мела, Аниций Цериалис, Руфрий Криспин и Тит Петроний. Мела и Криспин были римскими всадниками сенаторского ранга. Последний, некогда командующий преторианской гвардией и награжденный консульскими знаками отличия, но впоследствии сосланный на Сардинию по обвинению в заговоре, покончил жизнь самоубийством, узнав о приказе о своей смерти. Мела, сын тех же родителей, что и Галлий и Сенека, воздерживался от стремления к государственной службе, поскольку лелеял парадоксальное желание сравняться по влиянию с консулом, оставаясь при этом простым всадником: в то же время он считал, что более короткий путь к богатству лежит в должности прокуратора, занимающегося частными делами монарха. Он также был отцом Лукана — что значительно способствовало росту его славы. После смерти сына он с таким рвением потребовал погашения долгов перед имением, что у него появился обвинитель в лице Фабия Романа, одного из близких друзей Лукана. Вымышленное обвинение в том, что отец и сын знали о заговоре, было подкреплено поддельным письмом от Лукана. Нерон, изучив его, приказал доставить письмо Меле. Мела выбрал тогда предпочтительный способ смерти и перерезал себе артерию, сначала написав кодицил, в котором завещал крупную сумму Тигеллину и его зятю Коссутиану Капиту, надеясь спасти остальную часть завещания. В постскрипте к кодицилу, написанном, по-видимому, в знак протеста против несправедливости его приговора, говорилось, что, в то время как он сам умирал без причины для казни, Руфрий Криспин и Аниций Цериалис продолжали наслаждаться жизнью, хотя и были яростно враждебны к императору. Это утверждение считалось вымыслом, придуманным в случае с Криспином, поскольку смерть уже была предопределена; в случае с Цериалисом — чтобы гарантировать её наступление. Вскоре после этого он покончил с собой, вызвав меньше сочувствия, чем другие, поскольку сохранились воспоминания о его предательстве в заговоре перед Гаем Цезарем. 18 1 Петроний призывает к краткому ретроспективному обзору. Он был человеком, который проводил дни во сне, а ночи — в светских обязанностях и жизненных удовольствиях: другие, возможно, достигли величия благодаря трудолюбию, а Петроний прославился благодаря праздности. Его не считали, как обычную толпу расточителей, развратником и бездельником, а скорее совершенным мастером экстравагантности. Его слова и поступки отличались свободой и самоотверженностью, что делало их вдвойне приемлемыми благодаря присущей им простоте. И все же, будучи проконсулом Вифинии, а позже и консулом, он показал себя энергичным и компетентным в делах человеком. Затем, впадая в привычку или подражая порокам, он был принят в узкий круг приближенных Нерона как его Арбитр Элегантности; пресыщенный император находил очарование и утонченность лишь в том, что рекомендовал Петроний. Его успех пробудил в Тигеллине зависть к, казалось бы, сопернику, более искусному в науке наслаждения, чем он сам. Поэтому он обратился к жестокости государя, которой все остальные страсти отводили первостепенное место; он обвинил Петрония в дружбе со Скаэвином, подстрекая одного из своих рабов стать доносчиком, лишая его всякой возможности защититься и арестовав большую часть его окружения. 19 1 В те дни, по стечению обстоятельств, Цезарь переселился в Кампанию; а Петроний, добравшись до Кум, был там задержан и заключен под стражу. Он не стал терпеть дальнейших задержек, вызванных страхом или надеждой; тем не менее, он не спешил лишать себя жизни, а приказал перевязать уже перерезанные артерии по своему желанию, затем снова открыл их и начал беседовать со своими друзьями, не испытывая серьезных чувств и не стремясь прославиться храбрым концом. Он слушал их, когда они рассказывали не о бессмертии души или философских доктринах, а о легких песнях и легкомысленных стихах. Некоторые из его рабов вкусили его щедрости, некоторые – ударов плетью. Он занял свое место за обедом и немного задремал, чтобы смерть, если она неизбежна, хотя бы напоминала естественную. Даже в своем завещании он не стал следовать традиционному ритуалу самоубийства, льстя Нерону, Тигеллину или кому-либо еще из могущественных правителей, а — указав имена различных кавалеров и женщин — подробно описал императорские развраты и новые черты каждого акта похоти, и отправил документ под печатью Нерону. Свой перстень он сломал, чтобы тот не оказался опасным в будущем. 20 1 Пока Нерон сомневался, как характер его ночей получает огласку, всплыло имя Силии — жены сенатора, а значит, и довольно известной женщины, которую он сам реквизировал для всевозможных развратных действий на условиях теснейшей близости с Петронием. Теперь она была изгнана за то, что не хранила молчания о том, что видела и пережила. Здесь мотивом была его собственная ненависть. Но Минуция Терма, бывшего претора, он принес в жертву вражде Тигеллина. Ибо вольноотпущенник Терма выдвинул против фаворита ряд компрометирующих обвинений, которые тот сам искупил пытками, а своего покровителя — незаслуженной смертью. 21 1 После истребления стольких знатных людей Нерон в конце концов загорелся желанием искоренить добродетель, убив Трасею Пэт и Барею Соран. К обоим он был враждебен издавна, и против Трасеи были и другие мотивы; ибо, как я уже упоминал, он покинул сенат во время обсуждения Агриппины, а на празднике Ювеналий его заслуги не были заметны — обида, которая усугублялась тем, что в Патавии, его родном месте, та же Трасея пела в трагическом костюме на Играх, учрежденных троянцем Антенором. Кроме того, в день, когда претору Антистию был почти вынесен смертный приговор за его насмешки над Нероном, он предложил и добился более мягкого наказания; и, после того как он сознательно отсутствовал на голосовании по вопросу о божественных почестях Поппее, он не присутствовал на ее похоронах. Эти воспоминания не угасли благодаря Коссутиану Капиту. Ибо, помимо своего характера с резкой склонностью к преступлениям, он был озлоблен на Трасею, чье влияние, оказанное в поддержку киликийских посланников, преследовавших Капитона за вымогательство, стоило ему приговора. 22 1 Он также выдвинул и другие обвинения: — «В начале года Трасея уклонилась от обычной клятвы; хотя и была обладательницей пятидесятимивирского священства, она не принимала участия в национальных обетах; она никогда не приносила жертвы ради благополучия императора или ради его небесного голоса. Некогда постоянный и неутомимый член, проявлявший себя защитником или противником самых обычных резолюций Отцов Церкви, три года он не ступал в курию; и вот вчера, когда его коллеги с жадностью собирались, чтобы подавить Силана и Вета, он предпочел посвятить свое свободное время частным делам своих клиентов. Дело уже дошло до раскола и фракций: если многие пойдут на такое же предприятие, это будет война! Как некогда, — сказал он, — это раздорное государство хвасталось Цезарем и Катоном, так и теперь, Нерон, оно хвастается тобой и Трасеей. И у него есть последователи — скорее, его сателлиты…» который влияет не столько на непокорность его взглядов, сколько на его осанку и внешность, и чья чопорность и строгость предназначены для того, чтобы обличить вашу распущенность. Только ему ваша безопасность безразлична, ваши таланты — неуважаемы. Императорское счастье он не терпит: неужели он не может удовлетвориться даже императорскими потерями и печалями? Не верить божеству Поппее говорит о том же самом нраве, который не поклянется в верности деяниям обожествленного Августа и обожествленного Юлия. Он презирает религию, он отменяет закон. Журналы римского народа просматриваются по провинциям и армиям с удвоенной тщательностью в поисках новостей о том, чего не сделала Трасея! Либо перейдем к его символу веры, если это лучше, либо пусть эти искатели нового мира потеряют своего вождя и своего зачинщика. Именно эта секта породила туберонов и фавонов — имена, нелюбимые даже в старой республике. Чтобы подорвать «Они устраивают парад свободы, царит империя; свергнутая империя, они посягнут на саму свободу. Вы сместили Кассия с малой пользой, если намерены позволить этим соперникам Брутов размножаться и процветать! В заключение: сами ничего не пишите о Трасее — предоставьте сенату решать между нами!» Нерон еще больше разжег ярость Коссутиана и укрепил его язвительным красноречием Эприя Марцелла. 23 1 Что касается Бареа Сорана, то римский всадник Осторий Сабин уже заявил на него свои права в деле, возникшем во время проконсулатства Сорана в Азии; в ходе которого он усилил злобу императора своей справедливостью и энергией, заботой, которую он проявил при очистке гавани Эфеса, и неспособностью наказать город Пергам за применение силы для предотвращения разграбления его статуй и картин вольноотпущенником Цезаря Акратом. Но выдвинутые обвинения касались дружбы с Плавтом и погони за популярностью в его провинции с целью завоевания её для дела революции. Время, выбранное для осуждения, совпало с моментом, когда Тиридат должен был прибыть для принятия короны Армении; цель состояла в том, чтобы, отвлекая общественное любопытство на внешние дела, внутренние преступления были отодвинуты на второй план, или, возможно, чтобы имперское величие было подчеркнуто царским подвигом убийства выдающихся людей. 24 1 Весь город хлынул навстречу императору и осмотрел царя, но Трасее было приказано не присутствовать на приеме. Он не выказал уныния, а составил записку Нерону, в которой просил изложить выдвинутые против него обвинения и заявлял, что опровергнет их, если ему будет предоставлена возможность ознакомиться с обвинениями и ответить. Нерон с готовностью принял записку, надеясь, что Трасея в момент паники написал что-то, что могло бы возвысить славу императора и запятнать его собственную репутацию. Поскольку этого не произошло, и сам он был встревожен видом, духом и откровенностью невиновного человека, он приказал созвать сенат. 25 1 Трасея теперь советовался со своими ближайшими друзьями, стоит ли ему пытаться защищаться или пренебречь обороной. Советы были противоречивыми. Те, кто поддерживал его вступление в сенат, утверждали, что уверены в его твердости: — «Он не будет говорить ничего, кроме того, что приумножит его славу. Бесстрашным и трусливым надметь свою кончину: пусть народ увидит человека, способного встретить смерть; пусть сенат выслушает слова, вдохновленные, как можно подумать, каким-то божеством и превосходящие человеческие слова. Даже Нерон мог бы быть тронут этим чудом; но, если он будет упорствовать в своей жестокости, загробный мир, по крайней мере, должен будет различать между записью о почетной смерти и трусостью тех, кто погиб в молчании». 26 1 Те же, кто считал, что ему следует подождать дома, выражали то же мнение, что и сам Трасея, но настаивали на том, что ему угрожают насмешками и унижением: лучше не прислушиваться к оскорблениям и ругательствам. «Коссутиан и Эприй были не единственными, кто был готов и жаждал злодеяний: помимо них были и другие, кто в своей жестокости мог бы, возможно, осмелиться на физическое насилие; и даже уважаемые люди могли бы последовать их примеру из страха. Пусть он лучше пощадит сенат, украшением которого он был, от позора такого преступления и оставит неясным, какое решение приняли бы Отцы Церкви, когда увидели бы Трасею на суде! Прикоснуться к Нерону, опозорив его за его бесчинства, было пустой мечтой, и гораздо больше следовало опасаться, что он проявит свою жестокость к жене Трасеи, своей дочери и другим объектам своей привязанности. Поэтому пусть он стремится, незапятнанным и непорочным, к цели столь же славной, как и их, чьими поступками и устремлениями он руководствовался в своей жизни!» Молодой и пылкий Арулен Рустик присутствовал на конклаве и, в своей жажде славы, предложил наложить вето на резолюцию сената; Ведь он был плебейским трибуном. Трасея сдержала его энтузиазм, отговорив от попытки, тщетной сама по себе и бесполезной для обвиняемого, но губительной для того, кто её предпринял. «Его время, — сказал он, — истекло, и он не должен отказываться от образа жизни, которого он неуклонно придерживался столько лет. Но Рустик был в начале своей официальной карьеры, и его будущее не было под угрозой, поэтому он должен был заранее тщательно взвесить, какой путь общественной жизни он выберет в столь поздний период». Вопрос о том, уместно ли ему вступать в сенат, он оставил для личного размышления. 27 1 Однако на следующее утро два преторианских отряда в полном снаряжении заняли храм Венеры Генетикс; отряд мужчин в тогах, но с открытыми мечами, окружил подъезд к сенату; а роты солдат были рассеяны по форумам и базиликам. Под их взглядами и угрозами сенаторы вошли в место своего заседания и выслушали речь императора, зачитанную его квестором. Не называя никого по имени, он обвинил отцов в дезертирстве и подаче примера лени римским всадникам. Ибо что удивительного, что члены не явились из дальних провинций, когда многие из тех, кто достиг консульства и священства, предпочитали тратить свои силы на украшение своих увеселительных мест? — Это было оружие для обвинителей, и они схватили его. 28 1 Атаку начал Коссутиан; Затем Марцелл с ещё большей яростью заявил: — «На карту были поставлены высшие государственные интересы: непокорность его подчиненных подрывала снисходительность правителя. До сих пор Отцы были чрезмерно снисходительны, позволяя себе безнаказанно высмеиваться Трасеей, замышлявшей восстание; своим зятем Гельвидием Приском, который демонстрировал то же безумие; Паконием Агриппином, наследником отцовской ненависти к императорам; и этим писакой отвратительных стихов Курцием Монтаном. В сенате ему не хватало бывшего консула; в принятии национальных обетов — священника; в присяге на верность — гражданина — если только Трасея, бросив вызов установлениям и обрядам своих предков, открыто не приняла на себя роль предателя и врага народа. Короче говоря, пусть придёт он — этот человек, который привык выносить решения». Пусть он, как настоящий сенатор, и защитит клеветников князя, придет и изложит в резолюции, что бы он хотел изменить или исправить: они легче воспримут его порицания того или иного, чем сейчас его всеобъемлющее молчание! Разве всемирный мир или победы, одержанные без потерь в армиях, вызвали его недовольство? Человек, оплакивающий счастье нации, считающий форумы, театры и храмы пустыней, угрожающий собственным изгнанием, не должен довольствоваться удовлетворением своих порочных амбиций! В глазах Трасеи это были не сенаторские резолюции; не было магистратов, не было Рима. Пусть он порвет с жизнью и со страной, которую он давно перестал любить и теперь не может видеть!» 29 1 Пока Марцелл говорил об этом и подобном, мрачно и угрожающе, как всегда, в сенате царила не та привычная печаль, ставшая теперь обыденной из-за быстрой череды опасностей, а новый, более глубокий ужас, когда они увидели руки солдат на своем оружии. В то же время в памяти возник образ почтенного Фрасеи; и были те, кто жалел и Гельвидия, которому вскоре предстояло понести наказание за невиновную причастность. Что же было предъявлено Агриппину, кроме трагической участи его отца, ведь и он, хотя и был столь же невиновен, пал от жестокости Тиберия? Что касается Монтана, юноши без пороков, поэта без яда, то его изгоняли из страны исключительно за то, что он проявил свой талант. 30 1 Тем временем вошел Осторий Сабин, обвинитель Сорана, и начал свою речь, сосредоточившись на дружбе подсудимого с Рубеллием Плавтом и на его правлении в Азии, «которое он рассматривал скорее как должность, удобно подходящую его собственному положению, чем в интересах общества; как он показал, поощряя мятежные тенденции в городах». Это была старая история: новой же, использованной для обвинения дочери Сорана в опасности для ее отца, было обвинение в том, что она раздавала деньги магам. Это действительно произошло благодаря сыновней почтительности Сервилии (так звали девушку), которая, движимая любовью к отцу и одновременно неблагоразумием своего возраста, посоветовалась с ними, хотя и только по поводу безопасности своей семьи и вероятности того, что Нерон окажется миролюбивым, а суд сената не приведет к трагическим последствиям. Поэтому ее вызвали в сенат, и по разные стороны консульского трибунала стоял престарелый отец, а напротив него — его дочь, которой еще не исполнилось двадцати лет; обреченная на вдовство и одиночество из-за недавнего изгнания мужа Анния Поллиона, и даже не поднимающая глаз на отца, опасность для которого, как казалось, она усугубила. 31 1 Когда же обвинитель спросил, продала ли она свои свадебные украшения, сняла ли ожерелье с шеи, чтобы собрать деньги на совершение магических обрядов, она сначала бросилась на землю в долгом и безмолвном приступе плача; затем, обняв ступени алтаря и сам алтарь, воскликнула: «Я не прибегала ни к нечестивым богам, ни к заклинаниям; и в своих нечестивых молитвах я не просила ничего, кроме как о том, чтобы вы, Цезарь, и вы, господа, сохранили в безопасности этого лучшего из отцов. Мои драгоценности, одеяния и знаки моего звания я отдала так, как отдала бы свою кровь и жизнь, если бы они потребовали этого. Это дело тех людей, прежде чужих мне, следить за тем, какую репутацию они имеют, какими искусствами занимаются: императора я никогда не упоминала, кроме как как божество. Но мой самый несчастный отец ничего не знает; и, если есть преступление, то согрешила только я». 32 1 Она еще говорила, когда Соран перехватил ее слова и воскликнул: «Она не поехала с ним в его провинцию; в ее возрасте Плавт не мог ее знать; и она не была замешана в обвинениях против своего мужа. Пусть ее дело рассмотрят отдельно (она была виновна лишь в чрезмерном чувстве долга); а что касается его самого, пусть он понесет любую участь!» В тот же миг он бросился в объятия дочери, которая побежала ему навстречу; но ликторы встали между ними и помешали им обоим. Затем были запрошены показания; и сострадание, пробужденное варварством обвинения, нашло свое отражение в гневе, вызванном Публием Эгнатием в отношении свидетелей. Будучи клиентом Сорана, подкупленным для того, чтобы погубить своего друга, он принял серьёзную позу стоика, наученного улавливать по манерам и взгляду черты честности, в то время как в душе был коварным, хитрым, лицемерным алчным и похотливым человеком. Эти качества были раскрыты, и он стал примером, указывающим людям на необходимость осторожности, не столько против злодеев, прикрывающихся нечестностью или запятнанных преступлением, сколько против тех, кто ищет в честных достижениях прикрытие для лжи и предательства в дружбе. 33 1 Однако в тот же день был подан и пример чести. Его продемонстрировал Кассий Асклепиодот, благодаря своему огромному богатству первый гражданин Вифинии, который с той же преданностью, что и Сорану в период его расцвета, отказался покинуть его, когда тот был близок к падению, лишён всего своего состояния и изгнан в ссылку, как доказательство беспристрастности небес к добру и злу. Трасее, Сорану и Сервилии был предоставлен свободный выбор смерти; Гельвидий и Паконий были изгнаны из Италии; Монтан был помилован из уважения к своему отцу с условием, что его официальная карьера не будет продолжена. Из числа обвинителей Эприй и Коссутиан получили по пять миллионов сестерциев каждый; Осторий — один из двенадцатисот тысяч с квесториальными наградами. 34 1 Затем квестор консула был отправлен в Трасею: он проводил время в своих садах, и день уже клонился к вечеру. Он собрал большую группу знатных мужчин и женщин, и его основное внимание было уделено Деметрию, знатоку кинического символа веры; с которым, судя по его серьезному виду и немногим словам, которые привлекли их внимание, когда они вдруг повысили голос, он обсуждал природу души и разделение духа и тела. Наконец, прибыл Домиций Цецилиан, близкий друг, и сообщил ему о решении, принятом сенатом. Соответственно, среди слез и возмущений собравшихся Трасея призвала их поскорее уйти, не связывая свою опасную судьбу с судьбой осужденного. Аррии, которая стремилась последовать примеру своего мужа и прецеденту, установленному ее матерью и тезкой, он посоветовал сохранить жизнь и не лишать ребенка от их союза единственной опоры. 35 1 Теперь он направился к колоннаде; там квестор обнаружил, что он скорее рад, чем скорбит, потому что выяснил, что Гельвидий, его зять, всего лишь лишен права въезда в Италию. Затем, взяв постановление сената, он повел Гельвидия и Деметрия в свою спальню, поднес артерии обеих рук к ножу и, когда потекла кровь, окропил ею землю и позвал квестора ближе: «Мы совершаем возлияние, — сказал он, — Юпитеру Освободителю. Смотри, юноша, и — да отвратит небеса это зловещее предзнаменование, — но ты родился во времена, когда сейчас целесообразно закалять ум примерами твердости». Вскоре, когда медленный конец принес мучительную боль, обратив свой взор на Деметрия… КАРТЫ Латинские тексты Храм Юпитера на Капитолии. Тацит неуклонно продвигался по службе, занимая ряд важных государственных должностей, став претором в 88 году и квиндецимвиром, членом коллегии жрецов, отвечавшей за Сивиллинские книги и светские игры. Именно в Храме Юпитера Тацит отвечал за сохранность Сивиллинских книг — собрания пророческих изречений, написанных греческим гексаметром, приобретенных у сивиллы последним царем Рима, Тарквинием Супербом. СПИСОК ЛАТИНСКИХ ТЕКСТОВ В этом разделе электронной книги читатели могут ознакомиться с оригинальными латинскими текстами произведений Тацита. Вы можете добавить эту страницу в закладки для дальнейшего использования. СОДЕРЖАНИЕ DE VITA IULII AGRICOLAE - Жизнь Агриколы DE ORIGINE ET SITU GERMANORUM - Германия DIALOGUS DE ORATORIBUS - Диалог об ораторском искусстве ИСТОРИИ – Исторические труды AB EXCESSU DIVI AUGUSTI – Анналы   DE VITA IULII AGRICOLAE - Жизнь Агриколы [1] Clarorum virorum facta moresque postis tradere, antiquitus usitatum, ne nostris quidem temporibus quamquam incuriosa suorum aetas omisit, quotiens magna aliqua ac nobilis virtus vicit ac supergressa est vitium parvis magnisque civitatibus commune, ignorantiamrecti et invidiam. Sed apud Priores ut agere digna memoratu pronum magisque in aperto erat, ita celeberrimus quisque ingenio ad prodendam virtutis memoriam sine gratia aut амбиции bonae tantum conscientiae pretio ducebantur. Ac plerique suam ipsi vitam narrare fiduciam potius morum quam adrogantiam arbitati sunt, nec id Rutilio et Scauro citra fidem aut obtrectationi fuit: adeo virtutes isdem temporibus optime aestimantur, quibus facillime gignuntur. At nunc narraturo mihi vitam defuncti hominis venia opus fuit, quam non petissem incusaturus: tam saeva et infesta virtutibus tempora. [2] Legimus, cum Aruleno Rustico Paetus Thrasea, Herennio Senecioni Priscus Helvidius laudati essent, Capitale Fuisse, neque in ipsos modo auctores, sed in libros quoque eorum saevitum, delegato triumviris Ministryio ut Monumenta clarissimorum ingeniorum in comitio ac foro urerentur. Scilicet illo igne vocem populi Romani et libertatem senatus et conscientiam Generis Humani Aboleri Arbitabantur, expulsis insuper sapientiae Professoribus atque omni bona arte in exilium acta, ne quid usquam честный случай. Dedimus profecto grande Patientiae Documentum; et sicut vetus aetas vidit quid ultimum in libertate esset, ita nos quid in servitute, adempto per inquisitiones etiam loquendi audiendique commercio. Memoriam quoque ipsam cum voce perdidissemus, si tam in nostra potestate esset oblivisci quam tacere. [3] Nunc demum redit анимус; et quamquam primo statim beatissimi saeculi ortu Nerva Caesar res olim dissociabilis miscuerit, principatum ac libertatem, augeatque cotidie felicitatem temporum Nerva Traianus, nec spem modo ac votum securitas publica, sed ipsius voti fiduciam ac robur adumpserit, natura tamen infirmitatis Humanae tardiora sunt remedia quam Mala; et ut corpora nostra lente augescunt, cito extinguuntur, sic ingenia studiaque oppresseris facilius quam revocaveris: subit quippe etiam ipsius inertiae dulcedo, et invisa primo desidia postremo amatur. Quid, si per quindecim annos, grande Mortalis aevi spatium, multi fortuitis casibus, Promtissimus quisque saevitia principis interciderunt, pauci et, ut ita dixerim, non modo aliorum sed etiam nostri superstites sumus, exemptis e media vita tot annis, quibus iuvenes ad senectutem, senes prope ad ipsos точные aetatis terminos per Silentium venimus? Non tamen pigebit vel incondita ac rudi voce memoriam Prioris servitutis ac testimonium praesentium bonorum composuisse. Hic interim liber Honori Agricolae soceri mei destinatus, professionale pietatis aut laudatus erit aut excusatus. [4] Гней Юлий Агрикола, vetere et inlustri Foroiuliensiumcolonia ortus, utrumque avum procuratorem Caesarum habuit, quae equestris nobilitas est. Pater illi Iulius Graecinus senatorii ordinis, studio eloquentiae sapientiaeque notus, iisque ipsis virtutibus iram Gai Caesaris Meritus: namque Marcum Silanum Accusare iussus et, quia abnuerat, interfectus est. Mater Iulia Procilla fuit, rarae castitatis. В huius sinu снисходительном образовании для всех честного искусства artiumcultum pueritiam adulescentiamque transegit. Arcebat eum ab inlecebris peccantium praeter ipsius bonam integramque naturam, quod statim parvulus sedem ac magistram studiorum Massiliam habuit, locum Graeca comitate et provinciali parsimonia mixtum ac bene compositum. Memoria teneo solitum ipsum narrare se prima in iuventa studium philosophiae acrius, ultra quam concessum Romano ac senatori, hausisse, ni prudentia matris incensum ac flagrantem animum coercuisset. Scilicet sublime et erectum ingenium pulchritudinem ac speciem magnae excelsaeque gloriae vehementius quam caute adpetebat. Mox mitigavit Ratio et aetas, retinuitque, quod est difficillimum, ex sapientia modum. [5] Prima castrorum rudimenta в Britannia Suetonio Paulino, diligenti ac moderato duci, adprobavit, selectus quem contubernio aestimaret. Nec Agricola licenter, more iuvenum qui militiam in lasciviam vertunt, neque segniter ad voluptates et commeatus titulum tribunatus et inscitiam rettulit: sed noscere provinciam, nosci exercitui, discere a peritis, sequi optimos, nihil adpetere in iactationem, nihil ob formidinem recusare, simulque et anxius et Inentus Agere. Невменяемый псевдоним exercitatior magisque in ambiguo Britannia fuit: trucidati ветерани, incensae Coloniae, intercepti exercitus; tum de salute, mox de victoria certavere. Quae cuncta etsi consiliis ductuque alterius agebantur, ac summa rerum et recuperatae provinciae gloria in ducem cessit, artem et usum et стимуляции addidere iuveni, intravitque animum militaris gloriae Cupido, ingrata temporibus quibus sinistra erga eminentis интерпретация nec minus перикулум ex magna fama quam ex мала. [6] Hinc ad capessendos magistratus in urbem degressus Domitiam Decidianam, splendidis natalibus ortam, sibi iunxit; idque matrimonium ad maiora nitenti decus ac robur fuit. vixeruntque mira concordia, per mutuam caritatem et in vicem se anteponendo, nisi quod in bona uxore tanto maior laus, quanto in mala plus culpae est. Sors quaesturae provinciam Asiam, pro consule Salvium Titianum dedit, quorum neutro коррупции est, quamquam et provincia ныряет с parata peccantibus, et pro consule in omnem aviditatem pronus quantalibet облегчить redempturus esset mutuam dissimulationem mali. Auctus est ibi filia, in subsidium simul ac solacium; нам filium ante sublatum brevi amisit. Mox inter quaesturam ac tribunatum plebis atque ipsum etiam tribunatus annum quiete et otio transiit, gnarus sub Nerone temporum, quibus inertia pro sapientia fuit. Idem praeturae tenor et Silentium; nec enim jurisdictio obvenerat. Ludos et inania Honoris Medio Ratios Atque изобилие Duxit, uti Longe a luxuria Ita Famae Propior. Tum selectedus a Galba ad dona templorum recognoscenda diligentissima conquisitione effecit, ne cuius alterius sacrelegium res publica quam Neronis sensisset. [7] Sequens annus gravi vulnere animum domumque eius adflixit. Nam classis Othoniana licenter vaga dum Intimilium (Liguriae pars est) hostiliter populatur, matrem Agricolae in praediis suis interfecit, praediaque ipsa et magnam patrimonii partem diripuit, quae causa caedis fuerat. Igitur ad sollemnia pietatis profectus Agricola, nuntio adfectati a Vespasiano imperii deprehensus ac statim in partis transgressus est. Initia principatus ac statum urbis Mucianus regebat, iuvene admodum Domitiano et ex paterna fortuna tantum licentiam licentiam usurpante. Is Missum ad dilectus agendos Agricolam integreque ac strenue versatum vicesimae legioni tarde ad Sacramentum transgressae praeposuit, ubi decessor seditiose agere narrabatur: quippe legatis quoque consularibus Nimia ac formidolosa Erat, nec Legatus Praetorius ad Cohibendum Potens, Incertum Suo An военная изобретательность. Это преемник одновременно и последний избранный rarissima модерация малуит видери invenisse bonos quam fecisse. [8] Praeerat tunc Britanniae Vettius Bolanus, placidius quamferoci provincia dignum est. Temperavit Agricola vim suam ardoremque compescuit, ne incresceret, peritus obsequi eruditusque utilia fairis miscere. Brevi deinde Britannia consularem Petilium Cerialem принимается. Habuerunt virtutes spatium exemplorum, sed primo Cerialis Labores modo et Discrimina, mox et gloriam communicationbat: saepe parti exercitus in Experimentum, aliquando maioribus copyis ex eventu praefecit. Nec Agricola umquam in suam famam gestis exultavit; ad actorem ac ducem ut министр удачи реферибат. Ita virtute in obsequendo, verecundia in praedicando extra invidiam nec extra gloriam Erat. [9] Revertentem ab legatione legionis divus Vespasianus inter patricios adcivit; ac deinde provinciae Aquitaniae praeposuit, splendidae inprimis dignitatis Administratione ac spe consulatus, cui destinarat. Credunt plerique militaribus ingeniis subtilitatem deesse, quia castrensis iurisdictio secura et obtusior ac plura manu agens calliditatem fori not exerceat: Agricola naturali prudentia, quamvis inter togatos, facile iusteque agebat. Iam vero tempora curarum remissionumque divisa: ubi conventus ac iudicia poscerent, gravis Inentus, severus et saepius misericors: ubi officio satis factum, nulla ultra potestatis persona[; tristitiam et adrogantiam et avaritiam exuerat]. Nec illi, quod est rarissimum, aut facilitas auctoritatem aut severitas amorem deminuit. Integritatem atque abstinentiam in tanto viro Referre iniuria virtutum fuerit. Ne famam quidem, cui saepe etiam boni снисходительный, ostentanda virtute aut per artem quaesivit; Procul Ab aemulatione Adversus Collegas, Procul a Contione Adversus Procuratores, et vincere inglorium et atteri Sordidum Arbitabatur. Минус трехлетний срок в ea legatione detentus ac statim ad spem consulatus revocatus est, comitante reviewe Britanniam ei provinciam dari, nullis in hoc ipsius sermonibus, sed quia par videbatur. Haud semper errat fama; aliquando et eligit. Consul egregiae tum spei filiam iuveni mihi despondit ac post consulatum collocavit, et statim Britaniae praepositus est, adiecto pontificatus sacerdotio. [10] Britanniae situm populosque multis scriptoribus memoratos not in comparationem curae ingeniive Referam, sed quia tum primum perdomita est. Ita quae Priores nondum comperta eloquentia percoluere, rerum fide tradentur. Британия, insularum quas Romana notitia complectitur maxima, spatio ac caelo in orientem Germaniae, in occidentem Hispaniae obtenditur, Gallis in meridiem etiam inspicitur; septentrionalia eius, nullis contra terris,vasto atque aperto mari pulsantur. Formam totius Britanniae Livius veterum, Fabius Rusticus недавний eloquentissimi auctores oblongae scutulae vel bipenni adsimulavere. Et est ea facies citra Caledoniam, unde et in universum fama [est]: transgressis inmensum et enorme spatium procurrentium extremo iamlitore terrarum velut in cuneum tenuatur. Hanc oram novissimi maris tunc primum Romana classiscirciscirca insulam esse Britanniam adfirmavit, ac simul incognitas ad id tempus insulas, quas Orcadas vocant, invenit domuitque. Disspecta est et Thule, quia hactenus iussum, et hiems adpetebat. Sed mare pigrum et Grave remigantibus perhibent ne ventis quidem perinde attolli, credo quod rariores terrae montesque, causa ac materia tempestatum, et profunda moles continui maris tardius imellitur. Naturam Oceani atque aestus neque quaerere huius operis est, ac multi rettulere: unum addiderim, nusquam latius dominari mare, multum fluminum huc atque illucferre, neclitore tenus adcrescere aut resorberi, sed influere penitus atque ambire, et iugis etiam ac montibus inseri велут в суо. [11] Ceterum Britanniam qui Mortales initio coluerint, indigenae an advecti, ut inter barbaros, parum comertum. Habitus corporum varii atque ex eo аргумента. Namque rutilae Caledoniam habitantium comae, magni artus Germanicam originem adeverant; Silurum colorati vultus, torti plerumque crines et posita contra Hispania Hiberos veteres traiecisse easque sedes occupasse fidem faciunt; proximi Gallis et similes sunt, seu durante originis vi, seu procurrentibus in diversa terris positio caeli corporibus habitum dedit. In universum tamen aestimanti Gallos vicinam insulam occupasse credibile est. Eorum Sacra deprehendas ac superstitionum persuasiones; sermo haud multum diversus, in deposcendis periculis eadem audacia et, ubi advenere, in detrectandis eadem formido. Плюс tamenferociae Britanni praeferunt, ut quos nondum longa pax emollierit. Nam Gallos quoque in bellis floruisse accepimus; mox segnitia cum otio intravit, amissa virtute pariter ac libertate. Quod Britannorum olim victis Evenit: ceteri manent quales Galli fuerunt. [12] In pedite robur; quaedam nationales et curru proeliantur. Honestior auriga, clientes propugnant. Olim regibus parebant, nunc per principes factionibus et studiis trahuntur. Nec aliud adversus validissimas gentis pro nobis utilius quam quod in commune non consulunt. Rarus duabus tribusve civitatibus ad propulsandum Commune Periculum Conventus: Ita Singuli pugnant, Universi Vincuntur. Caelum crebris imbribus ac nebulis foedum; Асперитас Фригорум Абест. Dierum spatia ultra nostri orbis mensuram; nox clara et extrema Britanniae parte brevis, но Finem atque initium lucis exiguo различает внутренние органы. Quod si nubes non officiant, aspici per noctem solis fulgorem, nec occidere et exurgere, sed transire adfirmant. Scilicet extrema et plana terrarum humili umbra non erigunt tenebras, infraque caelum etsidera nox cadit. Solum praeter oleam vitemque et cetera Calidioribus terris oriri sueta patiens frugum pecudumque fecundum: tarde mitescunt, citoveniunt; eademque utriusque rei causa, multus umor terrarum caelique. Fert Britannia aurum et argentum и другие металлические, pretium victoriae. Gignit et Oceanus margarita, sed subfusca ac lientia. Quidam Artem Abesse Legentibus Arbitantur; нам в рубро мари вива ac spirantia saxis avelli, в Британии, prout expulsa sint, Colligi: ego facilius crediderim naturam margaritis deesse quam nobis avaritiam. [13] Ipsi Britanni dilectum ac tributa et iniuncta imperii munia impigre obeunt, si iniuriae absint: имеет aegre толерантный, iam domiti ut pareant, nondum ut serviant. Igitur primus omnium Romanorum divus Iulius cum exercitu Britanniam ingressus, quamquam prospera pugna terruerit incolas aclitore potitus sit, potest videri ostendisse posteris, non tradidisse. Mox bella Civilia et in rem publicam versa principum Arma, ac longa oblivio Britanniae etiam inpaces: consilium id divus Augustus vocabat, Tiberius praeceptum. Agitasse Gaium Caesarem de intranda Britannia satis constat, ni velox ingenio mobili paenitentiae, et ingentes adversus Germaniam conatus frustra fuissent. Divus Claudius auctor iterati operis, transvectis legionibus auxiliisque et adumpto in partem rerum Vespasiano, quod initium venturae mox fortunae fuit: domitae gentes, capti reges et monstratus fatis Vespasianus. [14] Consularium primus Aulus Plautius praepositus ac subinde Ostorius Scapula, uterque bello egregius: redactaque paulatim in formam provinciae proxima pars Britanniae, addita insuper ветеранорум колония. Quaedam civitates Cogidumno regi donatae (является ad nostram usque memoriam fidissimus mansit), vetere ac iam pridem recepta populi Romani consuetudine, ut haberet Instrumenta servitutis et reges. Mox Didius Gallus parta apriribus continuit, paucis admodum castellis in ulteriora promotis, per quae fama aucti officii quaereretur. Didium Veranius excepit, isque intra annum вымерший est. quorum fiducia Monam insulam ut vires rebellibus ministrantem adgressus terga eventi patefecit. [15] Намк заочно легати удаленно мету Британни агитаре между се мала сервитис, давать инициации и интерпретандо аксендере: нихил профессиональных пациентов ниси ут гравиора тамквам экс фацили толерантибус имперентур. Singulos sibi olim reges fuisse, nunc binos imponi, e quibus legatus в крови, прокуратор в bona saeviret. Aeque discordiam praepositorum, aeque concordiam subiectis exitiosam. Alterius manus centuriones, alterius servos vim et contumelias miscere. Nihil iam cupiditati, nihil libidini исключая. In proelio fortiorem esse qui spoliet: nunc ab ignavis plerumque et imbellibus eripi domos, abstrahi liberos, iniungi dilectus, tamquam mori tantum pro patria nescientibus. Quantulum enim transisse militum, если эти Британии многочисленны? Sic Germanias excussisse iugum: et flumine, non Oceano defendi. Sibi patriam coniuges parentes, illis avaritiam et luxuriam causas belli esse. Recessuros, ut divus Iulius Recessisset, modo virtutem maiorum suorum aemularentur. Neve proelii unius aut alterius eventu pavescerent: plusimpetus felicibus, maiorem Constantiam penes miseros esse. Iam Britannorum etiam deos misereri, qui Romanum ducem отсутствующий, qui relegatum in alia insula exercitum detinerent; Iam ipsos, quod difficillimum fuerit, diberare. Porro in eius modi consiliis periculosius esse deprehendi quam audere. [16] Его atque talibus in vicem Instincti, Boudicca Generis regii Femina Duce (neque Enim Sexum in Empireis Discernunt) Sumpsere Universi Bellum; ac sparsos per castella milites consectati, expugnatis praesidiis ipsamcoloniam invasere ut sedem servitutis, nec ullum in barbaris [ingeniis] saevitiae genus omisit ira et victoria. Quod nisi Paulinus cognito provinciae motu prope subvenisset, amissa Britannia foret; quam unius proelii fortuna veteri Pateriiae restituit, tenentibus Arma plerisque, quos Conscientia Defionis et Proprius ex legato timor agitabat, ne quamquam egregius cetera adroganter in deditos et ut suae cuiusque iniuriae ultor durius consuleret. Missus igitur Petronius Turpilianus tamquam exorabilior et delictis hostium novus eoque paenitentiae mitior, compositis priribus nihil ultra ausus Trebellio Maximo provinciam tradidit. Trebellius segnior et nullis castorum Experimentis, comitate quadam curandi provinciam tenuit. Didicere iam barbari quoque ignoscere vitiis blandientibus, et interventus Civilium Armum Praebuit iustam segnitiae excusationem: sed discordia Laboratum, cum Aduetus Expeditionibus Miles otio lasciviret. Требеллиус, fuga ac latebris vitata exercitus ira, indecorus atque humilis precario mox praefuit, ac velut pacta exercitus licentia, ducis salute, [et] seditio sine sanguine stetit. Nec Vettius Bolanus, manentibus adhuc Civilibus Bellis, agitavit Britanniam Disciplina: eadem inertia erga hostis, similis petulantia castrorum, nisi quod innocens Bolanus et nullis delictis invisus caritatem paraverat loco auctoritatis. [17] Sed ubi cum cetero orbe Vespasianus et Britanniam recuperavit, magni duces, egregii exercitus, minuta hostium spes. Eterrorem statim intulit Petilius Cerialis, Brigantum civitatem, quae numerosissima provinciae totius perhibetur, adgressus. Multa proelia, et aliquando non incruenta; magnamque Brigantum partem aut victoria amplexus est aut bello. Et Cerialis quidem alterius Successoris Curam Famamque Obruisset: Subiit Sustinuitque Molem Iulius Frontinus, vir Magnus, Quantum licebat, validamque et pugnacem Silurum gentem Armis Subegit, Super virtutem Hostium Locorum quoque Трудно eluctatus. [18] Hunc Britanniae statum, имеет военные пороки, медиа iam aestate transgressus Agricola invenit, cum et milites velut omissa экспедиции ad securitatem et hostes ad chanceem verterentur. Ordovicum civitas haud multo ante adventum eius alam in finibus suis Agentem prope universam obtriverat, eoque initio erecta provincia. Et quibus bellum volentibus Erat, Probare Examplum ac недавний легати animum opperiri, cum Agricola, quamquam transvecta aestas, sparsi per provinciam numeri, praesumpta apud militem illius anni quies, tarda et contraria bellum incohaturo, et plerisque custodiri подозреваемый потенциальный вид, ire obviam дискриминационная статуя; Contractisque Legionum vexillis et modica auxiliorum manu, quia in aequum degredi Ordovices non audebant, ipse ante agmen, quo ceteris par animus simili periculo esset, erexit aciem. Caesaque prope universa gente, non ignarus instandum famae ac, prout prima cessissent, Terrorem ceteris for, Monam insulam, cuius assetse revocatum Paulinum rebellione totius Britanniae supra memoravi, redigere in potestatem animo намерения. Sed, ut in subitis consiliis, naves deerant: Ratio et Constantia ducis transvexit. Depositis omnibus sarcinis lectissimos auxiliarium, quibus nota vada et patrius nandi usus, quo simul seque et Arma et equos regunt, ita repente inmisit, ut obstupefacti hostes, qui classem, qui navis, qui mare ожидаемый, nihil arduum aut invictum crediderint sic ad bellum Вениентибус. Ita petita pace ac dedita insula clarus ac magnus haberi Agricola, quippe cui ингридиенты провинции, quod tempus alii per ostentationem et officiorum ambitum transigunt, труд и перикулум плакуиссет. Nec Agricola процветает снова в vanitatem usus, экспедиции aut victoriam vocabat victos continuisse; ne laureatis quidem gesta prosecutus est, sed ipsa dissimulatione famae famam auxit, aestimantibus quanta futuri spe tam magna tacuisset. [19] Ceterum animorum provinciae prudens, simulque doctus per Aliana Experimenta parum profici Armis, si iniuriae sequerentur, causas bellorum statuit excidere. A se suisque orsus primum domum suam coercuit, quod plerisque haud minus arduum est quam provinciam regere. Ничто за свободу публичного служения в стране, приватное обучение, не являющееся excommendatione aut precibus centurionem militesve adcire, sed оптимальное quemque fidissimum putare. Omnia scire, non omnia exsequi. Parvis peccatis veniam, magnis severitatem commodare; nec poena semper, sed saepius paenitentia contentus esse; должностные лица и администрация, ibus potius, не peccaturos praeponere, Quam Damnare cum Peccassent. Frumenti et tributorum requireionem aequalitate munerum mollire, обрезание, которое было в quaestum reperta ipso tributo gravius tolerabantur. Namque per ludibrium adsidere clausis horreis et emere ultro frumenta ac luere pretio cogebantur. Divortia itinerum et longinquitas Regionum indicebatur, но civitates proximis hibernis in remota et avia deferrent, Donec Quod omnibus in Promptu Erat Paucis lucrosum Fieret. [20] Haec primo statim anno comprimendo egregiam famam paci rounddedit, quae vel incuria vel intolerantia Priorum haud minus quam bellum timebatur. Sed ubi aestas advenit, Contracto Exercitu multus in Agmine, Laudare Modetiam, Disiectos Coercere; loca castris ipse capere, aestuaria ac silvas ipse praetemptare; et nihil interim apud hostis quietum pati, quo minus subitis excursibus Popularetur; atque ubi satis terruerat, parcendo rursus invitamenta pacis ostentare. Quibus rebus multae civitates, quae in illum diem ex aequo egerant, datis obsidibus iram posuere et praesidiis castellisquecircdatae, et tantaratione curaque, ut nulla ante Britanniae nova pars [pariter] inlacessita transierit. [21] Sequens hiems saluberrimis consiliis absumpta. Namque ut homines dispersi ac грубые вещи eoque in bella faciles quieti et otio per voluptates adsuescerent, hortari privatim, adiuvare publice, ut templa fora domos extruerent, laudando Prompos, castigando segnis: ita Honoris aemulatio pro necessitate Erat. Я vero principum filios liberibus artibus erudire, et ingenia Britannorum studiis Gallorum anteferre, ut qui modo linguam romanam abnuebant, eloquentiam concupiscerent. Inde etiam habitus nostri Honor et Frequens Toga; paulatimque Discessum ad delenimenta vitiorum, портик и балинеа и элегантный конвивиорум. Idque apud imperitos humanitas vocabatur, cum pars servitutis esset. [22] Tertius expeditionum annus novas gentis aperuit, Vasstatis usque ad Tanaum (aestuario nomen est) nationalibus. Qua formdine territi hostes quamquam contextatum saevis tempestatibus exercitum Lacessere Non Ausi; ponendisque insuper castellis spatium fuit. Adnotabant periti non alium ducem дает возможность locorum sapientius legisse. Nullum ab Agricola positum castellum aut vi hostium expugnatum aut pactione ac fuga Desertum; нам adversus moras obsidionis annuis copyiisfirmabantur. Ita intrepida ibi hiems, crebrae eruptiones et sibi quisque praesidio, inritis hostibus eoque desperantibus, quia soliti plerumque Damna aestatis hibernis eventibus pensare tum aestate atque hieme iuxta pellebantur. Nec Agricola umquam per alios gesta avidus intercepit: seu centurio seu praefectus incorruptum facti testem habebat. Apud quosdam acerbior in conviciis narrabatur; [et] ut Erat comis bonis, ita adversus Malos iniucundus. Ceterum ex iracundia nihil supererat secretum, ut Silentium eius non timeres: честный putabat offendere quam odisse. [23] Quarta aestas obtinendis quae percucurrerat insumpta; ac si virtus exercituum et Romani nominis gloria pateretur, изобретатель в ipsa Britannia terminus. Namque Clota et Bodotria diversi maris aestibus per inmensum revectae, angusto terrarum spatio dirimuntur: quod tum praesidiisfirmabatur atque omnis propior sinus tenebatur, summotis velut in aliam insulam hostibus. [24] Quinto expeditionum anno nave prima transgressus ignotas ad id tempus gentis crebris simul ac prosperis proeliis domuit; eamque partem Britanniae quae Hiberniam aspicit copyis instruxit, in spem magis quam ob formidinem, si quidem Hibernia medio inter Britanniae atque Hispaniam sita et Gallico quoque mari opportuna валентиссимам империи partem magnis в vicem usibus miscuerit. Spatium eius, si Britanniae Comparetur, angustius nostri maris insulas superat. Solum caelumque et ingeniacultusque hominum haud multum a Britannia Different; [в] melius aditus portusque для коммерции и переговоров и познания. Agricola expulsum seditione ownica unum ex regulis gentis exceperat ac specie amicitiae в случае с сетчаткой. Saepe ex eo audivi legione una et modicis auxiliis debellari obtinerique Hiberniam posse; idque etiam adversus Britanniam profuturum, si Romana ubique Arma et velut e conspectu libertas tolleretur. [25] Ceterum aestate, qua sextum officii annum incohabat, amplexus civitates trans Bodotriam sitas, quia motus universarum ultra gentium et infesta hostilis exercitus itinera timebantur, portus classe exploravit; quae ab Agricola primum adumpta in partem virium sequebatur egregia specie, cum simul terra, simul mari bellum impelleretur, ac saepe isdem castris pedes equesque et nauticus миль mixti copyis et laetitia sua quisque facta, suos casus attollerent, ac modo silvarum ac montium profunda, modo tempestatum ac fluctuum adversa, hinc terra et hostis, hinc victus Oceanus militari iactantia compararentur. Britannos quoque, ut ex captivis audiebatur, виза classis obstupefaciebat, tamquam aperto maris sui secreto ultimum victis perfugium clauderetur. Ad manus et Arma Conversi Caledoniam incolentes populi magno paratu, maiore fama, uti mos est de ignotis, oppugnare ultro castellum adorti, metum ut provocantes addiderant; regrediendumque citra Bodotriam et cedendum potius quam pellerentur ignavi specie prudentium admonebant, cum interim cognoscit hostis pluribus agminibus inrupturos. Ac ne superante numero et peritia locorumcirciretur, diviso et ipso in tris partes exercitu incessit. [26] Quod ubi cognitum hosti, mutato repente consilio universi nonam legionem ut maxime инвалидам nocte adgressi, inter somnum ac trepidationem caesis vigilibus inrupere. Iamque in ipsis castris pugnabatur, cum Agricola iter hostium ab exploratoribus edoctus et Vestigiis insecutus, velocissimos equitum peditumque adultare tergis pugnantium iubet, mox ab universis adici clamorem; et propinqua luce fulsere Signa. Ita ancipiti Malo Territi Britanni; et notanis rediit animus, ac securi pro salute de gloria certabant. Ultro quin etiam erupere, et fuit atrox in ipsis portarum angustiis proelium, donec pulsi hostes, utroque exercitu certante, his, ut tulisse opem, illis, ne eguisse auxilio viderentur. Quod nisi paludes et silvae fugientis texissent, debellatum illa victoria foret. [27] Cuius conscientia ac famaferox exercitus nihil virtuti suae invium et penetrandam Caledoniam inveniendumque tandem Britanniae terminum continuo proeliorum cursu fremebant. Atque illi modo cauti ac sapientes Rapidi Post Eventum Ac Magniloquierant. Iniquissima haec bellorum condicio est: prospera omnes sibi vindicant, adversa uni imputantur. В Британии нон добродетель является победителем, sed evente et arte ducis rati, nihil ex adrogantia remittere, quo minus iuventutem Armarent, coniuges ac liberos in loca tuta Transferrent, coetibus etжертвенные заговоры civitatum sancirent. Atque ita inritatis utrimque animis discessum. [28] Eadem aestate cohors Usiporum per Germanias conscripta et in Britanniam transmissa magnum ac memorabile facinus ausa est. Occiso centurione ac militibus, qui ad tradendam disciplinam inmixti manipulis examplum et rectores habebantur, tris liburnicas adactis per vim gubernatoribus восходящих; et uno remigante, подозреваемый duobus eoque interfectis, nondum vulgato слухи ut miraculum praevehebantur. Mox ad aquam atque utilia raptum [ubi adpul]issent, cum plerisque Britannorum sua defensantium proelio congressi ac saepe victores, aliquando pulsi, eo ad extremum inopiae venere, ut infirmissimos suorum, mox sorte ductos vescerentur. Atque ita circvecti Britanniam, amissis per inscitiam regendi navibus, pro praedonibus habiti, primum a Suebis, mox a Frisiis intercepti sunt. Ac fuere quos per commercia venumdatos et in nostram usque ripammutate ementium adductos indicium tanti casus inlustravit. [29] Initio aestatis Agricola owno vulnere ictus, anno ante natum filium amisit. Quem casum neque ut plerique fortium virorum ambitiose, neque per lamenta rursus ac maerorem muliebriter tulit, et in luctu bellum inter remedia erat. Igitur praemissa classe, quae pluribus locis praedata magnum et incertum террористический Faceret, expedito exercitu, cui ex Britannis fortissimos et longa темп exploratos addiderat, ad montem Graupium pervenit, quem iam hostis insederat. Nam Britanni nihil fracti pugnae Prioris Eventu et ultionem aut servitium vires exciverant, tandemque docti commune periculum concordia propulsandum, legationibus et foederibus omnium civitatium vires exciverant. Iamque super triginta milia Armatorum aspiciebantur, et adhuc adfluebat omnis iuventus et quibus cruda ac viridis senectus, clari bello et sua quisque Decora gestantes, cum inter pluris duces virtute et Genere Praestans nomine Calgacus apud Contractam multitudinem proelium poscentem in hunc modum locutusfertur: [30] «Quotiens causas belli et necessitatem nostram intueor, magnus mihi animus est hodiernum diem consensumquevestrum initium libertatis toti Britanniae for: nam et universi co[i]stis et servitutis expertes, et nullae ultra terrae ac ne mare quidem securum inminente nobis classe Romana. Ita proelium atque Arma, quae fortibus faira, eadem etiam ignavis tutissima sunt Priores pugnae, quibus adversus Romanos varia fortuna certatum est, spem ac subsidium in nostris manibus habebant, quia nobilissimi totius Britanniae eoque in ipsis penetralibus siti nec ulla servientium. литора аспициентес, oculos quoque a contactu dominationis inviolatos habebamus. Nos terrarum ac libertatis extremosreacessus ipse ac sinus famae in hunc diem Defenseit: nunc terminus Britanniae patet, atque omne ignotum pro Magnifico est; sed nulla iam ultra gens, nihil nisi fluctus ac saxa, et infestiores Romani, quorum superbiam frustra per obsequium ac Modetiam effugias. Raptores orbis, postquam cuncta vanillabus defuere terrae, mare scrutantur: si locuples hostis est, avari, si pauper, ambitiosi, quos non Oriens, non Occidens satiaverit: soli omnium opes atque inopiam pari adfectu сладострастник. Auferre trucidare rapere falsis nominibus imperium, atque ubi solitudinem faciunt, padem appellant. [31] «Liberos cuique ac propinquos suos natura carissimos esse voluit: hi per dilectus alibi servituri auferuntur; coniuges sororesque etiam si hostilem libidinem effugerunt, nomine amicorum atque hospitum polluuntur. Bona fortunaeque in tributum, ager atque annus in frumentum, corpora» ipsa ac manus silvis ac paludibus emuniendis inter verbera et contumelias conteruntur. специальный orbis terrarum vetere famulatu novi novi nos et viles in excidium petimur; neque enim arva nobis aut metalla aut portus sunt, quibus exercendis Reservemur. virtus porro acferocia subiectorum ingrata imperantibus; et longinquitas ac secretum ipsum quo tutius, eo подозреваемый. Ita sublata spe veniae tandem sumite animum, tam quibus salus quam quibus gloria carissima est. Brigantes femina duce exurerecoloniam, expugnare castra, ac nisi felicitas in socordiam vertisset, exuere iugum potuere: nos integri et indomiti et in libertatem, not in paenitentiam [бел]латури; primo statim congressu ostendamus, quos sibi Caledonia viros seposuerit. [32] «An eandem Romanis in bello virtutem quam in pace lasciviam adesse Creditis? Nostris illi dissensionibus ac discordiis clari vitia hostium in gloriam exercitus sui vertunt; quem Contractum ex diversissimis gentibus ut secundae res tenent, ita adversae растворяющий: nisi si Gallos et Germanos et (pudet) dictu) Britannorum plerosque, licet domination Aliae sanguinem commodent, diutius tamen Hostis Quam Servos, Fide et Adfectu Teneri Putatis Metus ac Terror Sunt infirma Vincla Caritatis; Quae Ubi Removeris, qui Timere Desierint, Omnia Victoriae Incitamenta Pro Nobis Sunt: Nullae Romanos. coniuges accendunt, nulli pares fugam exprobratur sunt; aut nulla plerisque patria aut alia est. Paucos numero, trepidos ignorantia, caelum ipsum ac mare et silvas, ignota omniacircspectantis, clausos quodam modo ac vinctos di nobis tradiderunt. Не терреат ванус аспектус и аури фулгор в серебряном цвете, что не является уязвимым. In ipsa hostium acie inveniemus nostras manus: провозгласивший Британни suam causam, Recordabuntur Galli Priorem libertatem, tam deserent illos ceteri Germani quam nuper Usipi reliquerunt. Nec quicquam ultra formidinis: vacua castella, senumcoloniae, inter мужской родитель и iniuste imperantis aegra municipia et discordantia. Hic dux, hic exercitus: ibi tributa et metalla et ceterae servientium poenae, quas in aeternum perferre aut statim ulcisci in hoc Campo est. Proinde Ituri in Aciem et maiores Vestros et Postos Cogitate». [33] Excepere orationem alacres, ut barbaris moris, fremitu cantuque et clamoribus dissonis. Iamque agmina etarmum fulgores audentissimi cuiusque procursu; одновременно, cum Agricola quamquam laetum et vix munimentis coercitum militem accendendum adhuc ratus, ita disseruit: 'septimus annus est, commilitones, ex quo virtute et auspiciis Imperial Romani, fide atque Opera Vestra Britanniam vicistis. Тот экспедиционибус, тот проелиис, seu fortitudine adversus hostis seu Patenia ac Labore Paene Adversus ipsam rerum naturam opus fuit, neque me militum neque vos ducis paenituit. Ergo egressi, ego veterum legatorum, vos Priorum exercituum terminos, Finem Britanniae non fama nec слухи, sed castris etarmis tenemus: inventa Britannia et subacta. Equidem saepe in agmine, cum vos paludes montesve et flumina fatigarent, fortissimi cuiusque voces audiebam: «quando dabitur hostis, quando in manus [veniet]?» Veniunt, e latebris suis extrusi, et vota virtusque in aperto, omniaque prona victoribus atque eadem victis adversa. Nam ut superasse tantum itineris, evasisse silvas, transisse aestuaria pulchrum acdecorum in frontem, ita fugientibus periculosissima quae hodie prosperrima sunt; neque enim nobis aut locorum eadem notitia aut commeatuum eademimmunia, sed manus et Arma et in his omnia. Что касается меня, то я считаю, что мои декретумы - это не упражнения, которые не должны делать все это. Proinde et faira mors turpi vita potior, et incolumitas ac decus eodem loco sita sunt; nec inglorium fuerit in ipso terrarum ac naturae Fine cecidisse. [34] "Si novae gentes atque ignota acies constitisset, aliorum exercituum exemplis vos hortarer: nunc Vestra Decora Recensete, Westros Oculos Interrogate. Hi sunt, quos proximo anno unam legionem Furto Noctis adgressos clamore debelllastis; hi ceterorum Britannorum fugacissimi ideoque" там диу суеверия, Quo modo silvas saltusque penetrantibus fortissimum quodque Animal contra ruere, pavida et inertia ipso agminis sono pellebantur, sic acerrimi Britannorum iam pridem ceciderunt, reliquus est numerus ignavorum et metuentium Quos quod tandem invenistis, non restiterunt. sed deprehensi sunt; novissimae res et extremus metus torpore defixere aciem в его рудиментах, в quibus pulchram et spectabilem victoriam ederetis. Transigite cum Expeditionibus, imponite quinquaginta annis magnum diem, adprobate rei publicae numquam exercitui imputari potuisse aut moras belli aut causas rebellandi». [35] Et adloquente adhuc Agricola militum ardor eminebat, et Finem orationis ingens alacritas consecuta est, statimque ad Arma Discursum. Instinctos ruentisque ita disposuit, ut peditum auxilia, quae Octo milium erant, mediam aciemfirmarent, equitum tria milia cornibus adfunderentur. Legiones pro vallo stetere, ingens victoriae decus citra Romanum sanguinem bellandi, et auxilium, si pellerentur. Britannorum acies in speciem simul acerrorem editioribus locis constiterat ita, ut primum agmen in aequo, ceteri per adclive iugum conexi velut insurgerent; media Campi Covinnarius Eques Strepitu Ac Discursu Complebat. Tum Agricola superante hostium multitudine veritus, ne in frontem simul et Latera suorum pugnaretur, diductis ordinibus, quamquam porretior acies futura Erat et arcessendas plerique legiones admonebant, Promtior in spem etfirmus adversis, dimisso equo pedes ante vexilla constitit. [36] Ac primo congressu eminus certabatur; Simulque Constantia, Simul Arte Britanni ingentibus Gladiis et brevibus caetris Missilia Nostrorum vitare vel Excutere, Atque Ipsi Magnam Vim telorum Superfundere, Donec Agricola Quattuor Batavorum Cohortis Ac Tungrorum Duas Cohortatus est, ut Rem Ad Mucrones Ac Manus Adducerent; quod et ipsis vetustate militiae exercitatum et hostibus inhabile [parva scuta et Enormis Gladios gerentibus]; nam Britannorum Gladii sine Mucrone Complexum Armum и др. In Arto Pugnam непереносимы. Igitur ut Batavi miscere ictus, Ferire umbonibus, ora fodere, et stratis qui in aequo adstiterant, erigere incollis aciem coepere, ceterae cohortes aemulatione et impetu conisae proximos quosque caedere: ac plerique semineces aut integri festinatione victoriae relinquebantur. Interim equitum turmae, [ut] fugere covinnarii, peditum se proelio miscuere. Et quamquam недавним террором нетерпеливым, densis tamen hostium agminibus et inaequalibus locis haerebant; minimeque aequa nostris iam pugnae facies Erat, cum aegre clivo Instantes simul equorum corporibus imellerentur; ac saepe vagi currus, exterriti sine rectoribus equi, ut quemque formido tulerat, transversos aut obvios incursabant. [37] Et Britanni, qui adhuc pugnae expertes summa collium insederant et paucitatem nostrorum vacui spernebant, degredi paulatim etcircire terga vincentium coeperant, ni id ipsum veritus Agricola quattuor equitum, увы, ad subita belli retentas, venientibus opposuisset, quantoque Ferocius adcucurrerant, tanto acrius pulsos in fugam disiecisiset. Ita consilium Britannorum in ipsos versum, transvectaeque praecepto ducis a fronte pugnantium alae aversam hostium aciem invasere. Tum vero Patentibus locis grande et atrox spectaculum: блестки, уязвимые места, мысы, atque eosdem oblatis aliis trucidare. Я хозяин, prout cuique ingenium Erat, Catervae Armatorum Paucioribus terga Praestare, quidam Inermes ultro ruere ac se morti Offerre. Passim Arma et corpora etlaceri artus et cruenta humus; et aliquando etiam victis ira virtusque. Nam postquam silvis adpropinquaverunt, primos sequentium incautoscollecti et locorum gnaricircveniebant. Quod ni frequens ubique Agricola validas et expeditas cohortis indaginis modo et, sicubi artiora erant, partem equitum dimissis equis, simul rariores silvas equitem persultare iussisset, Acceptum aliquod vulnus per nimiam fiduciam foret. Ceterum ubi compositosfirmis ordinibus sequi rursus videre, in fugam versi, non agminibus, ut prius, nec alius alium respectantes: rari e vitabundi in vicem longinqua atque avia petiere. Finis sequendi nox et satietas fuit. Caesa hostium ad decem milia: nostrorum trecenti sexaginta cecidere, in quis Aulus Atticus praefectus cohortis, iuvenili ardore etferocia equi hostibus inlatus. [38] Et nox quidem gaudio praedaque laeta victoribus: Britanni palantes mixto virorum mulierumque ploratu trahere vulneratos, vocare integros, deserere domos ac per iram ultro incendere, eligere latebras et statim relinquere; проступок в vicem consilia aliqua, dein separare; aliquando frangi аспекту pignorum suorum, saepius concitari. Satisque constabat saevisse quosdam in coniuges ac liberos, tamquam misererentur. Proximus dies faciem victoriae latius aperuit: обширное молчание, секреты коллес, фуманция прокул текта, немо эксплораторибус очевидец. Quibus in omnem partem dimissis, ubi incerta fugae Vestigia neque usquam conglobari Hostis Compertum (et точно iam aestate spargi bellum nequibat), in finis Borestorum exercitum deducit. Ibi Acceptis Obsidibus, Praefecto Classis Circles Circlevehi Britanniam Praecipit. Datae ad id vires и praecesserat террор. Ipse peditem atque equites lento itinere, quo novarum gentium animi ipsa Transitus Mora terrerentur, in hibernis locavit. Et simul classis secunda tempestate ac fama Trucculensem portum tenuit, unde proximo Britanniae Latere praelecto omni redierat. [39] Hunc rerum cursum, quamquam nulla verborum iactantia epistulis Agricolae auctum, ut Erat Domitiano moris, fronte laetus, pectore anxius excepit. Inerat conscientia derisui fuisse nuper falsum e Germanyia Triumphum, emptis per commercia, quorum habitus et crinis in captivorum speciem formarentur: at nunc veram magnamque victoriam tot milibus hostium caesis ingenti fama celebrari. Id sibi maxime formidolosum, privati hominis nomen supra principem attolli: frustra studia fori et Civilium Artium Decus In Silentium Acta, Si Militarem Gloriam Alius Occuparet; cetera utcumque facilius dissimulari, ducis boni imperatoriam virtutem esse. Talibus curis exercitus, quodque saevae cogitationis indicium Erat, secreto suo satiatus, оптимум in praesentia statuit reponere odium, Donec Impetus Famae et Favor exercitus languesceret: nam etiam tum Agricola Britanniam obtinebat. [40] Igitur Triumphalia Decorationa et Inlustris Statuae Honorem et Quidquid Pro Triumbo Datur, multo verborum Honore cumulata, Decerni in Senatu iubet Addique Insuper Мнение, сирийские провинции Agricolae destinari, vacuam tum morte Atili Rufi consularis et maioribus reservatam. Credidere plerique libertum ex secretioribus Ministryiis Missum Ad Agricolam Codicillos, quibus ei Zealand dabatur, tulisse, cum eo praecepto ut, si in Britannia foret, traderentur; eumque libertum in ipso freto Oceani obvium Agricolae, ne appellato quidem eo ad Domitianum remeasse, sive verum istud, sive ex ingenio principis fictum ac compositum est. Ac ne notabilis celebritate et Frequencyia evententium introitus esset, vitato amicorum officio noctu in urbem, noctu in Palatium, ita ut praeceptum Erat, venit; кроме brevi osculo et nullo sermone turbae servientium inmixtus est. Ceterum uti militare nomen, Grave inter otiosos, aliis virtutibus temparet, транквиллитатем atque otium penitus hausit,cultu modicus, sermone facilis, uno aut altero amicorum comitatus, adeo ut plerique, quibus magnos Вирос для амбиций, которые мы оцениваем больше всего, видим аспект Агриколы, который знает, немного интерпретирует. [41] Crebro per eos dies apud Domitianum absens accusatus, absens absolutus est. Causa periculi non Crimen ullum aut querela laesi cuiusquam, sed infensus virtutibus Princeps et Gloria viri ac pessimum inimicorum genus, laudantes. Et ea insecuta sunt rei publicae tempora, quae sileri Agricolam not sinerent: tot exercitus in Moesia Daciaque et Germany et Pannonia temeritate aut per ignaviam ducum amissi, tot militares viri cum tot cohortibus expugnati et capti; nec iam de limite imperii et ripa, sed de hibernis legionum et communicatione dubitatum. Ita cum Damna Damnis Continuarentur atque omnis annus funeribus et cladibus insigniretur, poscebatur ore vulgi dux Agricola, comparantibus cunctis vigorem, Constantiam et Expertum bellis animum cum inertia et formidine aliorum. Quibus sermonibus satis constat Domitiani quoque auris verberatas, dum optimus quisque libertorum amore et fide, pessimi malignitate et livore pronum deterioribus principem extimulabant. Sic Agricola simul suis virtutibus, simul vitiis aliorum в ipsam gloriam praeceps agebatur. [42] Aderat iam annus, quo proconsulatum Africae et Asiae sortiretur, et occiso Civica nuper nec Agricolae consilium deerat nec Domitiano examplum. Accessere quidam cogitationum principis periti, qui iturusne esset in provinciam ultro Agricolam interrogarent. Ac primo occultius quietem et otium laudare, mox Operam suam in adprobanda excusatione Offerre, postremo non iam obscuri suadentes simul terrentesque pertraxere ad Domitianum. Qui paratus Simulation, in adrogantiam compositus, et audiit preces excusantis, et, cum adnuisset, agi sibi gratias passus est, nec erubuit beneficii invidia. Salarium tamen proconsulare solitum Offerri et quibusdam a se ipso concessum Agricolae non dedit, sive offensus non petitum, sive ex conscientia, ne quod vetuerat videretur emisse. Proprium humani ingenii est odisse quem laeseris: Domitiani vero natura praeceps in iram, et quo obscurior, eo inrevocabilior, moderatione tamen prudentiaque Agricolae leniebatur, quia non contumacia neque inani iactatione libertatis famam fatumque provocabat. Ученый, quibus moris est inlicita mirari, posse etiam submalis principibus magnos viros esse, obsequiumque ac скромный, si industria ac vigor adsint, eo laudis excedere, quo plerique per abrupta, sed in nullum rei publicae usum ambitiosa morte inclaruerunt. [43] Finis vitae eius nobis luctuosus, amicis tristis, extraneis etiam ignotisque non sine cura fuit. vulgus quoque et hic aliud agens populus et ventitavere ad domum et per fora et circulos locuti sunt; nec quisquam Audita morte Agricolae aut laetatus est aut statim oblitus. Augebat miserationem constans слухи veneno interceptum: nobis nihil comperti, [ut] adfirmare ausim. Ceterum per omnem valetudinem eius crebrius quam ex more principatus per nuntios visentis et libertorum primi et medicorum intimi venere, sive cura illud sive inquisitio Erat. Supremo quidem die momenta ipsa deficientis for dispositos курсоры nuntiata constabat, nullo credente sic adcelerari quae tristis audiret. Speciem tamen doloris animi vultu prae se tulit, securus iam odii et qui facilius dissimularet gaudium quam metum. Satis constabat lecto testamento Agricolae, quo coheredem optimae uxori et piissimae filiae Domitianum scripsit, laetatum eum velut Honore iudicioque. Tam caeca et corrata mens adsiduis adulationibus Erat, ut nesciret a bono patre non scribi heredem nisi malum principem. [44] Natus Erat Agricola Gaio Caesare tertium consule idibus Iuniis: Exxit Quarto et quinquagesimo anno, decimum kalendas Septembris Collega Priscoque consulibus. Quod si habitum quoque eius posteri noscere velint, Decentior Quam Sublimior Fuit; nihil impetus in vultu: gratia oris supererat. Bonum virum facile crederes, magnum libenter. Et ipse quidem, quamquam medio in spatio integrae aetatis ereptus, Quantum Ad Gloriam, Longissimum Aevum Peregit. Quippe et vera bona, que in virtutibus sita sunt, impleverat, et consulari actricumalibus Decorationis praedito quid aliud adstruere fortuna poterat? Opibus nimiis non gaudebat, speciosae [non] contigerant. Filia atque uxore superstitibus potest videri etiam beatus incolumi dignitate, florente fama, salvis adfinitatibus et amicitiis futura effugisse. Nam sicut ei [non licuit] durare in hanc beatissimi saeculi lucem ac principem Traianum videre, quod augurio votisque apud nostras auris ominabatur, ita festinatae mortis grande solacium tulit evasisse postremum illud tempus, quo Domitianus not iam per Intervalla ac spiramenta temporum, sed continuo et velut uno ictu rem publicam exhausit. [45] Non vidit Agricola obsessam curiam et clausum Armis Senatum et eadem strage tot consularium caedes, tot nobilissimarum feminarum exilia et fugas. Una adhuc victoria Carus Mettius censebatur, et inter Albanam arcem cententia Messalini strepebat, et Massa Baebius iam tum reus Erat: mox nostrae duxere Helvidium in carcerem manus; nos Maurici Rusticique visus [федавит]; нос невинный сангвиник Сенесио перфудит. Nero tamen subtraxit oculos suos iussitque scelera, non spectavit: praecipua sub Domitiano miseriarum pars erat videre et aspici, cum suspiria nostra subscriberentur, cum denotandis tot hominum palloribus sufficeret saevus ille vultus et Rubor, quo se contra pudorem muniebat. Tu vero felix, Agricola, non vitae tantum claritate, sed etiam opportunitate mortis. Но возможно, что они вмешиваются в новые проповеди, константы и свобода фатум исключительны, тамквам про вирили порцию невиновных принципам даров. Sed mihi filiaeque eius praeter acerbitatem Parenis erepti auget maestitiam, quod adsidere valetudini, fovere deficientem, satiari vultu complexuque non contigit. Excepissemus certe mandata vocesque, quas penitus animo figeremus. Noster hic dolor, nostrum vulnus, nobis tam longae opensiae condicione ante Quadiennium amissus est. Omnia sine dubio, optime родительум, адсиденте амантиссима uxore superfuere Honori Tuo: paucioribus tamen lacrimis comploratus es, et novissima in luce desideravere aliquid oculi tui. [46] Si quis piorum manibus locus, si, ut sapientibus Placet, non cum corpore extinguuntur magnae animae, placid quiescas, nosque domum tuam ab infirmo desiderio et muliebribus lamentis ad contemplationem virtutum tuarum voces, quas neque lugeri neque plangi fas est. Admiratione te potius et immortalibus laaudibus et, si natura suppeditet, similitudine colamus: is verus honos, ea coniunctissimi cuiusque pietas. Id filiae quoque uxorique praeceperim, sic patris, sic mariti memoriam venerari, ut omnia facta dictaque eius secum revolvant, formamque ac figuram animi magis quam corporis complectantur, non quia intercedendum putem imaginibus quae marmore aut aere finguntur, sed ut vultus hominum, ita simulacra vultus imbecilla ac Mortalia Sunt, forma mentis aeterna, quam tenere et exprimere not per Alienam materiam et artem, sed tuis ipse moribus possis. Quidquid ex Agricola amavimus, quidquid mirati sumus, manet mansurumque est in animis hominum in aeternitae temporum, fama rerum; nam multos veterum velut inglorios et ignobilis oblivio obruit: Agricola posteritati narratus et traditus superstes erit. DE ORIGINE ET SITU GERMANORUM - Германия [1] Germany omnis a Gallis Raetisque et Pannoniis Rheno et Danuvio fluminibus, a Sarmatis Dacisque mutuo metu aut montibus separatur: cetera Oceanus ambit, latos sinus et insularum inmensa spatia complectens, nuper cognitis quibusdam gentibus ac regibus, quos bellum aperuit. Rhenus, Raeticarum Alpium inaccesso ac praecipiti vertice ortus, modico flexu in occidentem по сравнению с septentrionali Oceano miscetur. Danuvius molli et clementer edito montis Abnobae iugo effusus pluris populos adit, donec in Ponticum mare sex meatibus erumpat: septimum os paludibus hauritur. [2] Ipsos Germanos indigenas crediderim minimeque aliarum gentium adventibus et hospitiis mixtos, quia nec terra olim, sed classibus advehebantur qui mutare sedes querebant, et inmensus ultra utque sic dixerim adversus Oceanus raris ab orbe nostro navibus aditur. Quis porro, praeter periculum horridi et ignoti maris, Азия, Африка или Италия, Relicta Germaniam Peteret, Informem terris, asperam caelo, tristemcultu adspectuque, nisi si patria sit? Празднующий carminibus antiquis, quod unum apud illos memoriae et annalium genus est, Tuistonem deum terra editum. Ei filium Mannum, originem gentis conditoremque, Manno tris filios adsignant, e quorum nominibus proximi Oceano Ingaevones, medi Herminones, ceteri Istaevones vocentur. Quidam, ut in licentia vetustatis, pluris deo ortos plurisque gentis appellations, Marsos Gambrivios Suebos Vandilios, подтверждающий, eaque vera et antiqua nomina. Ceterum Germaniae vocabulum Recens et nuper additum, quoniam qui primi Rhenum transgressi Gallos expulerint ac nunc Tungri, tunc Germani vocati sint: ita nationalis nomen, non gentis evaluisse paulatim, ut omnes primum a victore ob metum, mox etiam a se ipsis, invento nomine Germani vocarentur. [3] Fuisse apud eos et Herculem memorant, primumque omnium virorum fortium ituri in proelia canunt. Sunt illis haec quoque carmina, quorum relatu, quem barditum vocant, accendunt animos futuraeque pugnae fortunam ipso cantu augurantur. Terrent enim trepidantve, prout sonuit acies, nect tam vocis ille quam virtutis concentus videtur. Adfectatur praecipue asperitas soni et fractum murmur, obiectis ad os scutis, quo plenior et gravior vox repercussu intumescat. Ceterum et Ulixen quidam opinantur longo illo и fabuloso errore in hunc Oceanum delatum adisse Germaniae terras, Asciburgiumque, quod in ripa Rheni situm hodieque incolitur, ab illo constitutum nominatumque; aram quin etiam Ulixi consecratam, adiecto Laertae patris nomine, eodem loco olim repertam, Monumentaque et tumulos quosdam Graecis litteris inscriptos in confinio Germaniae Raetiaeque adhuc exstare. Что не подтверждает аргументы, которые не отражают анимо: ex ingenio suo quisque demat vel addat fidem. [4] Ipse eorum commentibus accedo, qui Germaniae populos nullis aliis aliarum nationalum conubiis infectos propriam et искренний и тантум sui similem gentem exstitisse arbitantur. Unde habitus quoque corporum, tamquam in tanto hominum numero, idem omnibus: truces et caerulei oculi, rutilae comae, magna corpora et tantum ad impetum valida: Laboris Atque operum Non eadem Patientia, minimeque sitim aestumque tolerare, frigora atque inediam caelo solove adsueverunt. [5] Terra etsi aliquanto specie Different, in universum tamen aut silvis horrida aut paludibus foeda, umidior qua Gallias, ventosior qua Noricum ac Pannoniam adpicit; satisferax, frugiferarum arborum inpatiens, pecorum fecunda, sed plerumque improcera. Ne Armentis quidem Suus Honor aut Gloria Frontis: numero gaudent, eaeque Solae et gratissimae Opes Sunt. Argentum et aurum пропитывают и вызывают отрицательные сомнения. Nec tamen adfirmaverim nullam Germaniae venam argentum aurumve gignere: quis enim scrutatus est? Possessione et usu haud perinde adficiuntur. Est videre apud illos argentea vasa, legatis et principibus eorum muneri data, но не в том числе и не вредит quam quae humo finguntur; quamquam proximi ob usum commerciorum aurum et argentum in pretio habent formasque quasdam nostrae pecuniae adgnoscunt atque eligunt. Interiores simplicius et antiquius permutatione mercium utuntur. Pecuniam protant veterem et diu notam, serratos bigatosque. Argentum quoque magis quam aurum sequuntur, nulla adfectione animi, sed quia numerus argenteorum facilior usui est promiscua ac vilia mercantibus. [6] Ne Ferrum Quidem Superest, sicut ex Genere Telorum Colligitur. Rari Gladiis aut maioribus lanceis utuntur: hastas vel ipsorum vocabuloframeas gerunt angusto et brevi Ferro, sed ita acri et ad usum habili, ut eodem telo, prout Ratio poscit, vel comminus vel eminus pugnent. Et eques quidem scuto Frameaque Contentus est; pedites et Missilia spargunt, pluraquesinguli, atque in inmensum, яркие, nudi aut sagulo leves. Nullacultus iactatio; scuta tantum lectissimis coloribus distinguunt. Paucis loricae, vix uni alterive cassis aut galea. Equi non forma, non velocitate conspicui. Sed nec variare gyros in morem nostrum docentur: в прямой кишке aut uno flexu dextros agunt, ita coniuncto orbe, но не может быть сзади. In universum aestimanti plus penes peditem roboris; eoque mixti proeliantur, apta et congruente ad equestrem pugnam velocitate peditum, quos ex omni iuventute delectos ante aciem locant. Definitur et numerus; centeni ex Singulis Pagis Sunt, idque ipsum inter suos vocantur, et quod primo numerus fuit, iam nomen et Honor est. Acies per cuneos componitur. Cedere loco, dummodo rursus instes, consilii quam formidinis arbitantur. Corpora suorum etiam in dubiis proeliis Referunt. Scutum reliquisse praecipuum flagitium, nec aut saris adesse aut concilium inire ignominioso fas; многочисленные суеверия bellorum infamiam laqueo finierunt. [7] Reges ex nobilitate, duces ex virtute sumunt. Nec regibus infinita aut libera potestas, et duces exemplo potius quam imperio, sipromti, si conspicui, si ante aciem agant, ammiratione praesunt. Ceterum neque animadvertere neque vincire, ne verberare quidem nisi sacerdotibus permissum, non quasi in poenam nec ducis iussu, sed velut deo imperante, quem adesse bellantibus credunt. Effigiesque etsigna quaedam detracta lucis in proeliumferunt; quodque praecipuum fortitudinis incitamentum est, non casus, nec fortuita conglobatio turmam aut cuneum facit, sed familiae et propinquitates; et in proximo pignora, unde feminarum ululatus audiri, unde vagitus infantium. Привет, cuique Santissimi Testes, hi Maximi Laudatores. Ad matres, ad coniuges vulnera verunt; nec illae numerare aut exigere plagas pavent, cibosque et hortamina pugnantibus gestant. [8] Memoriae proditur quasdam acies inclinatas iam et labantes a feminis restitutas Constantia precum et obiectu pectorum et monstrata comminus captivitate, quam longe in Patientius feminarum suarum nomine timement, adeo ut efficacius obligentur animi civitatum, quibus inter obsides puellae quoque nobiles имперантур. Inesse quin etiam Sanctum aliquid et providum putant, nec aut consilia Earum aspernantur aut responsa neglegunt. Видимус суб диво Веспасиано Веледам диу апуд плероске нуминис локо хабитам; sed et olim Albrunam et compluris alias venerati sunt, non adulatione nec tamquam facerent deas. [9] Deorum maxime Mercurium colunt, cui certis diebus humanis quoque Hostiis Litare Fas Habent. Herculem et Martem concessis Animalibus Placant. Pars Sueborum et Isidiжертвенный: unde causa et origo peregrino Sacro, parum comperi, nisi quod Signum ipsum in modum liburnae figuratum docet advectam религиозныхэм. Ceterum nec cohibere parietibus deos neque in ullam humani oris speciem adsimulare ex magnitudine caelestium arbitantur: lucos ac nemora consecrant deorumque nominibus appellant secretum illud, quod sola reverentia vident. [10] Auspicia sortesque ut qui maxime наблюдательный: sortium consuetudo simplex. Virgam frugiferae arbori decisam in surculos amputant eosque notis quibusdam Discretos super candidam vetem temere ac fortuito spargunt. Mox, si publice Consultetur, sacerdos civitatis, sin privatim, ipse pater familiae, precatus deos caelumque suspiciens ter Singulos tollit, sublatos secundum impressam ante notam интерпретатор. Если вы запретите, nulla de eadem re in eundem diem Consultatio; грех разрешен, auspiciorum adhuc fides exigitur. Et illud quidem etiam hic notum, avium voces volatusque interrogare; proprium gentis equorum quoque praesagia ac monitus experiri. Publice aluntur isdem nemoribus ac lucis, candidi et nullo Mortali opere Contacti; quos pressos sacro curru sacerdos ac rex vel Princeps civitatis comitantur hinnitusque ac fremitus наблюдательный. Nec ulli auspicio maior fides, non solum apud plebem, sed apud proceres, apud sacerdotes; se enim ministros deorum, illos conscios putant. Est et alia observatio auspiciorum, qua gravium bellorum eventus explorant. Eius gentis, cum qua bellum est, captivum quoquo modo interceptum cum Electo Popularium Suorum, Patriis quemque Armis, Committunt: victoria huius vel illius pro praeiudicio Accipitur. [11] Консультант по принципам deminoribus rebus; de maioribus omnes, ita tamen, ut ea quoque, quorum penes plebem artrium est, apud principes pertractentur. Coeunt, nisi quid fortuitum et subitum incidit, certis diebus, cum aut incohatur luna aut impletur; nam agendis rebus hoc auspicatissimum initium credunt. Nec dierum numerum, ut nos, sed noctium computant. Sic constituunt, sic condicunt: nox ducere diem videtur. Illud ex libertate vitium, quod non simul nec ut iussi conveniunt, sed et alter et tertius dies cunctatione coeuntium absumitur. Ut turbae placuit, considunt Armati. Silentium per sacerdotes, quibus tum et coercendiius est, imperatur. Mox rex vel Princeps, prout aetas cuique, prout nobilitas, prout decus bellorum, prout facundia est, audiuntur, auctoritate suadendi magis quam iubendi potestate. Si displicuit sendentia, fremitu aspernantur; грех placuit,frameas concutiunt. Honoratissimum Adsensus Genus est Armis Laudare. [12] Licet apud concilium Accusare quoque et Discrimen Capitis Indere. Distinctio poenarum ex delicto. Proditores et transfugas arboribus suspendunt, ignavos et imbelles et corpore infames caeno ac palude, iniecta insuper crate, mergunt. Diversitas supplicii illuc respicit, tamquam scelera ostendi oporteat, dum puniuntur, flagitia abscondi. Sed et levioribus delictis pro modo poena: equorum pecorumque numero convicti multantur. Pars multae regi vel civitati, pars ipsi, qui vindicatur, vel propinquis eius exsolvitur. Eliguntur in isdem conciliis et principes, qui iura per pagos vicosque reddunt; Centeni Singulis Ex plebe Comites Consilium Simul et auctoritas Adsunt. [13] Nihil autem neque publicae neque privatae rei nisi Armati agunt. Sed Arma Sumere Non ante Cuiquam Moris, Quam civitas suffecturum Proverit. Tum in ipso concilio vel principum aliquis vel pater vel propinqui scuto Frameaque iuvenem ornant: haec apud illos toga, hic primus iuventae honos; ante hoc domus pars videntur, mox rei publicae. Insignis Nobilitas Aut Magna Patrum Merita Principis Dignationem etiam Adulescentulis Adsignant: ceteris Robustioribus AC iam Pridem Probatis Adgregantur, nec Rubor Inter Comites Adspici. Gradus quin etiam ipse comitatus habet, iudicio eius quem sectantur; magnaque et comitum aemulatio, quibus primus apud principem suum locus, et principum, cui plurimi et acerrimi comites. Haec dignitas, hae vires, magno semper et electorum iuvenum globocircumdari, in pace decus, in bello praesidium. Nec solum in sua gente cuique, sed apud finitimas quoque civitates id nomen, ea gloria est, si numero ac virtute comitatus emineat; expetuntur enim legationibus et muneribus ornantur et ipsa plerumque fama bella profligant. [14] Cum ventum in aciem, turpe principi virtute vinci, turpe comitatui virtutem principis non adaequare. Я действительно позорен в omnem vitam ac probrosum superstitem principi suo ex acie periodisse. Illum deferere, tueri, sua quoque fortia facta gloriae eius adsignare praecipuum Sacramentum est. Principes pro victoria pugnant, comites pro principe. Si civitas, in qua orti sunt, longa pace et otio torpeat, plerique nobilium adulescentium petunt ultro eas nationales, quae tum bellum aliquod gerunt, quia et ingrata genti quies et facilius inter ancipitia clarescunt magnumque comitatum non nisi vi belloque tueare; exigunt enim principis sui liberitate illum bellatorem equum, illam cruentam victricemqueframeam. Nam epulae et quamquam incompti, largi tamen аппарат для выплаты стипендий. Materia munificentiae per bella et raptus. Nec arare terram aut exspectare annum tam facile persuaseris quam vocare hostem et vulnera mereri. Pigrum quin immo et iners videtur sudore adquirere quod possis sanguine parare. [15] Quotiens bella non ineunt, non multum venatibus, plus per otium transigunt, dediti somno ciboque, fortissimus quisque ac bellicosissimus nihil agens, delegata domus et penatium et agrorum cura feminis senibusque et infirmissimo cuique ex familia; ipsi hebent, mira diversitate naturae, cum idem homines sic ament inertiam et oderint quietem. Mos est civitatibus ultro ac viritim conferre principibus vel Armentorum vel frugum, quod pro Honore Acceptum etiam necessitatibus subvenit. Gaudent praecipue finitimarum gentium donis, quae non modo a Singulis, sed et publice mittuntur, Equi Equi, Magna Arma, phalerae Torquesque; iam et pecuniam accipere docuimus. [16] Nullas Germanorum populis urbes habitari satis notum est, ne pati quidem inter se iunctas sedes. Колонт дискретный и разнообразный, в фонах, в кампусе, в одном месте. Vicos locant не in nostrum morem conexis et cohaerentibus aedificiis: suam quisque domum spatiocircumdat, sive adversus casus ignis remedium sive inscitia aedificandi. Ne caementorum quidem apud illos aut tegularum usus: materia ad omnia utuntur information et citra speciem aut delectationem. Quaedam loca diligentius inlinunt terra ita pura ac splendente, но картина ac lineamenta colorum imitetur. Solent et subterraneos specus aperire eosque multo insuper fimo onerant, suffugium hiemis et receptaculum frugibus, quia rigorem frigorum eius modi loci molliunt, et si quando hostis advenit, aperta populatur, abdita autem et defossa aut ignorantur aut eo ipso Fallunt, quod quaerenda солнце. [17] Tegumen omnibus sagum fibula aut, si desit, spina consertum: cetera intecti totos dies iuxta focum atque ignem agunt. Locupletissimi Veste Distinguuntur, Non Fluitante, sicut Sarmatae ac Parthi, sed stricta et Singulos artus exprimente. Gerunt etferarum pelles, proximi ripae neglegenter, ulteriores exquisitius, ut quibus nullus для коммерческого культа. Eligunt feras et detracta velamina spargunt maculis pellibusque beluarum, quas external Oceanus atque ignotum mare gignit. Nec alius feminis quam viris habitus, nisi quod feminae saepius lineis amictibus velantur eosque purpuravariant, partemquevestitus Superioris in manicas not Extendunt, nudae brachia aclacertos; sed et proxima pars pectoris patet. [18] Quamquam severa illic marrimonia, nec ullam morum partem magis laudaveris. Nam prope soli barbarorum синглы uxoribus contenti sunt, кроме admodum paucis, qui non libidine, sed ob nobilitatem plurimis nuptiis ambiuntur. Dotem нон уксор марито, сед уксори маритус предложение. Intersunt Parentes et propinqui ac munera protant, munera non ad delicias muliebres quaesita nec quibus nova nupta comatur, sed boves et frenatum equum et scutum cum Framea Gladioque. In haec munera uxor accipitur, atque in vicem ipsaarmum aliquid viro adfert: hoc Maximum vinculum, haec arcana Sacra, hos coniugales deos arbitantur. Ne se mulier extra virtutum cogitationes extraque bellorum casus putet, ipsis incipientis matrimonii auspiciis admonetur venire se Laborum periculorumque sociam, idem in темпе, idem in proelio passuram ausuramque. Hoc iuncti boves, hoc paratus equus, hoc data Arma Denuntiant. Sic vivendum, sic pereundum: Accipere se, quae liberis inviolata ac digna reddat, quae nurus accipiant, urrsusque ad nepotes Referantur. [19] Ergo saepta pudicitia agunt, nullis spectaculorum inlecebris, nullis conviviorum inritationibus corruptae. Litterarum secreta viri pariter ac feminae невежественны. Paucissima in tam numerosa gente Adulteria, quorum poena praesens et maritis permissa: abscisis crinibus nudatam coram propinquis expellit domo maritus ac per omnem vicum verbere agit; publicatae enim pudicitiae nulla venia: нон форма, нон аэтат, нон опибус моритум инвенерит. Nemo enim illic vitia ridet, nec corrumpere et corrumpi saeculum vocatur. Melius quidem adhuc eae civitates, in quibus tantum Virgines nubunt et eum spe votoque uxoris semel transigitur. Sic unum accipiunt maritum quo modo unum corpus unamque vitam, ne ulla cogitatio ultra, ne longior cupiditas, ne tamquam maritum, sed tamquam matrimonium ament. Numerum liberorum finire aut quemquam ex adgnatis necare flagitium habetur, plusque ibi boni mores валентен quam alibi bonae leges. [20] In omni domo nudi ac sordidi in hos artus, in haec corpora, quae miramur, excrescunt. Sua quemque mater uberibus alit, nec ancillis ac nutricibus delegantur. Dominum ac servum nullis educationis deliciis dignoscas: inter eadem pecora, in eadem humo degunt, donec aetas separet ingenuos, virtus adgnoscat. Sera iuvenum venus, eoque inexhausta pubertas. Nec Virgines festinantur; eadem iuventa, similis proceritas: pares validaeque miscentur, ac robora родительум liberi Referunt. Sororum filiis idem apud avunculum qui ad Patrem Honor. Quidam Sanchiorem Artioremque hunc Nexum sanguinis Arbitantur et in Accipiendis Obsidibus Magis Exigunt, Tamquam et Animum Firmius et domum latius Teneant. Heredes tamen преемник sui cuique liberi, et nullum testamentum. Si liberi non sunt, proximus gradus во владении братьев, патруев, авункулов. Quanto plus propinquorum, quanto maior adfinium numerus, tanto gratiosior senectus; nec ulla Orbitatis Pretia. [21] Suscipere tam inimicitias seu patris seu propinqui quam amicitias necesse est; nec implacabiles durant: luitur enim etiam homicidium certo Armentorum ac pecorum numero recipitque satiseem universa domus, utiliter in publicum, quia periculosiores sunt inimicitiae iuxta libertatem. Convictibus et hospitiis non alia gens effusius потворствовали. Quemcumque Mortalium Arcere tecto nefas Habetur; pro fortuna quisque apparatis epulis excipit. Cum defecere, qui modo hospes fuerat, monstrator hospitii et Comes; proximam domum non invitati adeunt. Другие интересы: pari humanitate accipiuntur. Notum ignotumque Quantum Ad ius Hospitis Nemo Discernit. Abeunti, si quid poposcerit, concedere moris; et poscendi in vicem eadem facilitas. Gaudent muneribus, sed nec data imputant nec Acceptis Obligantur: victus inter hospites comis. [22] Statim e somno, quem plerumque in diem extrahunt, lavantur, saepius Calida, ut apud quos plurimum hiems occupat. Lauti cibum capiunt: separatae sinulis sedes et sua cuique mensa. Tum ad negotia nec минус saepe ad convivia procedunt Armati. Diem noctemque continuare potando nulli prorum. Crebrae, ut inter vinolentos, rixae raro conviciis, saepius caede et vulneribus transiguntur. Sed et de reconciliandis in vicem inimicis et iungendis adfinitatibus et adsciscendis principibus, de pace denique ac bello plerumque in conviviis консультант, tamquam nullo magis tempore aut ad simplices cogitationes pateat animus aut ad magnas incalescat. Gens non astuta nec callida aperit adhuc secreta pectoris licentia ioci; ergoDetecta et nuda omnium mens. Postera die retractatur, et salva utriusque temporis Ratio est: сознательно, dum Fingere nesciunt, constituunt, Dum errare non possunt. [23] Potui umor ex hordeo aut frumento, in quandam similitudinem vini коррупции: proximi ripae et vinum mercantur. Cibi simplices, agrestia poma, Recens Fera Aut lac Concretum: sine apparatu, sine blandimentis expelunt Famem. Adversus sitim non eadem tempantia. Si indulseris ebrietati suggerendo Quantum Concupiscunt, haud minus facile vitiis quam Armis vincentur. [24] Род Spectaculorum unum atque in omni coetu idem. Nudi iuvenes, quibus id ludicrum est, inter Gladios se atque Infestas Frameas Saltu iaciunt. Exercitatio artem paravit, ars Decorem, Non in quaestum tamen aut mercedem: quamvis audacis lasciviae pretium est voluptas spectantium. Конечно, quod mirere, sobrii inter seria exercent, tanta lucrandi perdendive temeritate, но, cum omnia defecerunt, extremo ac novissimo iactu de libertate ac de corpore contendant. Victus voluntariam servitutem adit: quamvis iuvenior, quamvisrobstior adligari se ac venire patitur. Eest in re prava pervicacia; ипси фидем вокант. Сервоприводы condicionis huius для коммерческой торговли, но se quoque pudore victoriae exsolvant. [25] Ceteris servis non in nostrum morem, descriptis per familiam Ministryiis, utuntur: suam quisque sedem, suos penates regit. Frumenti modum dominus aut pecoris aut Vestis ut Colono Iniungit, et servus hactenus paret: cetera domus officia uxor ac liberi exsequuntur. Verberare servum ac vinculis et opere coercere rarum: occidere solent, non disciplina et severitate, sed impetu et ira, ut inimicum, nisi quod impune est. что regnantur. Ibi enim et super ingenuos et super nobiles восходящий: apud ceteros impares libertini libertatis Argumentum Sunt. [26] Faenus agitare et in usuras Extendere ignotum; ideoque magis servatur quam si vetitum esset. Agri pro numerocultorum ab universis в пороках оккупации, quos mox inter se secundum dignationem partiuntur; облегчить участие в лагерях Spatia Praestant, Arva Per Annos Mutant и et Superest Ager. Nec enim cum ubertate et amplitudine Soli Labore Contendunt, ut pomaria conserant et prata separent et hortos rigent: sola terrae seges imperatur. Unde annum quoque ipsum не входит в число разных видов: hiems et ver et aestas intellectum ac vocabula habent, Autumni perinde nomen ac bona ignorantur. [27] Funerum nulla ambitio: id solum observatur, ut corpora clarorum virorum certis lignis crementur. Struem rogi nec Vestibus nec odoribus cumulant: sua cuique Arma, quorundam igni et equus adicitur. Sepulcrum caespes erigit: Monumentorum arduum et operosum Honorem ut Gravem Defunctis Aspernantur. Lamenta ac lacrimas cito, dolorem et tristitiam tarde ponunt. Feminis lugere честный est, viris meminisse. Haec in commune de omnium Germanorum origine ac moribus accepimus: nunc сингулярум gentium instituta ritusque, quatenus Differentant, quaenationes e Germanyia in Gallias commigraverint, expediam. [28] Validiores olim Gallorum res fuisse summus auctorum divus Iulius tradit; eoque credibile est etiam Gallos in Germaniam transgressos: quantulum enim amnis obstabat quo minus, ut quaeque gens evaluerat, occuparet permutaretque sedes promiscuas adhuc et nulla regnorum potentia divisas? Igitur inter Hercyniam silvam Rhenumque et Moenum amnes Helvetii, ulteriora Boii, Gallica utraque gens, tenuere. Manet adhuc Boihaemi nomen snificatque loci veterem memoriam quamvis mutatiscultoribus. Sed utrum Aravisci in Pannoniam ab Osis, Germanorum nationale, an Osi ab Araviscis in Germaniam commigraverint, cum eodem adhuc sermone institutis moribus utantur, incertum est, quia pari olim inopia ac libertate eadem utriusque ripae bona malaque erant. Treveri et Nervii circa adfectationem Germanicae originis ultro ambitiosi sunt, tamquam per hanc gloriam sanguinis a similitudine et inertia Gallorum separentur. Ipsam Rheni ripam haud dubie Germanorum populi colunt, Vangiones, Triboci, Nemetes. Ne Ubii quidem, quamquam Romana Colonia esse meruerint ac libentius Agrippinenses conditoris sui nomine vocentur, origine erubescunt, transgressi olim et Experimento fidei super ipsam Rheni ripam conlocati, ut arcerent, not ut custodirentur. [29] Omnium harum gentium virtute praecipui Batavi non multum ex ripa, sed insulam Rheni amnis colunt, Chattorum quondam populus et seditione Domestica in eas sedes transgressus, in quibus pars Romani imperii fierent. Manet honos et antiquae societatis insigne; nam nec tributis contemnuntur nec publicanus atterit; exempti oneribus et conlationibus et tantum в usum proeliorum sepositi, velut tela atque Arma, bellis reservantur. Est in eodem obsequio et Mattiacorum gens; protulit enim Magnitudo Populi Romani Ultra Rhenum Ultraque Veteres Terminos Imperii Reverentiam. Ita sede finibusque in sua ripa, mente animoque nobiscum agunt, cetera similes Batavis, nisi quod ipso adhuc terrae suae Solo et caelo acrius animantur. Non numeraverim inter Germaniae populos, quamquam trans Rhenum Danuviumque consederint, eos qui decumates agros exercent. Levissimus quisque Gallorum et inopia audax dubiae Owneris solum Occupavere; mox limite acto promotisque praesidiis sinus imperii et pars provinciae habentur. [30] Ultra hos Chatti initium sedis ab Hercynio saltu incohant, non ita effusis ac palustribus locis, ut ceterae civitates, in quas Germania patescit; Durant Siquidem Colles, Paulatim Rarescunt, et Chattos suos saltus Hercynius prosequitur simul atque deponit. Duriora genti corpora, stricti artus, minax vultus и maior animi vigor. Multum, ut inter Germanos,rationis ac sollertiae: praeponerelectos, audire praepositos, nosse ordines, intellegerecases, Differentre impetus, disponere diem, vallare noctem, fortunam inter dubia, virtutem inter certa numerare, quodque rarissimum nec nisiratione disciplinae concessum, plus reponere in duce quam in exercitu. Omne robur in pedite, quem super Arma Ferramentis quoque et copyis onerant: alios ad proelium ire videas, Chattos ad bellum. Rari excursus et fortuita pugna. Equestrium sane virium id proprium, cito parare victoriam, cito cedere: velocitas iuxta formidinem, cunctatio propior Constantiae est. [31] Et aliis Germanorum populis usurpatum raro et privata cuiusque audentia apud Chattos in consensum vertit, ut primum adoleverint, crinem barbamque submittere, nec nisi hoste caeso exuere votivum obligatumque virtuti oris habitum. Super sanguinem et spolia revelant frontem, seque tum demum pretia nascendi rettulisse dignosque patria ac Parentibus Ferunt: ignavis et imbellibus manet убожество. Fortissimus quisqueferreum insuper anulum (ignominiosum id genti) velut vinculum gestat, donec se caede hostis absolvat. Plurimis Chattorum hic Placet Habitus, iamque canent insignes et hostibus simul suisque monstrati. Omnium penes hos initia pugnarum; haec prima semper acies, visu nova; нам не нужно идти в ногу со временем, чтобы сделать это. Nulli domus aut ager aut aliqua cura: prout ad quemque venere, aluntur, prodigi Alieni, contemptores sui, donec exsanguis senectus tam durae virtuti impares faciat. [32] Proximi Chattis certum iam alveo Rhenum, quique terminus esse sufficiat, Usipi ac Tencteri colunt. Tencteri super solitum bellorum decus equestris disciplinae arte praecellunt; nec maior apud Chattos peditum laus quam Tencteris equitum. Sic institute maiores; задний имитационтур. Привет lusus infantium, haec iuvenum aemulatio: настойчивые чувства. Inter familiam et penates et iura Successionum equi Traduntur: excipit filius, non ut cetera, maximus natu, sed proutferox bello et melior. [33] Iuxta Tencteros Bructeri olim arerebant: nunc Chamavos et Angrivarios inmigrasse Narratur, pulsis Bructeris ac penitus excisis vicinarum consensu nationalum, seu superbiae odio seu praedae dulcedine seu Favore quodam erga nos deorum; нам не зрелищно, если бы они были инвидерами. Super sexaginta milia nonarmis telisque Romanis, sed, quod greatius est, oblectationi oculisque ceciderunt. Maneat, quaeso, duretque gentibus, si non amor nostri, at certe odium sui, quando Urentibus Empire Fatis Nihil Iam Praestare Fortuna Maius Potest Quam Hostium Discordiam. [34] Angrivarios et Chamavos a tergo Dulgubnii et Chasuarii cludunt, aliaeque gentes haud perinde memoratae, a fronte Frisii excipiunt. Maioribus minoribusque Frisiis vocabulum est ex modo virium. Utraeque nationales usque ad Oceanum Rheno praetexuntur, ambiuntque inmensos insuper lacus et Romanis classibus navigatos. Ipsum quin etiam Oceanum illa temptavimus: et superesse adhuc Herculis columnsas fama vulgavit, sive adiit Hercules, seu quidquid ubique Magnificum est, in claritatem eius Referre Consensimus. Nec defuit audentia Druso Germanico, он обститил Океана в se simul atque in Herculem inquiri. Mox nemo temptavit, Santusque Ac Reverentius visum de actis deorum credere quam scire. [35] Hactenus in occidentem Germaniam novimus; в септентрионе ingenti flexu redit. Ac primo statim Chaucorum gens, quamquam incipiat a Frisiis ac partemlitoris occupet, omnium quas exposui gentium Lateribus obtenditur, donec in Chattos usque sinuetur. Tam inmensum terrarum spatium non tenent tantum Chauci, sed et implent, populus inter Germanos nobilissimus, quique Magnitudinem suam malit iustitia tueri. Sine cupididate, sine impotentia, quieti secretique nulla provocant bella, nullis raptibus aut latrociniis populantur. Id praecipuum virtutis ac virium аргументум est, quod, ut Superiores agant, not per iniurias adsequuntur; Prompta Tamen omnibus Arma AC, si res poscat, exercitus, plurimum virorum equorumque; et quiescentibus eadem fama. [36] In Latere Chaucorum Chattorumque Cherusci nimiam ac marcentem diu pestem inlacessiti nutrierunt: idque iucundius quam tutius fuit, quia inter impotentes et validos falso quiescas: ubi manu agitur,скромность ac probitas nomina Superioris Sunt. Ita qui olim boni aequique Cherusci, nunc inertes ac stulti vocantur: Chattis victoribus fortuna in sapientiam cessit. Tracti Ruina Cheruscorum et Fosi, contermina gens. Adversarum rerum ex aequo socii sunt, cum in secundis smalles fuissent. [37] Eundem Germaniae sinum proximi Oceano Cimbri tenent, parva nunc civitas, sed gloria ingens. Veterisque Famae lata Vestigia Manent, utraque ripa castra ac spatia, quorum ambitu nunc quoque metiaris molem manusque gentis et tam magni exitus fidem. Sescentesimum et Quadragesimum annum urbs nostra agebat, cum primum Cimbrorum Audita Sunt Arma, Caecilio Metello et Papirio Carbone consulibus. Ex quo si ad alterum Imperialis Traiani Consulatum Computemus, ducenti Ferme et Decem Anni Colliguntur: Tam diu Germania vincitur. Medio tam longi aevi spatio multa in vicem Damna. Non Samnis, not Poeni, non Hispaniae Galliaeve, ne Parthi quidem saepius admonuere: quippe regno Arsacis acrior est Germanorum libertas. Quid enim aliud nobis quam caedem Crassi, amisso et ipse Pacoro, infra Ventidium deiectus Oriens obiecerit? В Germani Carbone et Cassio et Scauro Aurelio et Servilio Caepione Gnaeoque Mallio fusis vel captis quinque simul consularis exercitus populo Romano, Varum trisque cum eo legiones etiam Caesari abstulerunt; nec impune К. Марий в Италии, божество Юлий в Галлии, Друз ак Нерон и Германик in suis eos sedibus perculerunt. Mox ingentes Gai Caesaris minae in ludibrium versae. Inde otium, Donec Causee Discordiae Nostrae et Civilium Armum Expugnatis Legionum Hibernis etiam Gallias Adfectavere; ac rursus inde pulsi proximis temporibus Triumphati magis quam victi sunt. [38] Nunc de Suebis dicendum est, quorum non una, ut Chattorum Tencterorumve, gens; maiorem enim Germaniae partem obtinent, propriis adhuc nationalibus nominibusque Discreti, quamquam in commune Suebi vocentur. Insigne gentis obliquare crinem nodoque substringere: sic Suebi a ceteris Germanis, sic Sueborum ingenui a servis separantur. In aliis gentibus seu cognatione aliqua Sueborum seu, quod saepe accidit, imitatione, rarum ettra iuventae spatium; apud Suebos usque ad canitiem horrentem capillum Retro Sequuntur. Ac saepe in ipso vertice religatur; principes et ornatiorem habent. Ea cura formae, sed innoxia; neque enim ut ament amenturve, in altitudinem quandam eterrorem adituri bella compti, ut hostium oculis, Armantur. [39] Vetustissimos se nobilissimosque Sueborum Semnones memorant; fides antiquitatis религиозной фирмы. Stato tempore in silvam auguriis patrum et prisca formidine Sacram omnes eiusdem sanguinis populi legationibus coeunt caesoque publice homine Celebrant barbari ritus horrenda primordia. Est et alia luco reverentia: nemo nisi vinculo ligatus ingreditur, utminor et potestatem numinis prae seferens. Si forte prolapsus est, attolli et insurgere haud licitum: per humum evolvuntur. Eoque omnis superstitio respicit, tamquam inde initia gentis, ibi regnator omnium deus, cetera subiecta atque parentia. Adicit auctoritatem fortuna Semnonum: centum pagi iis Housingantur Magnoque Corpore efficitur ut se Sueborum caput credant. [40] Contra Langobardos paucitas nobilitat: plurimis ac валентиссимис националибус чинкти не для погребения, sed proeliis ac periclitando tuti sunt. Reudigni deinde et Aviones et Anglii et Varini et Eudoses et Suardones et Nuithones fluminibus aut silvis muniuntur. Nec quicquam notabile in Singulis, nisi quod в коммуне Нертум, id est Terram matrem, colunt eamque intervenire rebus hominum, invehi populis ariantur. Est in insula Oceani castum nemus, dicatumque in eo vehiculum, Veste contectum; attingere uni sacerdoti concessum. Является ли adesse penetrali deam intellegit vectamque bubus feminis multa cum veneratione prosequitur. Laeti tunc dies, festa loca, quaecumque adventu hospitioque dignatur. Non bella ineunt, non Arma sumunt; clausum omne железо; pax et quies tunc tantum nota, tunc tantum amata, donec idem sacerdos satiatam разговоре смертный deam templo reddat. Mox vehiculum et Vetes et, si credere velis, numen ipsum secreto lacu abluitur. Служите министру, quos statim idem lacus haurit. Arcanus hinc Terror Santaque Ignorantia, quid sit Illud, quod tantum perituri vident. [41] Et haec quidem pars Sueborum in secretiora Germaniae porrigitur. Propior, ut, quo modo paulo ante Rhenum, sic nunc Danuvium sequar, Hermundurorum civitas, fida Romanis; eoque solis Germanorum не в ripa commercium, sed penitus atque в splendidissima Raetiae provinciaecolonia. Passim et sine custode transeunt; и при прочих равных условиях gentibus Arma Modo Castraque Nostra ostendamus, его domos Villasque Patefecimus Non Concupiscentibus. У Hermunduris Albis oritur — flumen inclutum et notum olim; nunc tantum Auditur. [42] Iuxta Hermunduros Naristi ac deinde Marcomani et Quadi agunt. Praecipua Marcomanorum gloria viresque, atque ipsa etiam sedes pulsis olim Boiis virtute parta. Нек Наристи Quadive дегенерант. Eaque Germaniae velut frons est, quatenus Danuvio peragitur. Marcomanis Quadisque usque ad nostram memoriam reges mansere ex gente ipsorum, nobile Marobodui et Tudri genus: iam et externos patiuntur, sed vis et potentia regibus ex auctoritate Romana. Raro Armis Nostris, saepius pecunia iuvantur, нек минус валент. [43] Retro Marsigni, Cotini, Osi, Buri terga Marcomanorum Quadorumque claudunt. E quibus Marsigni et Buri проповедуют культовые свебские проповеди: Cotinos Gallica, Osos Pannonica lingua coarguit non esse Germanos, et quod tributa patiuntur. Partem tributorum Sarmatae, partem Quadi ut Alienigenis Imponunt: Cotini, quo magis pudeat, et Ferrum effodiunt. Omnesque hi populi pauca Campestrium, ceterum saltus et vertices montium iugumque insederunt. Dirimit enim scinditque Suebiam continuum montium iugum, ultra quod plurimae gentes agunt, ex quibus latissime patet Lygiorum nomen in plures civitates diffusum. Достаточно Valentissimas nominasse, Harios, Helveconas, Manimos, Helisios, Nahanarvalos. Апуд Наханарвалос антикварная религияис лукус остендитур. Praesidet sacerdos muliebri ornatu, sed deos интерпретация Романы Касторем Поллукемке мемориал. Ea vis numini, nomen Alcis. Nulla simulacra, nullum peregrinae superstitionis рудимент; ut fratres tamen, ut iuvenes venerantur. Ceterum Harii super vires, quibus enumeratos paulo ante populos antecedunt, перемирия insitaeferitati arte ac tempore lenocinantur: nigra scuta,tincta corpora; atras ad proelia noctes legunt ipsaque formidine atque umbraferalis exercitus termerem inferunt, nullo hostium sustinente novum ac velut infernum adspectum; нам прими в omnibus proeliis oculi vincuntur. [44] Trans Lygios Gotones regnantur, paulo iam adductius quam ceterae Germanorum gentes, nondum tamen supra libertatem. Protinus deinde ab Oceano Rugii et Lemovii; omniumque harum gentium insigne rotunda scuta, brevesglaii et erga reges obsequium. Suionum hinc civitates ipso в Oceano praeter viros Armaque Classibus валентный. Forma navium eo отличается от других, quod utrimque prora paratam semper adpulsui frontem agit. Nec velis ministrantur nec remos in ordinem Lateribus adiungunt: solutum, ut in quibusdam fluminum, et mutabile, ut res poscit, hinc vel illinc remigium. Est apud illos et opibus honos, eoque unus imperitat, nullis iamExceptionibus, non precario iure parendi. Nec Arma, ut apud ceteros Germanos, in promiscuo, sed clausa sub custode, et quidem servo, quia subitos hostium incursus prohibet Oceanus, otiosae porro Armatorum manus facile lasciviunt. Enimvero neque nobilem neque ingenuum, ne libertinum quidem Armis Praeponere Regia utilitas est. [45] Trans Suionas aliud mare, pigrum ac prope inmotum, quo cingi cludique terrarum orbem hinc fides, quod extremus cadentis iam solis fulgor in ortus edurat adeo clarus, utsidera hebetet; sonum insuper emgentis audiri formasque equorum et radios capitis adpici persuasio adicit. Illuc usque (et fama vera) tantum natura. Ergo iam dextro Suebici Maris Litore Aestiorum gentes adluuntur, quibus ritus habitusque Sueborum, lingua Britannicae propior. Matrem deum venerantur. Insigne superstitionis formas aprorum gestant: id proarmis omniumque tutela securum deaecultorem etiam inter hostis praestat. Rarus Ferri, часто fustium Usus. Frumenta ceterosque fructus Patientius Quam Pro Solita Germanorum Inertia Laborant. Sed et mare scrutantur, ac soli omnium sucinum, quod ipsi glesum vocant, inter vada atque in ipsolitore legunt. Nec quae natura, quaeveatio gignat, ut barbaris, quaesitum compertumve; diu quin etiam inter cetera eiectamenta maris iacebat, donec luxuria nostra dedit nomen. Ипсис в нуле; грубый законник, информэ-профертур, претиумке-мирантес акципиунт. Sucum tamen arborum esse intellegas, quia terrena quaedam atque etiam volucria Animalia plerumque interlucent, quae implicata umore mox durescente materia cluduntur. Fecundiora igitur nemora lucosque sicut Orientis secretis, ubi tura balsamaque sudantur, ita Occidentis insulis terrisque inesse crediderim, quae vicini solis radiis expressa atque liquentia atque liquentia in proximum mare labuntur ac vi tempestatum in adversalitora exundant. Si naturam sucini admoto igni temptes, in modum taedae Accenditur alitque flammam pinguem et olentem; мокс ут в пикем смолеамве лентецит. Suionibus Sitonum gentes continuantur. Cetera similes uno Differentunt, quod femina dominatur; in tantum non modo a libertate sed etiam — раб-дегенерат. [46] Hic Suebiae finis. Peucinorum Venedorumque et Fennorum nationales Germanis an Sarmatis adcribam dubito, quamquam Peucini, quos quidam Bastarnas vocant, проповедь, культ, sede ac domiciliis ut Germani agunt. Sordes omnium act torpor procerum; conubiis mixtis nonnihil в Sarmatarum habitum foedantur. Venedi multum ex moribus traxerunt; нам quidquid inter Peucinos Fennosque silvarum ac montium erigitur latrociniis pererrant. Hi tamen inter Germanos potius Referuntur, quia et domos figunt et scuta gestant et pedum usu ac pernicitate gaudent: quae omnia diversa Sarmatis sunt in plaustro equoque viventibus. Fennis miraferitas, foeda paupertas: нон арма, нон экви, нон пенаты; victui Herba, Vesitui Pelles, кубильный гумус: Solae in Sagittis Spes, Quas Inopia Ferri ossibus Asperant. Idemque venatus viros pariter ac feminas alit; passim enim comitantur partemque praedae petunt. Nec aliud infantibusferarum imbriumque suffugium quam ut in aliquo ramorum nexu contegantur: huc redeunt iuvenes, hoc senum receptaculum. Sed beatius arbitantur quam ingemere agris, inlaborare domibus, suas Alinasque Fortunas spe metuque versare: securi adversus homines, securi adversus deos rem difficillimam adsecuti sunt, но illis ne voto quidem opus esset. Cetera iam fabulosa: Hellusios et Oxionas ora hominum voltusque, corpora atque artusferarum gerere: quod ego ut incompertum in medio relinquam. DIALOGUS DE ORATORIBUS - Диалог об ораторском искусстве [1] Saepe ex me requiris, Iuste Fabi, cur, cum Priora saecula tot eminentium oratorum ingeniis gloriaque floruerint, nostra potissimum aetas Deserta et laude eloquentiae orbata vix nomen ipsum oratoris retineat; neque enim ita appellamus nisi antiquos, horum autem temporum diserti causidici et advocati et патрони и quidvis potius quam oratores vocantur. Cui percontationi tuae responsere et tam magnae quaestionis pondus excipere, ut aut de ingeniis nostris Male Existimandum [sit], si idem Adsequi Non possumus, aut de iudiciis, si nolumus, vix Hercule auderem, si mihi mea cententia proferenda ac non disertissimorum, ut nostris temporibus, hominum sermo repetendus esset, quos eandem hanc quaestionem pertractantis iuvenis admodum audivi. Ita non ingenio, sed memoria et Recordatione opus est, ut quae a praestantissimis viris et excogitata subtiliter et dicta Graviter Accepi, cum Singuli Diversas [vel easdem] sed вероятностные причины, дум формам sui quisque et animi et ingenii redderent, isdem nunc numeris isdemquerationibus persequar, servato ordine disputationis. Neque enim defuit qui diversam quoque partem susciperet, ac multum vexata et inrisa vetustate nostrorum temporum eloquentiam antiquorum ingeniis anteferret. [2] Nam postero die quam Curiatius Maternus Catonem recitaverat, cum offendisse potentium animos diceretur, tamquam in eo tragoediae аргументо sui oblitus tantum Catonem cogitasset, eaque de re per urbem frequens sermo haberetur, venerunt ad eum Marcus Aper et Iulius Secundus, celeberrima tum ingenia fori nostri, quos ego utrosque non modo in iudiciis studiose audiebam, sed domi quoque et in publico adsectabar mira studiorum cupiditate et quodam ardore iuvenili, ut fabulas quoque eorum et disputationes et arcana semotae dictionis penitus exciperem, quamvis maligne plerique опинарентур, nec Secundo Promptum esse Sermonem et Aprum ingenio potius et vi naturae quamstitutione et litteris famam eloquentiae consecutum. Nam et Secundo purus et pressus et, in Quantum Satis Erat, Profluens Sermo Non Defuit, et Aper omni Eruditione Imbutus Contemnebat Potius Litteras Quam Nesciebat, Tamquam Maiorem Industriae et Laboris Gloriam Haveturus, Si Ingenium eius nullis Alienarum artium adminiculis inniti videretur. [3] Igitur ut Intravimus Cubiculum Materni, sedentem ipsum[que], quem pridie recitaverat librum, inter manus habentem deprehendimus. Tum Secundus «nihilne te» допросил: «Materne, fabulae malignorum terrent, quo minus offensas Catonis tui ames? Tum ille «leges» inquit «quid Maternus sibi debuerit, et adgnosces quae audisti. Quod si qua omisit Cato, sequenti recitatione Thyestes dicet; hanc enim tragoediam disposui iam et Intra me ipse formavi. Atque ideo maturare libri huius editionem festino, ut dimissa Priore cura novae cogitationi toto pectore incumbam». «Adeo te tragoediae istae not satiant», inquit Aper, «quo minus omissis orationum et causarum studiis omne tempus modo circa Medeam, ecce nunc circa Thyestem consumas, cum te tot amicorum causae, totcoloniarum et municipiorum clientelae in forum vocent, quibus vix» suffeceris, etiam si non novum tibi ipse negotium importasses, [ut] Domitium et Catonem, id est nostras quoque historias et Romana nomina Graeculorum fabulis adgregares». [4] Et Maternus: "perturbarer hac tua severitate, nisi frequens et assidua nobis contentio iam prope in consuetudinem vertisset. Nam nec tu agitare et insequi поэтас intermittis, et ego, cui desidiam advocacyum obicis, cotidianum hoc patrocinium defendae adversus te поэтические упражнения. Quo laetor magis oblatum nobis iudicem, qui me vel in futurum vetet vs facere, vel, quod iam pridem opto, sua quoque auctoritate compellat, ut omissis forensium causarum angustiis, in quibus mihi satis superque sudatum est, Sanciorem Illam et augustiorem eloquentiam colam». [5] «Ego vero» inquit Secundus, «antequam me iudicem Aper recuset, faciam quod probi et moderati iudices solent, ut in iis cognitionibus [se] извините, in quibus манифестум est alteram apud eos partem gratia praevalere. Quis enim nescit neminem mihi coniunctiorem esse et usu amicitiae et assiduitate contubernii quam Saleium Bassum, cumOptimum virum tum absolutissimum поэтам? "Securus sit" inquit Aper "et Saleius Bassus et quisquis alius studium Poeticae et carminum gloriam fovet, cum causas agere non possit. Ego enim, quatenus arbitumlitis huius [inveniri], non patiar Maternum societate plurium Defense, sed ipsum solum apud [omnes] arguam, quod natus ad eloquentiam virilem et oratoriam, qua parere simul et tueri amicitias, adciscere necessitudines, complecti provincias possit, omittit studium, quo non aliud in civitate nostra vel ad utilitatem fructuosius [vel ad voluptatem dulcius] vel ad dignitatem amplius vel ad город фамам pulchrius vel ad totius imperii atque omnium gentium notitiam inlustrius excogitari potest. Nam si ad utilitatem vitae omnia consilia factaque nostra derigenda sunt, quid est tutius quam eam exercere artem, qua semper Armatus praesidium amicis, opem Alienis, Salutem Periclitantibus, invidis vero et inimicis Metum et Terrorem ultro Feras, ipse securus et velut quadam perpetua potentia ac потестат Мунитус? cuius vis et utilitas rebus prospere fluentibus aliorum perfugio et tutela intellegitur: sin proprium periculum increpuit, non hercule lorica et Gladius in aciefirmius munimentum quam reo et periclitanti eloquentia, praesidium simul act telum, quo propugnare pariter et incessere sive in iudicio sive in senatusive apud principem possis. Quid aliud infestis patribus nuper Eprius Marcellus quam eloquentiam suam opposuit? Qua accinctus et minax disertam quidem, sed inexercitatam et eius modi certaminumrudem Helvidii sapientiam elusit. plura de utilitate non dico, cui parti minime contra dicturum Maternum meum arbitor. [6] Ad voluptatem oratoriae eloquentiae transeo, cuius iucunditas non uno aliquo momento, sed omnibus prope diebus ac prope omnibus horis contingit. Quid enim dulcius libero et ingenuo animo et ad voluptates fairas nato quam videre Plenam Semper et Frequencyem domum suam concursu splendidissimorum hominum? idque scire non pecuniae, non orbitati, non officii alicuius Administrationi, sed sibi ipsi dari? ipsos quin immo orbos et locupletes et potentis venire plerumque ad iuvenem et pauperem, ut aut sua aut amicorum Discrimina commendent. ullane tanta ingentium opum ac magnae potentiae voluptas quam spectare homines veteres et senes et totius orbis gratia subnixos in summa rerum omnium richia contentis, id quodOptimum sit se non habere? Я верю, что togatorum comitatus et egressus! Quae in publico виды! Quae in iudiciis veneratio! Quod Illud Gaudium Consurgendi Adsistendique Inter Tacentis et in Unum Conversos! coire populum etcircundi coram et accipere adfectum, quemcumque orator induerit! vulgata dicentium gaudia et imperitorum quoque oculis exposita percenseo: illa secretiora et tantum ipsis orantibus nota maiora sunt. Sive Accuratam Meditatamque profert orationem, est quoddam sicut ipsius dictionis, ita gaudii pondus et Constantia; sive novam et restem curam non sine aliqua trepidatione animi attulerit, ipsa sollicitudo commendat eventum et lenocinatur voluptati. Sed extemporalis audaciae atque ipsius temeritatis vel praecipua iucunditas est; nam [in] ingenio quoque, sicut in agro, quamquam [grata sint quae] diu serantur atque elaborentur, gratiora tamen quae sua sponte nascuntur. [7] Equidem, ut de me ipso fatar, non eum diem laetiorem egi, quo mihi latus clavus oblatus est, vel quo homo novus et in civitate minime Favorabili natus quaesturam aut tribunatum aut praeturam accepi, quam eos, quibus mihi pro mediocritate huius quantulaecumque in dicendo Facultatis aut reum prospere defere aut apud centumviros causam aliquam feliciter orare aut apud principem ipsos illos libertos et procuratores principum tueri et defere datur. tum mihi supra tribunatus et praeturas et consulatus Возвышенное видео, tum habere quod, si non [ultro] oritur, nec codicillis datur nec cum gratia venit. Фунт? Fama et laus cuius artis cum oratorum gloria comparanda est? Фунт? Non inlustres sunt in urbe non solum apud negotiosos et rebus намерений, sed etiam apud iuvenes vacuos et adulescentis, quibus modo recta indoles est et bona spes sui? Quorum nomina prius Parentes liberis suis ingerunt? Quos saepius vulgus quoque imperitum et tunicatus hic populus transeuntis nomine vocat et digito demostrat? Advenae quoque et peregrini я в муниципалитетах и колониях suis Auditos, cum primum urbem attigerunt, requirunt ac velut adgnoscere concupiscunt. [8] Ausim contendere Marcellum hunc Eprium, de quo modo locutus sum, et Crispum Vibium (libentius enim novis et recentibus quam remotis et oblitteratis exemplis utor) non majores esse in extremis partibus terrarum quam Capuae aut Vercellis, ubi nati dicuntur. Nec hoc illis alterius [bis alterius] ter milies sestertium praestat, quamquam ad has ipsas opes possunt vieri eloquentiae beneficio venisse, [sed] ipsa eloquentia; cuius numen et caelestis vis multa quidem omnibus saeculis exampla editit, ad quam usque fortunam homines ingenii viribus pervenerint, sed haec, ut supra dixi, proxima et quae non Auditu Cognoscenda, sed oculis spectanda haberemus. Nam quo sordidius et abiectius nati sunt quoque notabilior paupertas et angustiae rerum nascentis eoscircsteterunt, eo clariora et ad Demonstandam oratoriae eloquentiae utilitatem inlustriora exempla exampla sunt, quod sine commendatione natalium, sine substantia facultatum, neuter moribus egregius, alter habitu quoque corporis contemptus, per multos iam annos potentissimi sunt civitatis ac, donec libuit, principes fori, nunc principes in Caesaris amicitia aguntferuntque cuncta atque ab ipso principe cum quadam reverentia diliguntur, quia Vespasianus, venerabilis senex et пациентиссимус Вери, bene intellegit [et] ceteros quidem amicos suos iis niti, quae ab ipso acceperint quaeque ipsis accumulare et in alios congerere Promptum sit, Marcellum autem et Crispum attulisse ad amicitiam suam quod non a principe acceperint nec accipi possit. Ninimum inter tot act tanta locum obtinent воображает, что действуют титулы и статуи, что неке ipsa tamen negleguntur, там геркулес, что дивитиа и др оперы, как facilius invenies qui vituperet quam qui fastidiat. Его igitur et Honoribus et Decorationis et Facultatibus Refertas domos eorum videmus, qui se ab ineunte adulescentia causis forensibus et oratorio studio dederunt. [9] Nam carmina et vs, quibus totam vitam Maternus insumere optat (inde enim omnis fluxit oratio), neque dignitatem ullam auctoribus suis conciliant neque utilitates alunt; voluptatem autem brevem, laudem inanem et infructuosam consequuntur. licet haec ipsa et quae deinceps dicturus sum aures tuae, Materne, respuant, cui bono est, si apud te Agamemnon aut Iason diserte loquitur? Quis ideo domum defensus et tibi obligatus redit? Quis Saleium nostrum, egregium поэтам вел, si hoc Honorificentius est, praeclarissimum vatem, deducit aut salutat aut prosequitur? Nempe si amicus eius, si propinquus, si denique ipse in aliquod negotium inciderit, ad hunc Secundum recurret aut ad te, Materne, non quia поэта es, neque ut pro eo vs facias; hi enim Basso domi nascuntur, pulchri quidem et iucundi, quorum tamen hic exitus est, ut cum toto anno, per omnes dies, magna noctium parte unum librum excudit et elucubravit, rogare ultro et ambire cogatur, ut sint qui dignentur audire, et ne id quidem gratis; nam et domum mutuatur et Auditorium exstruit et subsellia conducit et libellos dispergit. Et ut beatissimus recitationem eius eventus prosequatur, omnis illa laus intra unum aut alterum diem, velut in herba vel flore praecerpta, ad nullam certam et Solidam pervenit frugem, nec aut amicitiam inde Refert aut clientelam aut mansurum in animo cuiusquam beneficium, sed clamorem vagum et voces inanis et gaudium volucre. laudavimus nuper ut miram et eximiam Vespasiani liberitatem, quod quingenta sestertia Basso donasset. pulchrum id quidem, снисходительность принципов ingenio mereri: quanto tamen pulchrius, si ita res familis exigat, se ipsum colere, suum genium propitiare, suam experiri liberitatem! adice quod поэтис, si modo dignum aliquid elaborare et efficere velint, relinquenda conversatio amicorum et iucunditas urbis, deserenda cetera officia utque ipsi dicunt, in nemora et lucos, id est in solitudinem secedendum est. [10] Ne opinio quidem et fama, cui soli serviunt et quod unum esse pretium omnis Laboris sui fatentur, aeque поэты, квам ораторы sequitur, quoniam mediocris поэтас немо новит, бонос паучи. Quando enim rarissimarum recitationum fama in totam urbem penetrat? Недум ut per tot provincias innotescat. Quotus quisque, cum ex Hispania vel Asia, ne quid de Gallis nostris loquar, in urbem venit, Saleium Bassum requirit? Atque adeo si quis requirit, но кажется, что он виден, транзит и содержание есть, но Si picturam aliquam vel statuam vidisset. Neque hunc meum sermonem sic accipi volo, tamquam eos, quibus natura sua oratorium ingenium denegavit, удержать автомобиль в автомобиле, si modo in hac studiorum parte oblectare otium et nomen inserere possunt famae. Ego vero omnem eloquentiam omnisque eius partis sacras et venerabilis puto, nec solum cothurnum Vestrum aut Heroici Carminis Sonum, sed lyricorum quoque iucunditatem et elegorum lascivias et iamborum amaritudinem [et] epigrammatum lusus et quamcumque aliam speciem eloquentia habeat, anteponendam ceteris aliarum artium studiis credo. Sed tecum mihi, Materne, rest est, quod, cum natura tua in ipsam arcem eloquentiaeferat, errare mavis et summa adepturus in levioribus subsistis. ut si in Graecia natus esses, ubi ludicras quoque artis exercereчестность est, ac tibi Nicostrati robur ac vires di dedissent, non paterer inmanis illos et ad pugnam natoslacertos левитировать iaculi aut iactu disci vanescere, sic nunc te abaudiiis et theatris in forum et ad causas et ad vera proelia voco, cum praesertim ne ad illud quidem confugere possis, quod plerisque patrocinatur, tamquam minus obnoxium sit offendere poetarum quam oratorum studium. Effervescit enim vis pulcherrimae naturae tuae, не относящийся к pro amico aliquo, sed, quod periculosius est, pro Catone offendis. Nec excusatur offensa necessitudine officii aut fide advocacy aut fortuitae et subitae dictionis impetu: meditatus videris [aut] elegisse personam notabilem et cum auctoritate dicturam. Sentio quid Responseeri possit: hinc ingentis [ex his] adsensus, haec in ipsis Auditiis praecipue laudari et mox omnium sermonibus Ferri. Tolle igitur quietis et securitatis excusationem, cum tibi sumas adversarium Superiorem. Nobis satis sit privatas et nostri saeculi controversias tueri, in quibus [expressis] si quando necesse sit pro periclitante amico potentiorum aures offendere, et probata sit fides et libertas excusata». [11] Quae cum dixisset Aper acrius, ut Solebat, et Inento Ore, Remissus et Subridens Maternus «parantem» inquit «me non minus diu accusare oratores quam Aper laudaverat (for enim arbitabar ut a laudatione eorum digressus detrectaret поэтас atque carminum studium prosterneret) arte quadam» mitigavit, concedendo iis, qui causas agere not possent, ut vs facerent. Ego autem sicut in causis agendis efficere aliquid et eniti fortasse possum, ita recitatione tragoediarum et ingredi famam auspicatus sum, cum quidem [imperante] Nerone inprobam et studiorum quoque Sacra. профанантем Vatinii potentiam fregi, [et] Hodie si quid in nobis notitiae ac nominis est, magis arbitor carminum quam orationum gloria partum. ac iam me deiungere a forensi Labore Constitui, nec comitatus istos et egressus aut partsiam salutantium concupisco, non magis quam aera et Imagines, quae etiam me nolente in domum meam inruperunt. Nam statum cuiusque ac securitatem melius невинность tuetur quam eloquentia, nec vereor ne mihi umquam verba in senatu nisi pro alterius Discrimine Facienda Sint. [12] Nemora vero et luci et secretum ipsum, quod Aper increpabat, tantam mihi adferunt voluptatem, ut inter praecipuos carminum fructus numerem, quod non in strepitu nec sedente ante ostium jutigatore nec inter sordes ac lacrimas reorum componuntur, sed secedit animus in loca pure atque Inininia Fruiturque Sedibus Saris. Haec eloquentiae primordia, haec penetralia; hoc primum habitucultuque commoda Morlibus in illa casta et nullis contacta vitiis pectora influxit: sic oracula loquebantur. Nam lucrosae huius et sanguinantis eloquentiae usus recens et ex malis moribus natus, atque, ut tu dicebas, Aper, in locum teli repertus. Ceterum felix illud et, ut more nostro loquar, aureum saeculum, et oratorum et criminum inops, поэтис и vatibus abundabat, qui bene facta canerent, non qui Male Admissa Deferent. Nec ullis aut gloria maior aut augustior Honor, primum apud deos, quorum proferre responsa et interesse epulis ferebantur, deinde apud illos dis genitos sacrosque reges, inter quos neminem causidicum, sed Orphea ac Linum ac, si introspicere altius velis, ipsum Аполлинем акцепим. vel si haec fabulosa nimis et composita videntur, Illud certe Mihi признает, Aper, Non Minorem Honorem Homero quam Demostheni apud postos, nec angustioribus terminis famam Euripidis aut Sophoclis quam Lysiae aut Hyperidis includi. Многочисленные повторы, которые Цицерон прославил, что сделал Виргилий устрашающим: nec ullus Asinii aut Messallae liber tam inlustris est quam Medea Ovidii aut Varii Thyestes. [13] Ac ne fortunam quidem vatum et illud felix contubernium comparare timuerim cum inquieta et anxia oratorum vita. licet illos certamina et pericula sua ad consulatus evexerint, malo securum et quietum Virgilii secessum, in quo tamen neque apud divum Augustum gratia caruit neque apud populum Romanum notitia. Testes Augusti epistulae, testis ipse populus, qui Auditis in theatro Virgilii versibus surrexit universus et forte praesentem spectantemque Virgilium veneratus est sic quasi Augustum. Ne nostris quidem temporibus Secundus Pomponius Afro Domitio vel dignitate vitae vel perpetuitate famae cesserit. Nam Crispus iste et Marcellus, ad quorum exampla me vocas, quid habent in hac sua fortuna concupiscendum? Quod timement, quod timementur? Что, когда есть жидкая жидкость, и что я могу возмутиться? Quod adligati omni adulatione nec imperantibus umquam satis servi videntur nec nobis satis liberi? Quae haec summa eorum potentia est? tantum posse liberti solent. Ne vero «dulces», ut Virgilius ait, «Musae», remotum a sollicitudinibus et curis et necessitate cotidie aliquid contra animum faciendi, in illa Sacra illosque Fontis Ferant; nec insanum ultra et lubricum forum famamque pallentem trepidus experiar. Non me fremitus salutantium nec anhelans libertus excitet, nec incertus futuri testamentum pro pignore scribam, nec plus habeam quam quod possim cui velim relinquere; quandoque enim Fatalis et meus dies veniet: statuarque tumulo non maestus et atrox, sed hilaris et coronatus, et pro memoria mei nec consulat quisquam nec roget». [14] Vixdum finierat Maternus, concitatus et velut Instinctus, cum Vipstanus Messalla Cubaculum eius ingressus est, suspicatusque ex ipsa Intente Singulorum Altiorem Inter eos esse Sermonem, «num parum tempestivus» inquit «interveni secretum consilium et causae alicuius Meditationem Tractantibus?» «Minime, minime», inquit Secundus, «atque adeo vellem maturius intervenisses; delectasset enim te et Apri nostri Accuratissimus sermo, cum Maternum ut omne ingenium ac studium suum ad causas повестки дня Converteret exhortatus est, et Materni pro carminibus suis laeta, utque поэты, защищающие децебат, audentior et potarum quam oratorum similior oratio». «Me vero» inquit «[et] sermo iste infinita voluptate adfecisset, atque id ipsum delectat, quod vos, viri optimi et temporum nostrorum oratores, non forensibus tantum negotiis et declamatorio studio ingenia Vetra Exercetis, sed eius modi etiam disputations adsumitis, quae et ingenium» alunt et eruditionis ac litterarum iucundissimum oblectamentum cum vobis, qui ista disputatis, adferunt, tum etiam iis, ad quorum auris pervenerint, Itaque Hercule non minus probari video in te, Secunde, quod Iuli Africani vitam componendo spem hominibus fecisti plurium eius modi librorum, quam in. Кстати, да nondum ab scholasticis controversiisescent et otium suum mavult novorum rhetorum more quam veterum oratorum Consumere». [15] Тум Апер: «non desinis, Messalla, vetera tantum et antiqua mirari, nostrorum autem temporum studia inridere atque contemnere. credo, audacius, quod malignitatis мнения нон веребарис, cum eam gloriam, quam tibi alii concedunt, ipse tibi denegares». «Neque illius» inquit «sermonis mei paenitentiam тому назад, neque aut Secundum aut Maternum aut te ipsum, Aper, quamquam interdum в противоположных спорах, aliter centire credo. Ac velim impetratum ab aliquo Vestrum ut causas huius infinitae Differentiae scrutetur ac reddat, quas mecum ipse» plerumque conquiro Et quod quibusdam solacio est, mihi auget quaestionem, quia video etiam Graecis Accidisse ut longius absit [ab] Эсхин и Демосфен Sacerdos ille Nicetes, et si quis alius Ephesum vel Mytilenas concentu scholasticorum et clamoribus quatit, quam Afer aut Africanus aut. vos ipsi a Cicerone aut Asinio recessistis». [16] «Magnam» inquit Secundus «et dignamtractatu quaestionem movisti. Sed quis eam iustius explicabit quam tu, ad cuius summam eruditionem et praestantissimum ingenium cura quoque et meditatio accessit?» Et Messalla «aperiam» inquit «cogitationes meas, si Illud a vobis ante impetravero, ut vos quoque sermonem hunc nostrum adiuvetis». «Pro duobus» inquit Maternus «promitto: nam et ego et Secundus exsequemur eas partis, quas intellexerimus te non tam omisisse quam nobis reliquisse. nostram pro antiquorum laude concordiam». «Non enim» inquit Aper «inauditum et indefensum saeculum nostrum patiar hac Vetra Conspiree Damari: sed hoc primum interrogabo, quos vocetis antiquos, quam oratorum aetatem Significatione ista Determinetis. Ego enim cum audio antiquos, quosdam veteres et olim natos intellego, ac mihi versantur ante oculos Ulixes ac Nestor, quorum aetas mille fere et trecentis annis saeculum nostrum antecedit: vos autem Demosthenem et Hyperidem profertis, quos satis constat Philippi et Alexandri temporibus floruisse, ita tamen ut utrique superstites essent Ex quo Apparet Non multo pluris quam trecentos. annos interesse inter nostram et Demosthenis aetatem. Quod Spatium Temporis Si Ad Infirmitatem Corporum Nostrorum Referas, Fortasse Longum Videatur; si ad naturam saeculorum ac respectum inmensi huius aevi, perquam breve et in proximo est. Nam si, ut Цицерон в Гортензио написал, is est magnus et verus annus, par quo eadem positio caelisiderumque, quae cum maxime est, rursum Existet, isque annus horum quos nos vocamus annorum duodecim milia nongentos quinquaginta quattuor complectitur, incipit Demosthenes вестер, quem vos veterem et antiquum fingitis, non solum eodem anno quo nos, sed etiam eodem mense extitisse. 17 [17] Sed transeo ad Latinos oratores, in quibus non Menenium, ut puto, Agrippam, qui potest videri antiquus, nostrorum temporum disertis anteponere soletis, sed Ciceronem et Caesarem et Caelium et Calvum et Brutum et Asinium et Messallam: quos quid antiquis potius temporibus adcribatis quam нострис, не видео. Nam ut de Cicerone ipso loquar, Hirtio nempe et Pansa consulibus, ut Tiro libertus eius scribit, septimo idus [Decembris] occisus est, quo anno divus Augustus in locum Pansae et Hirtii se et Q. Pedium consules достаточно. Статуя секса и quinquaginta annos, quibus mox divus Augustus rem publicam rexit; adice Tiberii tris et viginti, et prope Quadiennium Gai, ac bis quaternos denos Claudii et Neronis annos, atque illum Galbae et Othonis et Vitellii longum et unum annum, ac sextam iam felicis huius principatus Stationem, qua Vespasianus rem publicam fovet: centum et viginti anni ab interitu Ciceronis in hnc diem coliguntur, unius hominis aetas. Nam ipse ego in Britannia vidi senem, qui se Fateretur ei pugnae interfuisse, qua Caesarem inferentem Arma Britanniae arcerelitoribus et pellere adgressi sunt. Ita si eum, qui Armatus C. Caesari restitit, vel captivitas vel voluntas vel fatum aliquod in urbem pertraxiset, aeque idem et Caesarem ipsum et Ciceronem audire potuit et nostris quoque actionibus interesse. Proximo quidem congiario ipsi vidistis plerosque senes, qui se a divo quoque Augusto semel atque iterum accepisse congiarium narrabant. Ex quo colligi potest et Corvinum ab illis et Asinium audiri potuisse; имя Корвина в медиуме usque Augusti principatum, Asinius paene ad extremum duravit, ne dividatis saeculum, et antiquos ac veteres vocitetis oratores, quos eorundem hominum aures adgnoscere ac velut coniungere et coulare potuerunt. [18] Haec ideo praedixi, ut si qua ex horum oratorum fama gloriaque laus temporibus adquiritur, eam docerem in medio sitam et propiorem nobis quam Servio Galbae aut C. Carboni quosque alios merito antiquos vocaverimus; sunt enim horridi et inpoliti etroughs et informationes et quos utinam nulla parte imitatus esset Calvus вестер aut Caelius aut ipse Cicero. Agere enim fortius iam et audentius volo, si Illud ante praedixero, mutari cum temporibus formas quoque et genera dicendi. Sic Catoni seni comparatus C. Gracchus plenior et uberior, sic Graccho politior et ornatior Crassus, sic utroque Differentior et Urbanior et altior Цицерон, Cicerone mitior Corvinus et dulcior et in verbis magis elaboratus. Nec quaero quis disertissimus: hoc interim proasse contentus sum, non esse unum eloquentiae vultum, sed in illis quoque quos vocatis antiquos pluris виды deprehendi, nec statim deterius esse quod diversum est, vitio autemmalignitatis humanae vetera semper in laude, praesentia in fastidio esse. Num dubitamus inventos qui prae Catone Appium Caecum magis mirarentur? satis constat ne Ciceroni quidem obtrectatores defuisse, quibus inflatus et tumens nec satis pressus, sed supra modum exsultans et superfluens et parum Atticus videretur. legistis utique et Calvi et Bruti ad Ciceronem Missas epistulas, ex quibus facile est deprehendere Calvum quidem Ciceroni visum exsanguem et aridum, Brutum autem otiosum atque diiunctum; rursusque Ciceronem a Calvo quidem Male audisse tamquam solutum et enervem, a Bruto autem, ut ipsius verbis utar, tamquam «fractum atque elumbem». Если меня допрашивают, omnes mihi videntur verum dixisse: sed mox ad singulos veniam, nunc mihi cum universis negotium est. [19] Nam quatenus antiquorum admiratores hunc velut terminum antiquitatis constituere solent, qui usque ad Cassium * * * * * , quem reum faciunt, quem primum adfirmant flexisse ab illa vetere atqueirecta dicendi via, non infirmitate ingenii nec inscitia litterarum transtulisse se ad aliud dicendi genus contendo, sed iudicio et intellectu. Vidit namque, ut paulo ante dicebam, cum condicione temporum et diversitate aurium formam quoque ac speciem orationis esse mutandam. facile perferebat Prior ille populus, ut imperitus et rudis, impeditissimarum orationum spatia, atque id ipsum laudabat, si dicendo quis diem eximeret. Iam vero longa principiorum praeparatio et narrationis alte repetita series et multarum Divisionum ostentatio et mille ignoreorum gradus, et quidquid aliud aridissimis Hermagorae et Apollodori libris praecipitur, in Honore Erat; quod si quis odoratus philosophiam videretur et ex ea locum aliquem orationi suae insereret, in caelum laaudibus ferebatur. Nec mirum; erant enim haec nova et incognita, et ipsorum quoque oratorum paucissimi praecepta rhetorum aut philosophorum placita cognoverant. At Hercule Pervulgatis iam omnibus, cum vix in cortina quisquam adsisstat, quin elementis studiorum, etsi non instructus, at certe imbutus sit, novis et exquisitis eloquentiae itineribus opus est, per quae orator fastidium aurium effugiat, utique apud eos iudices, qui vi et potestate, non iure et legibus cognoscunt, nec accipiunt tempora, sed constituunt, nec exspectandum habent oratorem, dum illi libeat de ipso negotio dicere, sed saepe ultro admonent atque alio transgredientem revocant et festinare se testantur. [20] Quis nunc Feret oratorem de infirmitate valetudinis suae praefantem? Qualia sunt Fere Principia Corvini. Quis quinque в Verrem libros exspectabit? Что является исключением и формулой perpetietur illa inmensa volumina, что за г-на Туллиона или за Aulo Caecina legimus? Praecurrit hoc tempore iudex dicentem et, nisi aut cursu Argumentorum aut colore sendentiarum aut nitore et CultureDescriptionum Invitatus et Corruptus est, aversatur [dicentem]. Vulgus quoque adsistentium et adfluens et vagus Auditors aduevit iam exigere laetitiam et pulchritudinem orationis; nec magis perfert in iudiciis tristem et impexam antiquitatem quam si quis in scaena Roscii aut Turpionis Ambivii exprimere gestus velit. Я vero iuvenes et in ipsa studiorum incude positi, qui profectus sui causa oratores sectantur, non solum audire, sed etiam Referre domum aliquid inlustre et dignum memoria volunt; Traduntque in vicem ac saepe в колониях ac provincias suas scribunt, sive sensus aliquis arguta et brevi sententia effulsit, sive locus exquisito et поэтикоcultu enituit. Exigitur enim iam ab oratore etiam поэтический декор, non Accii aut Pacuvii veterno inquinatus, sed ex Horatii et Virgilii et Lucani sacrario prolatus. Horum igitur auribus et iudiciis obtemperans nostrorum oratorum aetas pulchrior et ornatior extitit. Neque ideo minus efficaces sunt orationes nostrae, quia ad auris iudicantium cum voluptate perveniunt. Quid enim, si infirmiora horum temporum templa credas, quia non rudi caemento et informationbus tegulis exstruuntur, sed marmore nitent et auro radiantur? [21] Equidem Fatebor vobis simpliciter me in quibusdam antiquorum vix risum, in quibusdam autem vix somnum tenere. Nec unum de populo Canuti aut Atti. . . de Furnio et Toranio quique alios in eodem valetudinario haec ossa et hanc maciem protant: ipse mihi Calvus, cum unum et viginti, utpar puto, libros reliquerit, vix in una et altera oratiuncula satis facit. Nec dissentire ceteros ab hoc meo iudicio video: quotus enim quisque Calvi in Asitium aut in Drusum законно? У Геркула в omnium studiosorum manibus versantur обвинения, которые были в Vatinium inscribuntur, ac praecipue secunda ex his oratio; est enim verbis ornata et cententiis, auribus iudicum accommodata, ut scias ipsum quoque Calvum intellexisse quid melius esset, nec voluntatem ei, quo [minus] sublimius etcultus diceret, sed ingenium ac vires defuisse. Фунт? Ex Caelianis orationibus nempe eae placent, sive universae sive partes Earum, in quibus nitorem et altitudinem horum temporum adgnoscimus. Sordes autem illae verborum et hians compositio et inconditi sensus благоухающий антиквитатем; nec quemquam adeo antiquarium puto, ut Caelium ex ea parte laudet qua antiquus est. Concedamus sane C. Caesari, ut propter magnitudinem cogitationum et jobses rerum minus in eloquentia effecerit, quam divinum eius ingenium postulabat, tam hercule quam Brutum philosophiae suae relinquamus; nam in orationibusminorem esse fama sua etiam admiratores eius fatentur: nisi forte quisquam aut Caesaris pro Decio Samnite aut Bruti pro Deiotaro rege ceterosque eiusdem lentitudinis ac teporis libros legit, nisi qui et carmina eorundem miratur. fecerunt enim et carmina et in bibliothecas rettulerunt, non melius quam Cicero, sed felicius, quia illos fecisse pauciores sciunt. Asinius quoque, quamquam propioribus temporibus natus sit, videtur mihi inter Menenios et Appios studuisse. Pacuvium certe et Accium non solum tragoediis sed etiam orationibus suis expressit; adeo durus et siccus est. Oratio autem, sicut corpus hominis, ea demum pulchra est, in qua non eminent venae nec ossa numerantur, sed tempatus ac Bonus sanguis imlet membra et exurgit toris ipsosque nervos Rubor tegit et Decor Commendat. Nolo Corvinum insequi, quia nec per ipsum stetit quo minus laetitiam nitoremque nostrorum temporum exprimeret, videmus enim quam udicio eius vis aut animi aut ingenii suffecerit. [22] Ad Ciceronem venio, cui eadem pugna cum aequalibus suis fuit, quae mihi vobiscum est. Illi enim antiquos mirabantur, ipse suorum temporum eloquentiam anteponebat; nec ulla re magis eiusdem aetatis oratores praecurrit quam iudicio. primus enim excoluit orationem, primus et verbis dilectum adhibuit et complexi artem, locos quoque laetiores attentavit et quasdam sendentias invenit, utique in iis orationibus, quas Senior iam et iuxta Finem vitae composuit, то есть postquam magis profecerat usuque et Experimentis Didicerat QuodOptimum Dicendi род эссет. Nam Priores eius orationes non carent vitiis antiquitatis: lentus est in principiis, longus in narrationibus, otiosus circa Exxusus; tarde commovetur, raro incalescit; Pauci sensus apte et cum quodam lumine terminantur. Nihil excerpere, nihil Referre Possis, et velut in rudi aedificio, Firmus sane paries et duraturus, sed non satis expolitus et splendens. Ego autem oratorem, sicut locupletem ac lautum patrem familiae, non eo tantum volo tecto tegi quod imbrem ac ventum arceat, sed etiam quod visum et oculos delectet; non ea solum instrui superlectile quae necessariis usibus sufficiat, sed сидеть в аппарате eius et aurum et gemmae, ut sumere in manus et aspicere saepius libeat. Quaedam vero procul arceantur ut iam oblitterata et olentia: nullum sit verbum velut Rubigine Infectum, nulli sensus tarda et inerti structura in morem annalium componantur; fugitet foedam et insulsam scurrilitatem, variet complexem, nec omnis clausulas uno et eodem modo definet. [23] Nolo inridere «rotam Fortunae» et «ius verrinum» et illud tertio quoque sensu in omnibus orationibus pro cententia positum «esse videatur». nam et haec invitus rettuli et plura omisi, quae tamen sola mirantur atque exprimunt ii, qui se antiquos oratores vocitant. Neminem nominabo, род Hominum Significasse Contentus; sed vobis utique versantur ante oculos isti, qui Lucilium pro Horatio et Lucretium pro Virgilio legunt, quibus eloquentia Aufidii Bassi aut Servilii Noniani ex comparatione Sisennae aut Varronis sordet, qui rhetorum nostrorum commentarios fastidiunt, oderunt, Calvi mirantur. Quos more prisco apud iudicem fabulantis Non Audites Sequuntur, Non Populus Audit, vix Denique Litigator Perpetitur: adeo maesti et inculti illam ipsam, quam iactant, sanitatem non Firmitate, sed ieiunio consequuntur. porro ne in corpore quidem valetudinem medici protant quae animi anxietate contingit; parum est aegrum non esse: fortem et laetum et alacrem volo. prope abest ab infirmitate, in quo sola sanitas laudatur. Vos vero, [viri] disertissimi, ut potestis, ut facitis, inlustrate saeculum nostrum pulcherrimo Genere dicendi. Nam et te, Messalla, video laetissima quaeque antiquorum imitantem, et vos, Materne ac Secunde, ita gravitati sensuum nitorem etculum verborum miscetis, ea Electio Inventisis, is ordo rerum, ea, quotiens causa poscit, ubertas, ea, частное разрешение, краткость, is Compositionis декор, ea sendentiarum planitas est, sic exprimitis adfectus, sic libertatem tempatis, ut etiam si nostra iudicia malignitas et invidia tardaverit, verum de vobis dicturi sint posteri nostri». [24] Quae cum Aper dixisset, «adgnoscitisne» inquit Maternus «vim et ardorem Apri nostri? Quo torrente, quo impetu saeculum nostrum Defenseit! Quam copiose ac varie vexavit antiquos! Quanto non solum ingenio ac Spiritu, sed etiam eruditione et arte ab ipsis mutuatus est per» quae mox ipsos incesseret! Tuum tamen, Messalla, promissum immutasse non debet. Neque enim defensorem antiquorum exigimus, nec quemquam nostrum, quamquam modo laudati sumus, iis quos насекомое est Aper comparamus Ac ne ipse quidem ita sendit, sed more vetere et a nostris. философия saepe Celebrato sumpsit sibi contra dicendi partis. Igitur exprome nobis non laudationem antiquorum (satis enim illos fama sua laudat), sed causas cur in tantum ab eloquentia eorum receserimus, cum praesertim centum et viginti annos ab interitu Цицерон в hunc diem effici Ratio temporum Collegerit». [25] Tum Messalla: «sequar praescriptam a te, Materne, formam; neque enim diu contra dicendum est Apro, qui primum, ut opinor, nominis controversiam movit, tamquam parum proprie antiqui vocarentur, quos satis constat ante centum annos fuisse. Nihi autem de vocabulo puisse. нон est; что модо между собой Atticos oratores primae Demostheni tribuuntur, proximum [autem] locum Aeschines et Hyperides et Lysias et Lycurgus obtinent, omnium autem concessu haec oratorum aetas maxime propatur, sic apud nos Cicero quidem ceteros eorundem temporum disertos antecessit, Calvus autem et Asinius et Caesar et Целий и Брут iure et priribus et sequentibus anteponuntur. Nec Refert Quod Inter Se Specie Different, cum Genere Consiant. Adstrictior Calvus, numerosior Asinius, splendidior Caesar, amarior Caelius, gravior Brutus, vehementior et plenior et валентиор Цицерон: omnes tamen eandem sanitatem eloquentiae [prae se] Ferunt, ut si omnium pariter libros in manum sumpseris, scias, quamvis in diversis ingeniis, esse quandam iudicii ac voluntatis similitudinem et cognationem. Nam quod invicem se obtrectaverunt et sunt aliqua epistulis eorum Inserta, ex quibus mutuamalignitas detegitur, non est oratorum vitium, sed hominum. Nam et Calvum et Asinium et ipsum Ciceronem credo solitos et invidere et livere et ceteris humanae infirmitatis vitiis adfici: solum inter hos ariane Brutum non maignitate nec invidia, sed simpliciter et ingenue iudicium animi sui detexisse. Иль Чицерони invideret, qui mihi videtur ne Caesari quidem invidisse? Quod ad Servium Galbam et C. Laelium attinet, et si quos alios antiquiorum [Aper] agitare non destitit, non exigit defensorem, cum fatar quaedam eloquentiae eorum ut nascenti adhuc nec satis Adultae defuisse. [26] Ceterum si omisso optimo illo et perfectissimo Genere eloquentiae eligenda sit forma dicendi, Malim Hercule C. Gracchi impetum aut L. Crassi maturitatem quam Calamistros Maecenatis aut Tinnitus Gallionis: Adeo melius est orationem vel hirta toga induere quam fucatis et meretriciis Vestibus знак отличия. Neque enim oratorius iste, immo hercule ne virilis quidemcultus est, quo plerique temporum nostrorum actores ita utuntur, ut lascivia verborum et levitate satentiarum et licentia complexis histrionalis modos exprimant. Quodque vix Auditu Fas esse Debeat, Laudis et Gloriae et Ingenii Loco Plerique iactant Cantari Saltarique Commentarios Suos. unde oritur illa foeda et praepostera, sed tamen frequens [sicut his clam et] exclamatio, ut oratores nostri tenere dicere, histriones diserte saltare dicantur. Equidem non negaverim Cassium Severum, quem solum Aper noster nominare ausus est, si iis Comparetur, qui postea fuerunt, posse oratorem vocari, quamquam in magna parte librorum suorum plus bilis habeat quam sanguinis. primus enim contempto ordine rerum, omissa скромность ac pudore verborum, ipsis etiam quibus quibus utitur Armis Incompositus et studio Feriendi plerumque deiectus, non pugnat, sed rixatur. Ceterum, ut dixi, sequentibus comparatus et varietate eruditionis et lepore Urbanitatis et ipsarum virium robore multum ceteros superat, quorum neminem Aper nominare et velut in aciem educere sustinuit. Его autem exspectabam, ut incusato Asinio et Caelio et Calvo aliud nobis agmen Producer, plurisque vel certe totidem nominaret, ex quibus alium Ciceroni, alium Caesari, Singulis deinde Singulos Opponeremus. Nunc detrectasse nominatim antiquos oratores contentus neminem sequentium laudare ausus est nisi in publicum et in commune, veritus credo, ne multos offenderet, si paucos excerpsisset. Quotus enim quisque scholasticorum non hac sua persuasionefruitur, ut se ante Ciceronem numeret, sed plane post Gabinianum? At ego non verebor nominare Singulos, quo facilius propositis exemplis appareat, quibus gradibus fracta sit et deminuta eloquentia». [27] «At parce» inquit Maternus «et potius exsolve promissum. Neque enim hoc colligi desideramus, disertiores esse antiquos, quod apud me quidem in исповедь est, sed causas exquirimus, quas te solitumtractare [dixisti], paulo ante plane mitior et eloquentiae temporum nostrorum minus iratus, antequam te Aper offenderet maiores tuos Lacessendo». «Non sum» inquit «offensus Apri mei disputatione, nec vos offendi decebit, si quid forte auris Vestras Perstringat, cum Scitis Hanc esse Eius Modi Sermonum Legem, iudicium Animi citra Damnum Adfectus Proferre». «Перге» вопрошал Матернуса «et cum de antiquis loquaris, utere antiqua libertate, a qua vel magis degeneravimus quam ab eloquentia». [28] Et Messalla «non reconditas, Materne, causas requiris, nec aut tibi ipsi aut huic Secundo vel huic Apro ignotas, etiam si mihi partis adsignatis proferendi in medium quae omnes satimus. Quis enim ignorat et eloquentiam et ceteras artis descivisse ab illa» vetere gloria non inopia hominum, sed desidia iuventutis et neglegentia Parentum et inscientia praecipientium et oblivione moris antiqui? Quae mala primum in urbe nata, mox per Italiam fusa, iam in provincias manant: ego de urbe et his propriis ac vernaculis. витиис loquar, quae natos statim excipiunt et per singulos aetatis gradus gradus cumulantur, si prius de severitate ac disciplina maiorum circa educandos formandosque liberos pauca praedixero. Мы гордимся своим сыном, ex casta parente natus, не in cellula emptae nutricis, sed gremio ac sinu matris educabatur, cuius praecipua laus Erat Tueri domum et inservire liberis. Eligebatur autem maior aliqua natu propinqua, cuius probatis spectatisque moribus omnis eiusdem familiae suboles committeretur; coram qua neque dicere fas Erat quod turpe dictu, neque facere quod inhonestum factu видеретур. Ac non studia modo curasque, sed remissiones etiam lususque puerorum Sancitate Quadam ac Verecundia Temperabat. Sic Corneliam Gracchorum, sic Aureliam Caesaris, sic Atiam Augusti [matrem] praefuisse educationibus ac produxisse principes liberos accepimus. Quae disciplina ac severitas eo pertinebat, ut искренность и целостность и nullis pravitatibus detorta unius cuiusque natura toto statim pectore arriperet artis fairtas, et sive ad rem militarem sive ad iuris scientiam sive ad eloquentiae studium inclinasset, id solum ageret, id универсум хаурирет. [29] At nunc natus infans delegatur Graeculae alicui ancillae, cui adiungitur unus aut alter ex omnibus servis, plerumque vilissimus nec cuiquam serio Ministryio Adcommodatus. Horum fabulis et erroribus [et] virides [teneri] statim etroughs animi imbuuntur; nec quisquam in tota domo pensi habet, quid coram infante domino aut dicat aut faciat. Quin etiam Ipsi Parentes Non probitati neque скромняе parvulos aduefaciunt, sed lasciviae et dicacitati, per quae paulatim impudentia inrepit et sui Aliique Contemptus. Я веро проприа и своеобразный человек, urbis vitia paene in utero matris concipi mihi videntur, histrionalis благосклонность и гладиаторум equorumque studia: quibus occupatus et obsessus animus quantulum loci bonis artibus relinquit? Quotum quemque invenies qui domi quicquam aliud loquatur? Quos alios adulescentulorum sermones excipimus, si quando Auditia intravimus? Ne praeceptores quidem ullas crebriores cum Audiribus suis fabulas habent; Colligunt enim discipulos non severitate disciplinae nec ingenii Experimento, sed амбициозное приветствие и inlecebris adulationis. [30] Transeo prima discentium elementa, in quibus et ipsis parum Laboratur: nec in auctoribus cognoscendis nec in developmentnda antiquitate nec in notitiam vel rerum vel hominum vel temporum satisoperae insumitur. Sed expetuntur quos rhetoras vocant; quorum professio quando primum in hanc urbem introducta sit quamque nullam apud maiores nostros auctoritatem habuerit, statim dicturus Referam necesse est animum ad eam disciplinam, qua usos esse eos oratores accepimus, quorum infinitus Labor et cotidiana meditatio et in omni Genere Studiorum assiduae exercitationes ipsorum etiam Containerur libris. Notus est vobis utique Ciceronis liber, qui Brutus inscribitur, in cuius extrema parte (nam Prior Memorialem veterum oratorum habet) sua initia, suos gradus, suae eloquentiae velut quandam educationem reference: se apud Q. Nucium ius Civile Didicisse, apud Philonem Academicum, apud Diodotum Stoicum omnis philosophiae partis penitus hausisse; neque iis Doctoribus Contentum, quorum ei copyia in urbe contigerat, Achaiam quoque et Asiam peragrasse, ut omnem omnium artium varietatem complecteretur. Itaque Hercule in libris Ciceronis deprehendere licet, non geometriae, non musicae, non grammaticae, non denique ullius ingenuae artis scientiam ei defuisse. Ille dialecticae subtilitatem, illemoralis partis utilitatem, ille rerum motus causasque cognoverat. Ita est enim, optimi viri, ita: ex multa eruditione et plurimis artibus et omnium rerum scientia exundat et exuberat illa admirabilis eloquentia; neque oratoris vis et facultas, sicut ceterarum rerum, angustis et brevibus terminis cluditur, sed is est orator, qui de omni questione pulchre et ornate et ad убедитьndum apte dicere pro dignitate rerum, ad utilitatem temporum, cum voluptate audientium possit. [31] Hoc sibi illi veteres persuaserant, ad hoc efficiendum intellegebant opus esse, not ut in rhetorum scholis declamarent, nec ut fictis nec ullo modo ad veritatem Accedentibus controversiiis linguam modo et vocem exercerent, sed ut iis artibus pectus implerent, in quibus de bonis et malis, deчестно и turpi, de iusto et iniusto disputatur; haec enim est oratori subiecta ad dicendum materia. Nam in iudiciis fere de aequitate, in deliberationibus [de utilitate, in laudationibus] de честный диссеримус, ita [tamen] ut plerumque haec ipsa in vicem misceantur: de quibus copiose et varie et ornate nemo dicere potest, nisi qui cognovit naturam humanam et vim virtutum pravitatemque vitiorum et intellectum eorum, quae nec in virtutibus nec in vitiis numerantur. Ex his fontibus etiam illa profluunt, ut facilius iram iudicis vel instiget vel leniat, qui scit quid ira, Promptius ad miserationem impellat, qui scit quid sit misericordia et quibus animi motibus concitetur. В своем artibus exercitationibusque versatus orator, sive apud infestos sive apud cupidos sive apud invidentis sive apud tristis sive apud timentis dicendum habuerit, tenebit venas animorum, et prout cuiusque natura postulabit, adhibebit manum et temperabit orationem, parato omni Instrumento et ad omnem usum репозиторий. sunt apud quos adstrictum et Collectum et Singula Statim Argumenta заключает dicendi genus plus fidei meretur: apud hos dedisse Operam Dialecticae Proficiet. Alios fusa et aequalis et ex communibus ducta sensibus oratio magis delectat: ad hos permovendos mutuabimur a Peripateticis aptos et in omnem disputationem paratos iam locos. dabunt Academici pugnacitatem, Platon altitudinem, Xenophon iucunditatem; ne Epicuri quidem et Metrodori честный quasdam exclamationes adsumere iisque, prout res poscit, uti Alienum erit oratori. Neque enim sapientem informamus neque Stoicorum comitem, sed eum qui quasdam artis haurire, omnes libare debet. Ideoque et iuris Civilis scientiam veteres oratores comprehendebant, et grammatica musica geometria imbuebantur. Incidunt enim causae, plurimae quidem ac paene omnes, quibus iuris notitia desideratur, pleraeque autem, in quibus haec quoque scientia requiritur. [32] Nec quisquam responseeat достаточно, но ad tempus simplex quiddam et Uniforme doceamur. primum enim aliter utimur propriis, aliter commodatis, longeque interesse Manifestum est, possideat quis quae profert an muuetur. deinde ipsa multarum artium scientia etiam aliud Agentis nos ornat, atque ubi minime credas, eminet et excellit. Idque non doctus modo et prudens аудитор, sed etiam populus intellegit ac statim ita laude prosequitur, ut legitime studuisse, ut per omnis eloquentiae numeros isse, ut denique oratorem esse Fateatur; quem non posse aliter существует, не являющийся extitisse umquam Confirmo, nisi eum qui, tamquam in aciem omnibus Armis Instructus, sic in forum omnibus artibus Armatus exierit. Quod adeo neglegitur ab horum temporum disertis, ut in actionibus eorum huius quoque cotidiani sermonis foeda ac pudenda vitia deprehendantur; ut ignoreleges, not teneant senatus Consulta, ius [huius] civitatis ultro derideant, sapientiae vero studium et praecepta prudentium penitus reformident. In paucissimos sensus et angustas cententias detrumunt eloquentiam velut expulsam regno suo, ut quae olim omnium artium domina pulcherrimo comitatu pectora implebat, nunccircisa et amputata, sine apparatu, sine Honore, paene dixerim sine ingenuitate, quasi una ex sordidissimis artificiis disatur. Ergo Hanc Primam et Praecipuam Causam Arbitor, cur in tantum ab eloquentia antiquorum oratorum Recerimus. Si testes desiderantur, quos potiores nominabo quam apud Graecos Demosthenem, quem studiosissimum Platonis Auditem fuisse memoriae proditum est? Et Цицерон его, ut opinor, verbis refert, quidquid in eloquentia effecerit, id se non rhetorum [officinis], sed Academiae spatiis consecutum. Sunt aliae causae, Magnae et Graves, quas vobis aperiri aequum est, quoniam quidem ego iam meum munus explevi, et quod mihi in consuetudine est, satis multos offendi, quos, si forte haec audierint, certum habeo dicturos me, Dum iuris et philosophiae scientiam tamquam oratori necessariam laudo, ineptiis meis plausisse». [33] Et Maternus «mihi quidem» inquit «susceptum a te munus adeo peregisse nondum videris, ut incohasse tantum et velut вестигия ac liniamenta quaedam ostendisse videaris. Nam quibus [artibus] instrui veteres oratores soliti sint, dixisti Differentiamque nostrae desidiae et inscientiae adversus acerrima et fecundissima eorum studia Demonstrasti: cetera exspecto, ut quem ad modum ex te Didici, quid aut illi scierint aut nos nesciamus, ita hoc quoque cognoscam, quibus exercitationibus iuvenes iam et forum ingressuri submitare et alere ingenia sua soliti Синт. solum arte et scientia, sed longe magis facultate et [usu] eloquentiam contineri, nec tu puto abnues et hisignificare vultu videntur». Deinde cum Aper quoque et Secundus idem adnuissent, Messalla quasi rursus incipiens: «quoniam initia et semina veteris eloquentiae satis demostrasse videor, docendo quibus artibus antiqui oratores institui erudirique soliti sint, persequar nunc exercitationes eorum. artibus inest exercitatio, nec quisquam percipere tot tam reconditas tam varias res potest, nisi ut scientiae meditatio, Meditationi Facultas, facultati usus eloquentiae accedat per quae colligitur andem esse rationem et percipiendi quae proferas et proferendi quae perceperis. обскуриора haec videntur isque scientiam ab exercitatione separat, illud certe concedet, instructum et plenum его artibus animum longe paratiorem ad eas exercitationes venturum, quae propriae esse oratorum videntur. [34] Ergo apud maiores nostros iuvenis ille, qui foro et eloquentiae parabatur, imbutus iam Domestica Disciplina, Refertus Честное исследование Studiis Deducebatur a patre vel a propinquis ad eum oratorem, qui principem in civitate locum obtinebat. Hunc sectari, hunc prosequi, huius omnibus dictionibus interesse sive in udiciis sive in contionibus aduescebat, ita ut ссоры quoque exciperet et iurgiis interesset utque sic dixerim, pugnare in proelio Disceret. Magnus ex hoc usus, multum Constantiae, plurimum iudicii iuvenibus statim contingebat, in media luce Studentibus atque inter ipsa Discrimina, ubi nemo inpune stulte aliquid aut contrarie dicit, quo minus et iudex respuat et adversarius exprobret, ipsi denique advocati aspernentur. Igitur vera statim et incorrupta eloquentia imbuebantur; et quamquam unum sequerentur, tamen omnis eiusdem aetatis патронос в plurimis et causis et iudiciis cognoscebant; habebantque ipsius populi diversissimarum aurium copiam, ex qua facile deprehenderent, quid in quoque vel probaret vel displiceret. Ita nec praeceptor deerat, optimus quidem et electissimus, qui faciem eloquentiae, non Imaginem praestaret, nec adversarii et aemuli Ferro, non rudibus dimicantes, nec Auditorium semper plenum, semper novum, ex invidis et faventibus, ut nec bene [nec Male] dicta dissimularentur. Scitis enim magnam illam et duraturam eloquentiae famam non minus in diversis subselliis parari quam suis; inde quin immo Constantius Surgere, ibi Fidelius Corroborari. Atque Hercule sub eius modi praeceptoribus iuvenis ille, de quo loquimur, oratorum discipulus, fori Auditor, sectator iudiciorum, eruditus et aduefactus Alienis Experimentis, cui cotidie audienti notae leges, non novi iudicum vultus, frequens in oculis consuetudo contionum, saepe cognitae populi aures, Sive Accusationem Susceperat Sive Defensionem, Solus statim et unus Cuicumque Causae Par Erat. Nono decimo aetatis anno L. Crassus C. Carbonem, unoetvicesimo Caesar Dolabellam, altero et vicesimo Asinius Pollio C. Catonem, non multum aetate antecedens Calvus Vatinium iis orationibus insecuti sunt, quas hodieque cum admiratione legimus. [35] At nunc adulescentuli nostri deducuntur in scholas istorum, qui rhetores vocantur, quos paulo ante Ciceronis tempora extitisse nec placuisse maioribus nostris ex eo манифестум est, quod a Crasso et Domitio censoribus claudere, но Цицерон, «ludum impudentiae» iussi sunt. Sed ut dicere institueram, deducuntur in scholas, [in] quibus non facile dixerim utrumne locus ipse an condiscipuli an genus studiorum plus mali ingeniis adferant. Nam in loco nihil reverentiae est, in quem nemo nisi aeque imperitus intret; in condiscipulis nihil profectus, cum pueri inter pueros et adulescentuli inter adulescentulos pari securitate et dicant et audiantur; ipsae vero exercitationes magna ex parte contrariae. Nempe enim duo genera materiarum apud rhetorastractantur, suasoriae et controversiae. Ex his suasoriae quidem etsi tamquam plane leviores et minus prudentiae exigentes pueris delegantur, controversiaerobstioribus adsignantur, — quales, per fidem, et quam incredibiliter compositae! sequitur autem, ut materiae abhorrenti a veritate declamatio quoque adhibeatur. Sic fit ut tyrannicidarum praemia aut vitiatarumelectiones aut pestilentiae remedia aut incesta matrum aut quidquid in schola cotidie agitur, in foro vel raro vel numquam, ingentibus verbis persequantur: cum ad veros iudices ventum. . . [36] . . . размышляю; nihil humile, nihil abiectum eloqui poterat. Magna eloquentia, sicut flamma, materia alitur et motibus excitatur et urendo clarescit. Соотношение Eadem in nostra quoque civitate antiquorum eloquentiam provexit. Nam etsi horum quoque temporum oratores ea consecuti sunt, quae composita et quieta et beata re publica tribui fas Erat, тамен илла пертурбация ак licentia plura sibi Adsequi Videbantur, cum mixtis omnibus et moderatore uno carentibus tantum quisque orator saperet, квантовые ошибки, убеждающие население. Hinc leges assiduae et Populare Nomen, hinc contiones magistratuum paene pernoctantium in rostris, hinc accusationes potentium reorum et adsignatae etiam domibus inimicitiae, hinc procerum factiones et assidua senatus adversus plebem certamina. Quae Singula etsi distrahebant rem publicam, exercebant tamen illorum temporum eloquentiam et magnis cumulare praemiis videbantur, quia quanto quisque plus dicendo poterat, tanto facilius Honores Adsequebatur, tanto magis in ipsis Honoribus Collegas suos anteibat, tanto плюс apud principes gratiae, плюс auctoritatis apud patres, плюс notitiae ac nominis apud plebem parabat. Hi clientelis etiam exterarum nationalum redundabant, hos ituri in provincias magistratus reverebantur, hos reversi colebant, hos et praeturae et consulatus vocare ultro videbantur, hi ne privati quidem sine potestate erant, cum et populum et senatum consilio et auctoritate regerent. Quin immo sibi ipsi убедительный neminem sine eloquentia aut Adsequi posse in civitate aut tueri conspicuum et eminentem locum. Nec mirum, cum etiam inviti ad populum Producerentur, cum parum esset in senatu breviter censere, nisi qui ingenio et eloquentia sendentiam suam tueretur, cum in aliquam invidiam aut Crimen vocati sua voce Responseendum haberent, cum testimonia quoque in publicis [iudiciis] non отсутствующие, не отсутствующие в других случаях tabellam смел, sed coram et praesentes dicere cogerentur. Ita ad summa eloquentiae praemia magna etiam necessitas accedebat, et quo modo disertum haberi pulchrum et gloriosum, sic contra mutum et elinguem videri deforme habebatur. [37] Ergo non minus Rubore Quam Praemiis стимулабантур, ne clientulorum Loco Potius Quam Patororum Numerentur, ne traditae a maioribus necessitudines ad alios Transirent, ne tamquam Inertes et Non suffecturi Honoribus aut Non Impetrarent aut Impetratos Male Tuerentur. Nescio an venerint in manus westerns haec vetera, quae et in antiquariorum bibliothecis adhuc manent et cum maxime a Muciano contrahuntur, ac iam undecim, ut opinor, Actorum libris et tribus Epistularum composita et edita sunt. Ex его intellegi potest Cn. Pompeium et M. Crassum non viribus modo et Armis, sed ingenio quoque et oratione valuisse; Lentulos et Metellos et Lucullos et Curiones et ceteram procerum manum multum в своих studiis Operae Curaeque Posuisse, nec quemquam illis temporibus magnam potentiam sine aliqua eloquentia consecutum. Его accedebat splendor reorum et Magnitudo causarum, quae et ipsa plurimum eloquentiae praestant. Нам множественный интерес, утробная формула и интердикто дицендум хабеас, ан де амбиту комитиорум, изгнание общества и гражданское общество. Quae mala sicut non Accidere Melius est isque optimus civitatis status habendus est, in quo nihil tale patimur, ita cum acciderent, ingentem eloquentiae materiam subministrabant. Crescit enim cum amplitudine rerum vis ingenii, nec quisquam claram et inlustrem orationem efficere potest nisi qui causam parem invenit. Non, opinor, Demosthenem orationes inlustrant, quas adversus tutores suos composuit, nec Ciceronem magnum oratorem P. Quintius defensus aut Licinius Archias faciunt: Catilina et Milo et Verres et Antonius hanc illi famamcircdederunt, non quia tanti fuerit rei publicae Malos Ferre cives, ut uberem ad dicendum Materiam oratores haberent, sed, ut subinde admoneo, quaestionis meminerimus sciamusque nos de ea re loqui, quae facilius turbidis et inquietis temporibus Existit. Quis ignorat utilius ac melius esse Fruit Pace Quam Bello Vexari? Pluris tamen bonos proeliatores bella quam paxferunt. Similis eloquentiae condicio. Nam quo saepius steterit tamquam in acie quoque pluris et intulerit ictus et exceperit quoque maiores adversarios acrioresque pugnas sibi ipsa desumpserit, tanto altior et excelsior et illis nobilitata Discriminibus in ore hominum agit, quorum ea natura est, ut secura velint, [перикулоза мирентур]. [38] Transeo ad formam et consuetudinem veterum iudiciorum. Quae etsi nunc aptior est [ita erit], eloquentiam tamen illud forum magis exercebat, in quo nemo inter paucissimas horas perorare cogebatur et liberae comperendinationes erant et modum in dicendo sibi quisque sumebat et numerus neque dierum neque Patororum Finiebatur. primus haec tertio consulatu Cn. Помпей adstrinxit imposuitque veluti frenos eloquentiae, ita tamen ut omnia in foro, omnia legibus, omnia apud praetores gererentur: apud quos quanto maiora negotia olim exerceri solita sint, quod maius аргументум est quam quod causae centumvirales, quae nunc primum местопребывание, adeo splendore aliorum iudiciorum obruebantur, ut neque Ciceronis neque Caesaris neque Bruti neque Caelii neque Calvi, non deique ullius magni oratoris liber apud centumviros dictus legatur, кроме orationibus Asinii, quae pro heredibus Urbiniae inscribuntur, ab ipso tamen Pollione mediis divi Augusti temporibus habitae, postquam longa temporum quies et continuum populi otium et assidua senatus quietlitas et maxime principis disciplina ipsam quoque eloquentiam sicut omnia alia pacaverat. [39] Parvum et rideculum fortasse videbitur quod dicturus sum, dicam tamen, vel ideo ut rideatur. Quantum humilitatis putamus eloquentiae attulisse paenulas istas, quibus adstricti et velut inclusi cum iudicibus fabulamur? Quantum virium detraxisse orationi Audiia et tabularia credimus, in quibus iam fere plurimae causae explicantur? Nam quo modo nobilis equos cursus et spatia protant, sic est aliquis oratorum campus, per quem nisi liberi et solutiferantur, debilitatur ac frangitur eloquentia. Ipsam quin immo curam et diligentis stili anxietatem contrariam experimur, quia saepe interrogat iudex, quando incipias и ex interrogatione eius incipiendum est. unus inter haec dicenti aut alter adsistit, et res velut в одиночном волнении. Oratori autem clamore plausuque opus est et velut quodam theatro; Qualia cotidie antiquis oratoribus contingebant, cum tot pariter act tam nobiles forum coartarent, cum clientelae quoque ac tribus et municipiorum etiam legationes ac pars Italiae periclitantibus adisteret, cum in plerisque iudiciis crederet populus Romanus sua interesse quid iudicaretur. Satis constat C. Cornelium и M. Scaurum, T. Nilonem и L. Bestiam и P. Vatinium concursu totius civitatis et accusatos et defensos, ut frigidissimos quoque oratores ipsa certantis populi studia excitare et incendere potuerint. Itaque Hercule eius modi libri сохранился, но ipsi quoque qui egerunt non aliis magis orationibus censeantur. [40] Iam vero contiones assiduae et datum ius potentissimum quemque vexandi atque ipsa inimicitiarum gloria, cum se plurimi disertorum ne a Publio quidem Scipione aut [L.] Sulla aut Cn. Помпей воздерживается, et ad incessendos principes viros, ut est natura invidiae, populi quoque ut histriones auribus uterentur, Quantum ardorem ingeniis, quas oratoribus face admovebant. Non de otiosa et quieta re loquimur et quae probitate et modia gaudeat, sed est magna illa et notabilis eloquentia alumna licentiae, quam stulti libertatem vocitant, приходит седиционум, effrenati populi incitamentum, sine obsequio, sine severitate, contumax, temeraria, adrogans, quae in bene constitutis civitatibus non oritur. Quem enim oratorem Lacedaemonium, quem Cretensem accepimus? Quarum civitatum severissima disciplina et severissimae leges traduntur. Ne Macedonum quidem ac Persarum aut ullius gentis, quae certo imperio contenta fuerit, eloquentiam novimus. Rhodii quidam, plurimi Athenienses oratores extiterunt, apud quos omnia populus, omnia imperiti, omnia, ut sic dixerim, omnes poterant. Nostra quoque civitas, donec erravit, donec se partibus et dissensionibus et discordiis confecit, donec nulla fuit in foro pax, nulla in senatu concordia, nulla in iudiciis moderatio, nulla Superiorum reverentia, nullus magistratuum modus, tulit sine dubio валентиорем красноречивый, sicut indomitus ager habet quasdam herbas laetiores. Sed nec tanti rei publicae Gracchorum eloquentia fuit, ut pateretur et leges, nec bene famam eloquentiae Цицерон tali exitu pensavit. [41] Sic quoque quod superest [antiquis oratoribus fori] non emendatae nec usque ad votum compositae civitatis аргументум est. Quis enim nos advocat nisi aut nocens aut miser? Quod municipium in clientelam nostram venit, nisi quod aut vicinus populus aut Domestica discordia agitat? Quam provinciam tuemur nisi spoliatam vexatamque? Atqui melius fuisset non queri quam vindicari. Quod si inveniretur aliqua civitas, in qua nemo peccaret, supervacuus esset inter невинный оратор, sicut inter sanos medicus. Quo modo tamen минимальное использование минимального profectus ars medentis habet in iis gentibus, quaefirmissima valetudine ac saluberrimis corporibus utuntur, sic small oratorum Honor Obscuriorque Gloria est inter bonos mores et in obsequium regentis paratos. Quid enim opus est longis in senatu cententiis, cum optimi cito согласия? Quid multis apud populum contionibus, cum de re publica non imperiti et multi преднамеренный, sed sapientissimus et unus? Quid voluntariis Accusationibus, cum tam tam raro et tam parce peccetur? Quid invidiosis et excedentibus modum defensionibus, cum clementia cognoscentis obviam periclitantibus eat? Credite, optimi et in Quantum opus est disertissimi viri, si aut vos Prioribus saeculis aut illi, quos miramur, его nati essent, ac deus aliquis vitas ac [vestra] tempora repente mutasset, nec vobis summa illa laus et gloria in eloquentia neque illis modus et temperamentum defuisset: nunc, quoniam nemo eodem tempore Adidas potest magnam famam et magnam quietem, bono saeculi sui quisque citra obtrectationem alterius utatur». [42] Finierat Maternus, cum Messalla: «erant quibus contra dicerem, erant de quibus plura dici vellem, nisi iam dies esset strictus». «Фит» допросил Матерна «postea arbitatu tuo, et si qua tibi obscura in hoc meo sermone Visa Sunt, de iis rursus conferemus». ac simul adsurgens et Aprum complexus «Эго» inquit «te поэтис, Messalla autem antiquariis criminabimur». Допрос «At ego vos rhetoribus et scholasticis». Cum adrisissent, discessimus. ИСТОРИИ – Исторические труды СОДЕРЖАНИЕ LIBER PRIMVS LIBER SECVNDVS LIBER TERTIVS LIBER QVARTVS LIBER QVINTVS   LIBER PRIMVS [1] Initium mihi operis Сервиус Гальба итерум Тит Виний консулы бегут. nam post conditam urbem Octingentos et viginti Prioris aevi annos multi auctores rettulerunt, dum res populi Romani memorabantur pari eloquentia ac libertate: postquam bellatum apud Actium atque omnem potentiam ad unum conferri pacis interfuit, magna illa ingenia cessere; simul veritas pluribus modis infracta, primum inscitia rei publicae ut Alienae, mox libidine adsentandi aut rursus odio adversus доминантис: ita neutris cura posteritatis inter infensos vel obnoxios. sed амбиции scriptoris facile averseris, obtrectatio et livor pronis auribus accipiuntur; quippe adulationi foedum Crimen Servitutis, Malignitati Falsa Speclibertatis Inest. Михи Гальба Отон Вителлий, не имеющий благодеяний и не инициирующих познаний. dignitatem nostram a Vespasiano inchoatam, a Tito auctam, a Domitiano longius proectam non abnuerim: sed incorruptam fidem professis neque amore quisquam et sine odio dicendus est. quod si vita suppeditet, principatum divi Nervae et imperium Traiani, uberiorem securioremque materiam, senectuti seposui, rara temporum felicitate Ubi Sentire Quae velis et Quae Sentias Dicere licet. [2] Opus adgredior opimum casibus, atrox proeliis, discors seditionibus, ipsa etiam pace saevum. quattuor principes Ferro Interempti: trina bella Civilia, plura externa ac plerumque permixta: prosperae in Oriente, adversae in Occidente res: turbatum Illyricum, Galliae nutantes, perdomita Britannia et statim omissa: coortae in nos Sarmatarum ac Sueborum gentes, nobilitatus cladibus mutuis Dacus, mota prope etiam Parthorum Arma Falsi Neronis ludibrio. iam vero Italia novis cladibus vel post longam saeculorum seriem repetitis adflicta. haustae aut obrutae urbes, fecundissima Campaniae ora; et urbs incendiisvastata, consumptis, antiquissimis delubris, ipso Capitolio civium manibus incenso. pollutae caerimoniae, magna adulteria: plenum exiliimare, infecti caedibus scopuli. atrocius in urbe saevitum: nobilitas, opes, omissi gestique Honores pro Crimine et ob Virtutes certissimum Exitium. nec minus praemia delatorum invisa quam scelera, cum alii sacerdotia et consulatus ut spolia adepti, procurationes alii et Interiorem potentiam, agerent verterent cuncta odio eterrore. коррупционеры в доминос служении, в патронос либерти; et quibus deerat inimicus per amicos oppressi. [3] Non tamen adeo virtutum sterile saeculum ut non et bona exampla prodiderit. comitatae profugos liberos matres, secutae maritos in exilia coniuges: propinqui audentes, константес родов, contumax etiam adversus tormenta servorum fides; supremae clarorum virorum требует fortiter toleratae et laudatis antiquorum mortibus pares exitus. praeter multiplicis rerum humanarum casus caelo terraque prodigia et fulminum monitus et futurorum praesagia, laeta tristia, ambigua манифест; nec enim umquam atrocioribus populi Romani cladibus magisve iustis indiciis adprobatum est non esse curae deis securitatem nostram, esse ultionem. [4] Ceterum antequam destinata componam, repetendum videtur qualis status urbis, quae mens exercituum, quis habitus provinciarum, quid in toto terrarum orbe validum, quid aegrum fuerit, ut non modo casus eventusque rerum, qui plerumque fortuiti sunt, sed Ratio etiam causaeque носкантур. Finis Neronis ut laetus primo gaudentium impetu fuerat, ita varios motus animorum non modo in urbe apud patres aut populum aut Urbanum militem, sed omnis legiones ducesque conciverat, evulgato imperii arcano posse principem alibi quam Romae fieri. sed patres laeti, узурпата statim libertate licentius ut erga principem novum et отсутствующий; primores equitum proximi gaudio patrum; pars populi integra et magnis domibus adnexa, clientes libertique Damnatorum et exulum in spem erecti: plebs sordida et circo ac theatris sueta, simul determimi servorum, aut qui adesis bonis per dedecus Neronis alebantur, maesti et слухум avidi. [5] Miles Urbanus longo Caesarum sacramento imbutus et ad destituendum Neronem arte magis et impulsu quam suo ingenio traductus, postquam neque dari donativum sub nomine Galbae promissum neque magnis заслуги ac praemiis eundem in Pace quem in bello locum praeventamque gratiam intellegit apud principem a legionibus фактум, pronus ad novas res scelere insuper Nymphidii Sabini praefecti imperium sibi molientis agitatur. et Nymphidius quidem in ipso conatu oppressus, set quamvis capite defionis ablato manebat plerisque militum conscientia, nec deerant sermones senium atque avaritiam Galbae increpantium. laudata olim et militari fama celbrata severitas eius angebat aspernantis veterem disciplinam atque ita quattuordecim annis a Nerone adsuefactos ut haud minus vitia principum amarent quam olim virtutes verebantur. доступ к Galbae vox pro re publica faira, ipsi anceps, legi a se militem, non emi; nec enim ad hanc formam cetera erant. [6] Invalidum senem Titus Vinius et Cornelius Laco, alter detrimus Mortium, alter ignavissimus, odio flagitiorum oneratum contemptu inertiae destruebant. tardum Galbae iter et cruentum, interfectis Cingonio Varrone consule designato et Petronio Turpiliano consulari: ille ut Nymphidii socius, hic ut dux Neronis, inauditi atque indefensi tamquam невинных периант. introitus in urbem trucidatis tot milibus inermium militum infaustus omine atque ipsis etiam qui occiderant formidolosus. inducta legione Hispana, remanente ea quam e classe Nero conscripserat, plena urbs exercitu insolito; multi ad hoc numeri e Germany ac Britannia et Illyrico, quos idem Nero selectedos praemissosque ad claustra Caspiarum et bellum, quod in Albanos parabat, opprimendis Vindicis coeptis revocaverat: ingens novis rebus materia, но не in unum aliquem prono favoure ita audenti parata. [7] Forte congruerat ut Clodii Macri et Fontei Capitonis caedes nuntiarentur. Макрум в Африке имел dubie turbantem Trebonius Garutianus procurator iussu Galbae, Capitonem в Германии, cum similia coeptaret, Корнелий Аквин и Фабий Валент legati legionum interfecerant antequam iuberentur. fuere qui crederent Capitonem ut avaritia et libidine foedum ac maculosum ita cogitatione rerum novarum abstinuisse, sed a legatis bellum suadentibus, postquam impellere nequiverint, Crimen ac dolum ultro compositum, et Galbam mobilitate ingenii, an ne altius scrutaretur, quoquo modo acta, quia mutari non poterant, comprobasse. ceterum utraque caedes sinistre Accepta, et inviso semel principi seu bene seu Male facta parem invidiam adferebant. venalia cuncta, praepotentes liberti, servorum manus subitis avidae et tamquamm apud senem festinantes, eademque novae aulae Mala, aeque gravia, non aeque excusata. ipsa aetas Galbae inrisui ac fastidio Erat Adsuetis iuventae Neronis et Emperores forma ac Decore Corporis, ut est mos vulgi, comparantibus. [8] Ethic quidem Romae, tamquam in tanta multitudine, habitus animorum fuit. e provinciis Hispaniae praeerat Cluvius Rufus, vir facundus et pacis artibus, bellis inexpertus. Galliae super memoriam Vindicis obligatae lateci dono Romanae civitatis et in posterum tributi levamento. proximae tamen Germanicis exercitibus Galliarum civitates non eodem Honore Housingae, Quaedam etiam finibus ademptis pari dolore commoda Aliana ac suas iniurias meiebantur. Germanici exercitus, quod periculosissimum in tantis viribus, solliciti et irati, superbia недавняя победа и et metu tamquam alias partis fovissent. tarde a Nerone desciverant, nec statim pro Galba Verginius. an imperare noluisset dubium: delatum ei a milite imperium conveniebat. Fonteium Capitonem occisum etiam qui queri non poterant, tamen indignabantur. dux deerat abducto Verginio для симуляции дружбы; quem non remitti atque etiam reum esse tamquam suum Crimen Accipiebant. [9] Superior exercitus legatum Hordeonium Flaccum spernebat, senecta ac debilitate pedum инвалидум, sine Constantia, sine auctoritate: ne quieto quidem Milite mode; adeo furentes Infirmitate Retinentis ultro Accendebantur. низшие немецкие легионы diutius sine consulari fuere, donec Missu Galbae A. Vitellius aderat, censoris Vitellii act ter consulis filius: id satis videbatur. в Британнике exercitu nihil irarum. не вменяемые другие легионы для omnis Civilium Bellorum Motus Invinius Egerunt, seu quia procul et Oceano Divisae, seu Crebris Expeditionibus Doctae Hostem Potius odisse. quies et Illyrico, quamquam excitae a Nerone legiones, dum in Italia cunctantur, Verginium legationibus adissent: sed longis spatiis Discreti Exercitus, quod saluberrimum est ad continendam militarem fidem, nec vitiis nec viribus miscebantur. [10] Oriens adhuc immotus. Сириам и четыре легиона обрели Лициния Муциана, vir secundis adversisque iuxta famosus. insignis amicitias iuvenis ambitiose coluerat; mox attritis opibus, lubrico status, подозреваемый etiam Claudii iracundia, in secretum Asiae sepositus tam prope ab exule fuit quam postea a principe. luxuria industria, comitate adrogantia, malis bonisque artibus mixtus: nimiae voluptates, cum vacaret; quotiens expedierat, magnae virtutes: palam laudares, secreta Male audiebant: sed apud subiectos, apud proximos, apud collegas variis inlecebris potens, et cui expeditius fuerit tradere imperium quam obtinere. bellum Iudaicum Flavius Vespasianus (ducem eum Nero делегерат) tribus legionibus administrabat. некому Веспасиано против Гальбама votum aut animus: quippe Titum filium ad venerationemcultumque eius miserat, ut suo loco memorabimus. occulta fati et ostentis ac responsis destinatum Vespasiano liberisque eius imperium post fortunam credidimus. [11] Aegyptum copiasque, quibus coerceretur, iam inde a divo Augusto equites Romani obtinent loco regum: ita visum expedire, provinciam aditu difficilem, annonae fecundam, superstitione ac lascivia discordem et mobilem, insciam legum, ignaram magistratuum, domi retinere. regebat tum Тиберий Александр, eiusdem nationalis. Африка с легионами в ea interfecto Clodio Macro Contenta Qualicumque Principe Post Experimentum Domini Minoris. duae Mauretaniae, Raetia, Noricum, Thraecia et quae aliae procuratoribus cohibentur, ut cuique exercitui vicinae, это в пользу aut odium contactu валентиорум agebantur. inermes provinciae atque ipsa in primis italia, cuicumque servitio exposita, in pretium belli cessurae erant. hic fuit rerum Romanarum status, cum Servius Galba iterum Titus Vinius consules inchoavere annum sibi ultimum, rei publicae prope supremum. [12] Paucis post kalendas Ianuarias diebus Pompei Propinqui procuratoris e Belgica Litterae Adferuntur, superioris Germaniae Legiones rupta Sacramenti Reverentia Imperatorem Alium Flagitare et senatui ac Populo Romano arbitium eligendi разрешентере quo seditio mollius Acciperetur. созреть и получить разрешение Galbae iam pridem de усыновление secum et cum proximis agitantis. Non Sane Crebrior tota civitate sermo per illos mensis fuerat, primum licentia ac libidine talia loquendi, dein fessa iam aetate Galbae. paucis iudicium aut rei publicae amor: multi stulta spe, prout quis amicus vel cliens, hunc vel illum ambitiosis слухи о destinabant, etiam in Titi Vinii odium, qui in dies quanto potentior eodem actu invisior Erat. quippe hiantis in magna fortuna amicorum cupiditates ipsa Galbae facilitas намерения, cum apud infirmum et credulum smallore metu et maiore praemio peccaretur. [13] Potentia principatus divisa in Titum Vinium consulem Cornelium Laconem praetorii praefectum; nec major gratia Icelo Galbae liberto, quem anulis donatum equestri nomine Marcianum vocitabant. hi discordes et rebus minoribus sibi quisque tendentes, около consilium eligendi преемников в duas factiones scindebantur. Виниус про М. Отона, Лако atque Icelus consensu non tam unum aliquem fovebant quam alium. neque Erat Galbae ignota Othonis ac Titi Vinii amicitia; et слухибус нигиль молчание передавался, quia Vinio vidua filia, caelebs Otho, gener ac socer destinabantur. credo et rei publicae curam subisse, frustra a Nerone translatae si apud Othonem relinqueretur. namque Otho pueritiam incuriose, adulescentiam petulanter egerat, gratus Neroni aemulatione luxus. eoque Poppaeam Sabinam, principal scortum, ut apud conscium libidinum deposuerat, donec Octaviam uxorem amoliretur. mox подозреваемый в eadem Poppaea в провинции Lusitaniam specie legationis seposuit. Otho comiter administrata provincia primus in partis transgressus nec segnis et, donec bellum fuit, inter praesentis splendidissimus, spem усыновление статим концептам acrius in dies rapiebat, faventibus plerisque militum, prona in eum aula Neronis ut similem. [14] Sed Galba post nuntios Germanicae seditionis, quamquam nihil adhuc de Vitellio certum, anxius quonam exercituum vis erumperet, ne Urbano quidem militi confisus, quod remedium unicum rebatur, comitia imperii transigit; adhibitoque super Vinium ac Laconem Mario Celso, назначенное консульством ac Ducenio Gemino praefecto urbis, pauca praefatus de sua senectute, Pisonem Licinianum accersiri iubet, seu propria choicee sive, ut quidam crediderunt, Lacone Instante, cui apud Rubellium Plautum exercita cum Pisone amicitia; sed callide ut ignotum fovebat, et prospera de Pisone fama consilio eius fidem addiderat. Piso M. Crasso et Scribonia genitus, nobilis utrimque, vultu quituque moris antiqui et aestimatione recta severus, deterius интерпретация tristior habebatur: ea pars morum eius quo подозреваемый соллицит, усыновленный плацебо. [15] Игитур Гальба, adprehensa Pisonis manu, in hunc modum locutusfertur: «si te privatus lege curiata apud pontifices, ut moris est, takearem, et mihi egregium Erat Cn. Pompei et M. Crassi subolem in penatis meos adciscere, et tibi insigne Sulpiciae ac Lutatiae Decora nobilitati tuae adiecisse: nunc me deorum hominumque consensu ad imperium vocatum praeclara indoles tua et amor patriae impulit ut principatum, de quo maiores nostriarmis certabant, bello adeptus quiescenti Offeram, exemplo divi Augusti qui sororis filium Marcellum, deingenerum Agrippam, mox nepotes sus, postremo Tiberium Neronem privignum in proximo sibi fastigio conlocavit. sed Augustus in domo преемник quaesivit, ego in re publica, non quia propinquos autsocias belli non habeam, sed neque ipse imperium амбициозный аксепи, et iudicii mei documentum sit non meae tantum necessitudines, quas tibi postposui, sed et tuae. est tibi frater pari nobilitate, natu maior, dignus hac fortuna nisi tu potior esses. ea aetas tua quae cupiditates adulescentiae iam effugerit, ea vita in qua nihil praeteritum excusandum habeas. fortunam adhuc tantum adversam tulisti: secundae res acrioribus стимуляции animos explorant, quia miseriae tolerantur, felicitate corrumpimur. fidem, libertatem, amicitiam, praecipua humani animi bona, tu quidem eadem Constantia retinebis, sed alii per obsequium imminuent: inrumpet adulatio, blanditiae [et] pessimum veri adfectus venenum, sua cuique utilitas. etiam [si] ego act tu simplicissime inter nos hodie loquimur, ceteri libentius cum fortuna nostra quam nobiscum; nam suadere principi quod oporteat multi Laboris, Adsentatio erga quemcumque principem sine adfectu peragitur». [16] «Si immensum imperii corpus stare ac librari sine rectore posset, dignus eram a quo res publica inciperet: nunc eo necessitatis iam pridem ventum est ut nec mea senectus conferre plus populo Romano possit quam bonum преемник, nectua plus iuventa quam bonum principem. sub Тиберио и Гайо и Клаудио unius familiae quasi hereditas fuimus: loco libertatis erit quod eligi coepimus et finita Iuliorum Claudiorumque domoOptimum quemque applyio inveniet. элигере, консенсус монстр. сидеть перед глазами Нерона, где длинная серия Caesarum serie tumentem нон Vindex cum inermi provincia aut ego cum una legione, sed sua immanitas, sua luxuria cervicibus publicis depulerunt; neque Erat Adhuc Damnati Principis Examplum. nos bello et ab aestimantibus adsciti cum invidia quamvis egregii erimus. ne tamen territus fueris si duae legiones in hoc concussi orbis motu nondum quiescunt: ne ipse quidem ad securas res accessi, et Audita Accepte desinam videri senex, quod nunc mihi unum obicitur. Неро пессимо quoque semper desiderabitur: mihi ac tibi Providendum est ne etiam a bonis desideretur. Monere diutius neque temporis huius, et impletum est omne consilium si te bene elegi. utilissimus idem ac brevissimus bonarum malarumque rerum dilectus est, cogitare quid aut volueris sub alio principe aut nolueris; neque enim hic, ut gentibus quae regnantur, certa dominorum domus et ceteri servi, sed imperaturus es hominibus qui, nec totam servitutem pati possunt nec totam libertatem». et Galba quidem haec act talia, tamquam principem faceret, ceteri tamquam cum facto loquebantur. [17] Pisonemferunt statim intuentibus et mox coniectis in eum omnium oculis nullum turbati aut exultantis animi motum prodidisse. sermo erga patrem Emperoremque почтительно, de se moderatus; ничего в vultu habituque mutatum, квазиимпераре posset magis quam vellet. Consultatum Inde, pro rostris и в сенате и в castris усыновлении нункупаретура. iri in castra placuit: Honorificum id Militibus Fore, quorum Favorem ut largitione et ambitu Male Adquiri, ita per bonas artis haud spernendum. circsteterat interim Palatium Publica Ожидание, великая тайна недомогания; et Male coercitam famam supprimentes augebant. [18] Quartum idus Ianuarias, foedum imbribus diem, tonitrua et fulgura et caelestes minae ultra solitum turbaverunt. observatum id antiquitus comitiis dirimendis non terruit Galbam quo minus in castra pergeret, contemptorem talium ut fortuitorum; seu quae fato manent, quamvis Significata, Non Vitantur. apud частый военный контионем императория краткое принятие в качестве примера для диви Августа и более милитари, quo vir virum legeret, pronuntiat. ac ne dissimulata seditio in maius crederetur, ultro adeverat quartam et duoetvicensimam legiones, paucis seditionis actoribus, non ultra verba ac voces errasse et brevi in officio fore. nec ullum orationi aut lenocinium addit aut pretium. tribuni tamen centurionesque et proximi militum grata Auditu ответчик: per ceteros maestitia ac Silentium, tamquam usurpatam etiam в темпе donativi necessitatem bello perdidissent. constat potuisse conciliari animos quantulacumque parci senis liberitate: nocuit antiquus rigor et nimia severitas, cui iam pares non sumus. [19] Inde apud senatum non comptior Galbae, non longior quam apud militem sermo: Pisonis comis oratio. et patrum благоприятствуют: multi voluntate, effusius qui noluerant, medii ac plurimi obvio obsequio, privatas spes agitantes sine publica cura. nec aliud sequenti Quadriduo, quod medium inter усыновление и caedem fuit, dictum a Pisone in publico factumve. crebrioribus in dies Germanicae defionis nuntiis et facili civitate ad accipienda credendaque omnia nova cum tristia sunt, censuerant patres mittendos ad Germanicum exercitum legatos. agitatum secreto num et Piso proficisceretur, maiore praetextu, illi auctoritatem senatus, hic dignationem Caesaris laturus. Placebat et Laconem praetorii praefectum simul mitti: это consilio intercessit. legati quoque (на выборах в сенат Galbae разрешено) foeda inconstantia nominati, excusati, substituti, ambitu remanendi aut eundi, ut quemque metus vel spes impulerat. [20] Proxima pecuniae cura; et cuncta scrutantibus iustissimum visum est inde repeti ubi inopiae causa Erat. bis et viciens miliens sesteritum donationibus Nero effuderat: Appellari Singulos iussit, decima parte liberitatis apud quemque eorum relicta. at illis vix decimae super portes erant, isdem erga Aliana sumptibus quibus sua prodegerant, cum rapacissimo cuique ac perditissimo non agri aut faenus sed sola Instrumenta vitiorum manerent. Exctioni triginta equites Romani praepositi, novum officii genus et ambitu ac numero onerosum: ubique Hasta et Sector, et inquieta urbs actionibus. ac tamen grande gaudium quod tam pauperes forent quibus donasset Nero quam quibus abstulisset. exauctorati per eos dies tribuni, e praetorio Antonius Taurus et Antonius Naso, ex Urbanis cohortibus Aemilius Pacensis, e vigilibus Iulius Fronto. nec remedium in ceteros fuit, sed metus initium, tamquam per artem et formidine Singuli pellerentur, omnibus подозреваемый. [21] Interea Othonem, cui compositis rebus nulla spes, omne in turbido consilium, multa simul extimulabant, luxuria etiam principi onerosa, inopia vix privato toleranda, in Galbam ira, in Pisonem invidia; fingebat et metum quo magis concupisceret: praegravem se Neroni fuisse, nec Lusitaniam rursus et alterius exilii Honorem ожидаемый. подозреваемый всегда незаметен, доминант, который приближается к месту назначения. nocuisse id sibi apud senem principem, magis nociturum apud iuvenem ingenio trucem et longo exilio efferatum: occidi Othonem posse. proinde agendum audendumque, dum Galbae auctoritas fluxa, Pisonis Nondum Coaluisset. opportunos magnis conatibus transitus rerum, nec cunctatione opus, ubi perniciosior sit quies quam temeritas. mortem omnibus ex natura aequalem oblivione apud postos vel gloria distingui; ac si nocentem невинный emque idem exitus maneat, acrioris viri esse Merito Perire. [22] Non Erat Othonis mollis et corpori similis animus. et intimi libertorum servorumque, коррумпированный квам в частном доме, aulam Neronis et luxus, прелюбодеяние, matrimonia ceterasque regnorum libidines avido talium, si auderet, ut sua ostentantes, quiescenti ut Aliana exprorabant, Urgentibus etiam mathematicis, dum novos motus et clarum Othoni annum Observee Siderum Adfirmant, genus hominum potentibus infidum, sperantibus Fallax, quod in civitate nostra et vetabitur semper et retinebitur. multos secreta Poppaeae Mathematicos Pessimum Principal Matrimonii Instrumentum, habuerant: e quibus Птолемей Отони приходит в Испанию, cum superfuturum eum Neroni promisisset, postquam ex eventu fides, coniectura iam et слухи senium Galbae et iuventam Othonis computantium persuaserat for ut in imperium адскискеретур. sed Otho tamquam peritia et monitu fatorum praedicta accipiebat, купидин ingenii humani libentius obscura credendi. nec deerat Птолемей, iam et sceleris Instinctor, ad quod facillime ab eius modi voto Transitur. [23] Sed sceleris cogitatio incertum an repens: studia militum iam Pridem spe Successionis aut paratu facinoris adfectaverat, in itinere, in agmine, instationibus vetustissimum quemque militum nomine vocans ac memoria Neroniani comitatus contubernalis appellando; alios agnoscere, quosdam requirere et pecunia aut gratia iuvare, inserendo saepius querelas et ambiguos de Galba sermones quaeque alia turbamenta vulgi. Labores itinerum, inopia commeatuum, duritia imperii atrocius accipiebantur, cum Campaniae lacus et Achaiae urbes classibus adire soliti Pyrenaeum et Alpes et immensa viarum spatia aegre sub Armis Eniterentur. [24] Flagrantibus iam militum animis velut face addiderat Maevius Pudens, e proximis Tigellini. is mobilissimum quemque ingenio aut pecuniae indigum et in novas cupiditates praecipitem adliciendo eo paulatim Progressus est ut per speciem convivii, частное Galba apud Othonem epularetur, cohorti excubias Agenti viritim centenos nummos divretret; Quam velut publicam largitionem Otho secretioribus apud Singulos Praemiis Indebat, Adeo Animosus Corror ut Cocceio Proculo Speculatori, de parte finium cum vicino ambigenti, universum vicini agrum sua pecunia emptum dono dederit, per socordiam praefecti, quem nota pariter et occulta падение. [25] Sed tum e libertis Onomastum futuro sceleri praefecit, a quo Barbium Proculum tesserarium speculatorum et Veturium optionem eorundem perductos, postquam vario sermone callidos audacisque cognovit, pretio et promissis onerat, data pecunia ad pertemptandos plurium animos. Suscepere Duo Manipulares Imperium Populi Romani Transferendum et Transtulerunt. in conscientiam facinoris pauci adciti: suspensos ceterorum animos diversis artibus стимулятор, primores militum per beneficia Nymphidii ut подозреваемые, vulgus et ceteros ira et отчаянно dilati totiens donativi. erant quos memoria Neronis ac desiderium Prioris licentiae Accenderet: in commune omnes metu mutandae militiae terrebantur. [26] Infecit ea tabes legionum quoque et auxiliorum motas iam mentis, postquam vulgatum Erat labare Germanici exercitus fidem. adeoque parata apud malos seditio, etiam apud integros dissimulatio fuit, ut postero iduum die redeuntem a cena Othonem rapturi fuerint, ni incerta noctis et tota urbe sparsa militum castra nec facilem inter temulentos consensum timuissent, non rei publicae cura, quam foedare principis sui сангвиник собри парабант, не в тени, но quisque Pannonici vel Germanici exercitus militibus oblatus esset, ignorantibus plerisque, pro Othone destinaretur. multa erumpentis seditionis indicia per conscios oppressa: quaedam apud Galbae auris praefectus Laco elusit, ignarus militarium animorum consiliique quamvis egregii, quod non ipse adferret, inimicus et adversus peritos pervicax. [27] Octavo decimo kalendas Februariasжертвенные про aede Apollinis Galbae haruspex Vmbricius tristia exta et Instantis insidias ac Domesticum Hostem Praedicit, audiente Othone (nam proximus adstiterat) idque ut laetum e contrario et suis cogitationibus prosperum интерпретанте. nec multo post libertus Onomastus nuntiat ожидание eum ab Architecto et Redemptoribus, Quae Significatio Coeuntium iam Militum et Paratae Coniurationis Convenerat. Отон, causam digressus requirentibus, cum emi sibi praedia vetusstate подозреваемый eoque prius exploranda finxisset, innixus liberto per Tiberianam domum in Velabrum, inde ad miliarium aureum sub aedem Saturni pergit. ibi tres et viginti speculatores consalutatum Emperorem ac paucitate salutantium trepidum et Sellae festinanter impositum strictis mucronibus rapiunt; totidem Ferme milites in itinere adgregantur, alii conscientia, plerique miraculo, pars clamore et Gladiis, pars Silentio, animum ex eventu sumpturi. [28] Stationem in castris agebat Iulius Martialis tribunus. является Magnitudine subiti sceleris, коррупцией latius castra et, si contra ridet, exitium metuens, praebuit plerisque подозреваемым conscientiae; anteposuere ceteri quoque tribuni centurionesque praesentia dubiis et честный, isque habitus animorum fuit ut pessimum facinus auderent pauci, plures vellent, omnes paterentur. [29] Ignarus interim Galba et Saris Intentus Fatigabat Alieni IAM Imperii Deos, cum Adfertur слухи рапи в castra incertum quem senatorem, mox Othonem esse qui raperetur, simul ex tota urbe, ut quisque obvius fuerat, alii formidine augentes, quidam minora vero, ne tum quidem obliti адулятив. igitur Consultibus placuit pertemptari animum cohortis, quae in Palatio Stationem Agebat, не относящийся к ipsum Galbam, cuius integra auctoritas maioribus remediis servabatur. Piso pro gradibus domus vocatos in hunc modum adlocutus est: «sextus dies agitur, commilitones, ex quo ignarus futuri, et sive optandum hoc nomen sive timendum Erat, Caesar adcitus sum. quo domus nostrae aut rei publicae fato in Vestra Manu positum est, non quia meo nomine tristiorem casum paveam, ut qui adversas res expertus cum maxime discam ne secundas quidem minus Discriminis habere: patris et senatus et ipsius imperii vicem doleo, si nobis aut perire hodie necesse est aut, quod aeque apud bonos miserum est, occidere solacium proximi motus habebamus. incruentam urbem et res sine discordia translatas: provisum Accepte videbatur ut ne post Galbam quidem bello locus esset». [30] «Нихил адрогабо михи благородство аут скромности; neque enim relatu virtutum in comparatione Othonis opus est. vitia, quibus solis gloriatur, Evertere Imperium, etiam cum amicum Emperoris Ageret. luxuria specie liberitatis imponit: perdere iste sciet, donare nesciet. stupra nunc et comissationes et feminarum coetus volvit animo: haec principatus praemia putat, quorum libido ac voluptas penes ipsum sit, Rubor ac dedecus penes omnis; артибусное упражнение. Гальбам консенсус Generis Humani, меня Galba согласия vobis Caesarem dixit. Si res publica et senatus et populus vacua nomina sunt, вестра, коммилитоны, проценты не императорем пессими фасиант. Legionum seditio adversus duces suos Audita est aliquando: вестра fides famaque inlaesa ad hunc diem mansit. et Nero quoque vos destituit, non vos Neronem. minus triginta transfugae et Desertores, quos centurionem aut tribunum sibi eligentis nemo хорек, imperium adsignabunt? признанный пример и спокойная коммуна преступного мира? transcet haec licentia in provincias, et ad nos scelerum exitus, bellorum ad vos pertinebunt. не включаемый в категорию est plus quod pro caede principis quam quod невиновный datur, sed proinde a nobis donativum ob fidem quam ab aliis pro facinore Accipietis». [31] Dilapsis speculatoribus cetera cohors non aspernata contionantem, ut turbidis rebus Evenit, forte magis et nullo adhuc consilio rapit Signa [quam], quod postea Creditum est, insidiis et Simulatione. Missus et Celsus Marius adlectos Illyrici exercitus, Vipsania in porticu tenentis; praeceptum Amullio Sereno et Domitio Sabino primipilaribus, ut Germanicos milites e Libertatis atrio Accerserent. legioni classicae diffidebatur, infestae ob caedem commilitonum, quos primo statim introitu trucidaverat Гальба. pergunt etiam in castra praetorianorum tribuni Цетрия Севера, Субрия Декстера, Помпея Лонгина, si incipiens adhuc et necdum Adulta seditio melioribus consiliis flecteretur. tribunorum Subrium et Cetrium adorti milites minis, Longinum manibus coercent exarmantque, quia non ordine militiae, sed e Galbae amicis, fidus principi suo et desciscentibus подозреваемого времени. legio classica nihil cunctata praetorianis adiungitur; Illyrici exercitus electi Celsum infestis pilis proturbant. Germanica vexilla diu nutavere, инвалиды adhuc corporibus et placatis animis, quod eos a Nerone Alexandriam praemissos atque inde rursus longa Navigatione aegros impensiore cura Galba refovebat. [32] Vniversa iam plebs Palatium implebat, mixtis servitiis et dissono clamore caedem Othonis et coniuratorum exitium poscentium ut si in circo aut theatro ludicrum aliquod postularent: neque illis iudicium aut veritas, quippe eodem die diversa pari certamine postulaturis, sed tradito more quemcumque principem adulandi licentia adclamationum et studiis inanibus. Временный Galbam duae sendentiae distinebat: Titus Vinius manendum внутри дома, opponenda servitia,firmandos aditus, non eundum ad iratos censebat: Daret Malorum paenitentiae, Daret bonorum consensui spatium: scelera impetu, bona consilia mora valescere, denique eundi ultro, siatio sit, eandem mox facultatem, regressum, si paeniteat, inaliena potestate. [33] Festinandum ceteris videbatur antequam cresceret valida adhuc coniuratio paucorum: trepidaturum etiam Othonem, qui futim digressus, ad ignaros inlatus, cunctatione nunc et segnitia terentium tempus imitari principem discat. неожиданный ut compositis castris forum invadat et prospectante Galba Capitolium adeat, dum egregius Emperor cum fortibus amicis ianua ac limine tenus domum cludit, obsidionem nimirum toleraturus. et praeclarum in servis auxilium si консенсус tantae multitudinis et, quae plurimum valet, prima indignatio elanguescat. proinde intuta quae indecora; vel si cadere necesse сидеть, то происходит различение: id Othoni invidiosius et ipsis честный. repugnantem huic cententiae Vinium Laco minaciter invasit, стимуляция Icelo privati odii pertinacia in publicum exitium. [34] Nec diutius Galba cunctatus speciosiora suadentibus accessit. praemissus tamen in castra Piso, ut iuvenis magno nomine, недавние фавориты и инфенсус Тито Винио, seu quia Erat seu quia irati ita volebant: et facilius de odio Creditur. vixdum egresso Pisone occisum in castris Othonem vagus primum et incertus слух: mox, ut in magnis mendaciis, interfuisse se quidam et vidisse adfirmabant, credula fama inter gaudentis et incuriosos. multi arbitabantur compositum auctumque слухи mixtis iam Othonianis, qui ad evocandum Galbam laeta falso vulgaverint. [35] Tum vero non populus tantum et imperita plebs in plausus et immodica studia sed equitum plerique ac senatorum, posito metu incauti, refractis Palatii foribus ruere intus ac se Galbae ostentare, praereptam sibi ultionem querentes, ignavissimus quisque et, ut res docuit, in periculo non ausurus, nimii verbis, linguae feroces; nemo scire et omnes adfirmare, donec inopia veri et consensu errantium victus sumpto thorace Galba inruenti turbae neque aetate neque corpore [re]sistens Sella levaretur. obvius in Palatio Iulius Atticus speculator, cruentumgladium ostentans, occisum a se Othonem exclamavit; et Galba «commilito», inquit, «quis iussit?» insigni animo ad coercendam militarem licentiam, minantibus intrepidus, adversus blandientis incorruptus. [36] Haud dubiae iam in castris omnium mentes tantusque ardor ut non contenti agmine et corporibus in submitu, in quo paulo ante aurea Galbae statua fuerat, medium inter Signa Othonem vexilliscircdarent. nec tribunis aut centurionibus adeundi locus: gregarius миль кавери insuper praepositos iubebat. strepere cuncta clamoribus et tumultu et exhortatione mutua, not tamquam in populo ac plebe, variis segni adulatione vocibus, sed ut quemque adfluentium militum aspexant, prensare manibus, complecti Armis, conlocare iuxta, praeire сакраментум, modo Emperorem militibus, modo milites Imperatori commendare, nec deerat Othon protendens manus adorare vulgum, iacere oscula et omnia serviliter pro dominatione. Postquam Universa Classicorum Legio Sacramentum Eius Accepit, Fidens Viribus, et quos Adhuc Singulos Extimulaverat, Accendendos in Commune Ratus Pro Vallo Castorum Ita Coepit. [37] «Quis ad vosprocesserim commilitones, dicere non possum, quia nec privatum me vocare sustineo Princeps a vobis nominatus, nec principem alio imperante. Vestrum quoque nomen in incerto erit Donec Dubitabitur Imperialem Populi Romani in Castris An Hostem Habeatis. Auditisne ut Poena Mea et Supplicium Vestrum Simul Postulentur? Гальбе Викториам, cum in oculis urbis decimari deditos iuberet, quos deprecantis in fidem acceperat. его auspiciis urbem ingressus, quam gloriam ad principatum attulit nisi occisi Obultronii Sabini et Cornelii Marcelli в Испании, Betui Cilonis в Галлии, Fontei Capitonis в Германии, Clodii Macri в Африке, Cingoniii в via, Turpiliani в urbe, Nymphidii в castris? Quae usquam provincia, quae castra sunt nisi cruenta et maculata aut, ut ipse praedicat, emendata et Correcta? nam quae alii scelera, hic remedia vocat, dum falsis nominibus severitatem pro saevitia, parsimoniam pro avaritia, supplicia et contumelias Vestra Disciplinam Appellat. septem a Neronis Fine menses sunt, et iam plus rapuit Icelus quam quod Polycliti et Vatinii et Aegiali perdiderunt. незначительная аварития ac licentia Grassatus esset T. Vinius si ipse imperasset: nunc et subiectos nos habuit tamquam suos et vilis ut Alinos. una illa domus sufficit donativo quod vobis numquam datur et cotidie exprobratur». [38] «Ac ne qua saltem в преемнике Galbae spes esset accersit ab exilio quem tristitia et avaritia sui simillimum iudicabat. vidistis, commilitones, notabili tempestate etiam deos infaustam усыновление аверсантис. idem senatus, idem populi Romani animus est: Vestra virtus ожидание, apud quos омне честный совет робур и sine quibus quamvis egregia невалидное сунт, нон ад болюм, нек ад перикулум воко: омниум милитум арма нобискум сунт, нек уна когорт, тогата защищать нунк Гальбам, сед детинет: cum vos aspexerit, cum Signum meum Accceperit, hoc solum erit certamen, quis mihi plurimum вменен. nullus cunctationis locus est in eo consilio quod non potest laudari nisi peractum». aperire deinde Armamentarium iussit, sine more et ordine militiae, ut praetorianus aut legionarius insignibus suis distingueretur: miscentur auxiliaribus galeis scutisque, nullo tribunorum centurionumve adhortante, sibi quisque dux et praecipuum; pessimorum incitamentum quod boni maerebant. [39] Iam exterritus Piso fremitu crebrescentis seditionis et vocibus in urbem usque resonantibus, egressum interim Galbam et foro adpropinquantem adsecutus Erat; Я Марий Цельс имел laeta rettulerat, cum alii in Palatium redire, alii Capitolium petere, plerique rostra occupanda censerent, plures tantum sendentiis aliorum contra dicerent, utque Evenit in consiliis infelicibus, Optima viderentur quorum tempus effugerat. agitasse Laco ignaro Galba de occidendo Tito Vinio dicitur, sive ut poena eius animos militum mulceret, seu conscium Othonis credebat, ad postremum vel odio. haesitationem attulit tempus ac locus, quia initio caedis orto difficilis modus; et turbavere consilium trepidi nuntii ac proximorum diffugia, languentibus omnium studiis qui primo alacres fidem atque animum ostentaverant. [40] Agebatur huc illuc Galba vario turbae fluctuantis impulsu, completis undique basilicis ac templis, lugubri prospectu. neque populi aut plebis ulla vox, sed attoniti vultus et conversae ad omnia aures; нон тумультус, нон киес, квале великий метус и величае ирэ молчание est. Othoni tamen Armari plebem nuntiabatur; ire praecipitis et occupare pericula iubet. igitur milites Romani, quasi Vologaesum aut Pacorum avito Arsacidarum solio depulsuri ac нон императорем suum inermem et senem trucidare pergerent, disiecta plebe, proculcato senatu, truces Armis, Rapidi equis forum inrumpunt. nec illos Capitoliispectus et imminentium templorum religio et Priores et futuri principes terruere quo minus facerent scelus cuius ultor est quisquis Successit. [41] Viso comminus Armatorum agmine vexillarius comitatae Galbam cohortis (Atilium Vergilionem fuisse tradunt) dereptam Galbae Imaginem Solo adflixit: eo Signo Manifesta в Othonem omnium militum studia, Desertum fuga populi forum, destricta adversus dubitantis tela. iuxta Curtii lacum trepidatione Ferentium Galba proiectus e sella ac provolutus - это крайность eius vocem, но cuique odium aut admiratio fuit, varie prodidere. alii suppliciter interrogasse quid mali meruisset, paucos dies exolvendo donativo deprecatum: plures obtulise ultro percussoribus iugulum: agent ac ferirent, si ita [e] re publica videretur. non interfuit occidentium quid diceret. de percussore non satis constat: quidam Terentium evocatum, alii Laecanium; crebrior fama tradidit Camurium quintae decimae legionis militem impressogladio iugulum eius hausisse. ceteri crura brachiaque (nam pectus tegebatur) foede laniavere; pleraque vulnera feritate et saevitia trunco iam corpori adiecta. [42] Titum inde Vinium invasere, de quo et ipso ambigitur consumpseritne vocem eius instans metus, an proclamaverit no esse ab Othone mandatum ut occideretur. quod seu finxit formidine seu conscientiam coniurationis исповедус есть, huc potius eius vita famaque inclinat, ut conscius sceleris fuerit cuius causa Erat. ante aedem divi Iulii iacuit primo ictu in poplitem, mox ab Iulio Caro legionario milite in utrumque latus transverberatus. [43] Insignem illa die virum Sempronium Densum aetas nostra vidit. центурио - это преторианская когорта, Гальба custodiae Pisonis additus, stricto pugione Comerens Armatis et scelus exprobrans ac modo manu modo voce vertendo in se percussores quamquam vulnerato Pisoni efugium dedit. Piso in aedem Vestae pervasit, исключая мизерикордия публичных услуг и contubernio eius abditus nonрелигиозное неc caerimoniis sed latebra inminens exitium Differentebat, cum advenere Missu Othonis nominatim in caedem eius ardentis Sulpicius Florus e Britannicis cohortibus, nuper a Galba civitate donatus, et Спекулянт Statius Murcus, quibus protractus Piso in foribus templi trucidatur. [44] Nullam caedem Otho maiore laetitia excepisse, nullum caput tam insatiabilibus oculis perlustrasse dicitur, seu tum primum levata omni sollicitudine mens vacare gaudio coeperat, seu Recordatio maiestatis in Galba, amicitiae in Tito Vinio quamvis immitem animum Imagine tristi confuderat, Pisonis ut inimici et aemuli caede laetari ius fasque credebat. praefixa contis capita gestabantur intersigna cohortium iuxta aquilam legionis, certatim ostentantibus cruentas manus qui occiderant, qui interfuerant, qui vere qui false ut pulchrum et memorabile facinus iactabant. plures quam centum viginti libellos praemium exposcentium ob aliquam notabilem illa die Operam Vitellius postea invenit, omnisque conquiri et interfici iussit, non Honori Galbae, sed tradito principibus more munimentum ad praesens, in postum ultionem. [45] Alium crederes senatum, alium populum: ruere cuncti in castra, anteire proximos, certare cum praecurrentibus, increpare Galbam, laudare militum iudicium, exosculari Othonis manum; quantoque magis falsa erant quae fiebant, tanto plura facere. nec aspernabatur singulos Otho, avidum et minacem militum animum voce vultuque tempans. Мариум Цельс, назначенное консульство и Гальбае, usque in extremas res amicum fidumque, ad supplicium expostulabant, industriae eius невинная, quasi malis artibus infensi. caedis et praedarum initium et optimo cuique perniciem quaeri apparebat, sed Othoni nondum auctoritas inerat ad prohibendum scelus: iubere iam poterat. ita Simulatione irae vinciri iussum et maiores poenas daturum adfirmans praesenti exitio subtraxit. [46] Omnia deinde Arbitio Militum acta: Praetorii Praefectos sibi ipsi Legere, Plotium Firmum e manipularibus quondam, tum vigilibus praepositum et incolumi adhuc Galba partis Othonis secutum; adiungitur Licinius Proculus, intima familitate Othonis подозреваемый consilia eius fovisse. urbi Flavium Sabinum praefecere, iudicium Neronis secuti, sub quo andem curam obtinuerat, plerisque Vespasianum fratrem in eo respicientibus. flagitatum ut Vacationes praestari centurionibus solitae remitterentur; namque gregarius миль ut tributum annuum pendebat. quarta pars manipuli sparsa per commeatus aut in ipsis castris vaga, dum mercedem centurioni exolveret, neque modum oneris quisquam neque genus quaestus pensi habebat: per latrocinia et raptus aut servilibus Ministryiis militare otium redimebant. tum locupletissimus quisque Miles Labore Ac Saevitia Fatigari Donec Vacationem Emeret. ubi sumptibus исчерпаны socordia insuper elanguerat, inops pro locuplete et iners pro strenuo in manipulum redibat, ac rursus alius atque alius, eadem egestate ac licentia corrti, ad seditiones et discordias et ad extremum bella Civilia ruebant. Сед Отон не вульги largitione centurionum animos averteret, fiscum suum Vacationes annuas exoluturum promisit, rem haud dubie utilem et a bonis postea principibus увековечивают дисциплинарные фирмы. Laco praefectus, tamquam in insulam seponeretur, ab evocato, quem ad caedem eius Otho praemiserat, confossus; в Marcianum Icelum ut in libertum palam animadversum. [47] Exacto per scelera die novissimum malorum fuit laetitia. vocat сенатум претор городской, certant adulationibus ceteri magistratus, adcurrunt patres: decernitur Othoni tribunicia potestas et nomen Augusti et omnes principum Honores, adnitentibus cunctis abolere convicia ac probra, quae promisce iacta haesisse animo eius nemo sensit; опущенные правонарушения и дистулиссет бревитатэ империи в incerto fuit. Otho cruento adhuc foro per stragem iacentium in Capitolium atque inde in Palatium vectus concedi corpora sepulturae cremarique разрешает. Pisonem Verania uxor ac frater Scribonianus, Titum Vinium Crispina filia composuere, quaesitis redemptisque capitibus, quae venalia interfectores servaverant. [48] Piso unum et tricensimum aetatis annum explebat, fama meliore quam fortuna. fratres eius Magnum Claudius, Crassum Nero interfecerant: ipse diu exul, Quadriduo Caesar,properata Accepte ad hoc tantum maiori fratri praelatus est ut Prior Occideretur. Тит Виний quinquaginta septem annos variis moribus egit. pater illi praetoria familia, maternus avus e proscriptis. prima militia infamis: legatum Calvisium Sabinum habuerat, cuius uxor mala cupidine visendi situm castrorum, per noctem militari habitu ingressa, cum vigilias et cetera militiae munia eadem lascivia temptasset, in ipsis principiis stuprum ausa, et criminis huius reus Titus Vinius споритьбатур. igitur iussu G. Caesaris oneratus catenis, moxmutate temporum dimissus, cursuhonum inoffenso legioni post praeturam praepositus probatusque servili deinceps probro respersus est tamquam scyphum aureum in convivio Claudii furatus, et Claudius postera die soli omnium Vinio fictilibus ministrari iussit. sed Виниус проконсула Галлиам Нарбоненсем суровый интеграк рексит; mox Galbae amicitia in abruptumtractus, audax, callidus, Promptus et, prout animum Intinisset, pravus aut industrius, eadem vi. testamentum Titi ViniiMagnitudine Opum Inritum, Pisonis Supremam voluntatem paupertas Firmavit. [49] Galbae corpus diu ignoreum et licentia tenebrarum plurimis ludibriis vexatum dispensator Argius e Prioribus servis humili sepultura in privatis eius hortis contexit. caput per lixas Calonesque suffixum laceratumque ante Patrobii tumulum (libertus in Neronis punitus a Galba fuerat) postera demum die repertum et cremato iam corpori admixtum est. hunc exitum habuit Servius Galba, tribus et septuaginta annis quinque principes prospera fortuna emensus et Aliino Imperial felicior quam suo. vetus in familia nobilitas, magnae opes: ipsi medium ingenium, magis extra vitia quam cum virtutibus. famae nec incuriosus nec venditator; pecuniae Aliae Non Adpetens, Suae Parcus, Publicae Avarus; amicorum libertorumque, ubi in bonos incidisset, sine reprehensione patiens, si mali forent, usque ad culpam ignarus. sed claritas natalium et metus temporum obtentui, ut, quod signitia Erat, sapientia vocaretur. Dum vigebat aetas militari laude apud Germanas floruit. pro consule Africam умеренный, я старший citeriorem Hispaniam pari iustitia continuit, maior privato visus dum privatus fuit, et omnium consensu capax imperii nisi imperasset. [50] Trepidam urbem ac simul atrocitatem недавний склерис, simul veteres Othonis mores paventem novus insuper de Vitellio nuntius exterruit, ante caedem Galbae подавить ut tantum Superioris Germaniae exercitum descivisse crederetur. Тум дуос омниум смертный импудицития игнавиа люксурия детерримос велут ад пердендум империум фаталитер избранные нон сенатус модо и всадники, quis aliqua pars et cura rei publicae, sed vulgus quoque palam maerere. nec iam недавнее saevae pacis exampla sed repetita bellorum Civilium memoria captam totiens suis exercitibus urbem, Vasitatem Italiae, direptiones provinciarum, Pharsaliam Philippos et Perusiam ac Mutinam, nota publicarum cladium nomina, loquebantur. prope eversum orbem etiam cum de principatu inter bonos certaretur, sed mansisse G. Iulio, mansisse Caeare Augusto victore imperium; mansuram fuisse sub Pompeio Brutoque rem publicam: nunc pro Othone an pro Vitellio in templa ituros? utrasque impias preces, utraque detestanda vota inter duos, quorum bello solum id scires, deteriorem for qui vicisset. erant qui Vespasianum et Arma Orientis augurarentur, et ut potior utroque Vespasianus, ita bellum aliud atque alias cladis horrebant. et ambigua de Vespasiano Fama, solusque omnium ante se principum in melius mutatus est. [51] Nunc initia causasque motus Vitelliani expediam. caeso cum omnibus copyis Iulio Vindice Ferox Praeda Gloriaque Exercitus, ut Cui sine Labore ac periculo ditissimi belli victoria Evenisset, экспедиция и ацием, Praemia Quam stipendia Malebat. diu infructuosam et asperam militiam toleraverant ingenio loci caelique et severitate disciplinae, quam in paced inpacedem discordiae civium resolvunt, paratis utrimque коррупции и perfidia impunita. viri, Arma, equi ad usum et ad decus supererant. sed ante bellum centurias tantum suas turmasque noverant; exercitus finibus provinciarum discernebantur: tum adversus Vindicem Contractae Legiones, seque et Gallias Expertae, quaerere rursus Arma Novasque Discordias; necsocias, ut olim, sed hostis et victos vocabant. nec deerat pars Galliarum, quae Rhenum accolit, easdem partis secuta act tum acerrima instigatrix adversum Galbianos; hoc enim nomen fastidito Vindice indiderant. igitur Sequanis Aeduisque ac deinde, prout opulentia civitatibus Erat, infensi expugnationes urbium, populationes agrorum, raptus penatium hauserunt animo, super avaritiam et adrogantiam, praecipua validiorum vitia, contumacia Gallorum inritati, qui remissam sibi a Galba quartam tributorum partem et publice donatos в ignominiam exercitus iactabant. accessit callide vulgatum, temere Creditum, decimari legiones et Promtissimum quemque centurionum dimitti. unique atroces nuntii, sinistra ex urbe fama; infensa Lugdunensiscolonia et pertinaci pro Nerone fide fecunda слухибус; sed plurima ad fingendum credendumque materies в ipsis castris, odio metu et, ubi viris suas respexant, securitate. [52] Sub ipsas Superioris Anni kalendas Decembris Aulus Vitellius Ingoreem Germaniam ingressus hiberna legionum cum cura adierat: redditi plerisque ordines, remissa ignominia, adlevatae notae; множественные амбиции, quaedam iudicio, в quibus sordis et avaritiam Fontei Capitonis adimendis adsignandisve militiae ordinibus integre mutaverat. nec consularis legati mensura sed in maius omnia accipiebantur. et [ut] Вителлий apud severos humilis, ita comitatem bonitatemque faventes vocabant, quod sine modo, sine iudicio donaret sua, largiretur Aliana; одновременно авидитате импеританди ipsa vitia pro virtutibus интерпретабантур. многократные упражнения в последних упражнениях, если они скромны, спокойны, ита мали и напряжены. sed profusa cupidine et insigni temeritate legati legionum Alienus Caecina et Fabius Valens; e quibus Valens infensus Galbae, tamquamDetectam a se Verginii cunctationem, oppressa Capitonis consilia ingrate tulisset, instigare Vitellium, ardorem militum ostentans: ipsum celebri ubique fama, nullam во Flacco Hordeonio moram; перед Британием, secutura Germanorum auxilia: Male fidas provincias, precarium seni Imperial et brevi Transiturum: Panderet modo sinum et venienti Fortunae Comereret. заслуга dubitasse Verginium equestri familia, ignoto patre, imparem si recepisset imperium, tutum si recusasset: Vitellio tris patris consulatus, censuram, colegium Caesaris et imponere iam Pridem Imperialis Dignationem et auferre privati securitatem. quatiebatur его segne ingenium ut concupisceret magis quam ut speraret. [53] At in Superiore Germania Caecina, Decorus iuventa, corpore ingens, animi immodicus, scito sermone, erecto incessu, studia militum inlexerat. hunc iuvenem Galba, quaestorem in Baetica impigre in partis suas transgressum, legioni praeposuit: mox comertum publicam pecuniam avertisse ut peculatorem flagitari iussit. Caecina aegre passus miscere cuncta et privata vulnera rei publicae malis operire statuit. nec deerant in exercitu semina discordiae, quod et bello adversus Vindicem universus adfuerat, nec nisi occiso Nerone translatus in Galbam atque in eo ipso сакраменто vexillis lesseris Germaniae praeventus erat. et Treviri ac Lingones, quasque alias civitates atrocibus edictis aut godno finium Galba perculerat, hibernis legionum propius miscentur: unde seditiosa коллоквиа и меж языческих коррумпированных миль; et в Verginium предпочитают Cuicumque alii profuturus. [54] Miserat civitas Lingonum vetere instituto dona legionibus dextras, hospitii insigne. legati eorum in squalorem maestitiamque compositi per principia per contubernia modo suas iniurias, modo vicinarum civitatium praemia, et ubi pronis militum auribus accipiebantur, ipsius exercitus pericula et contumelias concentes concendebat animos. nec procul seditione aberant cum Hordeonius Flaccus abire legatos, utque occultior digressus esset, nocte castris excedere iubet. слухи об атроксе, adfirmantibus plerisque interfectos, ac ni sibi ipsi consulerent, for ut acerrimi militum et praesentia conquesti per tenebras et inscitiam ceterorum occiderentur. препятствование в ter se tacito foedere legiones, adciscitur auxiliorum миль, primo подозреваемый тамквам циркумдатис когортибус alisque импульс в легионах параретур, mox eadem acrius volvens, faciliore inter Malos consensu ad bellum quam in темп ad concordiam. [55] Inferioris tamen Germaniae legiones sollemni kalendarum Ianuariarum сакраменто про Galba adactae, multa cunctatione et raris primorum ordinum vocibus, ceteri quietio proximi cuiusque audaciam ожидаемые, insita Morlibus Natura, prope sequi quae piget inchoare. sed ipsis legionibus inerat diversitas animorum: primani quintanique turbidi adeo ut quidam saxa в Гальбе воображает iecerint: quinta decima ac sexta decima legiones nihil ultra fremitum et minas ausae initium erumpendi circspectabant. at in Superiore Exercitu Quarta Ac Duetvicensima Legiones, Isdem Hibernis Tendentes, ipso kalendarum Ianuariarum die dirumpunt, воображает Гальбе, Quarta Legio Promptius, Duetvicensima cunctanter, Mox Consensu. ac ne reverentiam imperii exuere viderentur, senatus populique Romani oblitterata iam nomina sacramento advocabant, nullo legatorum tribunorumve pro Galba nitente, quibusdam, ut in tumultu, notabilius turbantibus. non tamen quisquam in modum contionis aut Offeru locutus; neque enim Erat Adhuc Cui Imputaretur. [56] Spectator flagitii Hordeonius Flaccus consularis legatus aderat, non compescere ruentis, non retinere dubios, non cohortari bonos ausus, sed segnis pavidus et socordia innocens. quattuor centuriones Duetvicensimae Legionis, Nonius Receptus, Donatius Valens, Romilius Marcellus, Calpurnius Repentinus, cum protegerent Galbae Imagines, impetu militum abrepti vinctique. nec cuiquam ultra fides aut memoria Prioris Sacramenti, sed quod in seditionibus Accidit, unde plures erant omnes fuere. Nocte quae kalendas Ianuarias secuta est incoloniam Agrippinensem aquilifer quartae legionis epulanti Vitellio nuntiat quartam et Duetvicensimam legiones proiectis Galbae imaginibus in senatus ac populi Romani verba iurasse. id Sacramentum inane visum: Occupari Nutantem Fortunam et Offerri Principem Placuit. Missi a Vitellio ad legiones legatosque qui descivisse a Galba Superiorem exercitum nuntiarent: proinde aut bellandum adversus desciscentis aut, si concordia et pax Placeat, faciendum Emperorem: et Minore Discrimine sumi principem quam quaeri. [57] Proxima legionis primae hiberna erant et Promptissimus et legatis Фабий Валент. это die Postero Coloniam Agrippinensem cum equitibus legionis auxiliariorumque ingressus Emperorem Vitellium consalutavit. secutae ingenti certamine eiusdem provinciae legiones; et Superior exercitus, speciosis senatus populique Romani nominibus relictis, tertium nonas Ianuarias Vitellio accessit: scires illum Priore biduo non penes rem publicam fuisse. ardorem exercituum Agrippinenses, Treviri, Lingones aequabant, auxilia equos, Arma Pecuniam Offerentes, ut quisque corpore opibus ingenio validus. nec principes modocoloniarum aut castrorum, quibus praesentia ex affluenti et parta victoria magnae spes, sed manipuli quoque et gregarius mi viatica sua et balteos phalerasque, insignia Armum argento Decora, loco pecuniae tradebant, Instinctu et Impetu et avaritia. [58] Igitur laudata militum alacritate Vitellius Ministryia principatus per libertos agi solita in equites Romanos disponit, Vacationes centurionibus ex fisco numerat, saevitiam militum plerosque ad poenam exposcentium saepius adprobat, raro Simulatione vinculorum frustratur. Помпей Propinquus procurator Belgicae statim interfectus; Iulium Burdonem Germanicae classis praefectum astu subtraxit. exarserat in eum iracundia exercitus tamquam Crimen ac mox insidias Fonteio Capitoni struxisset. grata Erat Memoria Capitonis, et apud saevientis occidere palam, ignoscere Non Nisi Falldo licebat: ita in custodia Habitus et post victoriam demum, stratis iam Militum odiis, dimissus est. Interim ut Piaculum Obicitur Centurio Crispinus. сангвиник Capitonis [se] cruentaverat eoque et postulantibus Manifestior et punienti vilior fuit. [59] Юлий деинде Цивилис перикуло освобожденный, препотенс интер Батавос, не супплисио эус эрокс род чужаков. et erant in civitate Lingonum Octo Batavorum cohortes, quartae decimae legionis auxilia, tum discordia temporum a legione digressae, prout inclinassent, grande momentum sociae aut adversae. Нониум, Донатий, Ромилиум, Кальпурниум центурионес, де кибус супра реттулимус, окциди иуссит, дамнатос фидеи криминин, грависсимо интер десцисцентис. accessere partibus Valerius Asiaticus, Belgicae provinciae legatus, quem mox Vitellius genericum adcivit, et Iunius Blaesus, Lugdunensis Galliae rector, cum Italica legione и ala Tauriana Lugduni tenentibus. nec в Raeticis copyiis mora quo minus statim adiungerentur: ne в Britannia quidem dubitatum. 60 [60] Praeerat Trebellius Maximus, per avaritiam ac sordis contemptus exercitui invisusque. Accendebat odium eius Roscius Coelius legatus vicensimae legionis, olim discors, sed Causee Civilium Armum Atrocius Proruperant. Trebellius seditionem et confusum ordinem disciplinae Coelio, spoliatas et inopes legiones Coelius Trebellio obiectabat, cum interim foedis legatorum certaminibus скромный exercitus corrita eoque discordiae ventum ut auxiliarium quoque militum conviciis proturbatus et adgregantibus se Coelio cohortibus alisque Desertus Trebellius ad Vitellium perfugerit. quies provinciae quamquam remoto consulari mansit: rexere legati legionum, pares iure, Coelius audendo potentior. [61] Adiuncto Britannico exercitu ingens viribus opibusque Vitellius duos duces, duo itinera bello destinavit: Фабий Валент adlicere vel, si abnuerent, Vastare Gallias et Cottianis Alpibus Italiam inrumpere, Caecina propioretransitu Poeninis iugis degredi iussus. Valenti loweris exercitus electi cum aquila quintae legionis et cohortibus alisque, данные ad Quadraginta Milia Armatorum; triginta milia Caecina e Superiore Germany ducebat, quorum robur legio unaetvicensima fuit. addita utrique Germanorum auxilia, et quibus Vitellius suas quoque copias supplevit, tota mole belli secuturus. [62] Mira inter exercitum Emperoremque Diversitas: Instare Miles, Arma Poscere, Dum Galliae Trepident, Dum Hispaniae cunctentur: Non obstare hiemem neque ignavae pacis moras: вторжение в Италию, оккупирование городов; ничего в discordiis Civilibus festinatione Tutius, Ubi facto magis quam Consulto Opus Esset. torpebat Vitellius et fortunam principatus inerti luxu ac prodigis epulis praesumebat, medio diei temulentus et sagia gravis, cum tamen ardor et vis militum ultro ducis munia implebat, ut si adesset Emperor et strenuis vel ignavis spem metumve adderet. Instructi Intique Signum Profectionis Exposcunt. nomen Germanici Vitellio statim additum: Caesarem se appellari etiam victor prohibuit. laetum augurium Фабио Валенти тренируется, quem in bellum agebat, ipso profectionis die aquila leni meatu, prout agmen incederet, velut dux viae praevolavit, longumque per spatium is gaudentium militum clamor, ea quies interritae alitis fuit ut haud dubium magnae et prosperae rei omen акциперетур. [63] Et Treviros quidem utsocias securi adiere: Divoduri (Mediomatricorum id oppidum est) quamquam omni comitate кроме subitus pavor terruit, raptis repente Armis ad caedem innoxiae civitatis, non ob praedam aut spoliandi cupidine, sed fuore et rabie et causis incertis eoque difficilioribus remediis, donec precibus ducis mitigati ab excidio civitatis tempavere; caesa tamen ad quattuor milia hominum. этот террор Галлий вторгся ut venienti mox agmini universae civitates cum magistratibus et precibus, stratis per vias feminis puerisque: quaeque alia placamenta hostilis irae, non quidem in bello sed pro pace tendebantur. [64] Nuntium de caede Galbae et imperio Othonis Fabius Valens in civitate Leucorum Acceptit. nec militum animus in gaudium aut formidine permotus: bellum volvebat. Gallis cunctatio exempta est: in Othonem ac Vitellium odium par, ex Vitellio et metus. proxima Lingonum civitas erat, fida partibus. доброкачественное, за исключением скромности certavere, sed brevis laetitia fuit cohortium intemperie, quas a legione quarta decima, ut super memoravimus, отступившие от занятий с Фабием Валентом adiunxerat. iurgia primum, mox rixa inter Batavos et legionarios, дум его aut illis studia militum adgregantur, prope in proelium exarsere, ni Valens animadversione paucorum oblitos iam Batavos imperii admonuisset. frustra adversus Aeduos quaesita belli causa: iussi pecuniam atque Arma deferre gratuitos insuper commeatus praebuere. quod Aedui formidine Lugdunenses gaudio fecere. sed legio Italica et ala Tauriana abductae: когорта duodevicensimam Lugduni, solitis sibi hibernis, relinqui placuit. Манлий Валент legatus Italicae legionis, quamquam bene de partibus заслуживает, nullo apud Vitellium Honore Fuit: secretis eum criminationibus infamaverat Fabius Ignarum et, quo incautior deciperetur, palam laudatum. [65] Veterem inter Lugdunensis [et Viennensis] discordiam proximum bellum Accenderat. multae in vicem clades, crebrius infestiusque quam ut tantum propter Neronem Galbamque pugnaretur. et Galba reditus Lugdunensium поводе irae in fiscum verterat; multus contra в честь Viennensis: unde aemulatio et invidia et uno amne Discretis conexum odium. igitur Lugdunenses extimulare singulos militum et ineverionem Viennensium impellere, obsessam ab illiscoloniam suam, adiutos Vindicis conatus, conscriptas nuper legiones в президиуме Galbae Referendo. et ubi causas odiorum praetenderant, magnitudinem praedae ostendebant, nec iam secreta exhortatio, sed publicae preces: irent ultores, excinderent sedem Gallici belli: cuncta illic externa et hostilia: se, колониам римляне и partem exercitus et prosperarum adversarumque rerumsocias, si fortuna contra смею, иратис не отказывается. [66] His et pluribus in eundem modum perpulerant ut ne legati quidem ac duces partium restingui posse iracundiam exercitus exercitus exercitus exercitus, cum haud ignari Discriminis sui Viennenses, velamenta et infulas praeferentes, ubi agmen incesserat, Arma genua вестигия prensando flexere militum анимос; addidit Valens trecenos Singulis militibus sestertios. tum vetustas dignitasque Coloniae Valuit et Verba Fabi salutem incolumitatemque Viennensium commendantis aequis auribus Accepta; publice tamen Armis Multati, Privateis et promiscis copyis iuvere militem. sed fama consstans fuit ipsum Valentem magna pecunia emptum. is diu sordidus, repente divesmutatem fortunae Male Tegebat, Accensis egestate Longa Cupidinibus Immoderatus et inopi iuventa senex prodigus. lento deinde agmine perfinis Allobrogum ac Vocontiorum ductus exercitus, ipsa itinerum spatia et stativorummutations venditante duce, foedis pactionibus adversus владельцев agrorum et magistratus civitatum, adeo minaciter ut Luco (municipium id Vocontiorum est) сталкивается с рекламой, donec pecunia митигаретур. quotiens pecuniae materia deesset, stupris et Adulteriis exorabatur. sic ad Alpis perventum. [67] Плюс praedae ac sanguinis Caecina hausit. inritaverant turbidum ingenium Helvetii, Gallica gens olim Armis Virisque, mox memoria nominis clara, de caede Galbae ignari et Vitellii imperium abnuentes. initium bello fuit avaritia ac festinatio unaetvicensimae legionis; жадный денежный промах в stipendium castelli quod olim Helvetii suis militibus ac stipendiis tuebantur. aegre id passi Helvetii, interceptis epistulis, quae nomine Germanici exercitus ad Pannonicas legiones ferebantur, centurionem et quosdam militum в custodia retinebant. Caecina belli avidus proximam quamque culpam, antequam paeniteret, ultum ibat: mota prope castra, Vasati agri, direptus longapaces in modum municipii extructus locus, amoeno salubrium aquarum usu frequens; Missi ad Raetica auxilia nuntii ut versos in legionem Helvetios a tergo adgrederentur. [68] Illi ante Discrimen Feroces, in Periculo Pavidi, Quamquam Primo Tumultu Claudium Severum ducem Legerant, Non Arma Noscere, Non Ordines sequi, Non in Unum Consulere. exitiosum adversus ветеранос проелиум, intuta obsidio dilapsis vetustate moenibus; hinc Caecina cum valido exercitu, inde Raeticae alae cohortesque et ipsorum Raetorum iuventus, sueta Armis и другие военные упражнения. unique populatio et caedes: ipsi medio vagi, abiectis Armis, magna pars saucii aut palantes, in montem Vocetium perfugere. ac statim immissa когорта Thraecum depulsi et consectantibus Germanis Raetisque per silvas atque in ipsis latebris trucidati. multa hominum milia caesa, multa sub corona venundata. cumque dirutis omnibus Aventicum gentis caput infesto agmine peteretur, Missi qui dederent civitatem, et deditio Accepta. in Iulium Alpinum e principibus ut concitorem belli Caecina animadvertit: ceteros veniae vel saevitiae Vitellii reliquit. [69] Haud facile dictu est, legati Helvetiorum minus placabilem Emperorem an militem invenerint. civitatis excidium poscunt, tela ac manus in ora legatorum намеренно. ne Vitellius quidem verbis et minis temperabat, cum Claudius Cossus, unus ex legatis, notae facundiae sed dicendi artem apta trepidatione occultans atque eo validior, militis animum mitigavit. ut est mos, vulgus mutabile subitis et tam pronum in misericordiam quam immodicum saevitia fuerat: effusis lacrimis et meliora Constantius postulando imunitatem salutemque civitati impetravere. [70] Caecina paucos in Helvetiis moratus dies dum sendentiae Vitellii certior fieret, simul Transitum Alpium parans, laetum ex Italia nuntium accipit alam Silianam circa Padum Agentem Sacramento Vitellii accessisset. проконсуло Вителлиум Силиани в Африке обитает; mox a Nerone, ut in Aegyptum praemitterentur, exciti et ob bellum Vindicis revocati act tum в Италии manentes, инстинкт декурионума, qui Othonis ignari, Vitellio obstricti robur adventantium legionum et famam Germanici exercitus attollebant, transiere in partis et ut donum aliquod novo principi Firmissima transpadanae Regionis Municipia, Mediolanum ac Novariam et Eporediam et Vercellas, adiunxere. id Caecinae per ipsos compertum. et quia praesidio alae unius latissima Italiae pars defendi nequibat, praemissis Gallorum Lusitanorumque et Britannorum cohortibus et Germanorum vexillis cum ala Petriana, ipse paulum cunctatus est num Raeticis iugis in Noricum flecteret adversus Petronium Vrbicum procuratorem, qui concitis auxiliis et Interruptis Fluminum Pontibus Fidus Othoni putabatur. sed metu ne amitteret praemissas iam cohortis alasque, simul reputans plus gloriae retenta Italia et, ubicumque certatum foret, Noricos in cetera victoriae praemia cessuros, Poenino itinere subsignanum militem et Grave Legionum agmen hibernis adhuc Alpibus transduxit. [71] Otho interim contra spem omnium non deliciis neque desidia torpescere: dilatae voluptates, dissimulata luxuria et cuncta ad Decorem Imperial Composita, eoque plus formidinis adferebant falsae virtutes et vitia reditura. Marium Celsum consulem designatum, per speciem vinculorum saevitiae militum subtractum, Acciri в Capitolium iubet; clementiae titulus e viro claro et partibus inviso petebatur. Цельс константер серватае эрга Гальбам фидеи преступное исповедание, пример ультро импутавит. nec Otho quasi ignosceret sed deos testis mutuae reconciliationis adhibens, statim inter intimos amicos habuit et mox bello inter duces delegit, mansitque Celso velut Fataliter etiam pro Othone fides integra et infelix. laeta primoribus civitatis, празднующая в vulgus Celsi salus ne militibus quidem ingrata fuit, andem virtutem admirantibus cui irascebantur. [72] Par inde exultatio disparibus causis consecuta impetrato Tigellini exitio. Ofonius Tigellinus obscuris родительский, foeda pueritia, impudica senecta, praefecturam vigilum et praetorii и др. praemia virtutum, quia velocius Erat, vitiis adeptus,roughlitatem mox, deinde avaritiam, virilia scelera, exercuit, испорченное ad omne facinus Nerone, quaedam ignaro ausus, ac postremo eiusdem дезертир ac proditor: unde non alium pertinacius ad poenam flagitaverunt, diverso adfectu, quibus odium Neronis inerat et quibus desiderium. apud Galbam Titi Vinii potentia defensus, praetexentis servatam ab eo filiam. haud dubie servaverat, non clementia, quippe tot interfectis, sed efugium in futurum, quia pessimus quisque diffidentia praesentiummutatem pavens adversus publicum odium privatam gratiam praeparat: unde nulla невиновные cura sed vices impunitatis. eo infensior populus, addita ad vetus Tigellini odrecenti Titi Vinii invidia, concurrere ex tota urbe in Palatium ac fora et, ubi plurima vulgi licentia, incircum ac theatra effusi seditiosis vocibus strepere, donec Tigellinus Accepto apud Sinuessanas aquas supremae necessitatis nuntio inter stupra concubinarum et oscula et deformis moras sectis novacula faucibus infamem vitam foedavit etiam exitu sero et inhonesto. [73] Per idem tempus expostulata ad supplicium Calvia Crispinilla variis Frusibus et adversa dissimulantis principis fama periculo exempta est. magistra libidinum Neronis, transgressa in Africam ad instigandum in Arma Clodium Macrum, factem populo Romano haud obscure molita, totius postea civitatis gratiam obtinuit, consulari matrimonio subnixa et apud Galbam Othonem Vitellium inlaesa, mox potens pecunia et Orbitate, quae bonis malisque temporibus iuxta валентен. [74] Crebrae interim et muliebribus blandimentis infectae ab Othone ad Vitellium epistulae Offerebant Pecuniam et Gratiam et quemcumque [e] quietis prodigae vitae legisset. paria Vitellius ostentabat, primo mollius, stulta utrimque et indecora Simulatione, mox quasi rixantes stupra ac flagitia in vicem obiectavere, среднего ложного рода. Отон, revocatis quos Galba miserat legatis, rursus ad utrumque Germanicum exercitum et ad legionem Italicam easque quae Lugduni agebant copyas specie senatus misit. legati apud Vitellium remansere, Promptius quam ut retenti viderentur; преториани, quos per Simulationem officii legatis Otho adiunxerat, remissi antequam legionibus miscerentur. addidit epistulas Fabius Valens nomine Germanici exercitus ad praetorias et Urbanas cohortis de viribus partium magnificas et concordiam Offerentis; increpabat ultro quod tanto ante traditum Vitellio imperium ad Othonem vertissent. [75] Ita promissis simul ac minis temptabantur, ut bello impares, in Pace Nihil Amissuri; neque ideo praetorianorum fides mutata. sed insidiatores ab Othone в Германии, Вителлио в городе Мисси. utrisque frustra fuit, Vitellianis inpune, per tantam hominum multitudinem mutua ignorantia Falltibus: Othoniani novitate vultus, omnibus in vicem gnaris, prodebantur. Vitellius Litteras ad Titianum Fratrem Othonis Composuit, Exitium ipsi Filioque eius minitans ni incolumes sibi mater ac liberi servarentur. et stetit domus utraque, sub Othone incertum an metu: Vitellius victor clementiae gloriam tulit. [76] Primus Othoni fiduciam addidit ex Illyrico nuntius iurasse in eum Dalmatiae ac Pannoniae et Moesiae legiones. idem ex Hispania adlatum laudatusque per edictum Cluvius Rufus: set statim cognitum est conversam ad Vitellium Hispaniam. ne Aquitania quidem, quamquam ab Iulio Cordo in verba Othonis obstricta, diu mansit. nusquam fides aut amor: metu ac necessitate huc illuc mutabantur. eadem formido provinciam Narbonensem ad Vitellium vertit, facilitransitu ad proximos et validiores. longinquae provinciae et quidquid Armum mari dirimitur penes Othonem Manebat, Non Partium Studio, Sed Erat Grande Momentum in nomine urbis ac praetexto senatus, et Occupaverat Animos Prior Auditus. Iudaicum exercitum Vespasianus, сирийские легионы Mucianus сакраменто Othonis adegere; simul Aegyptus omnesque versae в Orientem provinciae nomine eius tenebantur. idem Africae obsequium, initio Carthagine orto neque waitta Vipstani Aproniani proconsulis auctoritate: Crescens Neronis libertus (nam et hi malis temporibus partem se rei publicae faciunt) epulum plebi ob laetitiam недавней империи obtulerat, et populus pleraque sine modo festinavit. Carthaginem ceterae civitates secutae. [77] Sic distractis exercitibus ac provinciis Vitellio quidem ad capessendam principatus fortunam bello opus Erat, Otho ut in multa pace munia imperii obibat, quaedam ex dignitate rei publicae, pleraque contra decus ex praesenti usu propando. консул и брат Тициана в календах Мартиаса ipse; proximos mensis Verginio destinat ut aliquod exercitui Germanico delenimentum; iungitur Verginio Pompeius Vopiscus praetexto veteris amicitiae; plerique Viennensium Honori Datum Interpretabantur. ceteri consulatus ex Destinatione Neronis aut Galbae mansere, Caelio ac Flavio Sabinis in Iulias, Arrio Antonino et Mario Celso in Septembris, quorum Honoribus ne Vitellius Quidem Victor Intercessit. sed Otho pontificatus auguratusque Honoratis iam senibus cumulum dignitatis addidit, aut recens ab exilio reversos nobilis adulescentulos avitis ac paternis sacerdotiis in solacium recoluit. redditus Кадио Руфо, Педио Блезо, Саевино П. . . сенаторский локус. repetundarum criminibus sub Claudio ac Nerone ceciderant: placuit ignoscentibus verso nomine, quod avaritia fuerat, videri maiesstatem, cuius tum odio etiam bonae leges peribant. [78] Eadem largitione civitatum quoque ac provinciarum animos adgressus Hispalensibus et Emeritensibus Familiesum Adiectiones, Lingonibus universis civitatem Romanam, provinciae Baeticae Maurorum civitates dono dedit; nova iura Cappadociae, nova Africae, ostentata magis quam mansura. inter quae necessitate praesentium rerum et Instantibus curis excusata ne tum quidem immemor amorum statuas Poppaeae per senatus Consultum reposuit; Creditus est etiam de celebranda Neronis memoria agitavisse spe vulgum adliciendi. et fuere qui представляет себе сторонника Нерониса: atque etiam Othoni quibusdam diebus populus et Miles, tamquam nobilitatem ac decus adstruerent, Neroni Othoni adclamavit. Ipse in suspenso tenuit, vetandi metu vel agnoscendi pudore. [79] Conversis ad Civile Bellum Animis Externa sine Cura Habebantur. eo audentius Rhoxolani, Sarmatica gens, Priore hieme caesis duabus cohortibus, magna spe Moesiam inruperant, ad novem milia equitum, exferocia et Successu Praedae magis quam pugnae намерение. igitur vagos et incuriosos tertia legio adiunctis auxiliis repente invasit. apud Romanos omnia proelio apta: Sarmatae dispersi aut cupidine praedae могилы onere sarcinarum et lubrico itinerum adempta equorum pernicitate velut vincti caedebantur. namque mirum dictu ut sit omnis Sarmatarum virtus velut extra ipsos. nihil ad pedestrem pugnam tam ignavum: ubi per turmas advenere vix ulla acies obstiterit. sed tum umido die et soluto gelu neque conti neque Gladii, quos praelongos utraque manu regunt, usui, lapsantibus equis et catafractarum pondere. id principibus et nobilissimo cuique tegimen,ferreis lamminis aut praeduro corio consertum, ut adversus ictus непроницаемый ита impetu hostium provolutis inhabile ad resurgendum; simul altitudine et mollitia nivis hauriebantur. Romanus Miles Facilis lorica et Missili Pilo aut lanceis Adsultans, Ubi Res Posceret, Levi Gladio Inermem Sarmatam (neque enim scuto Defendi Mos est) comminus fodiebat, Donec Pauci qui proelio superfuerant paludibus abderentur. ibi saevitia hiemis aut vulnerum absumpti. postquam id Romae compertum, М. Апоний Моэсиам получил триумфальные статуи, Фульв Аврелий и Юлиан Теттий ак Нумизий Лупус, легати легионум, консульский орнаментис донор, laeto Othone et gloriam in se trahente, tamquam et ipse felix bello et suis ducibus suisque exercitibus rem publicam вспомогательный комплект. [80] Parvo interim initio, unde nihil timebatur, orta seditio prope urbi excidio fuit. септимам децимам когортема и колония Остиенси в урбем акчири Отто юсерат; Armandae eius cura Vario Crispino tribuno e praetorianis data. это quo magis vacuus quietis castris iussa exequeretur, vehicula cohortis incipiente nocte onerari aperto Armamentario iubet. tempus в подозрении, causa в преступлении, adfectatio quietis в шумной оценке и et Visa inter temulentos Arma Cupidinem Sui Movere. fremit миль и tribunos centurionesque proditionis arguit, tamquam familiae senatorum ad perniciem Othonis Armarentur, pars ignari et vino Graves, pessimus quisque в случае em praedarum, vulgus, ut mos est, cuiuscumque motus novi cupidum; et obsequia meliorum nox abstulerat. сопротивление трибунам и суровым центурионам; рапта арма, нудари гладии; Insidentes equis urbem ac Palatium petunt. [81] Erat Othoni celebre convivium prioribus feminis virisque; qui trepidi, fortuitusne militum fuor an dolus Emperoris, manere ac deprehendi an fugere et dispergi perculosius foret, modo Constantiam Simulare, modo formidine detegi, simul Othonis vultum intueri; utqueevenit inclinatis adподозрительныйmentibus, cumtimeret Otho, timebatur. sed haud secus Discrimine Senatus quam suo territus et praefectos praetorii ad mitigandas militum iras statim miserat et abire prope omnis e convivio, iussit. tum vero passim magistratus proiectis insignibus, vitata comitum et servorum частая, senes feminaeque per tenebras diversa urbis itinera, rari domos, plurimi amicorum tecta et ut cuique humillimus cliens, incertas latebras petivere. [82] Militum impetus ne foribus quidem Palatii coercitus quo minus convivium inrumperent, ostendi sibi Othonem expostulantes, vulnerato Iulio Martiale tribuno et Vitellio Saturnino praefecto legionis, dum ruentibus obsistunt. unique Arma et Minae, modo in centuriones tribunosque, modo in senatum universum, лимфатис caeco pavore animis, et quia neminem unum destinare irae poterant, licentiam in omnis poscentibus, donec Otho contra decus imperii toro настаивает на precibus et lacrimis aegre cohibuit, redieruntque in castra приглашает невинных. postera die velut capta urbe clausae domus, rarus per vias populus, maesta plebs; deiecti in terram militum vultus ac plus tristitiae quam paenitentiae. manipulatim adlocuti sunt Licinius Proculus et Plotius Firmus praefecti, ex suo quisque ingenio mitius aut horridius. Finis sermonis in eo ut quina milia nummum Singulis militibus numerarentur: tum Otho ingredi castra ausus. atque illum tribuni centurionesque circistunt, abiectis militiae insignibus otium et salutem flagitantes. чувствительность invidiam миль и композитов в obsequium auctores seditionis ad supplicium ultro postulabat. [83] Отон, quamquam turbidis rebus et diversis militum animis, cum optimus quisque remedium praesentis licentiae posceret, vulgus et plures seditionibus et ambitioso imperio laeti per turbas et raptus facilius ad Civile Bellum Imellerentur, simul reputans non posse principatum scelere quaesitum subita скромность и приска тяготеют сетчатки, sed различают urbis et periculo senatus anxius, postremo ita disseruit: «neque ut adfectus Vestros in amorem mei accenderem, commilitones, neque ut animum ad virtutem cohortarer (utraque enim egregie supersunt), sed veni postulaturus вобис темпераментум вестрае fortitudinis et erga me modum caritatis. tumultus proximi initium non cupiditate vel odio, quae multos exercitus in discordiam egere, ac ne detrectatione quidem aut formidine periculorum: nimia pietas Vetra Acrius Quam внимательный Excitavit; нам saepe честный rerum causas, ni iudicium adhibeas, perniciosi exitus consequuntur. imus ad bellum. num omnis nuntios palam audiri, omnia consilia cunctis praesentibus трактари соотношение rerum aut chanceum velocitas patitur? tam nescire quaedam milites quam scire oportet: ita se ducum auctoritas, sic rigor disciplinae habet, ut multa etiam centuriones tribunosque tantum iuberi expediat. si cur iubeantur quaerere Singulis liceat, pereunte obsequio etiam imperium intercidit. an et illic nocte intempesta rapientur Arma? unus alterve perditus ac temulentus (neque enim pluris consternatione proxima insanisse crediderim) centurionis ac tribuni sanguine manus imbuet, Emperoris sui tentorium inrumpet?» [84] «Vos quidem istud pro me: sed in discursu ac tenebris et rerum omnium беспорядки, patefieri occasio etiam adversus me potest. si Vitellio et satellitibus eius eligendi facultas detur, quem nobis animum, quas mentis imprecentur, quid aliud quam seditionem et discordiam optabunt? ne миль центуриони, не центурио трибуно обсекватур, но confusi pedites equitesque in exitium parendo potius, commilitones, quam imperia ducum sciscitando res militares Containerur, et fortissimus in ipso Discrimine Exercitus est qui ante Discrimen vobis Arma et animus sit: mihi consilium. режим et virtutis Vetrae отказаться. paucorum culpa fuit, duorum poena erit: ceteri abolete memoriam foedissimae noctis. nec illas adversus senatum voces ullus usquam exercitus audiat. Caput Imperii et Decora omnium provinciarum ad poenam vocare Non Hercule illi, quos cum Maxime Vitellius in nos Ciet, Germani audeant. ulline Italiae alumni et Romana vere iuventus ad sanguinem et caedem depoposcerit ordinem, cuius splendore et gloria sordis et obscuritatem Vitellianarum partium praestringimus? Nations aliquas occupavit Vitellius, Imaginem quandam exercitus habet, senatus nobiscum est: sic fit ut hinc res publica, inde hostes rei publicae constiterint. фунт? vos pulcherrimam hanc urbem domibus et tectis et congestu lapidum stare Creditis? muta ista et inanima intercidere ac reparari promisca sunt: aeternitas rerum et pax gentium et mea cum Vetra Salus incolumitate senatus Firmatur. hunc auspicato a родитель и conditore urbis nostrae institutum et a regibus usque ad principes continuum et бессмертный, sicut a maioribus accepimus, sic posteris tradamus; nam ut ex vobis senatores, ita ex senatoribus principes nascuntur». [85] Et oratio ad perstringendos mulcendosque militum animos et severitatis modus (neque enim in pluris quam in duos animadverti iusserat) grate Accepta compositique ad praesens qui coerceri not poterant. non tamen quies urbi redierat: strepitus telorum et facies belli, [et] militibus ut nihil in commune turbantibus, ita sparsis per domos occulto habitu, et maligna cura in omnis, quos nobilitas aut opes aut aliqua insignis claritudo слухибус obiecerat: Vitellianos quoque milites venisse in urbem ad studia partium noscenda plerique credebant: unde plena omniaподозрительный и vix secreta domuum sine formidine. Когда было много трепета в публичном доступе, но, что касается того, что нам удалось добиться успеха, анимум vultumque conversis, не было сомнений в том, что мы можем добиться процветания. coacto vero in curiam senatu arduus rerum omnium modus, ne contumax Silentium, ne подозреваемых в свободе; et privato Othoni nuper atque eadem dicenti nota adulatio. igitur versare sendentias et huc atque illuc Torrere, Hostem et Parricidam Vitellium vocantes, Providentissimus quisque vulgaribus conviciis, quidam vera probra iacere, in clamore tamen et ubi plurimae voces, aut tumultu verborum sibi ipsi obstrepentes. [86] Prodigia insuper terrebant diversis auctoribus vulgata:Investibulo Capitolii omissas habenas bigae, cui Victoria institerat, erupisse cella Iunonis maiorem humana speciem, statuam divi Iulii in insula Tiberini amnis sereno et immoto die ab occidente in orientem conversam, prolocutum в Etruria bovem, insolitos Animalium Partus и plura alia rudibus saeculis etiam в темпе наблюдения, quae nunc tantum in metu audiuntur. sed praecipuus et cum praesenti exitio etiam futuri pavor subita inundatione Tiberis, qui immenso auctu proruto ponte sublicio ac strage obstantis molis refusus, non modo iacentia et plana urbis loca, sed secura eius modi casuum implevit: rapti e publico plerique, plures in tabernis et кубилибус перехватчик. слава vulgus inopia quaestus et penuria alimentorum. испорченный застойный участок фундамента, деин ремеанте флюмин дилапса. utque primum vacuus a periculo animus fuit, id ipsum quod paranti экспедиции Отони Campus Martius et via Flaminia iter belli esset obstructum fortuitis vel naturalibus causis in prodigium et omen imminentium cladium vertebatur. [87] Otho lustrata urbe et expensis bello consiliis, quando Poeninae Cottiaeque Alpes et ceteri Galliarum aditus Vitellianis exercitibus claudebantur, Narbonensem Galliam adgredi statuit classe valida et partibus fida, quod reliquos caesorum ad pontem Mulvium et saevitia Galbae in custodia места обитания в numeros legionis composuerat, facta et ceteris spe Honoratae в Posterum militiae. addidit classi Urbanas cohortis et plerosque e praetorianis, viris et robur exercitus atque ipsis ducibus consilium et custodes. Сумма экспедиции Антонио Новелло, Suedio Clementi primipilaribus, Эмилио Паченси, cui ademptum a Galba tribunatum reddiderat, permissa. curam navium Moschus libertus retinebat ad observandam fairiorum fidem immutatus. peditum equitumque copyis Светоний Паулин, Марий Цельс, Анний Галл ректорес дестинати, sed plurima fides Licinio Proculo praetorii praefecto. это Urbanae militiae impiger, bellorum insolens, auctoritatem Paulini, vigorem Celsi, maturitatem Galli, ut cuique Erat, Criminando, quod facillimum factu est, pravus et callidus bonos et скромные anteibat. [88] Sepositus per eos dies Корнелиус Долабелла в колонии Аквинатем, neque arta custodia neque obscura, nullum ob Crimen, sed vetusto nomine et propinquitate Galbae monstratus. multos e magistratibus, magnam consularium partem Othon non participes aut ministros bello, sed comitum specie secum expedire iubet, in quis et Lucium Vitellium, eodem quo ceteroscultu, nec ut Imperialis Fratrem nec ut Hostis. igitur motae urbis curae; nullus ordo metu aut periculo vacuus. primores senatus aetate инвалиди и длинный темп desides, segnis et oblita bellorum nobilitas, ignarus militiae eques, quanto magis occultare et abdere pavorem nitebantur, манифест павиди. nec deerant e contrario qui ambitione stolida conspicua Arma, insignis equos, quidam luxuriosos аппарат conviviorum et inritamenta libidinum ut Instrumentum belli mercarentur. sapientibus quietis et rei publicae cura; levissimus quisque et futuri improvidus spe vana tumens; multi adflicta fide в темпе тревоги, turbatis rebus alacres et per incerta tutissimi. [89] Sed vulgus et magnitudine nimia communium curarum expers populus centire paulatim belli mala, conversa in militum usum omni pecunia, Intintis alimentorum pretiis, quae motu Vindicis haud perinde plebem attriverant, secura tum urbe et provinciali bello, quod inter legiones Galliasque velut внешний вид. nam ex quo divus Augustus res Caesarum composuit, procul et in unius sollicitudinem aut decus populus Romanus bellaverat; sub Tiberio et Gaio tantum pacis adversa [ad] rem publicam pertinuere; Scribonani contra Claudium incepta simul Audita et coercita; Nero nuntiis magis et слухибус quam Armis Depulsus: tum legiones classque et, quod raro alias, praetorianus Urbanusque миль в aciem deducti, Oriens Occidensque et quicquid utrimque virium est a tergo, si ducibus aliis bellatum foret, longo bello materia. fuere qui proficiscenti Othoni moras religionemque nondum conditorum ancilium adferrent: aspernatus est omnem cunctationem ut Neroni quoque exitiosam; et Caecina iam Alpes transgressus extimulabat. [90] Pridie idus Martias commendata patribus re publica reliquias Neronianarumsectionum nondum in fiscum conversas revocatis ab exilio concessit, iustissimum donum et in speciem Magnificum, sed festinata iam Pridem Exilione usu стерильно. mox vocata contione maiesstatem urbis et consensum populi ac senatus pro se attollens, adversum Vitellianas partis скромный диссеруит, inscitiam potius legionum quam audaciam increpans, nulla Vitellii упоминание, sive ipsius ea moderatio, seu scriptor orationis sibi metuens contumeliis in Vitellium abstinuit, quando, ut in consiliis militiae Suetonio Paulino et Mario Celso, ita in rebus Urbanis Galeri Trachali ingenio Othonem ut credebatur; et erant qui genus ipsum orandi noscerent, crebro fori usu celebre et adimplendas populi auris latum et sonans. Clamor vocesque vulgi ex more adulandi nimiae et falsae: квазидиктатор Цезаря или императора Августа prosequerentur, ita studiis votisque certabant, nec metu aut amore, sed ex libidine servitii: ut in familiis, privata cuique стимуляция, et vile iam decus publicum. profectus Otho quietem urbis curasque Empirei Salvio Titiano Fratri Permisit. LIBER SECVNDVS [1] Мне повезло в разнообразной части террарума initia causasque imperio, quod varia sorte laetum rei publicae aut atrox, ipsis principibus prosperum vel exitio fuit. Тит Веспасиан, e Iudaea incolumi adhuc Galba Missus a patre, причинил profectionis officium erga principem et maturam petendis Honoribus iuventam Ferebat, sed vulgus fingendi avidum Dispersrat Accitum в усыновлении. materia sermonibus senium et Orbitas Principis et intemperantia civitatis, donec unus eligatur, multos destinandi. augebat famam ipsius Titi ingenium quantaecumque fortunae capax, декор oris cum quadam maiesstate, prosperae Vespasiani res, praesaga responsa и et inclinatis ad credendum animis loco ominum etiam fortuita. Ubi Corinth, Achaiae urbe, certos nuntios accepit de interitu Galbae et aderant qui Arma Vitellii bellumque adfirmarent, anxius animo paucis amicorum adhibitis cuncta utrimque perlustrat: si pergeret in urbem, nullam officii gratiam in alterius Honorem suscepti, ac se Vitellio sive Othoni obsidem for: sin rediret, offensam haud dubiam victoris, set incerta adhuc victoria et concedente in partis patre filium excusatum. Sin Vespasianus rem publicam susciperet, obliviscendum offensarum de bello agitantibus. [2] Его act talibus inter spem metumque iactatum spes vicit. fuerunt qui accensum desiderio Berenices reginae vertisse iter crederent; Не ненавидя Беренис Ювенилис Анимус, sed gerendis rebus nullum ex eo impedimentum. laetam voluptatibus adulescentiam egit, suo quam patris imperio moderatior. igitur oram Achaiae et Asiae ac laeva maris praevectus, Rhodum et Cyprum insulas, inde сирийский audentioribus spatiis petebat. atque illum cupido incessit adeundi visendique templum Paphiae Veneris, inclitum per indigenas advenasque. haud fuerit longum initia religis, templi ritum, formam deae (neque enim alibi sic habetur) paucis disserere. [3] Conditorem templi regem Aeriam vetus memoria, quidam ipsius deae nomen id perhibent. fama recentior tradit a Cinyra Sacratum Templum Deamque ipsam Conceptam Mari Huc Adpulsam; sed scientiam artemque haruspicum accitam et Cilicem Tamiram intulisse, atque ita pactum ut familiae utriusque posteri caerimoniis praesiderent. mox, ne Honore nullo regium genus Peregrinam Stirpem Antecelleret, ipsa quam intulerant scientia hospites cessere: tantum Cinyrades sacerdos consulitur. hostiae, ut quisque vovit, sed mares deliguntur: certissima fides haedorum fibris. sanguinem arae obfundere vetitum: precibus et igne puro altaria adolentur, nec ullis imbribus quamquam в aperto madescunt. simulacrum deae non effigie humana, continuus orbis latiore initio tenuem in ambitum Metae modo exurgens, установить соотношение in obscuro. [4] Titus spectata opulentia donisque regum quaeque alia laetum antiquitatibus Graecorum genus incertae vetustati adfingit, de navie primum consuluit. postquam pandi viam et mare prosperum accepit, de se per ambages interrogat caesis compluribus hostiis. Sostratus (sacerdotis id nomen Erat) ubi laeta et congruentia exta Magnisque Consultis adnuere deam videt, pauca in praesens et solita Responseens, petito secreto futura aperit. Titus aucto animo ad patrem pervectus suspensis provinciarum et exercituum mentibus ingens rerum fiducia accessit. Profligaverat bellum Iudaicum Vespasianus, obpugnatione Hierosolymorum reliqua, duro magis et arduo opere ob ingenium montis et pervicaciam superstitionis quam quo satis virium obsessis ad tolerandas требует суперэссета. tres, ut supra memoravimus, ipsi Vespasiano legiones erant, exercitae bello: quattuor Mucianus obtinebat в темпе, sed aemulatio et proximi exercitus gloria depulerat segnitiam, Quantque illis roboris Discrimina et Labor, tantum his vigoris addiderat integra quies et inexperti belli ~labor. auxilia utrique cohortium alarumque и regesque ac nomen dispari fama celebre. [5] Vespasianus acer militiae anteire agmen, locum castris capere, noctu diuque consilio ac, si res posceret, manu hostibus obniti, cibo fortuito, vix a gregario milite disrepans; prorsus, si avaritia abesset, antiquis ducibus par. Mucianum e contrario greatia et opes et cuncta privatum modum supergressa extollebant; aptior проповедь, dispositu provisuque Civilium Rerum Peritus: Egregium Principatus Temperamentum, Si Demptis Utriusque Vitiis Solae Virtutes Miscerentur. ceterum hic Zealande, ille Iudaeae praepositus, vicinis provinciarum Administrationibus invidia discordes, exitu demum Neronis positis odiis in medium consuluere, primum per amicos, dein praecipua concordiae fides Titus prava certamina communi utilitate aboleverat, natura atque arte compositus adliciendis etiam Muciani морибус. tribuni centurionesque et vulgus militum industria licentia, per virtutes per voluptates, ut cuique ingenium, adsciscebantur. [6] Antequam Titus adventaret Sacramentum Othonis acceperat uterque exercitus, praecipitibus, ut Adsolet, Nuntiis et tarda Mole Civilis Belli, Quod Longa Concordia Quietus Oriens Tunc Primum Parabat. namque olim validissima inter se civium Arma в Италии Galliave viribus Occidentis coepta; et Pompeio, Cassio, Bruto, Antonio, quos omnis trans mare secutum est Civile Bellum, haud prosperi exitus fuerant; Auditique Saepius в Сирии Iudaeaque Caesares quam Inspecti. nulla seditio legionum, tantum adversus Parthos minae, vario eventu; et proximo Civili bello turbatis aliis inconcussa ibi pax, dein fides erga Galbam. mox, ut Othonem ac Vitellium scelestis Armis res Romanas raptum ire vulgatum est, ne penes ceteros imperii praemia, penes ipsos tantum servitii necessitas esset, fremere миль и viris suas circpicere. septem legiones statim et cum ingentibus auxiliis Zealand Iudaeaque; inde continua Aegyptus duaeque legiones, hinc Cappadocia Pontusque et quicquid castrorum Armeniis praetenditur. Asia et ceterae provinciae nec virorum inopes et pecunia opulentae. Quantum insularum mari cingitur, et parando interim bello secundum tutumque ipsum mare. [7] Non Fallebat Duces Impetus Militum, sed Bellantibus Aliis Placuit Ожидание. Bello Civili Victores victosque numquam Solida Fide Coalescere, не относящийся к Vitellium и Othonem superstitem fortuna faceret. rebus secundis etiam egregios duces insolescere: discordia militis ignavia luxurie et suismet vitiis alterum bello, alterum victoria periturum. igitur Arma в случае em distulere, Vespasianus Mucianusque nuper, ceteri olim mixtis consiliis; Optimus quisque amore rei publicae, multos dulcedo praedarum стимуляциабат, alios ambiguae domi res: ita boni malique causis diversis, studio pari, bellum omnes cupiebant. [8] Sub idem tempus Achaia atque Asia falso exterritae velut Nero adventaret, vario super exitu eius слухи eoque pluribus vivere eum fingentibus credentibusque. ceterorum casus conatusque в contextu operis dicemus: tunc servus e Ponto sive, ut alii tradidere, libertinus ex Italia, citharae et cantus peritus, unde illi super similitudinem oris propior adfallum fides, adiunctis Desertoribus, quos inopia vagos ingentibus promissis corruperat, mare ингредиент; ac vi tempestatum Cythnum insulam detrusus et militum quosdam ex Oriente commeantium adcivit vel abnuentis interfici iussit, et spoliatis negotiatoribus mancipiorum валентиссимум quemque Armavit. centurionemque Sisennam dextras, concordiae insignia, сирийский exercitus nomine ad praetorianosferentem variis artibus adgressus est, donec Sisenna clam relicta insula trepidus et vim metuens aufugeret. поздний террор: multi ad Celebrittem nominis erecti rerum novarum cupidine et odio praesentium. gliscentem в dies famam для обсуждения. [9] Galatiam ac Pamphyliam provincias Calpurnio Asprenati regendas Galba permiserat. datae e classe Misenensi duae triremes ad prosequendum, cum quibus Cythnum insulam tenuit: nec defuere qui trierarchos nomine Neronis Accirent. находится в maestitiam compositus et fidem suorum quondam militum invocans, ut eum в Сирии aut Aegypto сестраент orabat. trierarchi, nutantes seu dolo, adloquendos sibi milites et paratis omnium animis reversurosfirmaverunt. Когда Asprenati cuncta ex fide nuntiata, cuius cohortatione expugnata navis et interfectus quisquis ille Erat. corpus, insigne oculis comaque et torvitate vultus, в Азии atque inde Romam pervectum est. [10] In civitate discordi et ob crebras principummutations inter libertatem ac licentiam incerta parvae quoque res magnis motibus agebantur. Вибий Крисп, pecunia potentia ingenio inter claros magis quam inter bonos, Annium Faustum equestris ordinis, qui temporibus Neronis delationes factitaverat, ad cognitionem senatus vocabat; nam recens Galbae principatu censuerant patres, ut accusatorum causae noscerentur. id senatus Consultum varie iactatum et, prout potens vel inops reus inciderat, infirmum aut validum, retinebat adhuc [aliquid] террорист. et propria vi Crispus incubuerat delatorem fratris sui pervertere, traxeratque magnam senatus partem, ut indefensum et inauditum dedi ad exitium postularent. contra apud alios nihil aeque reo proderat quam Nimia Potentia Accusatoris: dari tempus, edi crimina, quamvis invisum ac nocentem more tamen audiendum censebant. et valuere primo dilataque in paucos dies cognitio: mox Damnatus est Faustus, nequaquam eo adsensu civitatis quem pessimis moribus meruerat: quippe ipsum Crispum easdem Accusationes cum praemio exercuisse meminerant, nec poena criminis sed ultor displicebat. [11] Laeta interim Othoni principia belli, motis ad imperium eius e Dalmatia Pannoniaque exercitibus. fuere quattuor legiones, e quibus bina milia praemissa; ipsae modicis periodlis sequebantur, septima a Galba consscripta, ветераны ундецима ак тертиа децима и прэципуи фама квартадекумани, восстание Британнии компресса. addiderat gloriam Нерон eligendo ut potissimos, unde longa illis erga Neronem fides et erecta в Othonem studia. sed quo plus virium ac roboris e fiducia tarditas inerat. agmen legionum alae cohortesque praeveniebant; et ex ipsa urbe haud spernenda manus, quinque praetoriae cohortes et equitum vexilla cum legione prima, ac deforme insuper auxilium, duo miliagladiatorum, sed per Civilia Arma etiam severis ducibus usurpatum. его копия ректора аддитус Анний Галл, cum Vestricio Spurinna ad ocupandas Padi ripas praemissus, quoniam prima consiliorum frustra ceciderant, нарушитель iam Alpis Caecina, quem sisti внутри Gallias posse speraverat. ipsum Othonem comitabantur speculatorum lecta corpora cum ceteris praetoriis cohortibus, ветерани и преторио, classicorum ingens numerus. nec illi segne aut cordum luxu iter, sed loricaferrea usus est et ante Signa pedes ire, horridus, incomptus famaeque dissimilis. [12] Blandiebatur coeptis fortuna, owna per mare et navis maiore Italiae parte penitus usque ad initium maritimarum Alpium, quibus temptandis adgrediendaeque provinciae Narbonensi Suedium Clementem, Antonium Novellum, Aemilium Pacensem duces dederat. sed Pacensis per licentiam militum vinctus, Антонио Новелло nulla auctoritas: Suedius Clemens ambitioso imperio regebat, ut adversus скромные дисциплинарные порчи, ita proeliorum avidus. Non Italia adiri nec loca sedesque patriae videbantur: tamquam externalitora et urbes hostium urere, Vastare, rapere eo atrocius quod nihil usquam provisum adversum metus. pleni agri, apertae domus; происходят домини-юкста кониугес и либерос, охраняют мир и войну мало вокруг бантур. maritimas tum Alpis tenebat прокуратор Мариус Матурус. is concita gente (nec deest iuventus) arcere provinciae finibus Othonianos намеренно: sed primo impetu caesi disiectique montani, ut quibus temere Collectis, non castra, non ducem noscitantibus, neque in victoria decus esset neque in fuga flagitium. [13] Inritatus eo proelio Othonis миль вертит ирас в муниципалитете Альбинтимилиум. quippe in acie nihil praedae, inopes agrestes et vilia Arma; nec capi poterant, род pernix et gnari locorum: sed Calamitatibus insontium expleta avaritia. auxit invidiam praeclaro exemplo femina Ligus, quae filio abdito, cum simul pecuniam occultari milites credidissent eoque per Cruciatus interrogarent ubi filium occuleret, uterum ostendens latere responseit, nec ullis deinde Terribus aut morte Constantiam vocis egregiae mutavit. [14] Imminere provinciae Narbonensi, in verba Vitellii adactae, classem Othonis trepidi nuntii Fabio Valenti attulere; aderant legaticoloniarum auxilium orantes. duas Tungrorum когортис, quattuor equitum turmas, universam Trevirorum alam cum Iulio Classico praefecto misit, e quibus pars в колонии Foroiuliensi retenta, ne omnibus copyis in terrestre iter versis vacuo mari classis adceleraret. duodecim equitum turmae et lecti e cohortibus adversus hostem iere, quibus adiuncta Ligurum cohors, vetus loci auxilium, et quingenti Pannonii, nondum subsignis. nec mora proelio: sed acies ita instructa ut pars classicorum mixtis paganis in Collis Mari propinquos Exurgeret, Quantum Inter Collis Ac Litus Aequi Loci Praetorianus Miles Expleret, in ipso mari ut adnexa classis et pugnae parata conversa et minaci fronte praetenderetur: Vitelliani, quibus major peditum vis, in equite robur, Alpinos proximis iugis, cohortis densis ordinibus post equitem locant. Trevirorum turmae obtulere se hosti incaute, cum exciperet contra ветеранус миль, simul a Latere Saxis urgeret apta ad iaciendum etiam paganorum manus, qui sparsi inter milites, strenui ignavique, in victoria idem audebant. additus perculsis террор invecta в terga pugnantium classe: ita unique clausi, deletaeque omnes copyiae forent ni victorem exercitum attinuisset obscurum noctis, obtentui fugientibus. [15] Nec Vitelliani quamquam victi quievere: Accitis auxiliis securum hostem ac Successu Rerum Socordius Agentem Invadunt. caesi vigiles, perrupta castra, trepidatum apud navis, donec sidente paulatim metu, occupato iuxta cole defensi, mox inrupere. atrox ibi caedes, et Tungrarum cohortium praefecti sustentata diu acie telis obruuntur. ne Othonianis quidem incruenta victoria fuit, quorum improvide secutos conversi equites survenerunt. ac velut pactis indutiis, ne hinc classis inde eques subitam formidinem inferrent, Vitelliani Retro Antipolim Narbonensis Galliae Municipium, Othoniani Albingaunum Interioris Liguriae Revertere. [16] Corsicam ac Sardiniam ceterasque proximi maris insulas fama victricis classis in partibus Othonis tenuit. sed Corsicam prope adflixit Decumi Pacarii procuratoris temeritas, tanta mole belli nihil in summam profutura, ipsi exitiosa. namque Othonis odio iuvare Vitellium Corsorum viribus статуя, inani auxilio etiam siprovisset. vocatis principibus insulae consilium aperit, et contra dicere ausos, Claudium Pyrrichum trierarchum Liburnicarum ibi navium, Quintium Certum equitem Romanum, interfici iubet: quorum morte exterriti qui aderant, simul ignara et Alieni metus socia imperitorum turba in verba Vitellii iuravere. sed ubi dilectum agere Pacarius et inconditos homines fatigare militiae muneribus occepit, Laborem insolitum perosi infirmitatem suam reputabant: insulam esse quam incolerent, et longe Germaniam virisque legionum; direptos обширный класс etiam quos cohortes alaeque protegerent. et aversi repente animi, nect tamen aperta vi: aptum tempus insidiis legere. digressis qui Pacariumчастотный, nudus et auxilii inops balineis interficitur; trucidati et comites. capita ut hostium ipsi interfectores ad Othonem tulere; neque eos aut Otho praemio adfecit aut puniit Vitellius, in multa conluvie rerum maioribus flagitiis permixtos. [17] Aperuerat iam Italiam bellumque transmiserat, ut supra memoravimus, ala Siliana, nullo apud quemquam Othonis Favore, nec quia Vitellium mallent, sed longa pax ad omne servitium fregerat facilis occupantibus et melioribus incuriosos. florentissimum Italiae latus, Quantum Inter Padum Alpisque Camporum et urbium, Armis Vitellii (namque et praemissae a Caecina cohortes advenerant) tenebatur. capta Pannoniorum cohors apud Cremonam; intercepti centum equites ac mille classici inter Placentiam Ticinumque. quo Successu Vitellianus Miles Non Iam Flumine aut ripis Arcebatur; inritabat quin etiam Batavos transrhenanosque Padus ipse, quem repente contra Placentiam transgressi raptis quibusdam exploratoribus ita ceteros terruere ut adesse omnem Caecinae exercitum trepidi ac falsi nuntiarent. [18] Certum Erat Spurinnae (is enim Placentiam optinebat) necdum venisse Caecinam et, si propinquaret, coercere Intra Munimenta Militem Nec Tris Praetorias Cohortis et Mille Vexillarios cum Paucis equitibus ветерано Exercitui Obicere: sed Indomitus Miles et belli ignarus correptis Signis vexillisque ruere et retinenti duci tela намерения, spretis centurionibus tribunisque: quin prodi Othonem et accitum Caecinam clamitabant. fit temeritatis Alienae приходит Spurinna, primo coactus, mox velle simulans, quo plus auctoritatis inesset consiliis si seditio mitesceret. [19] Postquam в conspectu Padus et nox adpetebat vallari castra placuit. это труд Urbano militi insolitus contundit animos. tum vetustissimus quisque castigare credulitatem suam, metum ac Discrimen ostendere si cum exercitu Caecina Patentibus Campis Tam Paucas Cohortis Circlefudisset. iamque totis castris скромные проповеди, et inserentibus se centurionibus tribunisque laudari Providentia ducis quod columnsiam virium et opum validam robur ac sedem bello legisset. ipse postremo Spurinna, notam culpam exprobrans quam rationem ostendens, relictis exploratoribus ceteros Placentiam reduxit minus turbidos et imperia Accipientis. Solidati muri, propugnacula addita, auctae turres, provisa parataque non Arma modo sed obsequium et parendi amor, quod solum illis partibus defuit, cum virtutis haud paeniteret. [20] В Цецине, velut relicta post Alpis saevitia ac licentia, modeto agmine per Italiam incessit. ornatum ipsius municipia et Coloniae in superbiam trahebant, quod versicolori sagulo, bracas [barbarum tecgmen] indutus togatos adloqueretur. uxorem quoque eius Saloninam, quamquam in nullius iniuriam insignis equo ostroque veheretur, tamquam laesi grababantur, insita Morlibus Natura Recentem aliorum felicitatem acribus oculis introspicere modumque fortunae a nullis magis exigere quam quos in aequo viderunt. Caecina Padum transgressus, temptata Othonianorum fide per conloquium et promissa, isdem petitus, postquam pax et concordia speciosis et inritis nominibus iactata sunt, consilia curasque in obpugnationem Placentiae magnoerrore vertit, gnarus ut initia belliprovissent famam и так далее. [21] Sed primus dies impetu magis quam ветерани exercitus artibus transactus: aperti incautique muros subiere, cibo vinoque praegraves. in eo certamine pulcherrimum амфитеатри опус, situm extra muros, conflagravit, sive ab obpugnatoribus incensum, dum face et gaslis et rocketm ignem in obsessos iaculantur, sive ab obsessis, dum regerunt. Муниципальная вульгус, пронум рекламное подозрение, мошенничество в ignis alimenta credidit a quibusdam ex viciniscoloniis invidia et aemulatione, quod nulla in Italia moles tam capax foret. quocumque casu Accidit, Dum Atrociora Metuebantur, in Levi Habitum, Reddita Securitate, Tamquam Nihil Gravius Pati Potuissent, Maerebant. ceterum multo suorum cruore pulsus Caecina, et nox parandis operibus absumpta. Vitelliani pluteos cratisque et vineas subfodiendis muris protegendisque obpugnatoribus, Othoniani sudis et immensas lapidum ac Plumbi Aerisque Molis Perfringendis Obruendisque Hostibus Expediunt. utrimque pudor, utrimque gloria et diversae exhortationes hinc legionum et Germanici exercitus robur, inde Urbanae militiae et praetoriarum cohortium decus attollentium; illi ut segnem et desidem et circo ac theatris corruptum militem, hi peregrinum et externum increpabant. simul Othonem ac Vitellium celebrantes culpantesve uberioribus inter se proris quam laaudibus стимуляция. [22] Vixdum orto die plena propugnatoribus moenia, fulgentes Armis Virisque Campi: densum legionum agmen, sparsa auxiliorum manus altiora murorum sagittis aut saxis incessere, ignorea aut aevo fluxa comminus adgredi. ingerunt desuper Othoniani Pila librato magis et certo ictu adversus temere subeuntis cohortis Germanorum, cantu truci et more patrio nudis corporibus super umeros scuta quatientium. legionarius pluteis et cratibus tectus subruit muros, instruit aggerem, molitur portas: contra praetoriani dispositos ad id ipsum molaris ingenti pondere ac fragore provolvunt. pars subeuntium obruti, pars confixi et exangues aut Laceri: cum augeret stragem trepidatio eoque acrius e moenibus vulnerarentur, rediere infracta partium fama. et Caecina pudore coeptae temere obpugnationis, ne inrisus ac vanus isdem castris adsideret, traiecto rursus Pado Cremonam petere намеренно. tradidere sese abeunti Turullius Cerialis cum compluribus classicis et Iulius Briganticus cum paucis equitum, hic praefectus alae in Batavis genitus, ille primpilaris et Caecinae haud Alienus, quod ordines in Germany duxerat. [23] Spurinna comperto itinere hostium defensam Placentiam, quaeque acta et quid Caecina pararet, Annium Gallum per Litteras Docet. Gallus legionem primam in auxilium Placentiae ducebat, когорта diffisus paucitati, ne longius obsidium et vim Germanici exercitus parum tolerarent. Ubi pulsum Caecinam pergere Cremonam Acceptit, aegre coercitam legionem et pugnandi ardore usque ad seditionem Progressam Bedriaci sistit. Inter Veronam Cremonamque situs est vicus, duabus iam Romanis cladibus notus infaustusque. Isdem diebus a Martio Macro haud procul Cremona prospere pugnatum; namque Promptus Animi Martius Transvectos navibus Gladiatores in Adversam Padi ripam Repente effudit. turbata ibi Vitellianorum auxilia, и так далее Cremonam fugientibus caesi qui restiterant: sed repressus vincentium impetus ne novis subsidiis Firmati Hostes fortunam proelii mutarent. подозреваемый id Othonianis fuit, omnia ducum facta prave aestimantibus. certatim, ut quisque animo ignavus, procax ore, Annium Gallum et Suetonium Paulinum et Marium Celsum — name eos quoque Otho praefecerat — variis crimibus incessebant. acerrima seditionum ac discordiae incitamenta, interfectores Galbae scelere et metu vaecordes miscere cuncta, modo palam turbidis vocibus, modo occultis ad Othonem litteris; qui humillimo cuique credulus, bonos metuens trepidabat, rebus prosperis incertus et inter adversa melior. igitur Titianum fratrem accitum bello praeposuit. [24] Interea Paulini et Celsi ductu res egregie gestae. angebant Caecinam nequiquam omnia coepta et senescens exercitus sui fama. pulsus Placentia, caesis nuper auxiliis, etiam per concursum exploratorum, crebra magis quam digna memoratu proelia, низший, propinquante Фабио Валенте, ne omne belli decus illuc concederet, рецептrare gloriam avidius quam Consultius properabat. ad duodecimum a Cremona (locus Castorum vocatur)ferocissimos auxiliarium imminentibus viae lucis occultos componit: equites procedere longius iussi et inritato proelio sponte refugi festinationem sequentium elicere, donec insidiae coorerentur. proditum id Othonianis ducibus, et curam peditum Paulinus, equitum Celsus sumpsere. tertiae decimae legionis vexillum, quattuor auxiliorum cohortes et quingenti equites in sinistro locantur; aggerem viae tres praetoriae cohortes altis ordinibus obtinuere; dextra fronte prima legio incessit cum duabus auxiliaribus cohortibus et quingentis equitibus: super hos ex praetorio auxiliisque mille equites, cumulus prosperis aut subsidium Laborantibus, ducebantur. [25] Antequam miscerentur acies, terga vertentibus Vitellianis, Celsus doli prudens repressit suos: Vitelliani temere exurgentes cedente sensim Celso longius secuti ultro in insidias preecipitantur; назовем латерибусные когорты, легионум адверса лоб и др subito discursu terga cinxerant equites. Signum pugnae non statim a Suetonio Paulino pediti datum: cunctator natura et cui cauta potius consilia cumratione quam prospera ex casu Placerent, compleri fossas, aperiri Campum, pandi aciem iubebat, satis cito incipi victoriam ratus ubi provisum foret ne vincerentur. ea cunctatione spatium Vitellianis datum in vineas nexu traducum impeditas refugiendi; et modica silva adhaerebat, unde rursus ausi Rapidissimos praetorianorum equitum interfecere. vulneratur rex Эпифан, иммигрант про Отона pugnam ciens. [26] Tum Othonianus pedes erupit; protrita hostium acie versi in fugam etiam qui subveniebant; nam Caecina Non Simul Cohortis sed Singulas Acciverat, Quae Res in Proelio Trepidationem auxit, cum Dispersos nec Usquam validos Pavor Fugientium Abriperet. orta et in castris seditio quod non ununiversi ducerentur: vinctus praefectus castrorum Iulius Gratus, tamquam fratri apud Othonem militanti proditionem ageret, cum fratrem eius, Iulium Frontonem tribunum, Othoniani sub eodem crimine vinxissent. ceterum ea ubique formido fuit apud fugientis resultantis, in acie pro vallo, ut deleri cum universo exercitu Caecinam potuisse, ni Suetonius Paulinus receptui cecinisset, utrisque in partibus percrebruerit. timuisse se Paulinus ferebat tantum Insuper Laboris Atque Itineris, ne Vitellianus Miles Recens e Castris Fessos Adgrederetur et Perculsis Nullum Retro Subsidium Foret. Apud Paucos ea ducis Ratio Probata, в vulgus adverso слухи fuit. [27] Haud proinde id Damnum Vitellianos in metum Compulit Quam Ad Modetiam Composuit: nec solum apud Caecinam, qui culpam in militem conferebat seditioni magis quam proelio paratum: Fabii quoque Valentis copyiae (iam enim Ticinum venerat) posito хостиум презрение и рецептранди декорис купидин reverentius et aequalius duci parebant. gravis alioquin seditio exarserat, quam altiore initio (neque enim rerum a Caecina gestarum ordinem interrumpi oportuerat) repetam. когорты Батаворум, квас Белло Неронис в четверть десятого легиона, отступившие, с британскими силами, аудито Вителлии Моту в гражданском Лингонуме Фабио Валенти, adiunctas rettulimus, превосходный возраст, но cuiusque legionis tentoria accessissent, принуждение к четвероногим, ablatam Neroni Italiam atque omnem belli fortunam in ipsorum manu sitam iactantes. contumeliosum id militibus, acerbum duci; коррумпированная юргияс aut Rixis Disciplina; ad postremum Валент и петуланция этиам перфидиам подозреваемый. [28] Igitur nuntio adlato pulsam Trevirorum alam Tungrosque a classe Othonis et Narbonensem Galliamcirciri, simul curasociastuendi et militari astu cohortis turbidasac, si una forent, praevalidas dispergendi, partem Batavorum ire in subsidium iubet. quod ubi Auditum vulgatumque, maerere socii, fremere legiones. orbari se fortissimorum virorum auxilio; veteres illos et tot bellorum victores, postquam in conspectu sit hostis, velut ex acie abduci. si provincia urbe et salute imperii potior sit, omnes illuc sequerentur; sin victoriae [sanitas sustentaculum] columen in Italia verteretur, non abrumpendos ut corpori validissimos artus. [29] Haecferociter iactando, postquam immissis lictoribus Valens coercere seditionem coeptabat, ipsum invadunt, saxa iaciunt, fugientem sequuntur. spolia Galliarum et Viennensium aurum, pretia Laborum suorum, occultare clamitantes, direptis sarcinis tabernacula ducis ipsamque humum pilis et lanceis rimabantur; нам Валент сервили вести апуд декурионем эквитум тегебатур. tum Alfenus Varus praefectus castrorum, deflagrante paulatim seditione, addit consilium, vetitis obire vigilias centurionibus, omisso Tubee Sono, quo Miles Ad Belli Munia Cietur. igitur torpere cuncti, осмотрительно inter se attoniti et id ipsum quod nemo regeret paventes; Silentio, Patientia, Postremo Precibus ac lacrimis veniam querebant. ut vero deformis et flens et praeter spem incolumis Valens Processit, gaudium miseratio благосклонность: versi in laetitiam, ut est vulgus utroque immodicum, laudantes gratantesquecircudatum aquilissignisque in tribunalferunt. ille utili moderatione non supplicium cuiusquam poposcit, ac ne dissimulans подозреваемый foret, paucos incusavit, gnarus civilibus bellis plus militibus quam ducibus licere. [30] Munientibus castra apud Ticinum de adversa Caecinae pugna adlatum, et prope renovata seditio tamquam Fracee et cunctationibus Valentis proelio defuissent: nolle requiem, Non ожидаемого ducem, anteire Signa, urgee Signiferos; Rapido Agmine Caecinae iunguntur. improspera Valentis fama apud exercitum Caecinae Erat: expositos se tanto pauciores integris hostium viribus querebantur, simul in suam excusationem et adventantium robur per adulationem attollentes, ne ut victi et ignavi despectarentur. et quamquam plus virium, prope duplicatus legionum auxiliorumque numerus Erat Valenti, studia tamen militum in Caecinam inclinabant, super benignitatem animi, qua propior habebatur, etiam vigore aetatis, proceritate corporis et quodam inani favoure. hinc aemulatio ducibus: Caecina ut foedum ac maculosum, ille ut tumidum ac vanum inridebant. sed condito odio eandem utilitatem fovere, crebris epistulis sine respectu veniae probra Othoni obiectantes, cum duces partium Othonis quamvis uberrima conviciorum в воздержании от Vitellium materia. [31] Sane ante utriusque exitum, quo egregiam Otho famam, Vitellius flagitiosissimam meruere, minus Vitellii ignavae voluptates quam Othonis flagrantissimae libidines timebantur: addiderat huicerrorem atque odium caedes Galbae, contra illi initium belli nemo imputabat. Vitellius ventre et gula sibi inhonestus, Otho luxu saevitia audacia rei publicae exitiiosior ducebatur. Coniunctis Caecinae ac Valentis copyis nulla ultra penes Vitellianos mora quin totis viribus certarent: Otho Consultavit trahi bellum an fortunam experiri Placeret. [32] Tunc Светоний Паулинус dignum fama sua ratus, qua nemo illa tempestate militaris rei callidior habebatur, de toto Genere belli Censere, festinationem hostibus, moram ipsis utilem disseruit: exercitum Vitellii universum advenisse, nec multum virium a tergo, quoniam Galliae tumeant et et deserere Rheni ripam inrupturis tam infestis nationalibus non conducat; Britannicum Militem Hoste et Mari Distineri: Hispanias Armis Non Ita Redundare; provinciam Narbonensem incursu classis et adverso proelio contremuisse; clausam Alpibus et nullo maris subsidio transpadanam Italiam atque ipso Transitu Exercitus Wastam; non frumentum usquam exercitui, nec exercitum sine copyis retineri posse: iam Germanos, quod genus militum apud hostis atrocissimum sit,tracto in aestatem bello, fluxis corporibus,mutatem soli caelique haud toleraturos. много красивых импульсов для taedia et moras evanuisse. contra ipsis omnia opulenta et fida, Pannoniam Moesiam Dalmatiam Orientem cum integris exercitibus, Italiam et caput rerum urbem senatumque et populum, numquam obscura nomina, etiam si aliquando obumbrentur; publicas privatasque opes et immensam pecuniam, inter Civilis Discordias Ferro validiorem; corpora militum aut Italiae sueta aut aestibus; obiacere flumen Padum, tutas viris murisque urbis, e quibus nullam hosti cessuram Placentiae defensione exploratum: proinde duceret bellum. paucis diebus quartam decimam legionem, magna ipsam fama, cum Moesicis copyis adfore: tum rursus deliberaturum et, si proelium placuisset, auctis viribus certaturos. [33] Accedebat cententiae Паулини Мариус Цельс; там же, где Аннио Галло, paucos ante dies lapsu equi adflicto, Missi qui consilium eius sciscitarentur rettulerant. Отон pronus ad decertandum; frater eius Titianus et praefectus praetorii Proculus, imperitia propantes, fortunam et deos et numen Othonis adesse consiliis, adfore conatibus testabantur, neu quis obviam ire sendentiae auderet, in adulationem concesserant. postquam pugnari placitum, interesse pugnae Emperorem и seponi melius foret dubitavere. Паулино и Селсо я не против, ne principem obiectare perculis viderentur idem illi deterioris consilii auctores perpulere ut Brixellum concederet ac dubiis proeliorum exemptus summae rerum et imperii se ipsum reservaret. is primus dies Othonianas partis adflixit; namque et cum ipso praetoriarum cohortium et speculatorum equitumque valida manus discessit, et remanentium fractus animus, quandoподозрительные дуцесы и Otho, cui uni apud militem fides, dum et ipse non nisi militibuscredit, империя дукум в incerto reliquerat. [34] Nihil eorum Vitellianos Fallebat, Crebris, ut in Civili Bello, Transfugiis; et exploratores cura diversa sciscitandi sua no occultabant. Quieti Intique Caecina ac Valens, quando Hostis Impridentia rueret, quod loco sapientiae est, Alienam Stultitiam Opperiebantur, inchoato ponte Transitum Padi Simulantes Adversus Obpositam Gladiatorum Manum, ac ne ipsorum миль segne otium tereret. naves pari inter se spatio, validis utrimque trabibus conexae, adversum in flumen dirigebantur, iactis super ancoris quaefirmitatem pontis continentent, sed ancorarum funes Non Extensi Fluitabant, ut augescente flumine inoffensus ordo navium attolleretur. claudebat pontem imposita turris et in extremam navem educta, unde tormentis ac machinis hostes propulsarentur. Отониани в рипа туррим струсерант саксак и лица иакулабантур. [35] Et erat insula amne medio, in quam Gladiatores navibus molientes, Germani nando praelabebantur. ac forte pluris transgressos completis Liburnicis per Promtissimos Gladiatorum Macer adgreditur: sed neque ea Constantia Gladiatoribus ad proelia quae militibus, nec proinde nutantes e navibus quam stabili gradu e ripa vulnera derigebant. et cum variis trepidantium inclinationibus mixti remiges propugnatoresque turbarentur, desilire in vada ultro Germani, retentare puppis, scandere foros aut comminus mergere: quae cuncta in oculis utriusque exercitus quanto laetiora Vitellianis, tanto acrius Othoniani causam auctoremque кладис детестабантур. [36] Et proelium quidem, abruptis quae supererant navibus, fuga diremptum: Macer ad exitium poscebatur, iamque vulneratum eminus lancea strictisgladiis invaserant, cum intercursu tribunorum centurionumque protegitur. nec multo post Vestricius Spurinna iussu Othonis, relicto Placentiae modico praesidio, cum cohortibus subvenit. dein Flavium Sabinum consulem designatum Otho rectorem copyis misit, quibus Macer praefuerat, laeto milite admutetem ducum et ducibus ob crebras seditiones tam infestam militiam aspernantibus. [37] Invenio apud quosdam auctores pavore belli seu fastidio utriusque principis, quorum flagitia ac dedecus apertiore in dies fama noscebantur, dubitasse exercitus num posito certamine vel ipsi in medium Consultarent, vel senatui разрешенный легере императорем, atque eo duces Othonianos spatium ac moras suasisse, praecipua spe Paulini, quod vetustissimus consularium et militia clarus gloriam nomenque Britannicis экспедицияibus meruisset. эго ut concesserim apud paucos tacito voto quietem pro discordia, bonum et невиновность principem pro pessimis ac flagitiosissimis expetitum, ita neque Paulinum, qua prudentia fuit, sperasse cordissimo saeculo tantam vulgi moderationem reor ut qui pacem belli amore turbaverant, bellum pacis caritate deponerent, neque aut exercitus linguis moribusque dissonos in hunc consensum potuisse объединения, aut legatos ac duces magna ex parte luxus egestatis scelerum sibi conscios nisi pollutum obstrictumque заслуги suis principem passuros. [38] Vetus ac iam pridem insita Morlibus Potentiae Cupido cum Imperii Magnitudine Adolevit erupitque; нам rebus modicis aequalitas facile habebatur. sed ubi subacto orbe et aemulis urbibus regibusve excisis securas opes concupiscere вакуумный fuit, prima inter patres plebemque certamina exarsere. modo turbulenti tribuni, modo consules praevalidi, et in urbe ac foro temptamenta Civilium bellorum; mox e plebe infima C. Marius et nobilium saevissimus L. Sulla victam Armis libertatem in dominationem verterunt. post quos Cn. Помпей оккультиор нон мелиор и numquam postea nisi de principatu quaesitum. non disessere ab Armis в Фарсалии ac Philippis civium legiones, nedum Othonis ac Vitellii exercitus sponte posituri bellum fuerint: eadem illos deum ira, eadem hominum rabies, eaedem scelerum causae in discordiam egere. quod Singulis velut ictibus transacta sunt bella, ignavia principum factum est. sed me veterum novorumque morum reputatio longius tulit: nunc ad rerum ordinem venio. [39] Profecto Brixellum Othone почитай империю пенес Тицианум фратрем, vis ac potestas penes Proculum praefectum; Цельс и Паулин, cum prudentia eorum nemo uteretur, inani nomine ducum Aliae culpae praetendebantur; tribuni centurionesque ambigui quod spretis melioribus determimi valebant; миль alacer, qui tamen iussa ducum интерпретари quam exequi молоток. promoveri ad quartum a Bedriaco castra placuit, adeo imperite ut quamquam verno tempore anni et totcircum amnibus penuria aquae fatigarentur. ibi de proelio dubitatum, Othone per Litteras Flagitante ut Maturarent, militibus ut Imperator Pugnae Adesset Poscentibus: Plerique Copias Trans Padum Agentis Acciri Postulabant. nec proinde diiudicari potest quid Optimum factu fuerit, quam pessimum fuisse quod factum est. [40] Non ut ad pugnam sed ad bellandum profecti confluentis Padi et Ardae fluminum, sedecim inde milium spatio distanceis, petebant. Celso et Paulino abnuentibus militem itinere fessum, sarcinis Gravem obicere Hosti, non omissuro quo minus expeditus et vix quattuor milia passuum Progressus aut incompositos in agmine aut dispersos et vallum molientis adgrederetur, Titianus et Proculus, ubi consiliis vincerentur, ad ius imperii транзитный. aderat sane citus equo Numida cum atrocibus mandatis, quibus Otho increpita ducum signitia rem in Discrimen mitti iubebat, aeger mora et spei impatiens. [41] Eodem die ad Caecinam operi pontis Intentum duo praetoriarum cohortium tribuni, conloquium eius postulantes, venerunt: audire condiciones ac reddere parabat, cum praecipites exploratores adesse hostem nuntiavere. Прерывание трибунора, eoque incertum fuit insidias an proditionem vel aliquod fairtum consilium coeptaverint. Caecina dimissis tribunis revectus in castra datum iussu Fabii Valentis pugnae Signum et Militem in Armis Invenit. dum legiones de ordine agminis sortiuntur, equites prorupere; et mirum dictu, a paucioribus Othonianis quo minus in vallum inpingerentur, Italicae legionis virtute deferriti sunt: ea strictis mucronibus redire pulsos et pugnam summaryre coegit. disposita Vitellianarum legionum acies sine trepidatione: etenim quamquam vicino hoste aspectus Armum Densis arbustis prohibebatur. apud Othonianos pavidi duces, миль ducibus infensus, mixta vehicula et lixae, et praeruptis utrimque fossis via quieto quoque agmini angusta. оговаривать алии, сигна суа, кваерере алии; incertus undique clamor adcurrentium, vocantium: ut cuique audacia vel formido, in primam postremamve aciem prorumpebant aut relabebantur. [42] Attonitas subitoerrore mentis falsum gaudium in languorem vertit, repertis qui descivisse a Vitellio exercitum ementirentur. это слухи о ab exploratoribus Vitellii dispersus, an in ipsa Othonis parte seu dolo seu forte surrexerit, parum comertum. omisso pugnae ardore Othoniani ultro salutavere; и др. враждебное бормотание, кроме, plerisque suorum ignaris quae causa salutandi, metum proditionis fecere. tum incubuit hostium acies, integris ordinibus, robore et numero praestantior: Othoniani, quamquam dispersi, pauciores, fessi, proelium tamen acriter sumpsere. et per locos arboribus ac vineis impeditos non una pugnae facies: comminus eminus, catervis et cuneis concurrebant. in aggere viae conlato gradu corporibus et umbonibus niti, omisso pilorum iactu Gladiis et securibus galeas loricasque perrumpere: noscentes inter se, ceteris conspicui, in eventum totius belli certabant. [43] Forte inter Padum viamque Patenti Campo Duae Legiones Congressae Sunt, pro Vitellio unaetvicensima, Cui Cognomen Rapaci, Vetere Gloria Insignis, e Parte Othonis Prima Adiutrix, Non ante in Aciem Deducta, sed Ferox et Novi Decoris Avida. primani stratis unaetvicensimanorum principiis aquilam abstulere; quo dolore accensa legio et impulit rursus primanos, interfecto Orfidio Benigno legato и plurima Signa Vexillaque ex Hostibus Rapuit. a parte alia propulsa quintanorum impetu tertia decima legio,circuventi plurium adcursu quartadecimani. et ducibus Othonis iam pridem profugis Caecina ac Valens subsidiis suosfirmabant. accessit recens auxilium, Varus Alfenus cum Batavis, fusa Gladiatorum manu, quam navibus transvectam obpositae когорты в ipso flumine trucidaverant: ita victores latus hostium invecti. [44] Et media acie perrupta fugere passim Othoniani, Bedriacum petentes. immensum id spatium, obstructae strage corporum viae, quo plus caedis fuit; neque enim civilibus bellis capti in praedam vertuntur. Светоний Паулин и Лициний Proculus diversis itineribus castra vitavere. Vedium Aquilam tertiae decimae legionis legatum irae militum inconsultus pavor obtulit. multo adhuc die vallum ingressus clamore seditiosorum et fugaciumcircumstrepitur; нон пробрис, нон манибус абстинентный; Desertorem proditoremque increpant, nullo proprio crimine eius sed more vulgi suum quisque flagitium aliis obiectantes. Titianum et Celsum nox iuvit, dispositis iam excubiis conpressisque militibus, quos Annius Gallus consilio precibus auctoritate flexerat, ne super cladem adversae pugnae suismet ipsi caedibus saevirent: sive finis bello venisset seu резюме Arma Mallent, unicum victis in consensu леваментум. при прочих равных условиях: преторианские мили нон добродетель се sed proditione victum fremebat: ne Vitellianis quidem incruentam fuisse victoriam, pulso equite, rapta legionis aquila; superesse cum ipso Othone militum quod trans Padum fuerit, venire Moesicas legiones, magnam exercitus partem Bedriaci remansisse: hos certe nondum victos et, si ita хорек, честный в acie perituros. его cogitationibus truces aut pavidi extrema отчаянный ad iram saepius quam in formidinem stilabantur. [45] At Vitellianus exercitus ad quintum a Bedriaco lapidem consedit, non ausis ducibus eadem die obpugnationem castrorum; simul voluntaria deditio sperabatur: sed expeditis et tantum ad proelium egressis munimentum fuere Arma et victoria. postera die haud ambigua Othoniani exercitus voluntate et qui ferociores fuerant ad paenitentiam inclinantibus Missa Legatio; nec apud duces Vitellianos dubitatum quo минус pacem concederent. legati paulisper retenti: ea res haesitationem attulit ignaris adhuc an impetrassent. mox remissa legatione patuit vallum. tum victi victoresque in lacrimas effusi, sortem Civilium Armum Misera Laetitia detestantes; isdem tentoriis alii fratrum, alii propinquorum vulnera fovebant: spes et praemia in ambiguo, certa funera et luctus, nec quisquam adeo mali expers ut non aliquam mortem maereret. requisitum Orfidii legati corpus Honore Solito Crematur; paucos necessarii ipsorum sepelivere, ceterum vulgus super humum relictum. [46] Opperiebatur Otho nuntium pugnae nequaquam trepidus et consilii certus. maesta primum fama, dein profugi e proelio perditas res patefaciunt. нон ожидавит милитум ардор воцем императорис; bonum haberet animum iubebant: superesse adhuc novas viris, et ipsos extrema passuros ausurosque. neque erat adulatio: ire in aciem, excitare partium fortunam Furore quodam et Institutionu Fragrabant. qui procul adstiterant, blendere manus, et proximi prensare genua, propissimo Plotio Firmo. является претория префектус идентидем или рабат не fidissimum exercitum, не оптимальные заслуги милитес desereret: maiore animo tolerari adversa quam relinqui; Fortis et Strenuos etiam contra fortunam настаивают на том, чтобы действовать, робость и игнавос до отчаяния формидином. quas inter voces ut flexerat vultum aut induraverat Otho, clamor et gemitus. nec praetoriani tantum, proprius Othonis миль, sed praemissi e Moesia andem obstinationem adventantis exercitus, legiones Aquileiam ingressas nuntiabant, ut nemo dubitet potuisse renovari bellum atrox, lugubre, incertum victis et victoribus. [47] Ipse aversus a consiliis belli 'hunc' inquit 'animum, hanc virtutem Vestra ultra periculis obicere nimis grande vitae meae pretium puto. quanto plus spei ostenditis, si vivere Placeret, tanto pulchrior mors erit. эксперты в vicem sumus ego ac fortuna. nec tempus conputaveritis: difficilius est tempare felicitati qua te non putes diu usurum. Civile bellum a Vitellio coepit, et ut de principatu certaremusarmis initium illic fuit: ne plus quam semel certemus penes me exemplum erit; hinc Othonem posteritas aestimet. fruetur Vitellius fratre, coniuge, liberis: mihi non ultione neque solaciis opus est. alii diutius imperium tenuerint, nemo tam fortiter reliquerit. an ego tantum Romanae pubis, tot egregios exercitus sterni rursus et rei publicae eripi patiar? съешьте hic mecum animus, tamquam perituri pro me fueritis, set este суеверия. nec diu moremur, ego incolumitatem Vestram, vos Constantiam meam. множественное число крайних мест loqui pars ignaviae est. praecipuum Destinis meae documentum habete quod de nemine queror; nam incusare deos vel homines eius est qui vivere velit». [48] Talia locutus, ut cuique aetas aut dignitas, comiter appellatos, irent prope neu remanendo iram victoris asperarent, iuvenes auctoritate, senes precibus movebat, placidus ore, intrepidus verbis, intempestivas suorum lacrimas coercens. дари navis ac vehicula abeuntibus iubet; libellos epistulasque studio erga se aut in Vitellium contumeliis insignis abolet; pecunias distribuit parce nec ut periturus. mox Salvium Cocceianum, fratris filium, prima iuventa, trepidum et maerentem ultro solatus est, laudando pietatem eius, castigando formidinem: an Vitellium tam inmitis animi for ut pro incolumi tota domo ne hanc quidem sibi gratiam redderet? mereri se festinato exitu clementiam victoris; нон эним ультима отчаяние sed poscente proelium exercitu remisisse rei publicae novissimum casum. satis sibi nominis, satis posteris suis nobilitatis quaesitum. post Iulios Claudios Servios se primum in familiam novam imperium intulisse: proinde erecto animo capesseret vitam, neu patruum sibi Othonem fuisse aut oblivisceretur umquam aut nimium meminisset. [49] Post quae dimotis omnibus paulum requievit. Atque Illum Supremas IAM Curas Animo Volutantem Repens Tumultus Avertit, Nuntiata Consternatione Ac licentia Militum; namque abeuntibus exitium minitabantur, atrocissima in Verginium vi, quem clausa domo obsidebant. increpitis seditionis auctoribus regressus vacavit abeuntium adloquiis, donec omnes inviolati digrederentur. vesperascente die sitim haustu gelidae aquae sedavit. tum adlatis pugonibus duobus, cum utrumque pertemptasset, alterum capiti subdidit. et explorato iam profectos amicos, noctem quietam, utque adfirmatur, non insomnem egit: luce prima in ferrum pectore incubuit. ad gemitum morientis ingressi liberti servique et Plotius Firmus praetorii praefectus unum vulnus invenere. гриб зрелый; амбициоз id precibus petierat ne amputaretur caput ludibrio futurum. tulere corpus praetoriae cohortes cum laaudibus et lacrimis, vulnus manusque eius exosculantes. quidam militum iuxta rogum interfecere se, non noxa neque ob metum, sed aemulatione Decoris et caritate principis. ac postea promisce Bedriaci, Placentiae aliisque in castris celbratum id genus mortis. Othoni sepulchrum extructum est modicum et mansurum. hunc vitae Finem habuit septimo et tricensimo aetatis anno. [50] Origo illi e municipio Ferentio, pater consularis, avus praetorius; maternum род impar nect tamen indecorum. pueritia ac iuventa, qualem monstravimus. duobus facinoribus, altero flagitiosissimo, altero egregio, tantundem apud postos meruit bonae famae Quantum Malae. ut conquirere fabulosa et fictis oblectare legentium animos procul gravitate coepti operis crediderim, ita vulgatis traditisque demere fidem non ausim. die, quo Bedriaci certabatur, avem invisitata specie apud Regium Lepidum celebri luco consedisse incolae memorant, nec deinde coetu hominum autcircvolitantium alitum territam pulsamve, donec Otho se ipse interficeret; tum ablatam ex oculis: et tempora reputantibus initium Finemque miraculi cum Othonis Exitu Competisse. [51] In funere eius novata luctu ac dolore militum seditio, nec erat qui coerceret. ad Verginium versi, modo ut рецептет империум, nunc ut legatione apud Caecinam ac Valentem fungeretur, minitantes orabant: Verginius per aversam domus partem Furtim Diressus Inrumpentis Frustratus est. Earum Que Brixelli Egerant Cohortium Preces Rubrius Gallus Tulit, et venia statim Impetrata, concedentibus ad victorem per Flavium Sabinum iis copyiis quibus praefuerat. [52] Posito ubique bello magna pars senatus extremum Discrimen Adiit, profecta cum Othone ab urbe, dein Mutinae relicta. illuc adverso de proelio adlatum: sed milites ut falsum слухем aspernantes, quod infensum Othoni senatum arbitrabantur, custodire проповеди, vultum Hawaiitumque trahere in Deterius; conviciis postremo ac proris causam et initium caedis quaerebant, cum alius insuper metus senatoribus instaret, ne praevalidis iam Vitellii partibus cunctanter excepisse victoriam crederentur. ita trepidi et utrimque anxii coeunt, nemo privatim expedito consilio, inter multos societate culpae tutior. onerabat paventium curas ordo Mutinensis Arma et Pecuniam Offerendo, appellabatque patres consscriptos intempestivo Honore. [53] Notabile iurgium fuit quo Licinius Caecina Marcellum Eprium ut ambigua disserentem invasit. nec ceteri satentias apiebant: sed invisum memoria delationum expositumque ad invidiam Marcelli nomen inritaverat Caecinam, ut novus adhuc et in senatum nuper adscitus magnis inimicitiis claresceret. умеренный мелиорум диремпти. et rediere omnes Bononiam, rursus consiliaturi; Simul Medio Temporis Plures Nuntii Sperabantur. Bononiae, divisis per itinera qui recentissimum quemque percontarentur, interrogatus Othonis libertus causam digressus habere se suprema eius mandata responseit; ipsum viventem quidem relictum, sed sola posteritatis cura et abruptis vitae blandimentis. hinc admiratio et plura interrogandi pudor, atque omnium animi в Vitellium inclinavere. [54] Intererat consiliis frater eius L. Vitellius seque iam adulantibus Offerebat, cum repente Coenus libertus Neronis atroci mendacio universos perculit, adfirmans superventu quartae decimae legionis, iunctis a Brixello viribus, caesos victores; versam partium fortunam. Causa fingendi fuit ut дипломата Отонис, quae neglegebantur, laetiore nuntio revalescerent. et Coenus quidem raptim in urbem vectus paucos post dies iussu Vitellii poenas luit: senatorum periculum auctum credentibus Othonianis militibus vera esse quae adferebantur. намеренно сформировать формидинем quod publici consilii facie discessum Mutina Desertaeque Partes Forent. nec ultra in commune congressi sibi quisque consuluere, donec Missae a Fabio Valente epistulae demerent metum. et mors Othonis quo laudabilior eo velocius Audita. [55] At Romae nihil trepidationis; Ceriales ludi ex more spectabantur. ut cessisse Othonem et a Flavio Sabino praefecto urbis quod erat in urbe militum sacramento Vitellii adactum certi auctores in theatrum attulerunt, Vitellio plausere; populus cum lauru ac floribus Гальбе воображает, что вокруг templa tulit, congestis in modum tumuli coronis iuxta lacum Curtii, quem locum Galba moriens sanguine infecerat. in senatu cuncta longis aliorum principatibus composita statim decernuntur; additae erga Germanicum exercitum lades gratesque et Missa legatio quae gaudio fungeretur. recitatae Fabii Valentis epistulae ad consules scriptae haud неумеренно: gratior Caecinae скромность fuit quod non scripsisset. [56] Ceterum Italia gradius atque atrocius quam bello adflictabatur. разбросаны по муниципалитетам и колониям Вителлиани spoliare, rapere, vi et stupris polluere: in omne fas nefasque avidi aut venales Non Sacro, Non Profano Abstinebant. et fuere qui inimicos suos specie militum interficerent. ipsique milites Regionum gnari ссылается на agros, ditis dominos in praedam aut, si repugnatum foret, ad exitium destinabant, obnoxiis ducibus et prohibere non ausis. минус avaritiae в Caecina, плюс амбиции: Valens ob lucra et quaestus infamis eoque Alienae etiam culpae Disimulator. я придем attritis Italiae rebus tantum peditum equitumque, vis Damnaque et iniuriae aegre tolerabantur. [57] Временный Vitellius victoriae suae nescius ut ad integrum bellum reliquas Germanici exercitus viris trahebat. pauci veterum militum in hibernis relicti, festinatis per Gallias dilectibus, ut remanentium legionum nomina supplerentur. cura ripae Hordeonio Flacco permissa; ipse e Britannico [упражнение] delecta Octo Milia sibi Adiunxit. et paucorum dierum iter Progressus prosperas apud Bedriacum res ac morte Othonis concidisse bellum accepit: vocata contione virtutem militum laaudibus cumulat. postulante exercitu ut libertum suum Asiaticum equestri dignitate donaret, inhonestam adulationem conpescit; dein mobilitate ingenii, quod palam abnuerat, inter secreta convivii largitur, Honoravitque Asiaticum anulis, foedum mancipium et malis artibus ambitiosum. [58] Isdem diebus accessisse partibus utramque Mauretaniam, interfecto procuratore Albino, nuntii venere. Лукцей Альбин и Нерон Мавритания Цезариенси препозитус, аддита для администрации Гальбама Тингитанае провинциае, хауд sernendis viribus agebat. decem novem cohortes, quinque alae, ingens Maurorum numerus aderat, per latrocinia et raptus apta bello manus. caeso Galba in Othonem pronus nec Africa contentus Hispaniae angusto freto diremptae imminebat. inde Cluvio Rufo metus, et decimam legionem propinquarelitori ut transmissurus iussit; praemissi centuriones qui Maurorum animos Vitellio conciliarent. neque arduum fuit, magna per provincias Germanici exercitus fama; spargebatur insuper spreto procuratoris vocabulo Albinum insigne regis et Iubae nomen узурпирует. [59] Ita mutatis animis Asinius Pollio alae praefectus, e fidissimis Albino, et Festus ac Scipio cohortium praefecti opprimuntur: ipse Albinus dum e Tingitana provincia Caesariensem Mauretaniam petit, adpulsulitoris trucidatus; uxor eius cum se percussoribus obtulisset, simul interfecta est, nihil eorum quae fierent Vitellio anquirente: brevi Auditu Quamvis Magna Transibat, Impar Curis Gravioribus. Exercitum itinere terrestri pergere iubet: ipse Arare flumine devehitur, nullo Principi Paratu, sed vetere egestate conspicuus, donec Iunius Blaesus Lugudunensis Galliae Rector, Genere Inlustri, largus animo et par opibus,circdaret Principi министериа, comitaretur либералитер, eo ipso ingratus, quamvis odium Vitellius vernilibus blanditiis velaret. praesto fuere Luguduni victricium victarumque partium duces. Valentem et Caecinam pro contione laudatos curuli suaecircposuit. mox universum exercitum происходят в инфанти-филио-юбете, perlatumque et paludamento opertum sinu retinens Germanicum appellavit cinxitque cunctis fortunae Principalis Insignibus. nimius honos inter secunda rebus adversis in solacium cessit. [60] Tum interfecti centuriones proptissimi Othonianorum, unde praecipua in Vitellium Aliatio per Illyricos exercitus; simul ceterae legiones contactu et adversus Germanicos milites invidia bellum meditabantur. Suetonium Paulinum ac Licinium Proculum tristi mora squalidos tenuit, Donec Auditi necessariis magis defensionibus quam fairis uterentur. proditionem ultro imputabant, spatium longi ante proelium itineris, утомление Othonianorum, permixtum vehiculis agmen ac pleraque fortuita мошенничество suae adsignantes. et Vitellius credidit de perfidia et fidem absolvit. Сальвий Тициан Отонис frater nullum Discrimen adiit, pietate et ignavia excusatus. Марио Селсо consulatus servatur: sedcreditum fama obiectumque mox in senatu Caecilio Simplici, quod eum Honorem Pecunia Mercari, nec sine Exitio Celsi, voluisset: Restitit Vitellius deditque postea consulatum Simplici innoxium et inemptum. Trachalum adversus criminantis Galeria uxor Vitellii protexit. [61] Inter magnorum virorum Discrimina, pudendum dictu, Mariccus quidam, e plebe Boiorum, inserere sese fortunae et provocare Arma Romana Simulatione numinum ausus est. iamque adsertor Galliarum et deus (nam id sibi indiderat) concitis Octo milibus hominum proximos Aeduorum pagos trahebat, cum gravissima civitas selecta iuventute, adiectis a Vitellio cohortibus, fanaticam multitudinem disiecit. captus in eo proelio Mariccus; ac mox feris obiectus quia non laniabatur, stolidum vulgus inviolabilem credebat, donec spectante Vitellio interfectus est. [62] Nec ultra in defores aut bona cuiusquam saevitum: rata fuere eorum qui acie Othoniana ceciderant, testamenta aut lex intestatis: prorsus, si luxuriae temparet, avaritiam non timeres. epularum foeda et inexplebilis libido: ex urbe atque Italia inritamenta gulae gestabantur, strepentibus ab utroque mari itineribus; исчерпать принципы conviviorum Apparatibus Civitatum; вастабантур ипсае цивитирует; degenerabat a Labore ac Virtute Miles Adsuetudine voluptatum et contemptu ducis. praemisit in urbem edictum quo vocabulum Augusti Differentret, Caesaris noncipret, cum de potestate nihil detraheret. Пульс Италии по математике; cautum строгий ne equites Romani ludo et harena polluentur. Priores id principes pecunia et saepius vi perpulerant, ac pleraque municipia etcoloniae aemulabantur cordissimum quemque adulescentium pretio inlicere. [63] Sed Vitellius adventu fratris et inrepentibus dominationis magistris superbior et atrocior occidi Dolabellam iussit, quem incoloniam Aquinatem sepositum ab Othone rettulimus. Dolabella Audita morte Othonis urbem introierat: id ei Plancius Varus praetura functus, ex intimis Dolabellae amicis, apud Flavium Sabinum praefectum urbis obiecit, tamquam rupta custodia ducem se victis partibus ostentasset; addidit temptatam когорта, которая Ostiae ageret; nec ullis tantorum criminum testibus in paenitentiam против seram veniam post scelus quaerebat. cunctantem super tanta re Flavium Sabinum Triaria L. Vitellii uxor, ultra feminamferox, terruit ne periculo principis famam clementiae adfectaret. Sabinus suopte ingenio mitis, ubi formido incessisset, facilis mutatu et in Aliino Discrimine sibi pavens, ne adlevasse videretur, impulit ruentem. [64] Igitur Vitellius metu et odio quod Petroniam uxorem eius mox Dolabella in matrimonium accepisset, vocatum per epistulas vitata Flaminiae viae celebritate devertere Interamnium atque ibi interfici iussit. longum interfectori visum: in itinere ac taberna proiectum humi iugulavit, magna cum invidia novi principatus, cuius hoc primum sample noscebatur. et Triariae licentiam скромный e proximo exemplum onerabat, Galeria imperatoris uxor non immixta tristibus; et pari probitate mater Vitelliorum Sextilia, antiqui moris: dixisse quin etiam ad primas filii sui epistulas Ferebatur, Non Germanicum a se sed Vitellium genitum. nec ullis postea fortunae inlecebris aut ambitu civitatis in gaudium evicta domus suae tantum adversa sensit. [65] Digressum a Luguduno Vitellium Cluvius Rufus adequitur omissa Hispania, laetitiam et gratulationem vultuferens, animo anxius et petitum se criminationibus gnarus. Hilarus Caesaris libertus detulerat tamquam Audito Vitellii et Othonis principatu propriam ipse potentiam et communicationem Hispaniarum temptassset, eoque дипломатический нулевой принцип principem praescripsisset; [et] интерпретабатур quaedam ex orationibus eius contumeliosa in Vitellium et pro se ipso Popularia. auctoritas Cluvii praevaluit ut puniri ultro libertum suum Vitellius iuberet. Cluvius comitatui principis adiectus, non adempta Hispania, quam rexit absens exemplo L. [Arrunti. sed] Arruntium Tiberius Caesar ob metum, Vitellius Cluvium nulla formidine retinebat. Non idem Trebellio Maximo Honors: профугерат Британию об иракундиам милитум; Missus est in locum eius Vettius Bolanus e praesentibus. [66] Angebat Vitellium victarum legionum haudquaquam fractus animus. sparsae per Italiam et victoribus permixtae hostilia loquebantur, praecipua quartadecimanorumferocia, qui se victos abnuebant: quippe Bedriacensi acie vexillariis tantum pulsis viris legionis non adfuisse. remitti eos в Британии, unde a Nerone exciti erant, placuit atque interim Batavorum когорта уна тендере об ветеране против четырехдесятикратного разногласия. nec diu in tantis Armatorum odiis quies fuit: Augustae Taurinorum, dum opificem quendam Batavus ut Frasatorem Insectatur, легионарий ut hospitem tuetur, sui cuique commilitones adgregati a conviciis ad caedem transiere. et proelium atrox arsisset, ni duae praetoriae cohortes causam quartadecimanorum secutae his fiduciam et metum Batavis fecissent: quos Vitellius agmini suo iungi ut fidos, legionem Grais Alpibus traductam eo flexu itineris ire iubet quo Viennam vitarent; namque et viennenses timebantur. nocte, qua proficiscebatur legio, relictis passim ignibus pars Taurinae Coloniae ambusta, quod Damnum, ut Pleraque Belli Mala, maioribus aliarum urbium cladibus oblitteratum. quartadecimani postquam Alpibus degressi sunt, seditiosissimus quisque Signa Viennam Ferebant: consensu meliorum conpressi et legio in Britanniam transvecta. [67] Proximus Vitellio e praetoriis cohortibus metus Erat. separati primum, deinde additoчестная миссия lenimento, Arma ad tribunos suos deferebant, donec motum a Vespasiano bellum crebresceret: tum resumpta militia robur Flavianarum partium fuere. prima classicorum legio in Hispaniam Missa ut Pace et otio mitesceret, undecima ac septima suis hibernis redditae, tertiadecimani struere amphitheatra iussi; имя Caecina Cremonae, Valens Bononiae Spectaculum Gladiatorum edere parabant, numquam ita ad curas Intento Vitellio ut voluptatum oblivisceretur. [68] Et [victas] quidem partis скромные distraxerat: apud victores orta seditio, ludicro initio ni numerus caesorum invidiam Vitellio auxisset. дискубуэрат Вителлий Тичини adhibito ad epulas Verginio. legati tribunique ex moribus imperatorum severitatem aemulantur vel tempestivis conviviis gaudent; proinde Miles Intentus Aut Licenter Agit. apud Vitellium omnia indisposita, temulenta, pervigiliis ac bacchanalibus quam disciplinae et castris propiora. igitur duobus militibus, altero legionis quintae, altero e Galli auxiliaribus, per lasciviam ad certamen luctandi Accensis, postquam legionarius prociderat, оскорбление Gallo и других, которые ad spectandum convenerant in studia diductis, erupere legionarii in perniciem auxiliorum ac duae cohortes интерфекты. Remedium Tumultus Fuit Alius Tumultus. pulvis procul et Arma aspiciebantur: conclamatum repente quartam decimam legionem verso itinere ad proelium venire; sed erant agminis coactores: agniti dempsere sollicitudinem. interim Verginii servus forte obvius ut percussor Vitellii insimulatur: et ruebat ad convivium миль, mortem Verginii exposcens. ne Vitellius quidem, quamquam ad omnis подозрения павидус, de невинность eius dubitavit: aegre tamen cohibiti qui exitium consularis et quondam ducis sui flagitabant. nec quemquam saepius quam Verginium omnis seditio infestavit: manebat admiratio viri et fama, set oderant ut fastiditi. [69] Postero die Vitellius senatus legatione, quam ibi opperiri iusserat, Audita transgressus in castra ultro pietatem militum conlaudavit, frementibus auxiliis tantum impunitatis atque adrogantiae legionariis accessisse. Batavorum cohortes, ne quid truculentius auderent, in Germaniam remissae, principium interno simul externoque bello parantibus fatis. reddita civitatibus Gallorum auxilia, ingens numerus et prima statim defione inter inania belli adumptus. ceterum ut largitionibus adfectae iam imperii opes sufficerent, amputari legionum auxiliorumque numeros iubet vetitis дополняется; et promiscae Missiones Offerebantur. extiiabile id rei publicae, ingratum militi, cui eadem munia inter paucos periculaque ac Labor Crebrius redibant: et vires luxu corrumpebantur, contra veterem disciplinam et instituta maiorum apud quos virtute quam pecunia res Romana melius stetit. [70] Inde Vitellius Cremonam flexit et spectato munere Caecinae настаивают на Bedriacensibus Campis ac вестигия недавнего Виктории lustrare oculis concupivit, foedum atque atrox spectaculum. Intra Quadragensimum pugnae diem Lacera corpora, trunci artus, putres virorum equorumque formae, infecta tabo humus, protritis arboribus ac frugibus dira обширная. nec minus inhumana pars viae quam Cremonenses lauru rosaque contraverant, extructis altaribus caesisqueжертвенный regium in morem; quae laeta in praesens mox perniciem ipsis fecere. Адерант Валент и Цецина, чудовищные места pugnae: hinc inrupisse legionum agmen, hinc equites coortos, indecircusas auxiliorum manus: iam tribuni praefectique, sua quisque facta extollentes, falsa vera aut maiora vero miscebant. vulgus quoque militum clamore et gaudio deflectere via, spatia certaminum recognoscere, aggerem Armorum, Strues Corporum Intueri mirari; et erant quos varia sors rerum lacrimaeque et misericordia subiret. at non Vitellius flexit oculos nect tot milia insepultorum civium exhorruit: laetus ultro et tam propinquae sortis ignarus instaurabat крестец dis loci. [71] Exim Bononiae a Fabio Valente Gladiatorum Spectaculum Editur, Advecto Ex urbe Cultu. quantoque magis propinquabat, tanto cordius iter immixtis histrionibus et spadonum gregibus et cetero Neronianae aulae ingenio; namque et Neronem ipsum Vitellius admiratione celebrabat, sectari cantantem solitus, not necessitate, quачестностьсимус quisque, sed luxu et saginae mancipatus emptusque. ut Valenti et Caecinae vacuos Honoris Mensis Aperiret, coartati aliorum consulatus, dissimulatus Marci Macri tamquam Othonianarum partium ducis; et Valerium Marinum destinatum a Galba consulem distulit, nulla offensa, sed mitem et iniuriam segniter laturum. Pedanius Costa omittitur, ingratus principi ut adversus Neronem ausus et Verginii extimulator, sed alias protulit causas; actaeque insuper Vitellio gratiae consuetudine servitii. [72] Non ultra paucos dies quamquam acribus initiis coeptum mendacium valuit. extiterat quidam Scribonianum se Camerinum Ferens, Neronianorum temporum metu в Histria occultatum, quod illic clientelae et agri veterum Crassorum ac nominis в пользу manebat. igitur derimo quoque в аргументум фабуле adumpto vulgus credulum et quidam militum, errore veri seu turbarum studio, certatim adgregabantur, cum pertractus ad Vitellium interrogatusque quisnam Mortalium esset. postquam nulla dictis fides et a domino noscebatur condicione fugitivus, nomine Geta, sumptum de eo supplicium in servilem modum. [73] Vix credibile memoratu est Quantum superbiae socordiaeque Vitellio adoleverit, postquam спекулянтов и Сирии Iudaeaque adactum in verba eius Orientem nuntiavere. nam etsi vagis adhuc et incertis auctoribus Erat Tamen in ore Famaque Vespasianus ac plerumque ad nomen eius Vitellius excitabatur: tum ipse exercitusque, ut nullo aemulo, saevitia libidine raptu in externos mores proruperant. [74] At Vespasianus bellum Armaque et procul vel iuxta sitas viriscircumspectabat. миль ipsi adeo paratus ut praeeuntem sacramentum et fausta Vitellio omnia precantem per Silentium audierint; Muciani animus nec Vespasiano Alienus et in Titum pronior; префект Aegypti [Т.] Александр consilia sociaverat; tertiam legionem, quod e Сирия в Moesiam transisset, suam numerabat; ceterae Illyrici legiones secuturae sperabantur; namque omnis exercitus flammaverat adrogantia venientium a vitellio militum, quod truces corpore, horridi sermone ceteros ut imparis inridebant. sed in tanta mole belli plerumque cunctatio; et Vespasianus modo in spem erectus, aliquando adversa reputabat: quis ille dies foret quo sexaginta aetatis annos et duos filios iuvenes bello разрешентерет? esse privatis cogitationibus Progressum et, prout velint, plus minusve sumi ex fortuna: imperium cupientibus nihil medium inter summa aut praecipitia. [75] Versabatur ante oculos Germanici exercitus robur, notum viro militari: suas legiones Civili bello inexpertas, Vitellii victricis, et apud victos plus querimoniarum quam virium. Fluxam per discordias militum fidem et periculum ex Singulis: quid enim profuturas cohortis alasque, si unus alterve praesenti facinore paratum ex diverso praemium petat? sic Scribonianum sub Claudio interfectum, sic percussorem eius Volaginium e gregario ad summa militiae proectum: facilius universos imelli quam Singulos vitari. [76] Его pavoribus nutantem et alii legati amicique Firmabant et Mucianus, post multos secretosque проповеди iam et coram ita locutus: 'omnes, qui magnarum rerum consilia suscipiunt, aestimare debent an quod inchoatur rei publicae utile, ipsis gloriosum, Promptum effectu aut certe non arduum sit; Simul ipse qui suadet thinkandus est, adiciatne consilio periculum suum, et, si fortuna coeptis adfuerit, cui summum decus adquiratur. Его ты, Веспасиан, ad imperium voco, quam salutare rei publicae, quam tibi Magnificum, iuxta deos in tua manu positum est. nec speciem adulantis expaveris: a contumelia quam a laude propius fuerit post Vitellium eligi. non adversus divi Augusti acerrimam mentem nec adversus cautissimam Tiberii senectutem, ne contra Gai quidem aut Claudii vel Neronis fundatam longo imperio domum exurgimus; cessisti etiam Galbae imaginibus: torpere ultra et polluendam perdendamque rem publicam relinquere sopor et ignavia videretur, etiam si tibi quam inhonesta, tam tuta servitus esset. abiit iam et transvectum est tempus quo posses vieri non cupisse: confugiendum est ad imperium. эксцидит труцидатус Корбуло? splendidior origine quam nos sumus, Fateor, sed et Nero nobilitate natalium Vitellium anteibat. Satis Clarus est apud timementem quisquis timetur. et posse ab exercitu principem fieri sibi ipse Vitellius documento, nullis stipendiis, nulla militari fama, Galbae odio provectus. ne Othonem quidem ducis arte aut exercitus vi, sed praepropera ipsius desperatione victum, iam desiderabilem et magnum principem fecit, cum interim spargit legiones, exarmat cohortis, nova cotidie bello semina ministrat. si quid ardoris ac Ferociae Miles Habuit, popinis et comissationibus et principis imitatione deritur: tibi e Iudaea et Siria et Aegypto novem legiones integrae, nulla acie исчерпывающие, не раздоры, sed Firmatus Usu Miles et Belli Domitor Externi: classium alarum cohortium robora et fidissimi reges et tua ante omnis experientia». [77] 'Nobis nihil ultra adrogabo quam ne post Valentem et Caecinam numeremur: ne tamen Mucianum socium spreveris, quia aemulum non experiris. мне Вителлио антепоно, те михи. Tuae domui Triumphale Nomen, Duo Iuvenes, Capax Iam Imperii Alt et Primis militiae Annis Apud Germanicos quoque Exercitus Clarus. абсурдный фуэрит нон седере империо эй куиус дочерний усыновитель ессем, си ipse имперарем. ceterum inter nos non idem prosperarum adversarumque rerum ordo erit: nam si vincimus, Honorem quem dederis habebo: Discrimen ac pericula ex aequo patiemur. immo, ut melius est, tuos exercitus rege, mihi bellum et proeliorum incerta trade. acriore hodie disciplina victi quam victores agunt. hos ira, odium, ultionis cupiditas ad virtutem Accendit: illi per fastidium et contumacia hebescunt. apiet et recludet contecta et tumescentia victricium partium vulnera bellum ipsum; nec mihi maior in tua vigilantia parsimonia sapientia fiducia est quam in Vitellii torpore inscitia saevitia. sed meliorem in bello causam quam in pace habemus; nam qui deliberant, desciverunt». [78] Post Muciani orationem ceteri audentiuscircistere, hortari, responsa vatum etsiderum motus Referre. nec Erat Infectus Tali Superstitione, ut qui mox rerum dominus Seleucum quendam mathematicum rectorem et praescium palam habuerit. recursabant animo vetera omina: кипарис древовидный в agris eius conspicua altitudine repente prociderat ac postera die eodem рудимент resurgens procera et latior virebat. grande id prosperumque consensu haruspicum et summa claritudo iuveni admodum Vespasiano promissa, sed primo Triumphalia et consulatus et Iudaicae victoriae decus imlesse fidem ominis videbatur: ut haec adeptus est, portendi sibi imperium credebat. est Iudaeam inter Siriamque Carmelus: ita vocant montem deumque. nec simulacrum deo aut templum — sic tradidere maiores — : ara tantum et reverentia. иллик жертвоприношение Веспасиано, cum spes occultas versaret animo, Basilides sacerdos Inspectis identidem extis 'quicquid est' inquit, 'Vespasiane, quod paras, seu domum extruereKGeu prolatare agros sive ampliare servitia, datur tibi magna sedes, ingentes termini, multum человек. имеет ambages et statim exceperat fama et tunc apiebat; nec quicquam magis в руде вульги. crebriores apud ipsum проповеди, quanto sperantibus plura dicuntur. haud dubia Destinatione Discesre Mucianus Antiochiam, Vespasianus Caesaream: illa сирий, hoc Iudaeae caput est. [79] Initium Ferendi ad Vespasianum Imperiale Alexandriae Coeptum, festinante Tiberio Alexandro, qui kalendis Iuliis sacramento eius legiones adegit. isque primus principatus умирает в posterum celebratus, quamvis Iudaicus exercitus quinto nonas Iulias apud ipsum iurasset, eo ardore ut ne Titus quidem filius expectaretur, Сирия remeans et consiliorum inter Mucianum ac patrem nuntius. cuncta impetu militum acta non parata contione, non coniunctis legionibus. [80] Dum quaeritur tempus locus quodque in re tali difficillimum est, prima vox, dum animo spes timor, Ratio casus obversantur, egressum Cubaculo Vespasianum pauci milites, solito adsistentes ordine ut legatum salutaturi, Emperorem salutavere: tum ceteri adcurrere, Caesarem et Augustum et Augustum et omnia principatus vocabula cumulare. mens a metu ad fortunam transierat: in ipso nihil tumidum, adrogans aut in rebus novis novum fuit. ut primum tantae altitudinis obfusam oculis caliginem disiecit, militariter locutus laeta omnia et affluentia excepit; namque id ipsum opperiens Mucianus alacrem militem в слове Веспасиани адегит. tum Antiochensium theatrum ingressus, ubi illis Consultare mos est, concurrentis et in adulationem effusos adloquitur, satis Decorus etiam Graeca facundia, omniumque quae diceret atque ageret arte quadam ostentator. nihil aeque provinciam exercitumque accendit quam quod adseverabat Mucianus statuisse Vitellium ut Germanicas legiones в Сирии, ad militiam opulentam quietamque Transferret, contra сирийский легионибус Germanica hiberna caelo ac Laboribus dura mutarentur; quippe et provinciales sueto militum contubernio gaudebant, plerique necessitudinibus et propinquitatibus mixti, et militibus vetusstate stipendiorum nota et familiaria castra in modum penatium diligebantur. [81] Анте идус Юлиас Сирия омнис в эодем сакраменто фьюит. accessere cum regno Sohaemus haud spernendis viribus, Antiochus vetustis opibus ingens et servientium regum ditissimus. mox per occultos suorum nuntios excitus ab urbe Agrippa, ignaro adhuc Vitellio, celeri Navigatione propaverat. nec majore animo regina Berenice partis iuvabat, florens aetate formaque et seni quoque Vespasiano greatia munerum grata. quidquid provinciarum adluitur mari Asia atque Achaia tenus, Quantque Introrsus в Pontum et Armenios patescit, iuravere; sed inermes legati regebant, nondum additis Cappadociae legionibus. consilium de summa rerum Берити хабитум. Illuc Mucianus cum legatis tribunisque et splendidissimo quoque centurionum ac militum venit, et e Iudaico exercitu lecta Decora: tantum simul peditum equitumque et aemulantium inter se regum paratus speciem fortunae Principalis effecerant. [82] Prima belli cura agere dilectus, revocare ветеранос; destinantur validae civitates exercendis Armum Officinis; apud Antiochensis aurum argentumque Signatur, eaque cuncta per idoneos ministros suis quaeque locis festinabantur. ipse Vespasianus adire, hortari, bonos laude, segnis exemplo incitare saepius quam coercere, vitia magis amicorum quam virtutes dissimulans. multos praefecturis et procurationibus, plerosque senatorii ordinis Honore Percoluit, egregios viros et mox summa adeptos; quibusdam fortuna pro virtutibus fuit. donativum militi neque Mucianus prima contione nisi modice ostenderat, ne Vespasianus quidem plus Civili bello obtulit quam alii в темпе, egregie Firmus Adversus Militarem largitionem eoque exercitu meliore. Missi ad Parthum Armeniumque legati, provisumque ne versis ad Civile bellum legionibus terga nudarentur. Titum instare Iudaeae, Vespasianum obtinere claustra Aegypti placuit: достаточно videbantur adversus Vitellium pars copyarum et dux Mucianus et Vespasiani nomen ac nihil arduum fatis. ad omnis exercitus legatosque scriptae epistulae praeceptumque ut praetorianos Vitellio infensos рецептрандае militiae praemio invitarent. [83] Mucianus cum expedita manu, socium magis imperii quam ministrum agens, non lento itinere, ne cunctari videretur, neque tamen propans, gliscere famam ipso spatio sinebat, gnarus modicas viris sibi et maiora credi de отсутствующего; sed legio sexta et tredecim vexillariorum milia ingenti agmine sequebantur. classem e Ponto Byzantium adigi iusserat, ambiguus consilii num omissa Moesia Dyrrachium pedite atque equite, simul longis navibus versum в Италии mare clauderet, tuta pone tergum Achaia Asiaque, quas inermis exponi Vitellio, ni praesidiisfirmarentur; atque ipsum Vitellium in incerto for quam partem Italiae protegeret, si sibi Brundisium Tarentumque et Calabriae Lucaniaequelitora infestis classibus peterentur. [84] Igitur navium militum Armorum paratu strepere provinciae, sed nihil aeque fatigabat quam pecuniarum conquisitio: eos esse belli Civilis nervos dictitans Mucianus non ius aut verum in cognitionibus, sed solam Magnitudinem opum Spectabat. passim delationes, et locupletissimus quisque в praedam correpti. Quae Gravia atque Intoleranda, sed necessitate Armum Excusata etiam In Pace Mansere, ipso Vespasiano Inter Initia Imperial Ad Obtinendas iniquitates Haud Perinde Obstinante, Donec Indulententia Fortunae et Pravis magistris Didicit aususque est. propriis quoque opibus Mucianus bellum iuvit, largus privatim, quod avidius de re publica sumeret. ceteri conferendarum pecuniarum exemplum secuti, rarissimus quisque andem в рецепте рандо licentiam habuerunt. [85] Adcelerata interim Vespasiani coepta Illyrici exercitus studio transgressi in partis: tertia legio exemplum ceteris Moesiae legionibus praebuit; октава эрата ак септима Клавдиана, imbutae благоприятствует Отонису, quamvis proelio non interfuissent. Aquileiam Progressae, proturbatis qui de Othone nuntiabant learatisque vexillis nomen Vitellii praeferentibus, rapta postremo pecunia et inter se divisa, hostiliter egerant. unde metus et ex metu consilium, posse imputari Vespasiano quae apud Vitellium excusanda erant. ita tres Moesicae legiones per epistulas adliciebant Pannonicum exercitum aut abnuenti vim parabant. in eo motu Aponius Saturninus Moesiae rector pessimum facinus audet, Misso centurion ad interficiendum Tettium Iulianum septimae legionis legatum ob simultates, quibus causam partium praetendebat. Iulianus comperto Discrimine et gnaris locorum adscitis per avia Moesiae ultra montem Haemum profugit; nec deinde Civili bello interfuit, per varias moras susceptum ad Vespasianum iter trahens et ex nuntiis cunctabundus aut propranans. [86] В Паннонии tertia decima legio ac septima Galbiana, dolorem iramque Bedriacensis pugnae retinentes, haud cunctanter Vespasiano accessere, vi praecipua Primi Antonii. является legibus nocens et tempore Neronis Falsi Damnatus inter alia belli mala senatorium ordinem рецептраверат. praepositus a Galba septimae legioni scriptitasse Othoni credebatur, ducem se partibus Offerens; a quo ignores in nullo Othoniani belli usu fuit. labantibus Vitellii rebus Vespasianum secutus grande momentum addidit, strenuus manu, sermone Promptus, Serendae in alios invidiae artifex, discordiis et seditionibus potens, raptor, largitor, темп пессимуса, bello non spernendus. iuncti inde Moesici ac Pannonici exercitus Dalmaticum militem traxere, quamquam consularibus legatis nihil turbantibus. Тампий Флавиан Паннониам, Помпей Силван Далмация tenebant, divites senes; sed procurator aderat Cornelius Fuscus, vigens aetate, claris natalibus. prima iuventa quietis cupidine senatorium ordinem exuerat; idem pro Galba duxcoloniae suae, eaque Opera procurationem Adeptus, susceptis Vespasiani partibus acerrimam bello facem praetulit: нон там прэмиис перикулорум, квам ipsis перикулис laetus pro certis et olim partis nova ambigua ancipitia Malebat. igitur movere et quatere, quidquid usquam aegrum foret, adgrediuntur. scriptae в Британии ad quartadecimanos, в Hispaniam ad primanos epistulae, quod utraque legio pro Othone, adversa Vitellio fuerat; спаргунтур для Gallias Litterae; momentoque temporis flagrabat ingens bellum, Illyricis exercitibus palam desciscentibus, ceteris fortunam secuturis. [87] Dum haec per provincias a Vespasiano ducibusque partium geruntur, Vitellius contemptior in dies segniorque, ad omnis municipiorum Villarumque amoenitates сопротивляется, gravi urbem agmine petebat. sexaginta milia Armatorum sequebantur, licentia corda; calonum numerus amplior, procacissimis etiam inter servos lixarum ingeniis; tot legatorum amicorumque comitatus inhabilis ad parendum, etiam si summaскромия regeretur. onerabant multitudinem obvii ex urbe senatores equitesque, quidam metu, multi per adulationem, ceteri ac paulatim omnes ne aliis proficiscentibus ipsi remanerent. adgregabantur e plebe flagitiosa per obsequia Vitellio cogniti, scurrae, histriones, aurigae, quibus ille amicitiarum dehonestamentis mire gaudebat. neccoloniae modo aut municipia congestu copyarum, sed ipsiculturalores arvaque maturis iam frugibus ut враждебное солум обширное. [88] Multae et atroces inter se militum caedes, post seditionem Ticini coeptam manente legionum auxiliorumque discordia; ubi adversus paganos certandum foret, консенсус. sed plurima strages ad septimum ab urbe lapidem. синглис иби милитибус Вителлиус паратос цибос ут гладиаториам сагинам дивидбат; et effusa plebes totis se castris miscuerat. incuriosos milites — vernacula utebantur Urbanitate — quidam spoliavere, abscisis Furtim Balteis an Accincti Forent Rogitantes. нон тулит людибриум инсоленс контумелиарум анимус: инермем популум гладиис инвасере. caesus inter alios pater militis, cum filium comitaretur; deinde agnitus et vulgata caede tempatum ab innoxiis. in urbe tamen trepidatum praecurrentibus passim militibus; Форум Максима Петебанта, Купидина Визенди, местоблюстителя в Гальбе, Якуиссет. nec minus saevum spectaculum erant ipsi, tergisferarum et ingentibus telis horrentes, cum turbam populi per inscitiam parum vitarent, aut ubi lubrico viae vel Doesu alicuius procidissent, ad iurgium, mox ad manus et Ferrum transirent. quin et tribuni praefectique cum Terrore et Armatorum Catervis volitabant. [89] Ipse Vitellius a ponte Mulvio insigni equo, paludatus Accinctusque, senatum et populum ante se agens, quo minus ut captam urbem ingrederetur, amicorum consilio deterritus, sumpta praetexta et composito agmine incessit. quattuor legionum aquilae per frontem totidemque circa e legionibus aliis vexilla, mox duodecim alarum Signa et post peditum ordines eques; dein quattuor et triginta когорты, ut nomina gentium aut specsarmum forent, дискретные. ante aquilas praefecti castrorum tribunique et primi centurionum candida Veste, ceteri iuxta suam quisque centuriam, Armis Donisque fulgentes; et militum phalerae Torquesque Splendebant: Decora Facies et Non Vitellio principe dignus exercitus. sic Capitolium ingressus atque ibi matrem complexus Augustae nomine Honoravit. [90] Postera die tamquam apud alterius civitatis senatum populumque magnificam de semet ipso prompsit, industriam tempantiamque suam laaudibus attollens, consciis flagitiorum ipsis qui aderant omnique Italia, per quam somno et luxu pudendus incesserat. vulgus tamen Vacuum Curis et sine Falsi Verique Discrimine Solitas Adulationes edoctum Clamore et vocibus Adstrepebat; Abnuentique Nomen Augusti Expressere ut Adsumeret, Tam Frustra Quam Recusaverat. [91] Apud civitatem cuncta интерпретантем funesti ominis loco Acceptum est quod Maximum Pontificatum Adeptus Vitellius de Caerimoniis Publicis XV календари Augustas edixisset, antiquitus infausto die Cremerensi Alliensique cladibus: adeo omnis humani divinique iuris expers, pari libertorum amicorum socordia, velut inter temulentos agebat. sed comitia consulum cum Candidatis Civiliter Celebrans omnem infimae plebis слухи в театре ut spectator, in circo ut fautor adfectavit: quae grata sane et Popularia, si a virtutibus proficiscerentur, memoria vitae Prioris indecora et vilia accipiebantur. ventitabat в сенате, etiam cum parvis de rebus patres consulerentur. ac forte Приск Гельвидий, претор, обозначенный contra studium eius censuerat. commotus primo Vitellius, non tamen ultra quam tribunos plebis in auxilium spretae potestatis advocavit; mox mitigantibus amicis, qui altiorem iracundiam eius verebantur, nihil novi Accidisse responseit quod duo senatores in re publica dissentirent; solitum se etiam Thraseae contra dicere. inrisere plerique impudentiam aemulationis; aliis id ipsum Placebat quod neminem ex praepotentibus, sed Thraseam ad exmpler verae gloriae legisset. [92] Praeposuerat praetorianis Publilium Sabinum a praefectura cohortis, Iulium Priscum tum centurionem: Priscus Valentis, Sabinus Caecinae gratia pollebant; inter discordis Vitellio nihil auctoritas. Муния империя Цецина ак Валенс обибант, олим тревога одиис, кае белло и кастрис мужского пола диссимулата правитас амикорум и фекунда gignendis inimicitiis civitas auxerat, дум ambitu comitatu et immensis salutantium agminibus contendunt comparanturque, variis in hunc aut illum Vitellii inclinationibus; nec umquam satis fida potentia, ubi nimia est: simul ipsum Vitellium, subitis offensis aut intempestivis blanditiis mutabilem, contemnebant metuebantque. nec eo segnius invaserant domos hortos opesque imperii, cum flebilis et egens nobilium turba, quos ipsos liberosque patriae Galba reddiderat, nulla principis misericordia iuvarentur. gratum primoribus civitatis etiam plebs adprobavit, quod reversis ab exilio iura libertorum concessisset, quamquam id omni modo servilia ingenia corrumpebant, abditis pecuniis per occultos aut ambitiosos sinus, et quidam in domum Caesaris transgressi atque ipsis dominis potentiores. [93] Sed Miles, plenis castris et redundante multitudine, in porticibus aut delubris et urbe tota vagus, non principia noscere, non servare vigilias neque Labore Firmari: per inlecebras urbis et inhonesta dictu corpus otio, animum libidinibus imminuebant. postremo ne salutis quidem cura infamibus Vaticani locis magna pars tetendit, unde crebrae in vulgus mortes; et adiacente Tiberi Germanorum Gallorumque obnoxia morbis corpora fluminis aviditas et aestus imtherapyia labefecit. insuper confusus pravitate vel ambitu ordo militiae: sedecim praetoriae, quattuor Urbanae cohortes scribebantur, quis Singula Milia Insent. плюс в eo dilectu Valens audebat, tamquam ipsum Caecinam periculo exemisset. sane adventu eius partes convaluerant, et sinistrum lenti itineris слухи просперо проелио вертерат. всеобщий низший Germaniae миль Valentem adectabatur, unde primum Creditur Caecinae fides fluitasse. [94] Ceterum non ita ducibus indulsit Vitellius ut non plus militi liceret. sibi quisque militiam sumpsere: quamvis indignus, si ita maluerat, Urbanae militiae adscribebatur; rursus bonis remanere inter legionarios aut alaris volentibus permissum. nec deerant qui vellent, fessi morbis et intemperiem caeli incusantes; robora tamen legionibus alisque subtracta, convulsum castrorum decus, viginti milibus и toto exercitu permixtis magis quamlectis. Contionante Vitellio postulantur ad supplicium Asiaticus et Flavus et Rufinus duces Galliarum, quod pro Vindice bellassent. nec coercebat eius modi voces Vitellius: super insitam [mortem] animo ignaviam conscius sibi instare donativum et deesse pecuniam omnia alia militi largiebatur. liberti principum conferre pro numero mancipiorum ut tributum iussi: ipse sola perdendi cura stabula aurigis extruere,circum Gladiatorumferarumque spectaculis opplere, tamquam in summa richia pecuniae inludere. [95] Quin et natalem Vitellii diem Caecina ac Valens editis tota urbe vicatimgladiatoribus celebravere, ingenti paratu et ante illum diem insolito. laetum foedissimo cuique apud bonos invidiae fuit quod exstructis in Campo Martio aris inferias Neroni fecisset. caesae publiceжертвы крематических; facem Augustales subdidere, quod sacerdotium, ut Romulus Tatio regi, ita Цезарь Тиберий Юлиае генти сакравит. nondum quartus a victoria mensis, et libertus Vitellii Asiaticus Polyclitos Patrobios et vetera odiorum nomina aequabat. nemo in illa aula probitate aut industria certavit: unum ad potentiam iter, prodigis epulis et sumptu ganeaque satiare inexplebilis Vitellii libidines. ipse abunde ratus si praesentibus frueretur, не включаемый в longius Consultans, noviens miliens sestertium paucissimis mensibus intervertisse Creditur. magna et misera civitas, eodem anno Othonem Vitellium passa, inter Vinios Fabios Icelos Asiaticos varia et pudenda sorte agebat, Donec Successere Mucianus et Marcellus et magis alii homines quam alii mores. [96] Prima Vitellio tertiae Legionis Defectio Nuntiatur, Missis Ab Aponio Saturnino Espistulis, antequam is quoque Vespasiani Partibus Adgregaretur; sed neque Aponius cuncta, ut trepidans re subita, perscripserat, et amici adulantes mollius интерпретабантур: unius legionis eam seditionem, ceteris exercitibus constare fidem. in hunc modum etiam Вителлий apud milites disseruit, praetorianos nuper exauctoratos насекомые, quibus falses слухи разбросаны, nec ullum Civilis belli metum adeverabat, супрессо Веспасиани nomine et vagis per urbem militibus qui populi coercerent. id praecipuum alimentum famae Erat. [97] Auxilia tamen e Germania Britanniaque et Hispaniis excivit, segniter et necessitatem dissimulans. perinde legati provinciaeque cunctabantur, Hordeonius Flaccus подозреваемый в Batavis anxius proprio bello, Vettius Bolanus numquam satis quieta Britannia и et uterque ambigui. neque ex Hispaniis propebatur, nullo tum ibi consulari: trium legionum legati, pares iure et prosperis Vitellii rebus certaturi ad obsequium, adversam eius fortunam ex aequo detrectabant. в Африке legio cohortesque delectae от Clodio Macro, mox от Galba dimissae, rursus iussu Vitellii militiam cepere; simul cetera iuventus dabat impigre nomina. quippe integrum illic ac favourabilem proconsulatum Vitellius, famosum invisumque Vespasianus egerat: proinde socii de emperio utriusque coniectabant, sed Experimentum contra fuit. [98] Ac primo Valerius Festus legatus studia provincialium cum fide iuvit; mox nutabat, palam epistulis edictisque Vitellium, occultis nuntiis Vespasianum fovens et haec illave defensurus, бесценный росток. deprehensi cum litteris edictisque Vespasiani per Raetiam et Gallias militum et centurionum quidam ad Vitellium Missi necantur: plures fefellere, fide amicorum aut suomet astu occultati. ita Vitellii paratus noscebantur, Vespasiani consiliorum pleraque ignota, primum socordia Vitellii, dein Pannonicae Alpes praesidiis insessae nuntios retinebant. mare quoque etesiarum Flatu in Orientem navigantibus secundum, Inde Adversum Erat. [99] Тандемное вторжение в Hostium Atrocibus undique Nuntiis Exterritus Caecinam ac Valentem expedire ad bellum iubet. praemissus Caecina, Valentem e gravi corporis morbo tum primum adsurgentem infirmitas tardabat. longe alia proficiscentis ex urbe Germanici exercitus виды: non vigor corporibus, non ardor animis; lentum et rarum agmen, fluxa Arma, segnes equi; impatiens solis pulveris tempestatum, Quantque Hebes ad Sustinendum Laborem Miles, Tanto ad Discordias Promtior. accedebat huc Caecinae ambitio vetus, torpor recens, nimia fortunae снисходительность растворения в роскоши, seu perfidiam meditanti нарушают exercitus virtutem inter artis Erat. credidere plerique Flavii Sabini consiliis concussam Caecinae mentem, ministro sermonum Rubrio Gallo: rata apud Vespasianum for pactatransitionis. simul odiorum invidiaeque erga Fabium Valentem admonebatur ut impar apud Vitellium gratiam virisque apud novum principem pararet. [100] Caecina e complexu Vitellii multo cum Honore Diressus Partem equitum ad occupandam Cremonam praemisit. mox vexilla primae, quartae, quintaedecimae, sextaedecimae legionum, dein quinta et duoetvicensima secutae; postremo agmine unaetvicensima Rapax et prima Italica incessere cum vexillariis trium Britannicarum legionum et lectis auxiliis. profecto Caecina scripsit Фабий Валент exercitui, quem ipse ductaverat, ut in itinere opperiretur: sic sibi cum Caecina convenisse. qui praesens eoque validior mutatum id consilium finxit ut ingruenti bello tota mole arereretur. ita adcelerare legiones Cremonam, pars Hostiliam petere iussae: ipse Ravennam devertit praetexto classem adloquendi; mox Patavii secretum componendae proditionis quaesitum. имя Люцилия Басса пост префектура на улице Равеннати симул ак Мисененси классибус а Вителлио препозитус, что не статим префектурам претория адептус форет, iniquam iracundiam flagitiosa perfidia ulciscebatur. nec sciri potest traxeritne Caecinam, an, quod Evenit inter Malos ut et similes sint, eadem illos pravitas imulerit. [101] Scriptores temporum, qui potiente rerum Flavia domo monimenta belli huiusce composuerunt, curam pacis et amorem rei publicae, коррумпированные в adulationem causas, tradidere: nobis super insitam levitatem et prodito Galba vilem mox fidem aemulatione etiam invidiaque, ne ab aliis apud Vitellium anteirentur, pervertisse ipsum Vitellium videntur. Caecina legiones adsecutus centurionum militumque animos obstinatos pro Vitellio variis artibus subruebat: Basso eadem molienti lesser трудностей эрат, смазка ad mutandam fidem classe ob memoriam недавние про Othone militiae. LIBER TERTIVS [1] Meliore fato fideque partium Flavianarum duces consilia belli трактабант. Poetovionem in hiberna tertiae decimae legionis convenerant. Illic agitavere Placeretne Obstrui Pannoniae Alpes, donec a tergo vires universae consurgent, an ire comminus et certare pro Italia Constantius foret. quibus opperiri auxilia et trahere bellum videbatur, Germanicarum legionum vim famamque extollebant, et advenisse mox cum Vitellio Britannici exercitus robora: ipsis nec numerum parem pulsarum nuper legionum, et quamquam atrociter loquerentur, minorem esse apud victos animum. sed insessis interim Alpibus venturum cum copiis Orientis Mucianum; superesse Vespasiano mare, classis, studia provinciarum, per quas velut alterius belli molem cieret. ita salubri mora novas viris adfore, ex praesentibus nihil periturum. [2] Ad ea Antonius Primus (is acerrimus belli concitator) festinationem ipsis utilem, Vitellio exitiosam disseruit. плюс socordiae quam fiduciae accessisse victoribus; neque enim in procinctu et castris habitos: per omnia Italiae municipia desides, tantum hospitibus metuendos, quantoferocius ante se egerint, tanto cupidius insolitas voluptates hausisse. circo quoque ac theatris et amoenitate urbis emollitos aut valetudinibus fessos: sed addito spatio rediturum et his robur Meditatione belli; nec procul Germaniam, unde vires; Britanniam freto dirimi, iuxta Gallias Hispaniasque, utrimque viros equos tributa, ipsamque Italiam et opes urbis; ac si inferre Arma Ultro Velint, Duas Classis Vacuque Illyricum Mare. quid tum claustra montium profutura? quid tractum in aestatem aliam bellum? unde interim pecuniam et commeatus? quin potius eo ipso uterentur quod Pannonicae legiones deceptae magis quam victae resurgere in ultionem propent, Moesici exercitus integras viris attulerint. si numerus militum potius quam legionum putetur, plus hinc roboris, nihil libidinum; et profuisse disciplinae ipsum pudorem: equites vero ne tum quidem victos, sed quamquam rebus adversis disiectam Vitellii aciem. 'duae tunc Pannonicae ac Moesicae alae perrupere hostem: nunc sedecim alarum coniuncta Signa pulsu sonituque et nube ipsa operient ac superfundent oblitos proeliorum equites equosque. nisi quis retinet, idem suasor auctorque consilii ero. Вос, quibus fortuna in integro est, legiones continete: достаточно моих ускоренных когорт. iam reseratam Italiam, impulsas Vitellii res audietis. iuvabit sequi et Vestigiis Vincentis настаивают». [3] Haec act talia flagrans oculis, truci voce, quo latius audiretur (etenim se centuriones et quidam militum consilio miscuerant), ita effudit ut cautos quoque ac providos permoveret, vulgus et ceteri unum virum ducemque, spreta aliorum segnitia, laaudibus frent. Hanc sui famam ea statim contione commoverat, qua recitatis Vespasiani epistulis not ut plerique incerta disseruit, huc illustracturus интерпретация, prout conduxisset: aperte downisset in causam videbatur, eoque gravior militibus Erat culpae vel gloriae socius. [4] Proxima Cornelii Fusci procuratoris auctoritas. это quoque inclementer в Vitellium invehi solitus nihil spei sibi inter adversa reliquerat. Тампий Флавиан, natura ac senecta cunctator, подозрения militum inritabat, tamquam adfinitatis cum Vitellio meminisset; idemque, quod coeptante legionum motu profugus, dein sponte remeaverat, perfidiae locum quaesisse credebatur. имя Флавиан, omissa Pannonia ingressum Italiam et Discrimini exemptum, rerum novarum Cupido Legati Nomen Resumere et Misceri Civilibus Armis Imulerat, suadente Cornelio Fusco, Non quia Industria Flaviani egebat, sed ut Consulare Nomen Surgentibus cum Maxime Partibus Честность видов Praetenderetur. [5] Ceterum ut передатчике в Италии impune et usui foret, scriptum Aponio Saturnino, cum exercitu Moesico celeraret. ac ne inermes provinciae barbaris nationalibus exponerentur, principes Sarmatarum Iazugum, режим penes quos civitatis, в commilitium adsciti. plebem quoque et vim equitum, qua sola валентное, Offerebant: remissum id munus, ne inter discordias externa molirentur aut maiore ex diverso mercede ius fasque exuerent. trahuntur in partis Sido atque Italicus reges Sueborum, quis vetus obsequium erga Romanos et gens fidei ~commissior~ пациента. posita in latus auxilia, infesta Raetia, cui Porcius Septiminus procurator Erat, incorruptae erga Vitellium fidei. igitur Sextilius Felix cum ala Auriana et Octo cohortibus ac Noricorum iuventute ad occupandam ripam Aeni fluminis, quod Raetos Noricosque interfluit, Missus. не его aut illis proelium temptantibus, fortuna partium alibi transacta. [6] Антонио Вексиллариос и когортибус и партем эквитум ад вторжением в Италию рапиенти приходит с Аррием Варусом, напряженным боем, квам славой и дукс Корбуло и процветанием в Армении res addiderant. idem secretis apud Neronem sermonibusferebatur Corbulonis virtutes criminatus; unde infami gratia primum Pilum adepto laeta ad praesens men parta mox in perniciem vertere. sed Primus ac Varus occupata Aquileia


proxima quaeque et Opitergii et Altini laetis animis accipiuntur. relictum Altini praesidium adversus classis Ravennatis , Nondum Defione eius Audita. inde Patavium et Ateste partibus adiunxere. illic cognitum tris Vitellianas cohortis et alam, cui Sebosianae nomen, ad Forum Alieni ponte iuncto consedisse. placuit occasio incuriosos; nam id quoque nuntiabatur. luce prima inermos plerosque oppressere. praedictum ut paucis interfectis ceteros pavore ad mutandam fidem cogerent. et fuere qui se statim dederent: plures abrupto ponte Instanti Hosti viam abstulerunt. Principia belli secundum, данные Флавиана. [7] Vulgata victoria legiones septima Galbiana, tertia decima Gemina cum Vedio Aquila legato Patavium alacres veniunt. ibi Pauci умирает ad requiem sumpti, et Minicius Iustus praefectus castrorum legionis septimae, quia adductius quam Civili bello imperitabat, subtractus militum irae ad Vespasianum Missus est. omnibus municipiis Recoli iussit Antonius, Decorum pro causa ratus, si Placere Galbae principatus et partes revirescere crederentur. [8] Quaesitum inde quae sedes bello legeretur. Виза в Верону может быть получена, патентибус вокруг камписа и воеводство, qua praevalebant: одновременно колониам копии валидам ауферре Вителлио в rem famamque videbatur. владеть ipso Transitu Vicetia; quod per se parvum (etenim modicae municipio vires) magni momenti locum obtinuit reputantibus illic Caecinam genitum et patriam hostium duci ereptam. в Veronensibus pretium fuit: exemplo opibusque partis iuvere; et interiectus exercitus Raetiam Iuliasque Alpis, [ac] ne pervium illa Germanicis exercitibus foret, obsaepserat. quae ignara Vespasiano aut vetita: quippe Aquileiae sisti bellum ожидаемый Mucianum iubebat, adiciebatque imperio consilium, quando Aegyptus, claustra annonae, vectigalia opulentissimarum provinciarum obtinerentur, posse Vitellii exercitum egestate stipendii frumentique ad deditionem subigi. eadem Mucianus crebris epistulis monebat, incruentam et sine luctu victoriam и др. huiusce modi praetexendo, sed gloriae avidus atque omne belli decus sibi retinens. ceterum ex distanceibus terrarum spatiis consilia post res adferebantur. [9] Igitur repentino incursu Antonius Stationes Hostium Inrupit; temptatisque levi proelio animis ex aequo discessum. mox Caecina inter Hostiliam, vicum Veronensium и et paludes Tartari fluminis castra permuniit, tutus loco, cum terga flumine, Latera obiectu paludis tegerentur. quod si adfuisset fides, aut opprimi universis Vitellianorum viribus duae legiones, nondum coniuncto Moesico exercitu, potuere, aut Retro actae Deserta Italia turpem fugam conscivissent. sed Caecina per varias moras prima hostibus prodidit tempora belli, dum quos Armis Pellere Promptum Erat, Espistulis Increpat, Donec Per Nuntios pacta Perfidiae Firmaret. временный Апоний Сатурнин cum legione septima Claudiana advenit. legioni tribunus Vipstanus Messala praeerat, claris maioribus, egregius ipse et qui solus ad id bellum artis bonas attulisset. имеет ad copyas nequaquam Vitellianis paris (quippe tres adhuc legiones erant) мисит эпистулас Цецина, temeritatem victa Arma Tractantium Incusans. simul virtus Germanici exercitus laaudibus attollebatur, Vitellii modica et vulgari упомянуть, nulla в Vespasianum contumelia: nihil prorsus quod aut corrumperet hostem aut terreret. Flavianarum partium duces omissa Prioris fortunae defensione pro Vespasiano Magnifice, pro causa fidenter, de exercitu securi, in Vitellium ut inimici praesumpsere, facta tribunis centurionibusque retinendi quae Vitellius indulsisset spe; atque ipsum Caecinam не неясный и переходный hortabantur. recitatae pro contione epistulae addidere fiduciam, quod submisse Caecina, velut offendere Vespasianum timens, ipsorum duces contemptim tamquam ignoreantes Vitellio scripsissent. [10] Adventu deinde duarum legionum, e quibus tertiam Dillius Aponianus, Octavam Numisius Lupus ducebant, ostentare viris et militari vallo Veronam rounddare placuit. forte Galbianae legioni in adversa fronte valli opus cesserat, et visi proculsociarum equites vanam formidinem ut hostes fecere. рапиунтур арма мету продиционис. ira militum в Tampium Flavianum incubuit, nullo criminis аргументо, сед ям придем инвизус турбина quodam ad exitium poscebatur: пропинкуум Вителлии, продиторем Отонис, перехватчик донативи кламитабант. место защиты, Quamquam Supplicis Manus Tenderet, Humi plerumque stratus, Lacera Veste, Pectus atque ora Singultu Quatiens. id ipsum apud infensos incitamentum Erat, Tamquam Nimius Pavor Conscientiam спорит. obturbabatur militum vocibus Aponius, cum loqui coeptaret; fremitu et clamore и так далее. uni Antonio apertae militum aures; namque et facundia aderat mulcendique vulgum artes et auctoritas. ubi rawscere seditio et a conviciis ac proris ad tela et manus transibant, inici catenas Flaviano iubet. sensit ludibrium миль, disiectisque qui трибунал tuebantur extrema vis parabatur. opposuit sinum Antonius stricto Ferro, aut militum se manibus aut suis moriturum obtestans, ut quemque notum et aliquo militari Decore Insignem Aspexerat, ad Ferendam Opem Nomine Ciens. mox conversus ad Signa et bellorum Deos, Hostium Potius Exercitibus Illum Furorem, Illam Discordiam Inicerent Orabat, Donec Fatisceret Seditio et Extremo Iam die Sua Quisque in Tentoria dilaberentur. profectus eadem nocte Flavianus obviis Vespasiani litteris Discrimini Exemptus est. [11] Legiones velut tabe infectae Aponium Saturninum Moesici exercitus legatum eo atrocius adgrediuntur, quod non, ut prius, Labore et opere fessae, sed medio diei exarserant, vulgatis epistulis, quas Saturninus ad Vitellium scripsisse credebatur. ut olim virtutis скромный, tunc procacitatis et petulantiae certamen Erat, не минус более жестокий Aponium quam Flavianum ad supplicium deposcerent. quippe Moesicae legiones adiutam a se Pannonicorum ultionem Referentes, et Pannonici, velut absolverentur aliorum seditione, iterare culpam gaudebant. in hortos, in quibus devertebatur Saturninus, pergunt. nec tam Primus et Aponianus et Messala, quamquam omni modo nisi, eripuere Saturninum quam obscuritas latebrarum, quibus occulebatur, vacantium forte balnearum fornacibus abditus. mox omissis lictoribus Patavium concessit. отступивший консульский отдел Антонио виз ac potestas в utrumque exercitum fuit, cedentibus colegis et obversis militum studiis. nec deerant qui crederent utramque seditionem мошенничество Антония coeptam, ut solus bello frueretur. [12] Ne in Vitellii quidem partibus quietae mentes: exhitosiore discordia non подозрительный vulgi, sed perfidia ducum turbabantur. Люцилий Басс classis Ravennatis praefectus ambiguos militum animos, quod magna pars Dalmatae Pannoniique erant, quae provinciae Vespasiano tenebantur, partibus eius adgregaverat. nox proditionilecta, ut ceteris ignaris soli in principia defores coirent. Bassus pudore seu metu, quisnam exitus foret, Intra domum opperiebatur. trierarchi magno tumultu Вителлий воображает вторжение; et paucisresistentium obtruncatis ceterum vulgus rerum novarum studio в Vespasianum inclinabat. tum Progressus Lucilius actorem se palam praebet. classis Cornelium Fuscum praefectum sibi destinat, qui prope adcucurrit. Bassus Honorata custodia Liburnicis navibus Atriam pervectus a praefecto alae Vibennio Rufino, praesidium illic agitante, vincitur, sed exoluta statim vincula interventu Hormi Caesaris liberti: is quoque inter duces habebatur. [13] В Цецине, Defione classis vulgata, primores centurionum et paucos militum, ceteris per militiae munera dispersis, secretum castrorum adfectans in principia vocat. ibi Vespasiani virtutem virisque partium extollit: transfugisse classem, in arto commeatum, adversas Gallias Hispaniasque, nihil in urbe fidum; atque omnia de Vitellio in Deterius. mox incipientibus qui conscii aderant, ceteros re nova attonitos in verba Vespasiani adigit; Simul Vitellii воображает, что dereptae et Missi qui Antonio nuntiarent. sed ubi totis castris in fama proditio, recurrens in principia миль praescriptum Vespasiani nomen, proiectas Vitellii effigies aspexit, Vastum primo Silentium, mox cuncta simul erumpunt. huc cecidisse Germanici exercitus gloriam ut sine proelio, sine vulnere vinctas manus et capta traderent Arma? quas enim ex diverso legiones? немпе побед; et abesse unicum Othoniani exercitus robur, primanos quartadecimanosque, quos tamen isdem illis Campis Fuderint Straverintque. ut tot Armatorum Milia, velut Grex venalium, Exuli Antonio Donum Darentur? Octo Nimirum Legiones Unius Classis Accessionem Fore. id Basso, id Caecinae visum, postquam domos hortos opes principi abstulerint, etiam militem auferre. integros incruentosque, Flavianis quoque partibus vilis, quid dicturos reposcentibus aut prospera aut adversa? [14] Haec Singuli, haec Universi, ut quemque dolor imulerat, vociferantes, initio a quinta legione orto, repositis Vitellii imaginibus vincla Caecinae iniciunt; Fabium Fabullum quintae legionis legatum et Cassium Longum praefectum castrorum duces deligunt; forte oblatos trium Liburnicarum milites, ignaros et insontis, проясняющийся; relictis castris, abrupto ponte Hostiliam rursus, inde Cremonam pergunt, ut legionibus primae Italicae et unietvicensimae Rapaci iungerentur, quas Caecina ad obtinendam Cremonam cum parte equitum praemiserat. [15] Vbi haec comperta Antonio, discordis animis, Discretos viribus hostium exercitus adgredi statuit, antequam ducibus auctoritas, militi obsequium et iunctis legionibus fiducia rediret. имя Fabium Valentem profectum ab urbe adceleraturumque cognita Caecinae proditione coniectabat; et fidus Vitellio Fabius nec militiae ignarus. simul ingens Germanorum vis per Raetiam timebatur. et Britannia Galliaque et Hispania auxilia Vitellius acciverat, immensam belli luem, ni Antonius id ipsum metuens festinato proelio victoriam praecepisset. universo cum exercitu secundis в Вероне Castris Bedriacum venit. Postero die legionibus ad muniendum retentis, вспомогательные когорты в Cremonensem agrum Missae ut specie parandarum copiarum Civili Praeda Miles Imbueretur: ipse cum quattuor milibus equitum ad Octavum a Bedriaco Progressus quo licentius Popularentur. exploratores, ut mos est, longius curabant. [16] Quinta Ferme Hora diei Erat, cum citus eques adventare hostis, praegredi paucos, motum fremitumque late audiri nuntiavit. дум Антоний Quidnam Agendum Consultat, aviditate navandae Operae Arrius Varus cum Promptissimis equitum prorupit impulitque Vitellianos modica caede; nam plurium adcursu versa fortuna, et acerrimus quisque sequentium fugae ultimus Erat. nec sponte Antonii properatum, et for quae acciderant rebatur. hortatus suos ut magno animo capesserent pugnam, diductis in Latera turmis Vacuum Medio Relinquit Iter quo Varum equitesque Eius Рецептрет; iussae Armari Legiones; datum per agros Signum ut, qua cuique proximum, omissa praeda proelio eventreret. pavidus interim Varus turbae suorum miscetur intulitque formidinem. Pulsi cum sauciis integri suomet ipsi metu et angustiis viarumconfabantur. [17] Nullum in illa trepidatione Antonius Constantis ducis aut fortis militis officium omisit. происходят paventibus, retinere cedentis, ubi plurimus Labor, unde aliqua spes, consilio manu voce insignis hosti, conspicuus suis. eo postremo ardoris proectus est ut vexillarium fugientem hasta transverberaret; mox raptum vexillum в хостем вертит. quo pudore haud plures quam centum equites restitere: iuvit locus, artiore illic via et fracto interfluentis rvi ponte, qui incerto alveo et praecipitibus ripis fugam impediebat. ea necessitas seu fortuna lapsas iam partis restituit. Firmati inter se densis ordinibus excipiunt Vitellianos temere effusos, atque illi consternantur. Антоний instare perculsis, sternere obvios, simul ceteri, ut cuique ingenium, spoliare, capere, Arma Equosque Abripere. et exciti prospero clamore, qui modo per agros fuga palabantur, victoriae se miscebant. [18] Ad quartum a Cremona lapidem fulsere legionum Signa Rapacis atque Italicae, laeto inter initia equitum suorum proelio illuc usque provecta. sed ubi fortuna contra fuit, non laxare ordines, non typre turbatos, not obviam ire ultroque adgredi hostem tantum per spatium cursu et pugnando fessum. [forte victi] haud perinde rebus prosperis ducem desideraverant atque in adversis deesse intellegebant. nutantem aciem victor equitatus incursat; et Vipstanus Messala tribunus cum Moesicis auxiliaribus adequitur, quos multi e legionariis quamquam raptim ductos aequabant: ita mixtus pedes equesque rupere legionum agmen. et propinqua Cremonensium moenia quanto plus spei ad effugiumminorem ad restendum animum dabant. не Антоний ультра institit, memor Laboris ac vulnerum, quibus tam anceps proelii fortuna, quamvis prospero Fine, equites equosque adflictaverat. [19] Inumbrante vespera universum Flaviani exercitus robur advenit. utque cumulos super et restia caede Vestigia incessere, quasi debellatum foret, pergere Cremonam et victos in deditionem Accipere aut expugnare deposcunt. haec in medio, pulchra dictu: illa sibi quisque, possecoloniam plano sitam impetu capi. idem audaciae per tenebras inrumpentibus et maiorem rapiendi licentiam. quod si lucem opperiantur, iampacem, iam preces и et pro Labore ac vulneribus clementiam et gloriam, inania, laturos, sed opes Cremonensium in sinu praefectorum legatorumque fore. expugnatae urbis praedam ad militem, deditae ad duces pertinere. spernuntur centuriones tribunique, ac ne vox cuiusquam audiatur, quatiunt arma, rupturi imperium ni ducantur. [20] Tum Antonius inserens se manipulis, ubispectu et auctoritate Silentium Fecerat, Non Se Decus neque Pretium eripere Tam Bene Meritis Adfirmabat, sed divisa inter exercitum ducesque munia: militibus cupidinem pugnandi convenire, duces Providendo, Consultando, cunctatione saepius quam temeritate процесс. ut pro virili parte Armis ac manu victoriam iuverit,ratione et consilio, propriis ducis artibus, profuturum; neque enim ambigua esse quae, noctem et ignotae situm urbis, intus hostis et cuncta insidiis opportuna. Non Si Pateant Portae, Nisi Explorato, Nisi Die Intrandum. an obpugnationem inchoaturos adempto omnispectu, quis aequus locus, quanta altitudo moenium, tormentisne et telis an operibus et vineis adgredienda urbs foret? mox conversus ad Singulos, num securis dolabrasque et cetera expugnandis urbibus secum attulissent, rogitabat. et cum abnuerent, 'gladiisne' inquit 'et pilis perfringere ac subruere muros ullae manus possunt? Si aggerem struere, si pluteis cratibusve protegi necesse fuerit, ut vulgus improvidum inriti stabimus, altitudinem turrium et Aliana Munimenta Mirantes? quin potius mora noctis unius, advectis tormentis machinisque, vim victoriamque nobiscum Ferimus?» Simul Lixas Calonesque cum Recentissimis equitum Bedriacum mittit, copyas ceteraque usui adlaturos. [21] Id vero aegre tolerante milite prope seditionem ventum, cum Progressi equites sub ipsa moenia vagos e Cremonensibus corripiunt, quorum indicio noscitur sex Vitellianas legiones omnemque exercitum, qui Hostiliae egerat, eo ipso die triginta milia passuum emensum, comperta suorum clade in proelium Accingi AC IAM заранее. это террор, препятствующий умственному соглашению, аперуит. сестра тертиам децимам легионем в ipso viae Postumiae aggere iubet, cui iuncta a laevo septima Galbiana Patenti Campo Stetit, dein septima Claudiana, agresti fossa (ita locus erat) praemunita; правая октава на предел апертума, mox tertia densis arbustis intersepta. hic aquilarumsignorumque ordo: milites mixti per tenebras, ut fors tulerat; praetorianum vexillum proximum tertianis, cohortes auxiliorum in cornibus, Latera act terga equitecircdata; Sido atque Italicus Suebi cum delectis Popularium Primori in Acie Versabantur. [22] В Vitellianus exercitus, cui adquiescere Cremonae et certificateis cibo somnoque viribus confectum algore atque inedia hostem postera die profligare ac proruereatio fuit, indigus rectoris, inops consilii, tertia Ferme noctis hora paratis iam dispositisque Flavianis impingitur. ordinem agminis disiecti per iram ac tenebras adeverare non ausim, quamquam alii tradiderint quartam Macedonicam dextrum suorum cornu, quintam et quintam decimam cum vexillis noae secundaeque et vicensimae Britannicarum legionum mediam aciem, sextadecimanos duoetvicensimanosque et primanos laevum cornu complesse. Rapaces atque Italici omnibus se manipulis miscuerant; eques auxiliaque sibi ipsi locum legere. proelium tota nocte varium, anceps, atrox, his, rursus illis exitiabile. nihil animus aut manus, ne oculi quidem provisu iuvabant. eadem utraque acie Arma, crebris interrogationibus notum pugnae Signum, permixta vexilla, ut quisque globus capta ex hostibus huc vel illuc raptabat. urgebatur maxime septima legio, nuper a Galba conscripta. occisi sex primorum ordinum centuriones, abrepta quaedam Signa: ipsam aquilam Atilius Verus primi pili centurio multa cum hostium strage et ad extremum moriens servaverat. [23] Sustinuit labentem aciem Antonius Accitis Praetorianis. qui Ubi Excepere Pugnam, Pellunt Hostem, Dein Pelluntur. Имя Вителлиани мучило в aggerem viae contulerant ut tela vacuo atque aperto excuterentur, dispersa primo et arbustis sine hostium noxa inlisa. Magnitudine eximia quintae decimae legionis ballista ingentibus saxis hostilem aciem proruebat. lateque cladem intulisset ni duo milites praeclarum facinus ausi, arreptis e strage scutis ignorati, vincla ac libramenta tormentorum abscidissent. statim confossi sunt eoque intercidere nomina: de facto haud ambigitur. нейтро инклинаверат фортуна донец взрослая ночь луны surgens ostenderet acies Falleretque. sed Flavianis aequior a tergo; hinc maiores equorum virorumque umbrae, et falso, ut in corpora, ictu tela hostium citra cadebant: Vitelliani adverso lumine conlucentes velut ex occulto iaculantibus incauti Offerebantur. [24] Игитур Антоний, ubi noscere suos noscique poterat, alios pudore et proris, multos laude et hortatu, omnis spe promissisque accendens, cur resumpsissent Arma, Pannonicas legiones interrogabat: illos esse Campos, in quibus abolere labem Prioris Ignominiae, Ubi Рецептраре Слава возможно. tum ad Moesicos conversus principes auctoresque belli ciebat: frustra minis et verbis provocatos Vitellianos, si manus eorum oculosque non tolerent. haec, ut quosque accesserat; plura ad tertianos, veterum недавние адмоненс, ut sub M. Antonio Parthos, sub Corbulone Armenios, nuper Sarmatas pepulissent. mox infensus praetorianis 'vos' inquit, 'nisi vincitis, pagani, quis alius Emperor, quae castra alia excipient? illic Signa Armaque Vestra Sunt, et mors victis; nam ignominiam consumpsistis». unique clamour, et orientem solem (ita в Сирии mos est) tertiani salutavere. [25] Vagus inde an consilio ducis subditus слух, advenisse Mucianum, exercitus in vicem salutasse. gradum inferunt quasi recentibus auxiliis aucti, rariore iam Vitellianorum acie, но quos nullo rectore suus quemque impetus vel pavor contraheret doducetve. postquam impulsos sensit Antonius, denso agmine obturbabat. laxati ordines abrumpuntur, nec restitui quivere impedientibus vehiculis tormentisque. per limitem viae sparguntur festinatione consectandi victores. eo notabilor caedes fuit, quia filius patrem interfecit. rem nominaque auctore Vipstano Messala tradam. Юлий Мансует из Испании, Rapaci legioni additus, impubem filium domi liquerat. is mox Adultus, inter septimanos a Galba conscriptus, oblatum forte patrem et vulnere stratum dum semianimem scrutatur, agnitus agnoscensque et exanguem amplexus, voce flebili precabatur placatos patris manis, neve se ut parricidam aversarentur: publicum id facinus; et unum militem quotam Civilium Armorum Partem? simul attollere corpus, aperire humum, supremo erga parentem officio fungi. advertere proximi, deinde plures: hinc per omnem aciem miraculum et questus et saevissimi belli execratio. nec eo segnius propinquos adfinis fratres trucidant spoliant: factum esse scelus loquuntur faciuntque. [26] Vt Cremonam venere, novum immensumque opus Comerit. Othoniano bello Germanicus миль moenibus Cremonensium castra sua, castris vallumcircuiecerat eaque munimenta rursus auxerat. quorumspectu haesere victores, incertis ducibus quid iuberent. incipere obpugnationem fesso per diem noctemque exercitu arduum et nullo iuxta subsidio anceps: sin Bedriacum redirent, inlerandus tam longi itineris Labor, et victoria ad inritum revolvebatur: munire castra, id quoque propinquis hostibus formidolosum, ne dispersos et opus molientis subita турбарентное извержение. quae super cuncta terrebat ipsorum миль перикулы, квам морае терпеливых: quippe ingrata quae tuta, ex temeritate spes; omnisque caedes et vulnera et sanguis aviditate praedae pensabantur. [27] Huc inclinavit Antonius cingique vallum corona iussit. primo sagittis saxisque eminus certabant, maiore Flavianorum pernicie, in quos tela desuper librabantur; mox vallum portasque legionibus атрибут, ut Discretus Labor fortis ignavosque distingueret atque ipsa contione Decoris Accenderentur. proxima Bedriacensi viae tertiani septimanique sumpsere, dexteriora valli Octava ac septima Claudiana; tertiadecimanos ad Brixianam portam импульс тулит. paulum inde morae, dum ex proximis agris ligones dolabras et alii falcis scalasque conctant: tum elatis super capita scutis densa testudine succedunt. Romanae utrimque artes: pondera saxorum Vitelliani provolvunt, disiectam fluitantemque testudinem lanceis contisque scrutantur, donec soluta compage scutorum exanguis aut Laceros prosternerent multa cum strage. incesserat cunctatio, ni duces fesso militi et velut inritas exhortationes abnuenti Cremonam monstrassent. [28] Гормин id ingenium, ut Messala tradit, potior actor сидит К. Плиний, qui Antonium incusat, haud facile discreverim, nisi quod neque Antonius neque Hormus a fama vitaque sua quamvis pessimo flagitio degeneravere. non iam sanguis neque vulnera morabantur quin subruerent vallum quaterentque portas, innixi umeris et super iteratam testudinem scandentes prensarent Hostium tela brachiaque. integri cum sauciis, semineces cum expirantibus volvuntur, varia pereuntium forma et omni Imagine Mortium. [29] Acerrimum tertiae septimaeque legionum certamen; et dux Antonius cum delectis auxiliaribus eodem incubuerat. упрямство между сустинере Вителлиани, необходимое и суперакта тела тестудине лаберентур, ipsam postremo ballistam in subeuntis propulere, quae ut ad praesens disiecit obruitque quos inciderat, ita pinnas ac summa valli Ruina sua traxit; simul iuncta turris ictibus saxorum cessit, qua septimani dum nituntur cuneis, tertianus securibusgladiisque portam perfregit. primum inrupisse C. Volusium tertiae legionis militem inter omnis auctores constat. находится в vallum egressus, deturbatis qui restiterant, conspicuus manu ac voce capta castra conclamavit; ceteri trepidis iam Vitellianis seque e vallo praecipitantibus perrupere. completur caede Quantum inter castra murosque vacui fuit. [30] Ac rursus nova Laborum facies: ardua urbis moenia, saxeae turres, Ferrati portarum obices, vibrans tela миль, frequens obstrictusque Vitellianis partibus Cremonensis populus, magna pars Italiae stato in eosdem dies mercatu congregata, quod defensoribus auxilium ob multitudinem, obpugnantibus incitamentum ob praedam Erat. rapi ignis Antonius inferrique amoenissimis extra urbem aedificiis iubet, si проклято rerum suarum Cremonenses ad mutandam fidem traherentur. propinqua muris tecta et altitudinem moenium egressa fortissimo quoque militum complet; illi trabibus tegulisque et facibus propugnatores deturbant. [31] Я легионы в testudinem glomerabantur, et alii tela saxaque incutiebant, cum languescere paulatim Vitellianorum animi. но quis ordine anteibat, cedere fortunae, ne Cremona quoque excisa nulla ultra venia omnisque ira victoris non in vulgus inops, sed in tribunos centurionesque, ubi pretium caedis Erat, reverteretur. gregarius Miles Futuri Socors et Ignobilitate Tutior Perstabat: vagi Per vias, in Domibus Abditi Pacem ne tum Quidem Orabant, cum Bellum Posuissent. primores castrorum nomen atque Imagines Vitellii amoliuntur; catenas Caecinae (nam etiam tunc vinctus Erat) exolvunt orantque ut causae suae deprecator adsistat. aspernantem tumentemque lacrimis fatigant, extremum malorum, tot fortissimi viri proditoris opem invocantes; mox velamenta et infulas pro muris ostentant. cum Antonius inhiberi tela iussisset, Signa aquilasque extulere; maestum inermium agmen deiectis в terram oculis sequebatur. обстоятельства победителей и первоначальные попытки, намерение ictus: mox, ut praeberi ora contumeliis et posita omniferocia cuncta victi patiebantur, subit Recordatio illos esse qui nuper Bedriaci victoriae tempassent. sed ubi Caecina praetexta lictoribusque insignis, dimota turba, consul incessit, exarsere victores: superbiam saevitiamque (adeo invisa scelera sunt), etiam perfidiam obiectabant. обститит Антониуса datisque defensoribus ad Vespasianum dimisit. [32] Временный Плебс Кремоненсиум интер арматос конфликтабатур; nec procul caede aberant, cum precibus ducum mitigatus est миль. et vocatos ad contionem Antonius adloquitur, Magnifice victores, victos clementer, de Cremona in neutrum. exercitus praeter insitam praedandi cupidinem vetere odio ad excidium Cremonensium incubuit. iuvisse partis Vitellianas Othonis quoque bello credebantur; mox tertiadecimanos ad extruendum amphitheatrum relictos, ut sunt procacia Urbanae plebis ingenia, petulantibus iurgiis inluserant. auxit invidiam editum illic a Caecina Gladiatorum Spectaculum eademque rursus belli sedes et praebiti in acie Vitellianis cibi, caesae quaedam feminae studio partium ad proelium Progressae; tempus quoque mercatus ditem alioqui columnsiam maiore opum specie complebat. ceteri duces in obscuro: Antonium fortuna famaque omnium oculis exposuerat. это balineas abluendo cruori prope petit. кроме vox est, cum teporem incusaret, statim futurum ut incalescerent: vernile dictum omnem invidiam in eum vertit, tamquamsignum incendendae Cremonae dedisset, quae iam flagrabat. [33] Quadraginta Armatorum Milia Inrupere, Calonum Lixarumque Amplior Numerus и др. В либидинеме с повреждением кожи. non dignitas, non aetas protegebat quo minus stupra caedibus, caedes stupris miscerentur. grandaevos senes, точная aetate feminas, vilis ad praedam, in ludibrium trahebant: ubi Adulta virgo aut quis forma conspicuus incidisset, vi manibusque rapientium divulsus ipsos postremo direptores in mutuam perniciem agebat. Dum pecuniam vel gravia auro templorum dona sibi quisque trahunt, maiore aliorum vi truncabantur. quidam obvia aspernati verberibus tormentisque dominorum abdita scrutari, defossa eruere: лица в manibus, quas, ubi praedam egesserant, in vacuas domos et inania templa per lasciviam iaculabantur; utque exercitu vario linguis moribus, cui cives socii externi interessent, различные купидины и другие cuique fas nec quicquam inlicitum. на четырехдневный период Кремоны достаточно. cum omnia Sacra profanaque in igne рассмотрения, solum Mefitis templum stetit ante moenia, loco seu numine defensum. [34] Hic exitus Cremonae anno ducentesimo Octogesimo sexto a primordio sui. condita Erat Ti. Семпронио П. Корнелио консулибус, ingruente in Italiam Annibale, propugnaculum adversus Gallos trans Padum Agentis et si qua alia vis per Alpis rueret. igitur numero Colororum, opportunitate fluminum, ubere agri, adnexu conubiisque gentium adolevit floruitque, bellis externis неповреждённый, Civilibus Infelix. Antonius pudore flagitii, crebrescente invidia, edixit ne quis Cremonensem captivum detineret. inritamque praedam militibus effecerat консенсус Italiae, emptionem talium mancipiorum aspernantis: occidi coepere; quod ubi enotuit, a propinquis adfinibusque occulte redemptabantur. mox rediit Cremonam reliquus populus: хранилище для храма великолепного муниципалитета; et Vespasianus hortabatur. [35] Ceterum adsidere sepultae urbis руинис noxia tabo humus haud diu permisit. ad tertium lapidem Progressi Vagos Paventisque Vitellianos, sua quemque apud Signa, компонент; et victae legiones, ne manente adhuc Civili bello ambigue agerent, per Illyricum dispersae. в Britanniam inde et Hispanias nuntios famamque, в Galliam Iulium Calenum tribunum, в Germaniam Alpinium Montanum praefectum cohortis, quod hic Trevir, Calenus Aeduus, uterque Vitelliani fuerant, ostentui misere. simul Transitus Alpium praesidiis occupati, подозреваемая Германия, tamquam в auxilium Vitellii Accingeretur. [36] В Vitellius profecto Caecina, cum Fabium Valentem paucis post diebus ad bellum impulisset, curis luxum obtendebat: non parare Arma, non adloquio exercitioque militemfirmare, not in ore vulgi agere, sed umbraculis hortorum abditus, ut ignava Animalia, quibus si cibum suggeras, iacent torpentque, praeterita Instantia Futura pari oblivione dimiserat. atque illum in nemore Aricino desidem et marcentem proditio Lucilii Bassi ac дефектио classis Ravennatis perculit; nec multo post de Caecina adfertur mixtus gaudio dolor et descivisse et ab exercitu vinctum. плюс apud socordem animum laetitia quam cura valuit. multa cum exultatione in urbem revectus частый contione pietatem militum laaudibus cumulat; Publilium Sabinum praetorii praefectum ob amicitiam Caecinae vinciri iubet, substituto in locum eius Alfeno Varo. [37] Mox senatum composita in greatiam oratione adlocutus, exquisitis patrum adulationibus attollitur. initium atrocis у Caecinam cententiae и L. Vitellio factum; dein ceteri composita indignatione, quod consul rem publicam, dux Emperorem, tantis opibus tot Honoribus cumulatus amicum prodidisset, velut pro Vitellio converentes, suum dolorem proferebant. nulla in oratione cuiusquam erga Flavianos duces obtrectatio: errorem impridentiamque exercituum culpantes, Vespasiani nomen suspensi et vitabundicircibant, nec defuit qui unum consulatus diem (is enim in locum Caecinae supererat) magno cum inrisu tribuentis accipientisque eblandiretur. pridie kalendas Novembris Rosius Regulus iniit eiuravitque. adnotabant periti numquam antea non abrogato magistratu neque lege lata alium suffectum; nam consul uno die et ante fuerat Caninius Rebilus C. Caesare dictatore, cum belli Civilis Praemia festinarentur. [38] Nota per eos dies Iunii Blaesi mors et famosa fuit, de qua sic accepimus. gravi corporis morbo aeger Vitellius Servilianis hortis turrim vicino sitam conlucere per noctem crebris luminibus animadvertit. sciscitanti causam apud Caecinam Tuscum epulari multos, praecipuum Honore Iunium Blaesum Nuntiatur; cetera in maius, de apparatu et solutis in lasciviam animis. nec defuere qui ipsum Tuscum et alios, sed criminosius Blaesum incusarent, quod aegro principe laetos dies ageret. ubi asperatum Vitellium et posse Blaesum perverti satis patuit iis qui principum offensas acriter speculantur, datae L. Vitellio delationis partes. ille infensus Blaeso aemulatione prava, quod eum omni dedecore maculosum egregia fama anteibat, кубикулум императорис резерват, filium eius sinu complexus et genibus Accidens. причинная путаница, кваэренти, нон сам проприо мету нек суи тревога, sed pro fratre, pro liberis fratris preces lacrimasque attulisse. frustra Vespasianum timeri, quem tot Germanicae legiones, tot provinciae virtute ac fide, tantum denique terrarum ac maris immensis spatiis arceat: in urbe ac sinu cavendum hostem, Юниос Антониоск избегает iactantem, qui se stripe imperatoria Comem ac Magnificum militibus ostentet. versas illuc omnium mentis, dum Vitellius amicorum inimicorumque neglegens fovet aemulum principis Labores e convivio prospectantem. reddendam pro intempestiva laetitia maestam et funebrem noctem, qua sciat et senset vivere Vitellium et imperare et, si quid fato Accidat, filium habere. [39] Trepidanti inter scelus metumque, ne dilata Blaesi mors maturam perniciem, palam iussa atrocem invidiam хорек, placuit veneno Grasari; addidit facinori fidem notabili gaudio, Blaesum visendo. quin et Audita est saevissima Vitellii vox qua se (ipsa enim verba Referam) pavisse oculos spectata inimici morte iactavit. Blaeso super claritatem natalium et Elegantiam morum fidei obstinatio fuit. integris quoque rebus a Caecina et primoribus partium iam Vitellium aspernantibus ambitus abnuere perseveravit. Sanctus, inturbidus, nullius repentini Honoris, Adeo Non Principatus Adpetens, Parum effugerat ne dignus crederetur. [40] Фабий временный Валент multo ac molli concubinarum spadonumque agmine segnius quam ad bellum incedens, proditam a Lucilio Basso Ravennatem classem pernicibus nuntiis accepit. et si coeptum iterproperasset, nutantem Caecinam praevenire aut ante Discrimen pugnae adequi legiones potuisset; nec deerant qui monerent ut cum fidissimis per occultos vitata Ravenna Hostiliam Cremonamve pergeret. aliis Placebat Accitis ex urbe praetoriis cohortibus valida manu perrumpere: ipse inutili cunctatione Agendi Tempora Consultando Consumpsit; mox utrumque consilium aspernatus, quod inter ancipitia deterrimum est, dum media sequitur, nec ausus est satis nec providit. [41] Missis ad Vitellium litteris auxilium postulat. Venere tres cohortes cum ala Britannica, neque adfalldum aptus numerus neque ad penetrandum. Сед Валент не в танто, когда они различают бесчестие, quo minus rapere inlicitas voluptates прелюбодеяние ac stupris polluere hospitum domus crederetur: aderant vis et pecunia et ruentis fortunae novissima libido. adventu demum peditum equitumque pravitas consilii patuit, quia nec vadere per hostis tam parva manu poterat, etiam si fidissima foret, nec integram fidem attulerant; pudor tamen et praesentis ducis reverentia morabatur, haud diuturna vincla apud pavidos periculorum et dedecoris securos. eo metu cohortis Ariminum praemittit, alam tueri terga iubet: ipse paucis, quos adversa non mutaverant, comitantibus flexit in Vmbriam atque inde Etruriam, ubi cognito pugnae Cremonensis eventu no ignavum et, siprovisset, atrox consilium iniit, ut arreptis navibus in quamcumque partem Narbonensis provinciae egressus Gallias et exercitus et Germaniae gentis novumque bellum cieret. [42] Digresso Valente trepidos, qui Ariminum tenebant, Cornelius Fuscus, admoto exercitu et Missis per proxima Litorum Liburnicis, terra mariquecircvenit: occupantur plana Vmbriae et qua Picenus ager Hadria adluitur, omnisque Italia inter Vespasianum ac Vitellium Appennini iugis divibatur. Фабий Валент и сину Пизано signitia maris aut adversante vento portum Herculis Monoeci depellitur. haud procul inde agebat Marius Maturus Alpium maritimarum procurator, fidus Vitellio, cuius sacramentum cunctis circa hostilibus nondum exuerat. является ли Валентем комитер исключенум, не Галлиам Нарбоненсем temere ingrederetur, monendo terruit; simul ceterorum fides metu infracta. [43] Namquecirciectas civitates procurator Valerius Paulinus, strenuus militiae et Vespasiano ante fortunam amicus, in verba eius adegerat; concitisque omnibus, qui exauctorati a Vitellio bellum sponte sumebant, Foroiuliensem Coloniam, claustra maris, praesidio tuebatur, eo gravior auctor, quod Paulino patria Forum Iulii et honos apud praetorianos, quorum quondam tribunus fuerat, ipsique pagani Favorite муниципальные и будущие потенции spe iuvare partis adnitebantur. Quae ut paratu Firma et aucta lure apud varios Vitellianorum animos increbruere, Фабий Валент cum quattuor speculatoribus et tribus amicis, totidem centurionibus, ad navis regreditur; Maturo ceterisque remanere et in verba Vespasiani adigi volentibus fuit. ceterum ut mare tutius Valenti quamlitora aut urbes, ita futuri ambiguus et magis quid vitaret quam cui fideret certus, adversa tempestate Stoechadas Massiliensium insulas adfertur. ibi eum Missae a Paulino Liburnicae oppressere. [44] Capto Valente cuncta ad victoris opes conversa, initio per Hispaniam a prima Adiutrice legione orto, quae memoria Othonis infensa Vitellio decimam quoque ac sextam traxit. другие виды Galliae cunctabantur. et Britanniam inditus erga Vespasianum благосклонность, quod illic secundae legioni a Claudio praepositus et bello clarus, но не sine motu adiunxit ceterarum, in quibus plerique centuriones ac milites a Vitellio provecti expertum iam principem anxii mutabant. [45] Ea discordia et crebris belli Civilis, слухи, Britanni sustulere animos auctore Venutio, qui super insitam ferociam et Romani nominis odium propriis в Cartimanduam reginam стимуляции Accendebatur. Cartimandua Brigantibus imperitabat, пыльца благородная; et auxerat potentiam, postquam capto per dolum rege Carataco instruxisse Triumphum Claudii Caesaris videbatur. inde opes et rerum secundarum luxus: spreto Venutio (is fuit maritus) Armigerum eius Vellocatum in matrimonium regnumque accepit. concussa statim flagitio domus: pro marito studia civitatis, pro Adultero libido reginae et saevitia. igitur Venutius Accitis auxiliis, simul ipsorum Brigantum отступничество в крайних дискриминациях Cartimanduam adduxit. tum petita a Romanis praesidia. et cohortes alaeque nostrae variis proeliis, exemere tamen periculo reginam; regnum Venutio, bellum nobis relictum. [46] Turbata per eosdem dies Germania, et socordia ducum, seditione legionum, externa vi, perfidiasociali prope adflicta Romana res. id bellum cum causis et eventibus (etenim longius proectum est) mox memorabimus. mota et Dacorum gens numquam fida, tunc sine metu, abducto e Moesia exercitu. sed prima rerum quieti speculabantur: ubi flagrare Italiam bello, cuncta in vicem hostilia accepere, expugnatis cohortium alarumque hibernis utraque Danuvii ripa potiebantur. iamque castra legionum excindere parabant, ni Mucianus sextam legionem opposuisset, Cremonensis victoriae gnarus, ac ne externa moles utrimque ingrueret, si Dacus Germanusque diversi inrupissent. adfuit, ut saepe псевдоним, fortuna populi Romani, quae Mucianum virisque Orientis illuc tulit, et quod Cremonae interim transegimus. Фонтей Агриппа из Азии (про консульство в каждой провинции в год империи) Moesiae praepositus est, additis copyis e Vitelliano exercitu, quem spargi per provincias et externo bello inligari pars consilii pacisque Erat. [47] Nec ceterae Nations Silebant. subita per Pontum Arma barbarum mancipium, regiae quondam classis praefectus, moverat. is fuit Anicetus Polemonis libertus, praepotens olim и et postquam regnum в форме provinciae verterat,mutationis impatiens. igitur Vitellii nomine adscitis gentibus, quae Pontum accolunt, испорчен в spem rapinarum egentissimo quoque, haud temnendae manus ductor, Trapezuntem vetusta fama civitatem, a Graecis in extremo Ponticae orae conditam, subitus inrupit. caesa ibi cohors, regium auxilium olim; mox donati civitate Romana Signa Armaque in Nostrum Modum, desidiam licentiamque Graecorum retinebant. classi quoque face intulit, vacuo mari eludens, quia lectissimas Liburnicarum omnemque militem Mucianus Byzantium adegerat: quin et barbari contemptim vagabantur, Fabricatis repente navibus. camaras vocant, artis Lateribus latam alvum sine vinculo aeris aut Ferri Conexam; et tumido mari, prout fluctus attollitur, summa navium tabulis augent, donec in modum tecti claudantur. sic inter undas volvuntur, pari utrimque prora et mutabil remigio, quando hinc vel illinc adpellere indiscretum et innoxium est. [48] Advertit ea res Vespasiani animum ut vexillarios e legionibus ducemque Virdium Geminum spectatae militiae deligeret. ille incompositum et praedae cupidine vagum hostem adortus coegit in navis; effectisque raptim Liburnicis adequitur Anicetum in ostio fluminis Chobi, tutum sub Sedochezorum regis auxilio, quem pecunia donisque ad societatem perpulerat. ac primo rex minis Armisque Supplicem Tueri: postquam merces proditionis aut bellum ostendebatur, fluxa, ut est barbaris, fide pactus Aniceti exitium perfugas tradidit, belloque servili finis impositus. Laetum ea victoria Vespasianum, cunctis super vota fluentibus, Cremonensis proelii nuntius в Aegypto adequitur. eo propantius Alexandriam pergit, ut fractos Vitellii exercitus urbemque externae opis indigam известность urgeret. namque et Africam, eodem latere sitam, terra marique захватывающего парабата, clausis annonae subsidiis inopiam ac discordiam hosti facturus. [49] Dum hac totius orbis nutatione fortuna Imperial Transit, Primus Antonius nequaquam pari невинность пост Cremonam agebat, satis factum bello ratus et cetera ex facili, seu felicitas in tali ingenio avaritiam superbiam ceteraque occulta Mala patefecit. ut captam Italiam persultare, ut suas legiones colere; omnibus dictis factisque viam sibi ad potentiam struere. utque licentia militem imbueret interfectorum centurionum ordines legionibus Offerebat. eo suffragio turbidissimus quisque delecti; другие мили в арбитражном суде, sed duces militari насильственная трахебантур. quae seditiosa et corrumpendae disciplinae mox in praedam vertebat, nihil adventantem Mucianum veritus, quod exitiosius Erat quam Vespasianum sprevisse. [50] Ceterum propinqua hieme et umentibus Pado Campis expeditum agmen incedere. Signa aquilaeque victricium legionum, milites vulneribus aut aetate Graves, plerique etiam integri Veronae relicti: достаточно когорт alaeque et e legionibus lecti profligato iam bello videbantur. undecima legio sese adiunxerat, initio cunctata, sed prosperis rebus anxia quod defuisset; секс Milia Dalmatarum, Recens Dilectus, Comitabantur; ducebat Pompeius Silvanus consularis: vis consiliorum penes Annium Bassum legionis legatum. - это Silvanum socordem bello et dies rerum verbis terentem specie obsequii regebat ad omniaque quae повестка дня forent quieta cum industria aderat. В объявлении есть копии и классические Равеннатибусы, легионарии милиции посцентибус, оптимус киск адцити: классем Далматэ супплевере. exercitus ducesque ad Fanum Fortunae iter sistunt, de summa rerum cunctantes, quod motas ex urbe praetorias cohortis audierant et teneri praesidiis Appenninum rebantur; et ipsos в регионе белло attrita inopia et seditiosae militum voces terrebant, clavarium (donativi nomen est) flagitantium. nec pecuniam aut frumentum Providerant, et festinatio atque aviditas praediebant, Dum Que Accipi Poterant Rapiuntur. [51] Celeberrimos auctores habeo tantam victoribus adversus fas nefasque inreverentiam fuisse ut gregarius eques occisum a se proxima acie fratrem professus praemium a ducibus petierit. nec illis aut Honorare Eam Caedem ius Hominum aut ulcisci Ratio belli Permittebat. беспокойный тамквам майора заслуга квам кваэ статим экзольверентур; nec quidquam ultra traditur. ceterum et prioribus civium bellis par scelus inciderat. nam proelio, quo apud Ianiculum adversus Cinnam pugnatum est, Pompeianus миль фракрем suum, dein cognito facinore se ipsum interfecit, ut Sisenna memorat: tanto acrior apud maiores, sicut virtutibus gloria, ita flagitiis paenitentia fuit. sed haec aliaque ex vetere memoria petita, quotiens res locusque exampla recti aut solacia mali poscet, haud абсурдный memorabimus. [52] Антонио Дучибуске partium praemitti equites omnemque Vmbriam exploreri placuit, si qua Appennini iuga clementius adirentur: Acciri Aquilas Signaque et Quidquid Veronae Militum Foret, Padumque et mare commeatibus Compleri. erant inter duces qui necterent moras: quippe nimius iam Antonius, et certiora ex Muciano sperabantur. namque Mucianus tam celeri victoria anxius et, ni praesens urbe potiretur, expertem se belli gloriaeque ratus, ad Primum et Varum media scriptitabat, instandum coeptis aut rursus cunctandi utilitsates disserens atque ita compositus ut ex eventu rerum adversa abnueret vel prospera agnosceret. Plotium Grypum, nuper a Vespasiano in senatorium ordinem adcitum ac legioni praepositum, ceterosque sibi fidos apertius monuit, hique omnes de festinatione Primi ac Vari sinistre et Muciano volentia rescripsere. quibus epistulis Vespasiano Missis effecerat ut Non pro spe Antonii consilia factaque eius aestimarentur. [53] Aegre id pati Antonius et culpam in Mucianum conferre, cuius criminationibus eviluissent pericula sua; nec sermonibus temperabat, immodicus lingua et obsequii insolens. Litteras ad Vespasianum composuit iactantius quam ad principem, nec sine occulta in Mucianum насекомое: se Pannonicas legiones in Arma egisse; suis стимулы excitos Moesiae duces, sua Constantia Perruptas Alpis, occupatam Italiam, intersepta Germanorum Raetorumque auxilia. quod discordis dispersasque Vitellii legiones equestri procella, mox peditum vi per diem noctemque fudisset, id pulcherrimum et sui operis. casum Cremonae bello imputandum: maiore Damno, plurium urbium excidiis veteres civium discordias rei publicae stetisse. non se nuntiis neque epistulis, sed manu et Armis Imperatori Suo Militare; neque officere gloriae eorum qui Daciam interim comosuerint: illis Moesiaepacem, sibi salutem securitatemque Italiae cordi fuisse; suis exhortationibus Gallias Hispaniasque, validissimam terrarum partem, ad Vespasianum conversas. sed cecidisse inritum Labores Si Praemia Periculorum Soli Adsequantur qui Periculis Non Adfuerint. nec fefellere ea Mucianum; inde Graves Simultates, quas Antonius simplicius, Mucianus callide eoque implacabilius nutriebat. [54] At Vitellius fractis apud Cremonam rebus nuntios cladis occultans stulta dissimulatione remedia potius Malorum quam Mala Differentebat. quippe contitenti Advisorique supererant spes viresque: cum e contrario laeta omnia Fingeret, falsis ingravescebat. мирум апуд ipsum de bello Silentium; Запретите проповеди для граждан, eoque plures ac, si liceret, vere narraturi, quia vetabantur, atrociora vulgaverant. nec duces hostium augendae famae deerant, captos Vitellii exploratorescircuductosque, ut robora victoris exercitus noscerent, remittendo; quos omnis Vitellius secreto percontatus interfici iussit. Notabili Constantia центурио Юлий Агрестис после многих проповедей, quibus Vitellium ad virtutem frustra accendebat, perpulit ut ad viris hostium spectandas quaeque apud Cremonam acta forent ipse mitteretur. nec exploree occulta Fallere Antonium temptavit, sed mandata Emperoris suumque animum professus, ut cuncta viseret postulat. Missi qui locum proelii, Cremonae Vestigia, captas legiones ostenderent. Agrestis ad Vitellium remeavit abnuentique vera esse quae adferret, atque ultro corruptum аргументы 'quando quidem' inquit 'magno documento opus est, nec alius iam tibi aut vitae aut mortis meae usus, dabo cui credas'. Atque Ita Diressus voluntaria morte dicta Firmavit. quidam iussu Vitellii interfectum, de fide Constantiaque eadem tradidere. [55] Vitellius ut e somno excitus Iulium Priscum et Alfenum Varum cum quattuordecim praetoriis cohortibus et omnibus equitum alis obsidere Appenninum iubet; секута и классический легион. tot milia Armatorum, lecta equis virisque, si dux alius foret, inferendo quoque bello satis pollebant. ceterae когорты ad tuendam urbem L. Vitellio fratri datae: ipse nihil e solito luxu remittens et diffidentia propus festinare comitia, quibus consules in multos annos destinabat; foedera sociis, Latium externis dilargiri; его tributa dimittere, alios immunitatibus iuvare; Denique nulla in Posterum Cura Lacerare Imperium. sed vulgus ad magnitudinem beneficiorum hiabat, stultissimus quisque pecuniis mercabatur, apud sapientis cassa habebantur quae neque dari neque accipi salva re publica poterant. Tandem flagitante exercitu, qui Mvaniam insederat, magno senatorum agmine, quorum multos амбиции, pluris formidine trahebat, in castra venit, incertus animi et infidis consiliis obnoxius. [56] Contionanti — prodigiosum dictu — tantum foedarum volucrum supervolitavit ut nube atra diem obtenderent. accessit dirum omen, profugus altaribus taurus disiectoжертвенный аппарат, longe, nec utferirihostias mos est, confossus. sed praecipuum ipse Vitellius ostentum Erat, ignarus militiae, improvidus consilii, quis ordo agminis, quae cura explorandi, quantus urgendo trahendove bello modus, alios rogitans et ad omnis nuntios vultu quoque et incessu trepidus, dein temulentus. postremo taedio castrorum et Audita Defione Misenensis classis Romam revertit, недавний толчок quodque vulnus pavens, summi Discriminis incuriosus. нам cum transgredi Appenninum integro exercitus sui robore et fessos hieme atque inopia hostis adgredi in aperto foret, dum dispergit viris, acerrimum militem et usque in extrema obstinatum trucidandum capiendumque tradidit, peritissimis centurionum dissentientibus et, si consulerentur, vera dicturis. arcuere eos intimi amicorum Vitellii, ita formatis principis auribus ut aspera quae utilia, nec quidquam nisi iucundum et laesurum acciperet. [57] Sed classem Misenensem (tantum Civilibus Discordiis etiam Singulorum Audacia valet) Клавдий Фавентинус центурио per ignominiam a Galba dimissus ad отступничеством traxit, fictis Vespasiani epistulis pretium proditionis ostentans. praeerat classi Claudius Apollinaris, neque fidei consstans neque strenuus in perfidia; et Apinius Tiro praetura functus act tum forte Minturnis agens ducem se дефекторибус обтулит. a quibus municipiacoloniaeque impulsae, praecipuo Puteolanorum в студии Vespasianum, contra Capua Vitellio fida, муниципальный эмуляционный беллис цивилибас, смешанный. Vitellius Claudium Iulianum (is nuper classem Misenensem molli imperio rexerat) permulcendis militum animis delegit; данные в auxilium Urbana Cohors et Gladiatores, quibus Iulianus praeerat. ut conlata utrimque castra, haud magna cunctatione Iuliano in partis Vespasiani transgresso, Tarracinam occupavere, moenibus situque magis quam ipsorum ingenio tutam. [58] Quae ubi Vitellio cognita, parte copyarum Narniae cum praefectis praetorii relicta L. Vitellium fratrem cum sex cohortibus et quingentis equitibus ingruenti per Campaniam bello opposuit. ipse aeger animi studiis militum et clamoribus populi Arma poscentis refovebatur, dum vulgus ignavum et nihil ultra verba ausurum falsa specie exercitum et legiones appellat. hortantibus libertis (nam amicorum eius quanto quis clarior, minus fidus) vocari tribus iubet, dantis nomina sacramento adigit. избыток множества курамов в консульствах; servorum numerum et pondus argenti senatoribus indicit. Equites Romani obtulere Operam Pecuniasque, etiam libertinis idem munus ultro flagitantibus. ea Simulation Officii a Metu Profecta Verterat in Favorem; ac plerique haud proinde Vitellium quam casum locumque principatus miserabantur. nec deerat ipse vultu voce lacrimis misericordiam elicere, largus promissis, et quae natura trepidantium est, immodicus. quin et Caesarem se dici voluit, aspernatus antea, sed tunc superstitione nominis, et quia in metu consilia prudentium et vulgi слухи iuxta audiuntur. ceterum ut omnia inconsulti impetus coepta initiis valida spatio languescunt, dilabi paulatim senatores equitesque, primo cunctanter et ubi ipse non aderat, mox contemptim et sine Discrimine Donec Vitellius pudore inriti conatus quae non dabantur remisit. [59] Vterrorem Italiae обладают Mevania ac velut renatum ex integro bellum intulerat, ita haud dubium erga Flavianas partis studium tam pavidus Vitellii discessus addidit. erectus Samnis Paelignusque и Marsi aemulatione quod Campania praevenisset, но in novo obsequio, ad cuncta belli munia acres erant. sed foeda hieme per Transitum Appennini конфликтующий exercitus, et vix quieto agmine nives eluctantibus patuit Quantum Discriminis adeundum Foret, ni Vitellium Retro Fortuna Vertisset, Que Flavianis Ducibus Non Minus Saepe Quam Ratio adfuit. obvium illic Petilium Cerialem habuere, agresticultu et notitia locorum custodias Vitellii elapsum. propinqua adfinitas Ceriali cum Vespasiano, nec ipse inglorius militiae, eoque inter duces adumptus est. Flavio quoque Sabino ac Domitiano patuisse efugium multi tradidere; et Missi Ab Antonio Nuntii Per varias Falldi Artis Penetrabant, locum ac praesidium monstrantes. Sabinus inhabilim Labori et audaciae valetudinem causabatur: Domitiano aderat animus, sed custodes a Vitellio additi, quamquam sesocias fugae promitrent, tamquam insidiantes timebantur. Atque ipse Vitellius уважает suarum necessitudinum nihil в Domitianum atrox parabat. [60] Duces partium ut Carsulas venere, paucos ad requiem dies sumunt, donec aquilae Signaque legionum adsequerentur. et locus ipse castrorum Placebat, поздние проспектанты, tuto copyiarum adgestu, florentissimis pone tergum municipiis; Simul conloquia cum Vitellianis decem milium spatio distanceibus et proditio sperabatur. aegre id Pati Miles et victoriam Malle Quam Pacem; ne suas quidem legiones opperiebantur, ut praedae quam periculorum socias. vocatos ad contionem Antonius docuit esse adhuc Vitellio viris, ambiguas, si leiberarent, acris, si desperassent. Initia Bellorum Civilium Fortunae Разрешение: victoriam consiliis etratione perfici. iam Misenensem classem et pulcherrimam Campaniae oram descivisse, nec plus e toto terrarum orbe reliquum Vitellio quam quod inter Tarracinam Narniamque iaceat. satis gloriae proelio Cremonensi partum et exitio Cremonae nimium invidiae: ne concupiscerent Romam capere potius quam servare. maiora illis praemia et multo max decus, si incolumitatem senatui populoque Romano sine sanguine quaesissent. его поступок talibus mitigati animi. [61] Nec multo post legiones venere. eterrore famaque aucti exercitus Vitellianae cohortes nutabant, nullo in bellum adhortante, multis adtransitionem, qui suas centurias turmasque tradere, donum victori et sibi in postum gratiam, certabant. per eos cognitum est Interamnam proximis Campis Praesidio Quadringentorum equitum teneri. Missus extemplo Varus cum expedita manu paucos repugnantium interfecit; plures abiectis armis veniam petivere. quidam in castra refugi cuncta formidine imlebant, augendo слухибус виртутем копиаск хостиум, quo amissi praesidii dedecus lenirent. nec ulla apud Vitellianos flagitii poena, et praemiis deforum versa fides ac reliquum perfidiae certamen. crebra transfugia tribunorum centurionumque; nam gregarius миль induruerat pro Vitellio, donec Priscus et Alfenus Desertis Castris ad Vitellium regressi pudore proditionis cunctos exolverent. [62] Isdem diebus Fabius Valens Vrbini in custodia interficitur. caput eius Vitellianis cohortibus ostentatum ne quam ultra spem foverent; nam pervasisse in Germanias Valentem et veteres illic novosque exercitus ciere credebant: Visa Caede in Desperationem Versi. et Flavianus exercitus immane Quantum animo Exitium Valentis ut Finem Belli Accepit. natus erat Valens Anagniae equestri familia. procax moribus neque абсурдный изобретатель, famam Urbanitatis для lasciviam petere. ludicro Iuvenalium sub Nerone velut ex necessitate, mox sponte mimos actitavit, scite magis quam зонд. legatus legionis et fovit Verginium et infamavit; Fonteium Capitonem cordum, seu quia corrumpere nequiverat, interfecit: Galbae proditor, Vitellio fidus et aliorum perfidia inlustratus. [63] Abrupta undique spe Vitellianus Miles Transiturus in Partis, id quoque Non sine Decore, sed Sub Signis Vexillisque in Subiectos Narniae Campos Downere. Flavianus exercitus, ut ad proelium Intintus Armatusque, densis circa viam ordinibus adstiterat. Accepti в среде Вителлиани и др. Primus Antonius clementer adloquitur: pars Narniae, pars Interamnae subsistere iussi. relictae simul e victricibus legiones, neque quiescentibus Graves et adversus contumaciam validae. не упускайте из виду per eos dies Primus ac Varus crebris nuntiis salutem et pecuniam et secreta Campaniae Offerre Vitellio, si positis Armis Seque Ac Liberos Suos Vespasiano Permisisset. in eundem modum et Mucianus composuit epistulas; quibus plerumque fidere Vitellius ac de numero servorum, избранное слово loqui. tanta torpedo invaserat animum ut, si principem eum fuisse ceteri non meminissent, ipse oblivisceretur. [64] At primores civitatis Flavium Sabinum praefectum urbis secretis sermonibus incitabant, victoriae famaeque partem capesseret: esse illi proprium militem cohortium Urbanarum, nec defuturas vigilum cohortis, servitia ipsorum, fortunam partium, et omnia prona victoribus: ne Antonio Varoque de Глория Конседерет. paucas Vitellio cohortis et maestis undique nuntiis trepidas; populi mobilem animum et, si ducem se praebuisset, easdem illas adulationes pro Vespasiano fore; ipsum Vitellium ne prosperis quidem parem, adeo ruentibus debilitatum. gratiam patrati belli penes eum qui urbem occupasset: id Sabino convenire ut imperium fratri reservaret, id Vespasiano ut ceteri post Sabinum haberentur. [65] Haudquaquam erecto animo eas voces Accipiebat, инвалидус сенекта; sed erant qui occultis подозрительный incesserent, tamquam invidia et aemulatione fortunam fratris moraretur. имя Флавия Сабина aetate Prior privatis utriusque rebus auctoritate pecuniaque Vespasianum anteibat, et credebatur adfectam eius fidem parce iuvisse domo agrisque pignori Acceptis; unde, quamquam manente in speciem concordia, offensarum operta metuebantur. лучшая интерпретация, mitem virum abhorrere a sanguine et caedibus, eoque crebris cum vitellio sermonibus de pace ponendisque per condicionemarmis agitare. saepe domi congressi, postremo в aede apollinis, ut fama fuit, pepigere. verba vocesque duos testis habebant, Cluvium Rufum et Silium Italicum: vultus procul visentibus notabantur, Vitellii proiectus et degener, Sabinus non ignoreans et miseranti propior. [66] Quod si tam facile suorum mentis flexisset Vitellius, quam ipse cesserat, incruentam urbem Vespasiani exercitus intrasset. ceterum ut quisque Vitellio fidus, itapacem et condiciones abnuebant, различение ac dedecus ostentantes et fidem in libidine victoris. nec tantam Vespasiano superbiam ut privatum Vitellium pateretur, ne victos quidem laturos: ita periculum ex miericordia. ipsum sane senem et prosperis adversisque satiatum, sed quod nomen, quem statum filio eius Germanico fore? nunc pecuniam et familiam et beatos Campaniae sinus promitti: set ubi imperium Vespasianus invaserit, non ipsi, non amicis eius, non denique exercitibus securitatem nisi вымершие aemulo redituram. Fabium illis Valentem, captivum et casibus dubiis reservatum, praegravem fuisse, nedum Primus ac Fuscus и образец partium Mucianus ullam в Vitellium nisi occidendi licentiam habeant. нон Цезарь Помпей, нон аб Августо Антониум инколумис реликтос, ниси форте Веспасианус альтиорес спиритус герат, Вителлии клиентс, включая Вителлиус коллеги Клаудио Форет. quin, ut censuram patris, ut tris consulatus, ut tot egregiae domus Honores deceret, отчаянное сальтем в audaciam Accingeretur. perstare militem, superesse studia populi; denique nihil atrocius eventurum quam in quod sponte ruant. moriendum victis, moriendum deditis: id solum Referre, novissimum Spiritum per ludibrium et contumelias effundant an per virtutem. [67] Surdae ad fortia consilia Vitellio aures: obruebatur animus miseratione curaque, ne pertinacibusarmis minus placabilem victorem relinqueret coniugi ac liberis. Erat illi et fessa aetate parens; Quae tamen paucis ante diebus opportuna morte excidium domus praevenit, nihil principatu filii adsecuta nisi luctum et bonam famam. XV календари Январских календарей аудита дезертиров легионис когортиумкэ, что нарнии дедерант, пуло амикту Палатио дегредитур, маэста вокруг семьи; Ferebatur lecticula parvulus filius velut in funebrem pompam: voces populi blandae et intempestivae, миль minaci Silentio. [68] Nec quisquam adeo rerum humanarum immemor quem non commoveret illa facies, Romanum principem et Generis humani paulo ante dominum relicta fortunae suae sede per populum, per urbem exire de imperio. Нихил сказка видящая, нихил аудиерант. repentina vis dictatorem Caesarem oppresserat, occultae Gaium insidiae, nox et ignotum rus fugam Neronis absconderant, Piso et Galba tamquam in acie cecidere: in sua contione Vitellius, inter suos milites,spectantibus etiam feminis, pauca et praesenti maestitiae congruentia locutus — cedere se pacis et rei publicae causa, retinerent tantum memoriam sui fratremque et coniugem et innoxiam liberorum aetatem miserarentur — , simul filium protendens, modo Singulis modo universis commendans, postremo fletu praepediente adsistenti consuli (Caecilius Simplex Erat) exolutum a latere pugionem, велут ius necis vitaeque civium, reddebat. aspernante consule, relamantibus qui in contione adstiterant, но в aede Concordiae positurus insignia imperii domumque fratris petiturus discessit. maior hic clamor obsistentium penatibus privatis, in Palatium vocantium. interclusum aliud iter, idque solum quo в сакраме виам пергерет патебат: tum consilii inops in Palatium redit. [69] Praevenerat слухи eiurari ab eo imperium, scripseratque Flavius Sabinus cohortium tribunis ut militem cohiberent. igitur tamquam omnis res publica в Vespasiani sinum cecidisset, primores senatus et plerique equestris ordinis omnisque миль городских и vigiles domum Flavii Sabini complevere. Illuc de studiis vulgi et minis Germanicarum когортиум адфертур. longius iam Progressus Erat Quam ut Regredi Posset; et suo quisque metu, ne disiectos eoque minus validos Vitelliani consectarentur, cunctantem in Arma Impellebant: sed quod in eius modi rebus Accidit, consilium ab omnibus datum est, periculum pauci sumpsere. около лакума Фундани нисходящий, который Сабинум комитабантур арматис произошел с быстрыми Вителлианорумом. хоть ibi proelium improviso tumultu, sed prosperum Vitellianis fuit. Sabinus re trepida, quod tutissimum e praesentibus, arcem Capitolii insedit mixto milite et quibusdam senatorum equitumque, quorum nomina tradere haud Promptum est, quoniam victore Vespasiano multi id Merita Partis Simulavere. subierunt obsidium etiam feminae, inter quas maxime insignis Verulana Gratilla, neque liberos neque propinquos sed bellum secuta. Vitellianus миль socordi custodia clausoscircdedit; eoque concubia nocte suos liberos Sabinus et Domitianum fratris filium in Capitolium Accivit, Misso Per Пренебрежение ad Flavianos Duces Nuntio qui Circlesideri ipsos et, Ni Subveniretur, Artas Res Nuntiaret. noctem adeo quietam egit ut digredi sine noxa potuerit: quippe миль Vitellii adversus Pericula Ferox, Laboribus et vigiliis parum Intentus Erat, et hibernus imber repente fusus oculos aurisque impediebat. [70] Luce prima Sabinus, antequam in vicem hostilia coeptarent, Cornelium Martialem e primipilaribus ad Vitellium misit cum mandatis et questu quod pacta turbarentur: Simulationem prorsus et Imaginem deponendi Imperial Fuisse ad decipiendos tot inlustris viros. cur enim e rostris fratris domum, imminentem foro et inritandis hominum oculis, quam Aventinum et penatis uxoris petisset? ita privato et omnem principatus speciem vitanti convenisse. contra Vitellium в Palatium, in ipsam imperii arcem regressum; Inde Armatum Agmen Emissum, stratam Invininium Caedibus Celeberrimam urbis Partem, ne Capitolio quidem abstineri. togatum nempe se et unum e senatoribus: dum inter Vespasianum ac Vitellium proeliis legionum, captivitatibus urbium, deditionibus cohortium iudicatur, iam Hispaniis Germaniisque et Britannia desciscentibus, fratrem Vespasiani mansisse in fide, donec ultro ad condiciones vocaretur. Pacem et concordiam victis utilia, victoribus tantum pulchra esse. si Conventionis paeniteat, non se, quem perfidia deceperit, Ferro Peteret, Non filium Vespasiani vix puberem — Quantum occisis uno sene et uno iuvene profici? — : iret obviam legionibus et de summa rerum illic certaret: cetera secundum eventum proelii cessura. trepidus ad haec Vitellius pauca purgandi sui causa responseit, culpam in militem conferens, cuius nimio ardori imparem esse скромиам suam; et monuit Martialem ut per secretam aedium partem occulte abiret, ne a militibus internuntius invisae pacis interficeretur: ipse neque iubendi neque vetandi potens non iam Emperor sed tantum belli causa Erat. [71] Vixdum regresso в Capitolium Martiale furensmiles aderat, nullo duce, sibi quisque auctor. cito agmine forum et imminentia foro templa praetervecti erigunt aciem per adversum collem usque ad primas Capitolinae arcis fores. Erant antiquitus porticus in Latere Clivi dextrae subeuntibus, in quarum tectum egressi saxis tegulisque Vitellianos obruebant. neque illis manus nisi Gladiis Armatae, et arcessere tormenta aut Missilia tela longum videbatur: лица в выдающихся портиках iecere и sequebantur ignem ambustasque Capitolii fores penetrassent, ni Sabinus revulsas unique statuas, Decora maiorum, in ipso aditu vice muri obiecisset. tum diversos Capitolii aditus invadunt iuxta lucum asyli et qua Tarpeia rupes centum gradibus aditur. импровизация вне поля зрения; propior atque acrior per asylum inruebat. nec sisti poterant scandentes per coniuncta aedificia, quae ut in multa tempe in altum edita solum Capitolii aequabant. hic ambigitur, ignem tectis obpugnatores iniecerint, an obsessi, quae crebrior fama, dum nitentis ac Progressos depellunt. inde lapsus ignis in porticus adpositas aedibus; mox sustinentes fastigium aquilae vetere ligno traxerunt flammam alueruntque. sic Capitolium clausis foribus indefensum et indireptum conflagravit. [72] Id facinus post conditam urbem luctuosissimum foedissimumque rei publicae populi Romani Accidit, nullo externo hoste, propitiis, si per mores nostros liceret, deis, sedem Iovis Optimi Maximi auspicato a maioribus pignus imperii conditam, quam non Porsenna dedita urbe neque Galli capta temerare potuissent, Furore Principum Excindi. arserat et ante Capitolium Civili Bello, sed Fradee Private: Nunc Palam Obsessum, Palam Incensum, quibus Armum Causis? quo tantae cladis pretio stetit? за отечество беллавимус? Воверат Тарквиний Приск Рекс Белло Сабино, ieceratque Fundamenta spe magis futurae magnitudinis quam quo modicae adhuc populi Romani res sufficerent. mox Сервий Туллий Socialum studio, dein Tarquinius Superbus capta Suessa Pometia hostium spoliis extruxere. sed gloria operis libertati reservata: pulsis regibus Horatius Pulvillus iterum consul dedicavit ea greatia quam immensae postea populi Romani opes ornarent potius quam augerent. isdem rursus Vestigiis situm est, postquam interiecto Quadringentorum quindecim annorum spatio L. Scipione C. Norbano consulibus flagraverat. курам победитель Сулла сусцепит, neque tamen dedicavit: hoc solum felicitati eius negatum. Lutatii Catuli nomen inter tanta Caesarum Opera usque ad Vitellium mansit. ea tunc aedes cremabatur. [73] Sed plus pavoris obsessis quam obsessoribus intulit. quippe Vitellianus миль neque astu neque Constantia inter dubia indigebat: ex diverso trepidi milites, dux segnis et velut captus animi non lingua, non auribus Competere, neque Alinis consiliis regi neque sua expedire, huc illuc clamoribus hostiumcircagi, quae iusserat vetare, quae vetuerat iubere: mox, quod in perditis rebus Accidit, omnes praecipere, nemo exequi; postremo abiectis Armis Fugam et Falldi Artis осторожный. Inrumpunt Vitelliani et cuncta sanguine Ferro flammisque смесь. pauci militarium virorum, inter quos maxime insignes Корнелий Мартиалис, Эмилий Паценсис, Касперий Нигер, Дидий Скаева, pugnam ausi obtruncantur. Flavium Sabinum inermem neque fugam coeptantemcircistunt, et Quintium Atticum consulem, umbra Honoris et suamet vanitate monstratum, quod edicta in populum pro Vespasiano Magnifica, probrosa adversus Vitellium iecerat. ceteri per varios casus elapsi, quidam servili habitu, alii fide clientium contecti et inter sarcinas abditi. Fuere qui, кроме Vitellianorum Signo, quo inter se noscebantur, ultro rogitantes Responseentesve audaciam pro latebra haberent. [74] Domitianus prima inruptione apud aedituum occultatus, sollertia liberti lineo amictu turbae saricolarum immixtus ignoratusque, apud Cornelium Primum paternum clientem iuxta Velabrum delituit. ac potiente rerum patre, disiecto aeditui contubernio, хоть sacellum Iovi Conservatori aramque posuit casus suos in marmore expressam; mox imperium adeptus Iovi Custodi templum ingens seque in sinu dei sacravit. Sabinus et Atticus onerati catenis et ad Vitellium ducti nequaquam infesto sermone vultuque excipiuntur, frementibus qui ius caedis et praemia navatae Operae Petebant. Clamore a proximis orto sordida pars plebis supplicium Sabini exposcit, minas adulationesque miscet. stantem pro gradibus Palatii Vitellium et preces parantem pervicere ut absisteret: tum confossum laceratumque et absciso capite truncum corpus Sabini in Gemonias trahunt. [75] Hic exitus viri haud sane spernendi. quinque et triginta stipendia in re publica fecerat, domi militiaeque clarus. невинниам iustitiamque eius нон споррес; sermonis nimius Erat: id unum septem annis quibus Moesiam, duodecim quibus praefecturam urbis obtinuit, Calumniatus est слух. in Fine vitae alii segnem, multi moderatum et civium sanguinis parcum credidere. quod inter omnis constiterit, ante principatum Vespasiani decus domus penes Sabinum Erat. caedem eius laetam fuisse Muciano accepimus. Ferebant Plerique etiam paci Consultum dirempta aemulatione inter duos, quorum alter se fratrem Emperoris, alter consortem imperii cogitaret. sed Vitellius consulis supplicium poscenti populo restitit, placatus ac velut vicem reddens, quod interrogantibus quis Capitolium incendisset, se reum Atticus obtulerat eaque исповедь, sive aptum tempori mendacium fuit, invidiam Crimenque agnovisse et a partibus Vitellii amolitus videbatur. [76] Isdem diebus L. Vitellius positis apud Feroniam castris excidio Tarracinae imminebat, clausis illic Gladiatoribus remigibusque, qui non egredi moenia neque periculum in aperto audebant. praeerat, ut supra memoravimus, Iulianus Gladiatoribus, Apollinaris remigibus, lascivia socordiaque Gladiatorum magis quam ducum similes. non vigilias agere, non intuta moeniumfirmare: noctu dieque fluxi et amoena Litorum Personantes, inministerium luxus dispersis militibus, de bello tantum inter convivia loquebantur. paucos ante dies disesserat Apinius Tiro donisque ac pecuniis acerbe per municipia conquirendis plus invidiae quam virium partibus addebat. [77] Временное объявление L. Vitellium servus Vergilii Capitonis perfugit pollicitusque, si praesidium acciperet, vacuam arcem traditurum, multa nocte cohortis summis montium iugis super caput hostium sistit: inde миль ad caedem magis quam ad pugnam decurrit. Sternunt Inermos aut Arma Capientis et quosdam Somno excitos, cum tenebris, Pavore, Sonitu Tuberum, Clamore Hostili turbarentur. Pauci Gladiatorum Resistentes neque inulti cecidere: ceteri ad navis ruebant, ubi cuncta pari formidine implicabantur, permixtis paganis, quos nullo Discrimine Vitelliani trucidabant. секс Liburnicae inter primum tumultum evasere, in quis praefectus classis Apollinaris; реликвии в литоре каптае, aut nimio ruentium onere pressas mare hausit. Iulianus ad L. Vitellium perductus et verberibus foedatus в руде eius iugulatur. fuere qui uxorem L. Vitellii Triariam incesserent, tamquamgladio militari cincta inter luctum cladisque expugnatae Tarracinae superbe saeveque egisset. ipse lauream gestae prospere rei ad fratrem misit, percontatus statim regredi se an perdomandae Campaniae настаивает на своем. quod salutare non modo partibus Vespasiani, sed rei publicae fuit. nam si recens victoria миль и super insitam pervicaciam secundisferox Romam contendisset, haud parva mole certatum nec sine exitio urbis foret. quippe L. Vitellio quamvis infami inerat industria, nec virtutibus, ut boni, sed quo modo pessimus quisque, vitiis valebat. [78] Dum haec in partibus Vitellii geruntur, digressus Narnia Vespasiani exercitus festos Saturni dies Ocriculi per otium agitabat. causa tam pravae morae ut Mucianum opperirentur. nec defuere qui Antonium подозрительный аргумент tamquam dolo cunctantem post secretas Vitellii epistulas, quibus consulatum et nubilem filiam et dotalis opes pretium proditionis Offerebat. alii ficta haec et in gratiam Muciani composita; quidam omnium id ducum consilium fuisse, ostentare potius urbi bellum quam inferre, quando validissimae cohortes a Vitellio descivissent, et abscisis omnibus praesidiis cessurus imperio videbatur: sed cuncta festinatione, deinde ignavia Sabini коррупции, qui sumptis temere Armis munitissimam Capitolii arcem et ne magnis quidem exercitibus expugnabilem adversus tris cohortis tueri nequivisset. haud facile quis uni adsignaverit culpam quae omnium fuit. nam et Mucianus ambiguis epistulis victores morabatur, et Antonius praepostero obsequio, vel dum regerit invidiam, Crimen meruit; ceterique duces dum peractum bellum putant, Finem eius insignivere. ne Petilius quidem Cerialis, cum mille equitibus praemissus, ut transversis itineribus per agrum Sabinum Salaria via urbem introiret, satis maturaverat, donec obsessi Capitolii fama cunctos simul exciret. [79] Antonius per Flaminiam ad Saxa rubra multo iam noctis сыворотка auxilium venit. illic interfectum Sabinum, conflagrasse Capitolium, tremere urbem, maesta omnia accepit; plebem quoque et servitia pro Vitellio Armari Nuntiabatur. et Petilio Ceriali equestre proelium adversum fuerat; namque incautum et tamquam ad victos ruentem Vitelliani, interiectus equiti pedes, excepere. pugnatum haud procul urbe inter aedificia hortosque et anfractus viarum, quae gnara Vitellianis, incomperta hostibus metum fecerant. neque omnis eques concors, adiunctis quibusdam, qui nuper apud Narniam dediti fortunam partium speculabantur. capitur praefectus alae Юлий Флавиан; при прочих равных условиях, нон ультра Фиденас секутис победитель. [80] Eo Successu Studia Populi Aucta; vulgus Urbanum Arma cepit. paucis scuta militaria, plures raptis quod cuique obvium telis Signum pugnae exposcunt. волнуйтесь, Вителлий и ad tuendam urbem prorumpere iubet. mox vocato senatu deliguntur legati ad exercitus ut praetexto rei publicae concordiampacemque suaderent. Varia legatorum sors fuit. qui Petilio Ceriali, возникшая крайняя дискриминация, вызвала военные условия мира. vulneratur претор Аруленус Рустикус: auxit invidiam super violatum legati praetorisque nomen propria dignatio viri. pulsantur comites, occiditur proximus lictor, dimovere turbam ausus: et ni dato a duce praesidio defensi forent, Sacum etiam inter exteras gentis legatorum ius ante ipsa patriae moenia Civilis rabies usque in exteras temerasset. aequioribus animis Accepti sunt qui ad Antonium venerant, non quia скромные мили, sed duci plus auctoritatis. [81] Miscuerat se legatis Musonius Rufus equestris ordinis, studium philosophiae et placita Stoicorum aemulatus; coeptabatque permixtus manipulis, bona pacis ac belli Discrimina Disserens, Armatos Monere. id plerisque ludibrio, pluribus taedio: nec deerant qui propelrent proculcarentque, ni admonitu скромные cuiusque et alis minitantibus omisisset intempestivam sapientiam. obviae fuere et Virgines Vestales cum epistulis Vitellii ad Antonium scriptis: eximi supremo certamini unum diem postulabat: si moram interiecissent, facilius omnia conventura. девственницы с честью dimissae; Vitellio rescriptum Sabini caede et incendio Capitolii dirempta belli commercia. [82] Temptavit tamen Antonius vocatas ad contionem legiones mitigare, ut castris iuxta pontem Mulvium positis Postera die urbem Ingrederentur. Ratio cunctandi, ne asperatus proelio miles non populo, non senatui, ne templis quidem ac delubris deorum consuleret. sed omnem prolationem ut inimicam victoriae подозреваемый; simul fulgentia per collis vexilla, quamquam imbellis populus sequeretur, speciem hostilis exercitus fecerant. tripertito agmine pars, ut adstiterat, Flaminia via, pars iuxta ripam Tiberis incessit; третье увеличение для Salariam Collinae portae propinquabat. плебс invectis equitibus fusa; миль Vitellianus trinis и ipse praesidiis происходят. proelia ante urbem multa et varia, sed Flavianis consilio ducum praestantibus saepius prospera. ii tantum конфликты сун qui in partem sinistram urbis ad Sallustianos hortos per angusta et lubrica viarum flexerant. superstantes maceriis hortorum Vitelliani ad сыворотка usque diem saxis pilisque subeuntis arcebant, donec ab equitibus, qui porta Collina inruperant,circurvenirentur. concurrere et in Campo Martio Infestae Aces. pro Flavianis fortuna et parta totiens victoria: Вителлиани отчаянно сожалеет, et quamquam pulsi, rursus in urbe congregabantur. [83] Aderat pugnantibus spectator populus, utque in ludicro certamine, hos, rursus illos clamore et plausu fovebat. quotiens pars altera inclinasset, abditos in tabernis aut si quam in domum perfugerant, erui iugularique expostulantes parte maiore praedae potiebantur: nam milite ad sanguinem et caedis obverso spolia in vulgus cedebant. saeva ac deformis urbe tota facies: алиби proelia et vulnera, алиби balineae popinaeque; simul cruor et strues corporum, iuxta scorta et scortis similes; Quantum in luxurioso otio libidinum, quidquid in acerbissima captivitate scelerum, prorsus ut eandem civitatem et furere crederes et lascivire. conflixerant ante Armati Exercitus in urbe, bis Lucio Sulla, semel Cinna victoribus, nec tunc minusroughlitatis: nunc inhumana securitas et ne minimo quidem temporis voluptates intermissae: velut festis diebus id quoque gaudium Accederet, exultabant, fruebantur, nulla partium Cura, Malis Publicis Laeti. [84] Plurimum molis in obpugnatione castrorum fuit, quae acerrimus quisque ut novissimam spem retinebant. eo Intius Victores, praecipuo veterum cohortium studio, cuncta validissimarum urbium excidiis reperta simul admovent, testudinem tormenta aggeres faceque, quidquid tot proeliis Laboris ac periculi hausissent, opere illo consummari clamitantes. urbem senatui ac populo Romano, templa dis reddita: proprium esse militis decus in castris: illam patriam, illos penatis. ni statim recipiantur, noctem in Armis повестки дня. против Вителлиани, quamquam numero fatoque dispares, inquietare victoriam, moraripacem, domos arasque cruore foedare suprema victis solacia amplectebantur. multi semianimes super turris et propugnacula moenium expiravere: convulsis portis reliquus globus obtulit se victoribus, et cecidere omnes contrariis vulneribus, versi in hostem: ea cura etiam morientibus Decori Exitus Fuit. Vitellius capta urbe per aversam Palatii partem Aventinum in domum uxoris Sellula Defertur, но Si Diem Latebra Vitavisset, Tarracinam ad Cohortis Fratremque Perfugeret. dein mobilitate ingenii et, quae natura pavoris est, cum omnia metuenti praesentia maxime displicerent, in Palatium regreditur обширная пустынная пустыня, dilapsis etiam infimis servitiorum aut Doestum eius declinantibus. terret solitudo et tacentes loci; temptat clausa, inhorrescit vacuis; fessusque misero errore et pudenda latebra semet occultans ab Iulio Placido tribuno cohortis protrahitur. vinctae pone tergum manus; laniata Veste, foedum Spectaculum, ducebatur, multis increpantibus, nullo inlacrimante: deformitas exitus misericordiam abstulerat. obvius e Germanicis militibus Vitellium infesto ictu ictu per iram, vel quo maturius ludibrio eximeret, an tribunum adpetierit, incerto fuit: aurem tribuni amputavit ac statim confossus est. [85] Vitellium infestis mucronibus coactum modo erigere os et Offerre contumeliis, nunc cadentis statuas suas, plerumque rostra aut Galbae occisi locum contueri, postremo ad Gemonias, ubi corpus Flavii Sabini iacuerat, propulere. una Vox Non Degeneris Animi Excepta, cum tribuno оскорбление se Tamen Imperatorem Eius Fuisse Repit; ac deinde ingestis vulneribus concidit. et vulgus eadem Pravitate Insectabatur Interfectum Qua Foverat Viventem. [86] Патрем илли. . . Люцериам. septimum et quinquagensimum aetatis annum explebat, consulatum, sacerdotia, nomen locumque inter primores nulla sua industria, sed cuncta patris claritudine adeptus. principatum ei detulere qui ipsum non noverant: studia exercitus raro cuiquam bonis artibus quaesita perinde adfuere quam huic per ignaviam. inerat tamen simplicitas ac liberitas, quae, ni adsit modus, in exitium vertuntur. amicitias Dum Magnitudine Munerum, Non Constantia Morum Contineri Putat, Meruit Magis Quam Habuit. rei publicae haud dubie intererat Vitellium vinci, sed imputare perfidiam not possunt qui Vitellium Vespasiano prodidere, cum a Galba descivissent. Praecipiti in occasum die ob pavorem magistratuum senatorumque, qui dilapsi ex urbe aut per domos clientium semet occultabant, vocari senatus non potuit. Domitianum, postquam nihil враждебный metuebatur, ad duces partium Progressum et Caesarem consalutatum Miles Frequens utque Erat In Armis in Paternos Penatis deduxit. LIBER QVARTVS [1] Interfecto Vitellio bellum magis desierat quam pax coeperat. Armati per urbem victores implacabili odio victos consectabantur: plenae caedibus viae, cruenta fora templaque, passim trucidatis, ut quemque fors obtulerat. ac mox augescente licentia scrutari ac protrahere abditos; Если ты quem procerum привычка и iuventa conspexant, obtruncare nullo militum aut populi различить. quae saevitiarecentibus odiis sanguine explebatur, dein verterat in avaritiam. nihil usquam secretum aut clausum sinebant, Vitellianos occultari simulantes. initium id perfringendarum domuum, vel si resteretur, causa caedis; nec deerat egentissimus quisque e plebe et pessimi servitiorum prodere ultro ditis dominos, allii ab amicis monstrabantur. ubique lamenta, conclamationes et fortuna captae urbis, adeo ut Othoniani Vitellianique militis invidiosa antea petulantia desideraretur. duces partium Accendendo Civili Bello Acres, Temperandae Victoriae Impares, Quippe Inter turbas et discordias pessimo cuique plurima vis, pax et quies bonis artibus indigent. [2] Nomen sedemque Caesaris Domitianus Acceperat, Nondum ad Curas Intentus, sed Stupris et Adulteriis filium Principis Agebat. praefectura praetorii penes Arrium Varum, summa potentiae в Примо Антонио. is pecuniam familiamque e principis domo quasi Cremonensem praedam rapere: ceteriскромность vel ignobilitate ut in bello obscuri, ita praemiorum expertes. civitas pavida et servitio parata occupari redeuntem Tarracina L. Vitellium cum cohortibus extinguique reliqua belli postulabat: praemissi Ariciam equites, agmen legionum inter Bovillas stetit. nec cunctatus est Vitellius seque et когорты арбитражных победителей разрешены, и мили infelicia Arma haud минус ira quam metu abiecit. longus deditorum ordo saeptus Armatis per urbem incessit, nemo supplici vultu, sed tristes et truces et adversum plausus ac lasciviam ignoreantis vulgi immobiles. paucos erumpere ausoscirciecti pressere; ceteri in custodiam conditi, nihil quisquam locutus indignum, et quamquam inter adversa, salva virtutis fama. dein L. Vitellius interficitur, par vitiis fratris, in principatu eius vigilantior, nec perinde prosperis socius quam adversis Abstractus. [3] Isdem diebus Lucilius Bassus cum expedito equite ad componendam Campaniam mittitur, discordibus municipiorum animis magis inter semet quam contumacia adversus principem. viso milite Quies et Minoribus Cololiis Immunitas: Capuae legio tertia hiemandi causa locatur et domus inlustres adflictae, cum contra Tarracinenses nulla ope iuvarentur. tanto proclivius est iniuriae quam beneficio vicem exolvere, quia gratia oneri, ultio in quaestu habetur. solacio fuit servus Vergilii Capitonis, quem proditorem Tarracinensium diximus, patibulo adfixus in isdem anulis quos Acceptos a Vitellio gestabat. в Romae senatus cuncta principibus solita Vespasiano decernit, laetus et spei certus, quippe sumpta per Gallias Hispaniasque Civilia Arma, motis ad bellum Germaniis, mox Illyrico, postquam Aegyptum Iudaeam Sarahamque et omnis provincias exercitusque lustraverant, velut expiato terrarum orbe cepisse Finem Videbantur: addidere alacritatem Vespasiani litterae tamquam manente bello scriptae. ea prima specie forma; ceterum ut Princeps loquebatur, Civilia de Se, et rei publicae egregia. nec senatus obsequium deerat: ipsi consulatus cum Tito filio, praetura Domitiano et consulare imperium decernuntur. [4] Miserat et Mucianus epistulas ad senatum, quae materiam sermonibus praebuere. si privatus esset, cur publice loqueretur? potuisse eadem paucos post dies loco sendentiae dici. ipsa quoque насекомое в Vitellium sera et sine libertate: id vero erga rem publicam superbum, erga principem contumeliosum, quod in manu sua fuisse imperium donatumque Vespasiano iactabat. ceterum invidia in occulto, adulatio in aperto erant: multo cum Honore Verborum Muciano Triumphalia de Bello Civium данные, полученные в Sarmatas Expeditio Fingebatur. adduntur Primo Antonio consularia, Cornelio Fusco et Arrio Varo praetoria insignia. mox deos respexere; restitui Capitolium placuit. eaque omnia Валериус Азиатский консул, назначенный цензурой: ceteri vultu manuque, pauci, quibus conspicua dignitas aut ingenium adulatione exercitum, compositis orationibus adsentiebantur. ubi ad Helvidium Priscum praetorem designatum ventum, prompsit sendentiam ut Honorificam in bonum principem, * * * falsa aberant, et studiis senatus attollebatur. isque praecipuus illi dies magnae offensae initium et magnae gloriae fuit. [5] Res poscere videtur, quoniam iterum in упомянуть incidimus viri saepius memorandi, ut vitam studiaque eius, et quali fortuna sit usus, paucis repetam. Гельвидий Приск [regione Italiae Carecina] e municipio Cluviis, patre, qui ordinem primi pili duxisset, ingenium inlustre altioribus studiis iuvenis admodum dedit, non, ut plerique, ut nomine Magnifico segne otium velaret, sed quo Firmior Adversus Fortuita Rem Publicam капессере. Doctores sapientiae secutus est, qui sola bona quae честный, мала-тантум, который является турпией, potentiam nobilitatem ceteraque extra animum neque bonis neque malis adnumerant. quaestorius adhuc a Paeto Thrasea gener delectus e moribus soceri nihil aeque ac libertatem hausit, civis, сенатор, maritus, gener, amicus, cunctis vitae officiis aequabilis, opum contemptor, recti pervicax, consstans adversus metus. [6] Erant quibus adpetentior famae videretur, quando etiam sapientibus cupido gloriae novissima exuitur. руина соцери в exilium pulsus, ut Galbae principatu rediit, Marcellum Eprium, delatorem Thraseae, accusare adgreditur. ea ultio, incertum maior an iustior, senatum in studia Diduxerat: nam si caderet Marcellus, agmen reorum sternebatur. primo minax certamen et egregiis utriusque orationibus testatum; mox dubia voluntate Galbae, multis senatorum deprecantibus, опускать Priscus, variis, ut sunt hominum ingenia, sermonibus moderationem laudantium aut Constantiam requirentium. Ceterum eo senatus die quo de Imperial Vespasiani censebant, placuerat mitti ad principem legatos. hinc inter Helvidium et Eprium acre iurgium: Priscus eligi nominatim a magistratibus iuratis, Marcellus urnam postulabat, quae consulis designati cententia fuerat. [7] Sed Marcelli studium proprius Rubor excitabat ne aliislectis posthabitus crederetur. paulatimque per altercationem ad continuas et infestas orationes protecti sunt, quaerente Helvidio quid ita Marcellus iudicium magistratuum pavesceret: esse illi pecuniam et eloquentiam, quis multos anteiret, ni memoria flagitiorum urgeretur. sorte et urna mores non discerni: suffragia et existimationem senatus reperta ut in cuiusque vitam famamque penetrarent. pertinere ad utilitatem rei publicae, pertinere ad Vespasiani Honorem, Comerere illi quos Incenseissimos Senatus Habeat, qui Честное проповедь auris imperatoris imbuant. fuisse Vespasiano amicitiam cum Thrasea, Sorano, Sentio; quorum Accusatores etiam si puniri нон oporteat, ostentari нон дебере. hoc senatus iudicio velut admoneri principem quos probet, quos reformidet. nullum maius boni Imperial Instrumentum quam bonos amicos esse. satis Marcello quod Nronem in Exitium tot Invininium Imulerit: frueretur praemiis et impunitate, Vespasianum melioribus relinqueret. [8] Марцелл нон суам сентентиам импугнари, sed consulem designatum censuisse dicebat, secundum vetera exampla quae sortem legationibus posuissent, ne амбиции aut inimicitiis locus foret. nihil Evenisse cur antiquitus instituta exolescerent aut principis Honor in cuiusquam contumeliam verteretur; достаточно omnis obsequio. id magis vitandum ne pervicacia quorundam inritaretur animus novo principatu suspensus et vultus quoque ac sermones omniumcircumspectans. se meminisse temporum quibus natus sit, quam civitatis formam patres avique instituerint; ulteriora mirari, praesentia sequi; bonos Emperores voto expetere, qualiscumque tolerare. non magis sua oratione Thraseam quam iudicio senatus adflictum; saevitiam Neronis per eius modi Imagines inlusisse, nec minus sibi anxiam talem amicitiam quam aliis exilium. Denique Constantia Fortitudine Catonibus et Brutis aequaretur Helvidius: se unum esse ex illo senatu, qui simul servierit. suadere etiam Prisco ne supra principem Scanderet, ne Vespasianum senem Triumphalem, iuvenum liberorum patrem, praeceptis coerceret. quo modo pessimis imperatoribus sine Fine dominationem, ita quamvis egregiis modum libertatis Placere. haec magnis utrimque contionibus iactata diversis studiis accipiebantur. vicit pars quae sortiri legatos Malebat, etiam mediis patrum adnitentibus retinere morem; et splendidissimus quisque eodem inclinabat metu invidiae, si ipsi eligerentur. [9] Secutum aliud certamen. praetores aerarii (nam tum a praetoribustractabatur aerarium) publicam paupertatem questi modum impensis postulaverant. eam curam consul, назначенный по величине oneris и средствам правовой защиты от трудных принципов принципа резервата: Helvidius arbitio senatus agendum censuit. cum perrogarent sendentias consules, Vulcacius Tertullinus tribunus tribunus plebis intercessit ne quid super tanta re principe отсутствующий статуэтер. censuerat Helvidius ut Capitolium publice restitueretur, adiuvaret Vespasianus. Eam Sententiam скромный quisque Silentio, deinde Oblivio Transmisit: fuere qui et meminissent. [10] Tum invectus est Musonius Rufus в P. Celerem, a quo Baream Soranum falso testimoniocircventum ignorebat. ea cognitione renovari odia Accusationum Videbantur. sed vilis et nocens reus protegi нон потерат: quippe Sorani Santa Memoria; Celer professus sapientiam, dein testis в Бареаме, proditor cortorque amicitiae cuius se magistrum ferebat. proximus dies causae destinatur; nec tam Musonius aut Publius quam Priscus et Marcellus ceterique, motis ad ultionem animis, waitabantur. [11] Tali rerum statu, cum discordia inter patres, ira apud victos, nulla in victoribus auctoritas, non leges, non Princeps in civitate essent, Mucianus urbem ingressus cuncta simul in se traxit. fracta Primi Antonii Varique Arrii potentia, мужской dissimulata в eos Muciani iracundia, quamvis vultu tegeretur. sed civitas rimandis offensis sagax verterat se transtuleratque: ille unus ambiri, coli. nec deerat ipse, stipatus Armatis domos hortosque permutans, аппарат incessu excubiis vim principis amplecti, nomen remittere. плюримум террорис интулит каедес Кальпурнии Галериани. is fuit filius Gai Pisonis, nihil ausus: sed nomen insigne et Decora ipsius iuventa слухи о vulgi celebrabantur, erantque in civitate adhuc turbida et novis sermonibus laeta qui principatus inanem ei famamcircdarent. iussu Muciani custodia militari cinctus, ne in ipsa urbe conspectior mors foret, ad Quadragensimum ab urbe lapidem Appia via fuso per venas sanguine extinguitur. Юлий Приск преториарум sub Vitellio cohortium praefectus se ipse interfecit, pudore magis quam necessitate. Alfenus Varus ignaviae infamiaeque suae superfuit. Asiaticus (is enim libertus) малам потенциам сервили супплисио экспиавит. [12] Isdem diebus crebrescentem cladis Germanicae famam nequaquam maesta civitas excipiebat; caesos exercitus, capta legionum hiberna, descivisse Gallias нон ут мала локебантур. id bellum quibus causis ortum, quanto externarum sociarumque gentium motu flagraverit, altius expediam. Batavi, donec trans Rhenum agebant, pars Chattorum, seditione ownica pulsi extrema Gallicae orae vacuacultoribus simulque insulam iuxta sitam occupavere, quam mare Oceanus a fronte, Rhenus amnis tergum ac Lateracircluit. nec opibus (rarum in societate validiorum) attritis viros tantum imperio ministrant, diu Germanicis bellis exerciti, mox aucta per Britanniam gloria, transmissis illuc cohortibus, quas vetere instituto nobilissimi Popularium regebant. Erat et domi delectus eques, praecipuo nandi studio, Arma equosque retinens integris turmis Rhenum perrumpere. . . [13] Юлий Паулюс и Юлий Цивилис регия, multo ceteros anteibant. Паулум Фонтей Капитон falso rebellionis crimine interfecit; iniectae Civili catenae, Missusque ad Neronem et a Galba absolutus sub Vitellio rursus Discrimen Adiit, flagitante supplicium eius exercitu: inde causae irarum spesque ex malis nostris. Sed Civilis ultra quam barbaris solitum ingenio sollers et Sertorium se aut Annibalem Ferens simili oris dehonestamento, ne ut hosti obviam iretur, si a populo Romano palam descivisset, Vespasiani amicitiam studiumque partium praetendit, Missis sane ad eum Primi Antonii Litteris, quibus avertere Accita Vitellio auxilia et tumultus Germanici specie retentare legiones iubebatur. eadem Hordeonius Flaccus praesens monuerat, inclinato in Vespasianum animo et rei publicae cura, cui excidium adventabat, si redintegratum bellum et tot Armatorum Milia Italiam inrupissent. [14] Igitur Civilis desciscendi certus, occultato interim altiore consilio, cetera ex eventu iudicaturus, novare res hoc modo coepit. iussu Vitellii Batavorum iuventus ad dilectum vocabatur, quem suapte natura Gravem onerabant minstri avaritia ac luxu, senes aut validos conquirendo, quos pretio dimitterent: rursus impubes et forma conspicui (et est plerisque procera pueritia) ad stuprum trahebantur. hinc invidia, et compositae seditionis auctores perpulere ut dilectum abnuerent. Civilis primores gentis et Promtissimos vulgi specie epularum Sacum in nemus vocatos, ubi nocte ac laetitia incaluisse videt, a laude gloriaque gentis orsus iniurias et raptus et cetera servitii Mala enumerat: neque enim societatem, ut olim, sed tamquam mancipia haberi: quando legatum, gravi quidem comitatu et superbo, cum Imperial venire? Tradi se praefectis centurionibusque: quos ubi spoliis et sanguine expleverint, mutari, exquirique novos sinus et varia praedandi vocabula. instare dilectum quo liberi a parentibus, fratres a fratribus velut supremum dividantur. numquam magis adflictam rem Romanam necaliud in hibernis quam praedam et senes: attollerent tantum oculos et inania legionum nomina ne pavescerent. at sibi robur peditum equitumque, кровнородственные немцы, Gallias idem cupientis. ne Romanis quidem ingratum id bellum, cuius ambiguam fortunam Vespasiano imputaturos: victoriae rationem non reddi. [15] Magno cum adsensu Auditus barbaro ritu et patriis execrationibus universos adigit. Missi ad Canninefatis qui consilia sociarent. ea gens partem insulae colit, origine lingua virtute par Batavis; число суперантур. mox occultis nuntiis pellexit Britannica auxilia, Batavorum cohortis Missas в Германии, ut supra rettulimus, act tum Mogontiaci Agentis. у Canninefatibus stolidae audaciae Brinno, claritate natalium insigni; патер эиус мульта хостилиа аусус Гайанарум экспедициум лудибриум импуне спреверат. igitur ipso rebellis familiae nomine placuit impositusque scuto more gentis et sustinentium umeris vibratus dux deligitur. statimque Accitis Frisiis (transrhenana gens est) duarum cohortium hiberna proximo +occupata+ Oceano inrumpit. Nec Providerant Impetum Hostium milites, NEC, Si Providissent, satis virium ad arcendum Erat: capta igitur ac direpta castra. dein vagos et pacis modo effusos lixas переговорное вторжение римлян. simul excidiis castellorum imminebant, quae a praefectis cohortium incensa sunt, quia defendi nequibant. Signa vexillaque et quod militum in Superiorem insulae partem congregantur, duce Aquilio primipilari, nomen magis exercitus quam robur: quippe viribus cohortium abductis Vitellius e proximis Nerviorum Germanorumque pagis segnem numerum Armis Oneraverat. [16] Civilis dolograssandum ratus incusavit ultro praefectos quod castella deseruissent: se cum cohorte, cui praeerat, Canninefatem tumultum compressurum, illi sua quisque hiberna repeterent. subesse Frasem Consilio et dispersas cohortis facilius opprimi, nec Brinnonem ducem eius belli, sed Civilem esse patuit, erumpentibus paulatim indiciis, quae Germani, laeta bello gens, non diu occultaverant. ubi insidiae parum cessere, ad vim transgressus Canninefatis, Frisios, Batavos propriis cuneis componit: derecta ex diverso acies haud procul a flumine Rheno et obversis in hostem navibus, quas incensis castellis illuc adpulerant. nec diu certato Tungrorum cohors Signa Ad Civilem Transtulit, Perculsique Milites Improvisa Proditione a Sociis Hostibusque Caedebantur. eadem etiam navibus perfidia: pars remigum e Batavis tamquam imperitia officia nautarum propugnatorumque impediebant; mox contra нежная и щенки враждебные, ripae obicere: ad postremum gubernatores centurionesque, nisi eadem volentis, trucidant, donec universa quattuor et viginti navium classis transfugeret aut caperetur. [17] Clara ea victoria in praesens, inpostum usui; Armaque et Navis, quibus indigebant, Adepti Magna Per Germanias Galliasque fama libertatis auctores celebrabantur. Germaniae statim misere legatos auxilia Offerentis: Galliarum societatem Civilis arte donisque adfectabat, captos cohortium praefectos suas in civitates remittendo, cohortibus, abire an manere mallent, data potestate. manentibus Honorata Militia, digredientibus spolia Romanorum Offerebantur: Simul Secretis Sermonibus Admonebat Malorum, Quae Tot Annis Perpessi Miseram Servitutem Falso Pacem vocarent. Батавос, quamquam tributorum expertis, Arma contra communis dominos cepisse; prima acie fusum victumque Romanum. quid si Galliae iugum exuant? квантовый реликум в Италии? provinciarum sanguine provincias vinci. ne Vindicis aciem cogitarent: Batavo equite protritos Aeduos Arvernosque; fuisse inter Verginii auxilia Belgas, vereque reputantibus Galliam suismet viribus concidisse. nunc easdem omnium partis, addito si quid militaris disciplinae in castris Romanorum viguerit; esse secum ветеранас когортис, quibus nuper Othonis legiones procubuerint. слуги Сирии Asiaque et suetus regibus Oriens: multos adhuc в Gallia vivere ante tributa genitos. nuper certe caeso Quintilio Varo pulsam e Germany servitutem, не считая Vitellium principem sed Caesarem Augustum bello provocatum. libertatem natura etiam mutis Animalibus Datam, virtutem proprium hominum bonum; deos fortioribus adesse: proinde arriperent vacui occupatos, integri fessos. dum alii Vespasianum, alii Vitellium foveant, patere locum adversus utrumque. [18] sic в Gallias Germaniasque Intentus, si destinata Pronissent, validissimarum ditissimarumquenationum regno imminebat. У Flaccus Hordeonius primos Civilis conatus per dissimulationem aluit: ubi expugnata castra, deletas cohortis, pulsum Batavorum insula Romanum nomen trepidi nuntii adferebant, Munium Lupercum legatum (is duarum legionum hibernis praeerat) egredi adversus hostem iubet. Lupercus legionarios e praesentibus, Vbios e proximis, Trevirorum equites Haud Longe Agentis Raptim Transmisit, addita Batavorum ala, quae Iam Pridem Corrupta Fidem Simulabat, но продитис в ipsa acie Romanis maiore pretio fugeret. Civilis captarum cohortium Signis Circledatus, ut suo militi recens gloria ante oculos et hostes memoria cladis terrerentur, matrem suam sororesque, simul omnium coniuges parvosque liberos, состоящие из tergo iubet, hortamenta victoriae vel pulsis pudorem. ut virorum cantu, feminarum ululatu sonuit acies, nequaquam par a legionibus cohortibusque redditur clamor. nudaverat sinistrum cornu Batavorum ala transfugiens statimque in nos versa. Сед Легионарий миль, Quamquam Rebus Trepidis, Arma Ordinesque Retinebat. Vbiorum Trevirorumque auxilia foeda fuga dispersa totis Campis Palantur: illuc incubuere Germani, et fuit interim effugium legionibus in castra, quibus Veterum nomen est. praefectus alae Batavorum Claudius Labeo, oppidano certamine aemulus Civili, ne interfectus invidiam apud Popularis vel, si retineretur, semina discordiae praeberet, во Frisios avehitur. [19] Isdem diebus Batavorum et Canninefatium cohortis, cum iussu Vitellii in urbem pergerent, Missus a Civile nuntius adequitur. intumuere statim superbiaferociaque et pretium itineris donativum, duplex stipendium, augeri equitum numerum, promissa sane a Vitellio, postulabant, not ut adsequerentur, sed causam seditioni. et Flaccus multa concedendo nihil aliud effecerat quam ut acrius exposcerent quae sciebant negaturum. spreto Flacco lesserem Germaniam petivere ut Civili iungerentur. Hordeonius adhibitis tribunis centuronibusque Consultavit num obsequium abnuentis vi coerceret; mox insita ignavia et trepidis ministris, quos ambiguus auxiliorum animus et subito dilectu suppletae legiones angebant, statuit continere внутри castra militem: dein paenitentia et Professoribus ipsis qui suaserant, tamquam secuturus scripsit Herennio Gallo legionis primae legato, qui Bonnam obtinebat, ut Arceret Transitu Batavos: se cum exercitu tergis eorum haesurum. et opprimi poterant si hinc Hordeonius, inde Gallus, motis utrimque copyis, medios clausissent. Flaccus omisit inceptum aliisque litteris Gallum monuit ne terreret abeuntis: unde suspicio sponte legatorum excitari bellum cunctaque quae Acciderant aut metuebantur non inertia militis neque Hostium vi, sed Frade ducum Evenire. [20] Batavi cum castris Bonnensibus propinquarent, praemisere qui Herennio Gallo mandata когортиум экспонерет. nullum sibi bellum adversus Romanos, pro quibus totiens bellassent: longa atque inrita militia fessis patriae atque otii cupidinem esse. si nemo obsisteret, innoxium iter for: sin Arma Comerant, Ferro viam Inventuros. cunctantem legatum milites perpulerant fortunam proelii experiretur. tria milia legionariorum et tumultuariae Belgarum cohortes, simul paganorum lixarumque ignava sed procax ante periculum manus omnibus portis prorumpunt ut Batavos numero impariscircfundant. illi veteres militiae in cuneos congregantur, densi undique et frontem tergaque ac latus tuti; sic tenuem nostrorum aciem perfringunt. cedentibus Belgis pellitur legio, et vallum portasque trepidi petebant. ibi plurimum cladis: cumulatae corporibus fossae, nec caede tantum et vulneribus, sed Ruina et suis plerique telis interiere. victorescolonia Agrippinensium vitata, nihil cetero in itinere враждебные ausi, Bonnense proelium excusabant, tamquam petitapaces, postquam negabatur, sibimet ipsi consuluissent. [21] Civilis adventu ветеранарум когортиум, я сам тренируюсь, sed consilii ambiguus et vim Romanam reputans, cunctos qui aderant in verba Vespasiani adigit mittitque legatos ad duas legiones, quae Priore acie pulsae in Vetera castra concesserant, ut idem Sacramentum Acciperent. redditur responsum: neque proditoris neque hostium se consiliis uti; esse sibi Vitellium principem, pro quo fidem et Arma Usque Ad Supremum Spiritum Retenturos: proinde Perfuga Batavus Arbitium Rerum Romanarum ne Ageret, sed Meritas Sceleris Poenas Ожидается. quae ubi relata Civili, incensus ira universam Batavorum gentem in Arma Rapit; iunguntur Bructeri Tencterique et excita nuntiis Germany ad praedam famamque. [22] Adversus имеет concurrentis belli minas legati legionum Munius Lupercus et Numisius Rufus vallum murosque Firmabant. subversa longae pacis Opera, haud procul castris in modum municipii exstructa, ne hostibus usui forent. sed parum provisum ut copyae in castra conveherentur; rapi permisere: ita paucis diebus per licentiam absumpta sunt quae adversus требует достаточной продолжительности. Civilis medium agmen cum robore Batavorum obtinens utramque Rheni ripam, quo truculentior visu foret, Germanorum Catervis Complete, Adsultante per Campos equite; Simul Naves in adversum amnem agebantur. Hinc ветеранская когорта подписывает, inde depromptae silvis lucisqueferarum воображает, но cuique genti inire proelium mos est, mixta belli Civilis externique facie obstupefecerant obsessos. et spem obpugnantium augebat amplitudo valli, quod duabus legionibus situm vix quinque milia Armatorum Romanorum tuebantur; Sed Lixarum Multitudo turbata Pace Illuc Congregata et Bello Ministra Aderat. [23] Pars castorum in collem leniter exurgens, pars aequo adibatur. quippe illis hibernis obsideri premique Germanias Augustus crediderat, neque umquam id Malorum ut obpugnatum ultro legiones nostras venirent; Inde Non Loco neque Munimentis Labor Additus: vis et Arma Satis Placebant. Батави Трансренаник, quo Discreta Virtus Manifestius spectaretur, sibi Queque Gens Consistunt, Eminus Lacessentes. post ubi pleraque telorum turribus pinnisque moenium inrita haerebant et desuper saxis vulnerabantur, clamore atque impetu invasere vallum, adpositis plerique scalis, alii per testudinem suorum; Scandebantque Iam quidam, cum Gladiis et Armum Incussu Praecipitati Sudibus et pilis Obruuntur, Praeferoces Initio et Rebus Secondis Nimii. sed tum praedae cupidine adversa quoque терпимый; machinas etiam, insolitum sibi, ausi. nec ulla ipsis sollertia: perfugae captivique docebant struere materias in modum pontis, mox subiectis rotis propellere, ut alii superstantes tamquam ex aggere proeliarentur, pars intus occulti muros subruerent. Sed Excussa Ballistis Saxa Stravere Information Opus. et cratis vineasque parantibus adactae tormentis ardentes hastae, ultroque ipsi obpugnatores ignibus petebantur, donec desperata vi verterent consilium ad moras, haud ignari paucorum dierum inesse alimenta et multum imbellis turbae; simul ex inopia proditio et fluxa servitiorum fides ac fortuita belli sperabantur. [24] Flaccus interim cognito castrorum obsidio et Missis per Gallias qui auxilia concirent, lectos e legionibus Dillio Voculae duoetvicensimae legionis legato tradit, ut quam maximis per ripam itineribus celeraret, ipse navibus инвалид тела, invisus militibus. neque enim ambigue fremebant: emissas a Mogontiaco Batavorum cohortis, dissimulatos Civilis conatus, adsciri in societatem Germanos. нон Прими Антоний неке Муциани опе Веспасианум магис адолевисс. aperta odia Armaque Palam Depelli: мошенничество и долум obscura eoque неизбежно. Civilem stare contra, struere aciem: Hordeonium e Cubaculo et lectulo iubere quidquid hosti conducat. Тот Armatas fortissimorum virorum manus unius senis valetudine regi: quin potius interfecto traditore fortunam virtutemque suam malo omine exolverent. его inter se vocibus Инстинкты пламенеют insuper adlatae a Vespasiano Litterae, как Flaccus, quia occultari nequibant, pro contione recitvit, vinctosque qui attulerant ad Vitellium misit. [25] Sic mitigatis animis Bonnam, hiberna primae legionis, ventum. infensior illic миль culpam cladis в Hordeonium vertebat: eius iussu derectam adversus Batavos aciem, tamquam a Mogontiaco legiones sequerentur; eiusdem proditione caesos, nullis supervenientibus auxiliis: ignota haec ceteris exercitibus neque imperatori suo nuntiari, cum adcursu tot provinciarum extingui repens perfidia potuerit. Hordeonius examplaris omnium Litterarum, quibus per Gallias Britanniamque et Hispanias auxilia orabat, exercitui recitavi instituitque pessimum facinus, ut epistulae aquiliferis legionum traderentur, a quis ante militi quam ducibus legebantur. tum e seditiosis unum vinciri iubet, magis usurpandi iuris, quam quia unius culpa foret. motusque Bonna exercitus в колониам Agrippinensem, adfluentibus auxiliis Gallorum, qui primo rem Romanam enixe iuvabant: mox valescentibus Germanis pleraeque civitates adversum nos Arma spe libertatis et, si exuissent servitium, cupidine imperitandi. gliscebat iracundia legionum, не являющийся террором униус милитис винкула индидерант: quin idem ille ignorebat ultro conscientiam ducis, tamquam nuntius inter Civilem Flaccumque falso crimine testis veri opprimeretur. Трибунал согласия Vocula mira Constantia, prensumque militem ac vociferantem duci ad supplicium iussit: et dum mali pavent, optimus quisque iussis paruere. exim consensu ducem Voculam poscentibus, Flaccus summam rerum ei permisit. [26] Sed discordis animos multa efferabant: inopia stipendii frumentique et simul dilectum tributaque Galliae aspernantes, Rhenus incognita illi caelo siccitate vix navium patiens, arti commeatus, dispositae per omnem ripam Stationes quae Germanos vado arcerent, eademque de causa минус frugum et plures qui потребительский. apud imperitos prodigii loco accipiebatur ipsa aquarum penuria, tamquam nos amnes quoque et vetera imperii munimenta desererent: quod in темп fors seu natura, tunc fatum et ira dei vocabatur. Ingressis Novaesium sexta decima legio coniungitur. additus Voculae in partem curarum Herennius Gallus legatus; nec ausi ad hostem pergere * * (loco Gelduba nomen est) castra fecere. ibi struenda acie, muniendo vallandoque et ceteris belli meditamentis militemfirmabant. utque praeda ad virtutem accenderetur, in proximos Cugernorum pagos, qui societatem Civilis акцепперант, ductus a Vocula exercitus; pars cum Herennio Gallo permansit. [27] Forte navem haud procul castris, frumento Gravem, cum per vada haesisset, Germani in suam ripam trahebant. non tulit Gallus misitque subsidio когорта: auctus et Germanorum numerus, paulatimque adgregantibus se auxiliis acie certatum. Germani multa cum strage nostrorum navem abripiunt. victi, quod tum in morem verterat, non suam ignaviam, sed perfidiam legati culpabant. protractum e tentorio, scissa Veste, verberato corpore, quo pretio, quibus consciis prodidisset exercitum, dicere iubent. redit в Hordeonium invidia: illum auctorem sceleris, hunc ministrum vocant, donec exitium minitantibus exterritus proditionem et ipse Hordeonio obiecit; vinctusque adventu demum Voculae exolvitur. это postera die auctores seditionis morte adfecit: tanta illi exercitui diversitas inerat licentiae пациента. haud dubie gregarius миль Vitellio fidus, splendidissimus quisque в Vespasianum proni: inde scelerum ac suppliciorum vices et mixtus obsequio Furor, ut contineri non possent qui puniri poterant. [28] В Civilem immensis auctibus universa Germania extollebat, societate nobilissimis obsidum Firmata. ille, ut cuique proximum, Vastari Vbios Trevirosque, et aliam manum Mosam amnem transire iubet, ut Menapios et Morinos et extrema Galliarum quateret. actae utrobique praedae, infestius in Vbiis, quod gens Germanicae originis eiurata patria [Romanorum nomen] Agrippinenses vocarentur. caesae cohortes eorum in vico Marcoduro incuriosius Agentes, quia procul ripa aberant. nec quievere Vbii quo minus praedas e Germany peterent, primo imune, deincircventi sunt, per omne id bellum meliore usi fide quam fortuna. contusis Vbiis Gravior et Successu Rerum Ferocior Civilis Obsidium Legionum urgebat, Intintis Custodiis ne quis occultus Nuntius venientis auxilii penetraret. Machinas molemque operum Batavis делегат: Transrhenanos proelium poscentis ad scindendum vallum ire detrusosque redintegrare certamen iubet, superante multitudine et facili Damno. [29] Nec Finem Labori Nox attulit: Congestis Circle lignis Accensisque, Simul Epulantes, ut quisque vino incaluerat, ad pugnam temeritate Inani Ferebantur. quippe ipsorum tela per tenebras vana: Romani conspicuam barbarorum aciem, et si quis audacia aut insignibus effulgens, ad ictum destinabant. intellectum id Civili et restincto igne misceri cuncta tenebris et Armis iubet. tum vero strepitus dissoni, casus incerti, neque Feriendi neque declinandi Providentia: unde Clamor Acciderat, Circleagere Corps, Tender Artus; nihil prodesse virtus, fors cuncta turbare et ignavorum saepe telis fortissimi cadere. apud Germanos inconsulta ira: Romanus миль перикулорум гнарус ферратас судис, гравиа сакса нон форте iaciebat. ubi sonus molientium aut adpositae scalae hostem in manus dederant, propellere umbone, pilo sequi; multos in moenia egressos pugonibus fodere. sic исчерпать ночь новам ацием умирает в аперуит. [30] Eduxerant Batavi turrim duplici tabulato, quam praetoriae portae (is aequissimus locus) propinquantem promoti contra validi asseres et incussae trabes perfregere multa superstantium pernicie. pugnatumque in perculsos subita et prospera eruptione; Simul a legionariis peritia et arte praestantibus plura struebantur. praecipuum pavorem intulit suspensum et nutans machinamentum, quo repente demisso praeter suorum ora Singuli pluresve Hostium Sublime Rapti Verso Pondere Intra Castra effundebantur. Civilis omissa expugnandi spe rursus per otium adsidebat, nuntiis et promissis fidem legionum convellens. [31] Haec in Germany ante Cremonense proelium gesta, cuius eventum Litterae Primi Antonii docuere, addito Caecinae edicto; et praefectus cohortis e victis, Alpinius Montanus, fortunam partium praesens Fatebatur. diversi hinc motus animorum: auxilia e Gallia, quis nec amor neque odium in partis, militia sine adfectu, hortantibus praefectis statim a Vitellio desciscunt: vetus миль cunctabatur. Сед адигенте Ордеонио Флакко, Instantibus tribunis, dixit сакраментум, не vultu neque animo satis adfirmans: et cum cetera iuris iurandi verba conciperent, Vespasiani nomen haesitantes aut levi murmure et plerumque Silentio Transmittebant. [32] Lectae deinde pro contione epistulae Antonii ad Civilem подозрения militum inritavere, tamquam ad socium partium scriptae et de Germanico exercitu hostiliter. mox adlatis Geldubam in castra nuntiis eadem dicta factaque, et Missus cum Mandatis Montanus ad Civilem ut absisteret bello neve externa Armis Falsis velaret: si Vespasianum iuvare adgressus foret, satis factum coeptis. ad ea Civilis primo callide: post ubi videt Montanum praeferocem ingenio paratumque in res novas, orsus a questu perculisque quae per quinque et viginti annos in castris Romanis exhausisset, 'egregium' inquit 'pretium Laborum Recepi, necem fratris et vincula mea et saevissimas huius exercitus voces, quibus ad supplicium petitus iure gentium poenas reposco. vos autem Treviri ceteraeque servientium animae, quod praemium effusi totiens sanguinis expatis nisi ingratam militiam, Immortalia tributa, virgas, securis et dominorum ingenia? en ego praefectus unius cohortis et Canninefates Batavique, exigua Galliarum portio, vana illa castrorum spatia excidimus vel saepta Ferro Famous Premimus. Denique ausos aut libertas sequetur aut victi idem erimus». sic accensum, sed molliora Referre iussum dimittit: ille ut inritus legationis redit, cetera dissimulans, quae mox erupere. [33] Civilis parte copyiarum retenta ветеранас когортис и квод э Германис максиме быстрое противодействие Voculam exercitumque eius mittit, Юлио Максимо и Клаудио Викторе, sororis suae filio, ducibus. rapiunt intransitu hiberna alae Asciburgii sita; adeoque improvisi castra involavere ut non adloqui, non pandere aciem Vocula potuerit: id solum ut in tumultu monuit, subsignano milite mediafirmare: auxilia passimcircusfusa sunt. Eques prorupit, кромеusquecompositishostium ordinibus terga in suos vertit. caedes inde, нон проелиум. et Nerviorum cohortes, metu seu perfidia, Latera nostrorum nudavere: sic ad legiones perventum, quae amissis Signis intra vallum sternebantur, cum repente novo auxilio fortuna pugnae mutatur. Vasconum lectae a Galba cohortes act tum accitae, dum castris propinquant, Audito proeliantium clamore Intos Hostis a tergo invadunt latioremque quam pro numero террористический фактор, aliis a Novaesio, aliis a Mogontiaco universas copias advenisse credentibus. это ошибка Romanis addit animos, et dum Alinis viribus confidunt, suas recepere. fortissimus quisque e Batavis, Quantum Peditum Erat, Funduntur: Eques evasit cum Signis Captivisque, quos Prima Acie Corripuerant. caesorum eo die in partibus nostris maior numerus et imbellior, e Germanis ipsa robora. [34] Dux uterque pari culpa meretus adversa prosperis defuere. nam Civilis si maioribus copyis instruxisset aciem,circiri a tam paucis cohortibus nequisset castraque perrupta excidisset: Vocula nec adventum hostium exploravit, eoque simul egressus victusque; dein victoriae parum confisus, tritis frustra diebus castra in hostem movit, quem si statim impellere cursumque rerum sequi maturasset,solvere obsidium legionum eodem impetu potuit. temptaverat interim Civilis obsessorum animos, tamquam perditae apud Romanos res et suis victoria provenisset:circerebantursigna vexillaque, ostentati etiamcaptivi. ex quibus unus, egregium facinus ausus, clara voce gesta patefecit, confossus illico a Germanis: unde maior indici fides; Simul Vastatione Incendiisque Flagrantium Villarum venire victorem exercitum intellegebatur. в conspectu castrorum constitui Signa fossamque et vallumcircumdari Vocula iubet: Depositis impedimentis sarcinisque expediti certarent. hinc in ducem clamor pugnam poscentium; et minari adsueverant. ne tempore quidem ad ordinandam aciem capto incompositi fessique proelium sumpsere; nam Civilis aderat, non minus vitiis hostium quam virtute suorum fretus. varia apud Romanos fortuna et seditiosissimus quisque ignavus: quidam недавние победы victoriae memores retinere locum, Ferire Hostem, seque et proximos hortari et redintegrata acie manus ad obsessos нежная не временная деессент. illi cuncta e muris cerentes omnibus portis prorumpunt. ac forte Civilis lapsu equi prostratus, Credita per utrumque exercitum fama vulneratum aut interfectum, immane Quantum suis pavoris et hostibus alacritatis indidit: sed Vocula omissis fugientium tergis vallum turrisque castrorum augebat, tamquam rursus obsidium immineret, испорченный тотиенс виктория нон ложное подозрение на беллум малле. [35] Nihil aeque exercitus nostros quam egestas copyiarum fatigabat. препятствия легионума с имбелли турба Novaesium Missa ut inde terrestri itinere frumentum adveherent; нам флумин принимает потибантур. primum agmen securum incessit, Nondum Satis Firmo Civile. qui ubi rursum Missos Novaesium frumentatores datasque в президиум когортисе велут мульта темп ингреди акцепит, рарум апуд сигна милитем, арма в транспортных средствах, cunctos licentia vagos, compositus invadit, praemissis qui pontis et viarum angusta Insider. pugnatum longo agmine et incerto Marte, donec proelium nox dirimeret. когорты Гелдубам перрексере, манентибус, ут фуэрант, кастрис, Quae Relictorum Illic Militum Praesidio Tenebantur. Non Erat dubium Quantum in Reressu Discriminis adeundum Foret Frumentatoribus Onustis Perculsisque. addit exercitui suo Vocula mille delectos e quinta et quinta decima legionibus apud Vetera obsessis, indomitum militem et ducibus infensum. plures quam iussum Erat profecti palam in agmine fremebant, non se ultra famem, insidias legatorum toleraturos: at qui remanserant, Desertos se abducta parte legionum querebantur. дуплекс hinc seditio, aliis revocantibus Voculam, aliis redire in castra abnuentibus. [36] Interim Civilis Vetera в обходных обстоятельствах: Vocula Geldubam atque inde Novaesium concessit, [Civilis capit Geldubam] mox haud procul Novaesio equestri proelio prospere certavit. sed миль secundis adversisque perinde in exitium ducum Accendebatur; et adventu quintanorum quintadecimanorumque auctae legiones donativum exposcunt, comperto pecuniam a Vitellio Missam. nec diu cunctatus Hordeonius nomine Vespasiani dedit, idque praecipuum fuit seditionis alimentum. effusi in luxum et epulas et nocturnos coetus veterem in Hordeonium iram renovant, nec ullo legatorum tribunorumve obsistere auso (quippe omnem pudorem nox ademerat) protractum e cubili interficiunt. eadem in Voculam parabantur, nisi servili habitu per tenebras ignoratus evasisset. [37] Vbi sedato impetu metus rediit, centuriones cum epistulis ad civitates Galliarum misere, auxilia ac stipendia oraturos: ipsi, ut est vulgus sine rectore praeceps pavidum socors, adventante Civile raptis temere Armis ac statim omissis, in fugam vertuntur. res adversae discordiam peperere, iis qui e Superiore exercitu erant causam suam dissociantibus; Vitellii tamen представляет собой in castris et per proximas Belgarum civitates repositae, включая Vitellius occidisset. dein mutati in paenitentiam primani quartanique et duoetvicesensimani Voculam sequuntur, apud quem resumpto Vespasiani sacramento ad liberandum Mogontiaci obsidium ducebantur. discessant obsessores, mixtus ex Chattis Vsipis Mattiacis exercitus, satietate praedae nec incruenti: in via dispersos et nescios miles noster invaserat. quin et loricam vallumque per finis suos Treviri struxere, Magnisque in vicem cladibus cum Germanis certabant, donec egregia erga populum Romanum Merita mox rebelles foedarent. [38] Interea Vespasianus iterum ac Titus consulatum отсутствует inierunt, maesta et multiplici metu suspensa civitate, quae super Instantia Mala Falsos Pavores induerat, descivisse Africam res Novas moliente L. Pisone. is <про консульство> provinciae nequaquam turbidus ingenio; sed quia naves saevitia hiemis prohibebantur, vulgus alimenta in dies mercari solitum, cui una ex re publica annonae cura, clausumlitus, retineri commeatus, dum timet, credebat, augentibus famam Vitellianis, qui studium partium nondum posuerant, ne victoribus quidem ingrato По слухам, quorum cupiditates externis quoque bellis inexplebilis nulla umquam Civilis victoria satiavit. [39] Календис Януарий в сенате, quem Iulius Frontinus praetor Urbanus vocaverat, legatis exercitibusque ac regibus lades gratesque decretae; Tettio Iuliano praetura, tamquam transgredientem in partis Vespasiani legionem deseruisset, ablata ut in Plotium Grypum Transferretur; Данные о Hormo dignitas equestris. et mox eiurante Frontino Caesar Domitianus praeturam cepit. eius nomen epistulis edictisque praeponebatur, vis penes Mucianum Erat, nisi quod pleraque Domitianus instigantibus amicis aut propria libidine audebat. sed praecipuus Muciano metus e Primo Antonio Varoque Arrio, quos недавнее ясное повторение Fama ac militum studiis etiam populus fovebat, quia in neminem ultra aciem saevierant. et verebatur Antonius Scribonianum Crassum, egregiis maioribus et fraterna Imagine fulgentem, ad capessendam rem publicam hortatus, haud defutura consciorum manu, ni Scribonianus abnuisset, ne paratis quidem corrumpi facilis, adeo metuens incerta. igitur Mucianus, quia propalam opprimi Antonius nequibat, multis in senatu laaudibus cumulatum secretis promissis onerat, citeriorem Hispaniam ostentans discessu Cluvii Rufi vacuam; simul amicis eius tribunatus praefecturasque largitur. dein postquam inanem animum spe et cupidine impleverat, viris abolet dimissa в hiberna legione septima, cuius flagrantissimus в Antonium amor. et tertia legio, фамильяр Аррио Варо миль, в сириам ремисса; pars exercitus в Germanias ducebatur. sic egesto quidquid turbidum redit urbi sua forma legesque et munia magistratuum. [40] Quo die senatum ingressus est Domitianus, de отсутствующий патрис братский ac iuventa sua pauca et modica disseruit, декорус хабиту; et ignotis adhuc moribus crebra oris confusio pro скромность акципиебатур. референте Caesare de restituendis Galbae Honoribus, критикующий Курция Монтана ut Pisonis quoque memoria celebretur. patres utrumque iussere: de Pisone inritum fuit. tum sorte ducti per quos redderentur bello rapta, quique aera legum vetusate delapsa noscerent figerentque, et fastos adulatione temporum foedatos exonerarent modumque publicis impensis facerent. redditur Tettio Iuliano praetura, postquam cognitus est ad Vespasianum confugisse: Grypo Honor Mansit. repeti inde cognitionem inter Musonium Rufum et Publium Celerem placuit, Damnatusque Publius et Sorani manibus satis factum. insignis publica severitate dies ne privatim quidem laude caruit. iustum iudicium exlesse Musonius videbatur, diversa fama Demetrio Cynicam sectam professo, quod манифестум reum ambitiosius quam честный защитникет: ipsi Publio neque animus in periculis neque oratio suppeditavit. Signo ultionis in Accusatores Dato, petit a Caesare Iunius Mauricus ut commentariorum principalium potestatem senatui faceret, per quos nosceret quem quisque Accusandum poposcisset. consulendum tali super re principem responseit. [41] Senatus inchoantibus primoribus ius iurandum concepit quo certatim omnes magistratus, ceteri, ut sendentiam rogabantur, deos testis advocabant, nihil ope sua factum quo cuiusquam salus laederetur, neque se praemium aut Honorem ex Calamitate Civium Cepisse, trepidis et verba iuris iurandi per varias artis mutantibus, quis flagitii conscientia inerat. вероятная религия em patres, периурий спорный; eaque velut censura in Sariolenum Voculam et Nonium Attianum et Cestium Severum acerrime incubuit, crebris apud Neronem delationibus famosos. Sariolenum et recens Crimen urgebat, quod apud Vitellium molitus eadem foret: nec destitit senatus manus намерения Voculae, donec curia excederet. ad Paccium Africanum transgressi eum quoque proturbant, tamquam Neroni Scribonios fratres concordia opibusque insignis ad exitium monstravisset. Africanus neque fati audebat neque abnuere poterat: in Vibium Crispum, cuius interrogationibus fatigabatur, ultro conversus, miscendo quae deferere nequibat, societate culpae invidiam declinavit. [42] Magnam eo die pietatis eloquentiaeque famam Vipstanus Messala adeptus est, nondum senatoria aetate, ausus pro fratre Aquilio Regulo deprecari. Regulum subversa Crassorum et Orfiti domus in summum odium extulerat: sponte [ex sc] accusationem subisse iuvenis admodum, nec depellendi periculi sed in spem potentiae videbatur; et Sulpicia Praetextata Crassi uxor quattuorque liberi, si cognosceret senatus, ultores aderant. igitur Messala non causam neque reum tueri, sed periculis fratris semet opponens flexerat quosdam. происходит truci oratione Curtius Montanus, eo usque Progressus ut post caedem Galbae datam interfectori Pisonis pecuniam a Regulo adpetitumque morsu Pisonis caput obiectaret. 'hoc certe' inquit 'Nero non coegit, nec dignitatem aut salutem illa saevitia redemisti. sane toleremus istorum defensiones qui perdere alios quam periclitari ipsi maluerunt: te securum reliquerat exul pater et divisa inter Creditores bona, nondum Honorum capax aetas, nihil quod ex te concupisceret Nero, nihil quod timeret. либидин крови и hiatu praemiorum ignotum adhuc ingenium et nullis defensionibus expertum caede nobili imbuisti, cum ex funere rei publicae raptis consularibus spoliis, septuagiens sestertio saginatus et sacerdotio fulgens innoxios pueros, inlustris senes, conspicuas feminas eadem руина простернерес, cum segnitiam Neronis incusares, quod per Singulas Domos Seque et Delatores Fatigaret: posse universum senatum una voce subverti. retinete, patres consscripti и et reservate hominem tam expediti consilii ut omnis aetas instructa sit, et quo modo senes nostri Marcellum, Crispum, iuvenes Regulum imitentur. invenit aemulos etiam infelix nequitia: quid si floreat vigeatque? et quem adhuc quaestorium offendere non audemus, praetorium et consularem ausuri sumus? Neronem extremum dominorum putatis? idem crediderant qui Tiberio, qui Gaio superstites fuerunt, cum interim intestabilor et saevior exortus est. non timemus Vespasianum; ea principis aetas, ea moderatio: sed diutius durant exampla quam mores. elanguimus, patres conscripti, nec iam ille senatus sumus qui occiso Nerone delatores et ministros more maiorum puniendos flagitabat. optimus est post malum principem dies primus». [43] Tanto cum adsensu senatus Auditus est Montanus ut spem caperet Helvidius posse etiam Marcellum prosterni. igitur a laude Cluvii Rufi orsus, qui perinde dives et eloquentia clarus nulli umquam sub Nerone Periculum Facessisset, Crimine Simul Exemploque Eprium urgebat, ardentibus patrum animis. quod ubi sensit Marcellus, velut excedens curia 'imus' inquit, 'Prisce, et relinquimus tibi senatum tuum: regna praesente Caesare'. sequebatur Vibius Crispus, ambo infensi, vultu diverso, Marcellus minacibus oculis, Crispus renidens, donec adcursu amicorum retraherentur. cum glisceret certamen, hinc multi bonique, inde pauci et validi pertinacibus odiis tentent, consumptus per discordiam dies. [44] Proximo senatu, inchoante Caesare de abolendo dolore iraque et Priorum temporum necessitatibus, censuit Mucianus prolixe pro accusatoribus; simul eos qui coeptam, deinde omissam actionem repeterent, monuit sermone molli et tamquam rogaret. patres coeptatam libertatem, postquam obviam itum, omisere. Mucianus, ne sperni senatus iudicium et cunctis sub Nerone admissis data impunitas videretur, Octavium Sagittam et Antistium Sosianum senatorii ordinis egressos exilium в easdem insulas redegit. Октавий Понтиам Постуминам, stupro cognitam et nuptias suas abnuentem, impotens amoris interfecerat, Sosianus pravitate morum multis exitiosus. ambo gravi senatus Consulto Damnati pulsique, quamvis concesso aliis reditu, in eadem poena retenti sunt. nec ideo lenita erga Mucianum invidia: quippe Sosianus ac Sagitta viles, etiam si reverterentur: Accusatorum ingenia et opes et exercita malis artibus potentia timebantur. [45] Reconciliavit paulisper studia patrum habita in senatu cognitio secundum veterem morem. Манлий Патруитус сенатор пульсатум в колонии Сениенси coetu multitudinis et iussu magistratuum querebatur; nec Finem Iniuriae Hic Stetisse: Planctum et Lamenta et Supremorum Imaginem Praesenti sibi Circledata cum contumeliis ac proris, Que in senatum Universum iacerentur. vocati qui ignorebantur, et cognita causa in convictos vindicatum, additumque senatus Consultum quo Seniensium plebes скромные admoneretur. isdem diebus Антониус Фламма Cyrenensibus Damnatur lege repetundarum et exilio ob saevitiam. [46] Inter quae militaris seditio prope exarsit. преторианам ополчения повторили Вителлио димисси за Веспасиано Конгрегати; et lectus in emandem spem e legionibus Miles Promissa Stipendia Flagitabat. ne Vitelliani quidem sine multa caede pelli poterant: sed immensa pecunia tanta vis hominum retinenda Erat. Ingressus castra Mucianus, quo rectius stipendia Singulorum Spectaret, Suis cum Insignibus Armisque Victores Constituit, Modicis Inter Se Spatiis Discretos. Тум Вителлиани, quos apud Bovillas in deditionem Acceptos memoravimus, ceterique per urbem et urbi vicina conquisiti producuntur prope intecto corpore. Eos Mucianus Diduci et Germanicum Britannicumque militem, ac si qui aliorum exercituum, separatim adistere iubet. illos primus statimspectus obstupefecerat, cum ex diverso velut aciem telis et Armis Trucem, semet clausos nudosque et inluvie deformis aspicerent: ut vero huc illuc distrahi coepere, metus per omnis et praecipua Germanici militis formido, tamquam ea разделение ad caedem destinaretur. prensare commanipularium pectora, cervicibus innecti, suprema oscula petere, ne desererentur soli neu pari causa disparem fortunam paterentur; modo Mucianum, modo отсутствующий принцип, postremum caelum ac deos obtestari, donec Mucianus cunctos eiusdem сакраменти, eiusdem imperatoris milites appellans, falso timori obviam iret; namque et victor exercitus clamore lacrimas eorum iuvabat. isquefinis illa die. paucis post diebus adloquentem Domitianumfirmati iam excepere: spernunt oblatos agros, militiam et stipendia orant. preces erant, sed quibus contra dici non posset; igitur в претории акцепти. Dein quibus aetas et iusta stipendia, dimissi cum Honore, Alii Ob culpam, sed Carptim Ac Singuli, quo Tutissimo Remedio Consensus Multitudinis Extenuatur. [47] Ceterum verane pauperie an uti videretur, actum in senatu ut sescentiens sestertium a privatis mutuum acciperetur, praepositusque ei curae Помпея Силвана. не требуется много постов, которые необходимо исключить из симуляции. Отменил закон Ференте Домициано Консулатус, который был Вителлием Дедератом, Funusque Censorium Flavio Sabino ductum, Magna Documenta Instabilis Fortunae summaque et ima Miscentis. [48] Sub idem tempus L. Piso pro consule interficitur. ea de caede quam verissime expediam, si pauca supra repetiero ab initio causisque talium facinorum non абсурда. Легио в Африке auxiliaque tutandis imperii finibus sub divo Augusto Tiberioque principibus proconsuli parebant. mox G. Цезарь, turbidus animi ac Marcum Silanum obtinentem Africam metuens, ablatam proconsuli legionem Misso in eam rem legato tradidit. aequatus inter duos beneficiorum numerus, et mixtis utriusque mandatis discordia quaesita auctaque pravo certamine. legatorum ius adolevit diuturnitate officii, vel quia mineribus maior aemulandi cura, proconsulum splendidissimus quisque securitati magis quam potentiae consulebant. [49] Sed tum legionem в Африке regebat Valerius Festus, sumptuosae adulescentiae neque modica cupiens et adfinitate Vitellii anxius. is crebris sermonibus temptaveritne Pisonem ad res novas an temptanti restiterit, incertum, quoniam secreto eorum nemo adfuit, et occiso Pisone plerique ad gratiam interfectoris inclinavere. nec ambigitur provinciam et militem Alinato erga Vespasianum animo fuisse; et quidam e Vitellianis urbe profugi ostentabant Pisoni nutantis Gallias, paratam Germaniam, pericula ipsius et in Pace Suseo Tutius Bellum. inter quae Claudius Sagitta, praefectus alae Petrianae, prospera Navigatione Praevenit Papirium centurionem a Muciano Missum, adeveravitque mandata interficiendi Pisonis centurioni data: cecidisse Galerianum consobrinum eiusgenerumque; unam in audacia spem salutis, sed duo itinera audendi, seu mallet statim Arma, seu petita navibus Gallia ducem se Vitellianis exercitibus ostenderet. nihil ad ea moto Pisone, centurio a Muciano Missus, ut portum Carthaginis attigit, magna voce laeta Pisoni omnia tamquam principi continuare, obvios et subitae rei miraculo attonitos ut eadem adstreperent hortari. vulgus credulum ruere in forum, praesentiam Pisonis exposcere; gaudio clamoribusque cuncta miscebant, indiligentia veri et adulandi libidine. Piso indicio Sagittae vel insita скромность не в публичном выходе est neque se studiis vulgi permisit: centurionemque percontatus, postquam quaesitum sibi Crimen Caedemque Comperit, animadverti in eum iussit, haud perinde spe vitae quam ira in percussorem, quod idem ex interfectoribus Clodii Macri cruentas legati sanguine manus ad caedem proconsulis rettulisset. anxio deinde edicto Carthaginiensibus increpitis, ne solita quidem munia usurpabat, clausus внутри дома, ne qua motus novi causa vel forte oreretur. [50] Sed ubi Festo consternatio vulgi, centurionis supplicium veraque et falsa more famae in maius innotuere, equites in necem Pisonis mittit. illi raptim vecti obscuro adhuc coeptae lucis domum proconsulis inrumpunt destrictis Gladiis, et magna pars Pisonis ignari, quod Poenos auxiliaris Maurosque in eam caedem delegerat. haud procul cabulo obvium forte servum quisnam et ubi esset Piso interrogavere. servus egregio mendacio se Pisonem esse responseit ac statim obtruncatur. nec multo post Piso interficitur; namque aderat qui nosceret, Baebius Massa e procuratoribus Africae, iam Tunc optimo cuique exitiosus et inter causas Malorum quae mox tulimus saepius rediturus. Festus Adrumeto, ubi speculabundus substiterat, ad legionem contendit praefectumque castrorum Caetronium Pisanum vinciri iussit proprias ob simultes, sed Pisonis Satellitem vocabat militesque et centuriones quosdam puniit, alios praemiis adfecit, neutrum ex mereto, sed ut oppressisse bellum Кредеретур. mox Oeensium Lepcitanorumque discordias componit, quae raptu frugum et pecorum inter agrestis modicis principiis, iam per Arma Atque Aces Exercebantur; nam populus Oeensis multitudine нижняя Garamantas exciverat, gentem indomitam et inter accolas latrociniis fecundam. unde artae Lepcitanis res, lateque Vastis Agris Intra Moenia Trepidabant, Donec Interventu Cohortium Alarumque Fusi Garamantes et Recepta omnis Praeda, Nisi Quam vagi Per Inaccessa Mapalium ulterioribus Vendiderant. [51] В Vespasiano post Cremonensem pugnam et prosperos undique nuntios cecidisse Vitellium multi cuiusque ordinis, pari audacia fortunaque hibernum mare adgressi, nuntiavere. aderant legati regis Vologaesi Quadraginta Milia Parthorum equitum Offerentes. Magnificum laetumque tantissociarum auxiliis ambiri neque indigere: gratiae Vologaeso actae mandatumque ut legatos ad senatum mitteret etpacem esse sciret. Веспасиан в Италии спасает городские намерения против Домициана, famam accipit, tamquam terminos aetatis et concessa filio egrederetur: igitur validissimam exercitus partem Tito tradit ad reliqua Iudaici belli perpetranda. [52] Titum, antequam digrederetur, multo apud patrem sermone orasseferunt ne criminantium nuntiis temere accenderetur integrumque se ac placabilem filio praestaret. нон легионес, нон классис проинде фирма империи мунимента, квам нумерум либерорум; nam amicos tempore, fortuna, cupidinibus aliquando aut erroribus imminui, Transferri, desinere: suum cuique sanguinem indiscretum, sed maxime principibus, quorum prosperis et alii fruantur, adversa ad iunctissimos pertineant. ne fratribus quidem mansuram concordiam, ni parens examplum praebuisset. Веспасиан имел aeque Domitiano mitigatus quam Titi pietate gaudens, bono esse animo iubet belloque et Armis rem publicam attollere: sibi Pacem domumque curae fore. tum celerrimas navium frumento onustas saevo adhuc mari committit: quippe tanto различать urbs nutabat ut decem haud amplius dierum frumentum in horreis fuerit, cum a Vespasiano commeatus subvenere. [53] Curam restituendi Capitolii in Lucium Vestinum confert, equestris ordinis virum, sed auctoritate famaque inter proceres. ab eo Contracti Haruspices Monuere ut Reliquiae Prioris Delubri in Paludes Aveherentur, Templum Isdem Vestigiis Sisteretur: nolle Deos mutari veterem formam. XI календари Юлии Серены luce spatium omne quod templo dicabatur evinctum vittis coronisque; ingressi milites, quis fausta nomina, felicibus ramis; Dein Virgines Vestales cum pueris puellisque patrimis matrimisque aqua e fontibus amnibusque hausta perluere. tum Helvidius Priscus praetor, praeeunte Plautio Aeliano pontifice, lustrata suovetaurilibus area et super caespitem redditis extis, Iovem, Iunonem, Minervam praesidesque imperii deos precatus uti coepta prosperarent sedisque suas pietate hominum inchoatas divina ope attollerent, vittas, quis ligatus lapis innexique funes erant, contigit; simul ceteri magistratus et sacerdotes et senatus et eques et magna pars populi, studio laetitiaque conixi, saxum ingens traxere. passimque iniectae Fundamentis argenti aurique stipes et metallorum primitiae, nullis fornacibus victae, sed ut gignuntur: praedixere haruspices ne temeraretur opus saxo aurove in aliud destinato. altitudo aedibus adiecta: id solum religio adnuere et Prioris templi greatiae defuisse credebatur. [54] Временная проверка для Gallias Germaniasque mors Vitellii duplicaverat bellum. nam Civilis omissa dissimulatione in populum Romanum ruere, Vitellianae legiones vel externum servitium quam Emperorem Vespasianum malle. Галли, питающие анимос, eandem ubique exercituum nostrorum fortunam rati, вульгато слухи о сарматской дациской моэсике и Pannonica hiberna circsederi; пария де Британия фингебантур. sed nihil aeque quam incendium Capitolii, ut Finem Imperial Adesse Crederent, Imulerat. captam olim a Gallis urbem, sed integra Iovis sede mansisse imperium: Fatali nunc igne Signum caelestis irae datum et communicationem rerum humanarum Transalpinis gentibus portendi superstitione vana Druidae canebant. incesseratque fama primores Galliarum ab Othone adversus Vitellium Missos, antequam digrederentur, pepigisse ne deessent libertati, si populum Romanum continua Civilium bellorum series et interna Mala Fregissent. [55] Ante Flacci Hordeonii caedem nihil prorupit quo coniuratio intellegeretur: interfecto Hordeonio commeavere nuntii inter Civilem Classicumque praefectum alae Trevirorum. Classicus nobilitate opibusque ante alios: regium illi genus et pace belloque clara origo, ipse e maioribus suis hostis populi Romani quamsocias iactabat. miscuere sese Iulius Tutor et Iulius Sabinus, hic Trevir, hic Lingonus, Tutor ripae Rheni a Vitellio praefectus; Sabinum super insitam vanitatem falsae stirpis gloria incendebat: proaviam suam divo Iulio per Gallias bellanti corpore atque Adulterio placuisse. hi secretis sermonibus animos ceterorum scrutari, ubi quos idoneos rebantur conscientia obstrinxere, в колонии Agrippinensi в доме приватам удобном; nam publice civitas talibus inceptis abhorrebat; ac tamen interfuere quidam Vbiorum Tungrorumque. sed plurima vis penes Treviros ac Lingonas, nec tulere moras Consultandi. certatim proclamant furere discordiis populum Romanum, caesas legiones, Vastatam Italiam, capi cum maxime urbem, omnis exercitus suis quemque bellis distineri: si Alpes praesidiis Firmentur, Coalita Libertate Disceptaturas Gallias quem virium suarum terminum velint. [56] Haec dicta pariter probatique: de reliquiis Vitelliani exercitus dubitavere. plerique interficiendos censebant, turbidos, infidos, sanguine ducum pollutos: vicitatio parcendi, ne sublata spe veniae pertinaciam Accenderent: adliciendos potius in societatem. legatis tantum legionum interfectis, ceterum vulgus conscientia scelerum et spe impunitatis facile accessurum. ea primi concilii forma Missique для Gallias concitores belli; Simulatum ipsis obsequium quo incautiorem Voculam opprimerent. nec defuere qui Voculae nuntiarent, sed vires ad coercendum deerant, infrequentibus infidisque legionibus. inter ambiguos milites et occultos hostis оптимум e praesentibus ratus mutua dissimulatione et isdem quibus petebatur grassari, в колониам Agrippinensem Downit. Illuc Claudius Labeo, quem captum et [extra commentum] amendatum in Frisios diximus, cordis custodibus perfugit; pollicitusque, si praesidium Dartur, iturum in Batavos et potiorem civitatis partem ad societatem Romanam retracturum, Accepta peditum equitumque modica manu nihil apud Batavos ausus quosdam Nerviorum Baetasiorumque in Arma Traxit, et Furtim Magis Quam Bello Canninefatis Marsacosque incursabat. [57] Vocula Gallorum Frade Inlectus ad Hostem Contendit; не входит в состав Veteribus aberat, включая Classicus ac Tutor для вида explorandi praegressi cum ducibus Germanorum pacta Firmavere. tumque primum Discreti a legionibus proprio vallo castra sua circumdant, obtestante Vocula non adeo turbatam Civilibus Armis Rem Romanam ut Treviris etiam Lingonibusque despectui sit. Superesse Fidas Provincias, Victores Exercitus, Fortunam Imperiali et ultores Deos. sic olim Sacrovirum et Aeduos, nuper Vindicem Galliasque sinulis proeliis concidisse. eadem rursus numina, eadem fata ruptores foederum ожидаемый. melius divo Iulio divoque Augusto notos eorum animos: Galbam et infracta tributa Hostilis Spiritus Induisse. nunc hostis, quia molle servitium; cum spoliati exutique fuerint, amicos fore. haecferociter locutus, postquam perstare in perfidia Classicum Tutoremque videt, verso itinere Novaesium concedit: Galli duum milium spatio distanceibus Campis consedere. illuc commeantium centurionum militumque emebantur animi, ut (flagitium incognitum) Romanus exercitus in externa verba iurarent pignusque tanti sceleris nece aut vinculis legatorum Daretur. Vocula, quamquam plerique fugam suadebant, audendum ratus vocata contione in hunc modum disseruit: [58] 'Numquam apud vos verba feci aut pro vobis sollicitior aut pro me securior. nam mihi exitium parari libens audio mortemque in tot malis [hostium] ut Finem miseriarum ожидание: вестри меня может мизеретке, против того, что нон проэлиум и ациес парантур; id enim fas Armorum et ius Hostium est: bellum cum populo Romano Vestris se manibus gesturum Classicus sperat imperiumque et sacramentum Galliarum ostentat. adeo nos, если удача в Praesens virtusque deseruit, etiam vetera exempla defiicunt, quotiens Romanae legiones perire praeoptaverint ne loco pellerentur? socii saepe nostri excindi urbis suas seque cum coniugibus ac liberis cremari pertulerunt, neque aliud pretium exitus quam fides famaque. толерантный, cum maxime inopiam obsidiumque apud Vetera legiones necerrore aut promissis demoventur: nobis super Arma et viros et egregia castrorum munimenta frumentum et commeatus quamvis longo bello pares. pecunia nuper etiam donativo suffecit, quod sive a Vespasiano sive a Vitellio datum интерпретари mavultis, ab Imperiale certe Romano Accepistis. tot bellorum victores, apud Geldubam, apud Vetera, fuso totiens hoste, si pavetis aciem, indignum id quidem, sed est vallum murique et trahendi artes, donec e proximis provinciis auxilia exercitusque concurrant. вменяемое эго displiceam: sunt alii legati, tribuni, centurio denique autmiles. ne hoc prodigium toto terrarum orbe vulgetur, vobis satellitibus Civilem et Classicum Italiam invasuros. an, si ad moenia urbis Germani Gallique duxerint, Arma Patriae Inferetis? horret animus tanti flagitii представьте себе. Учебное пособие Treviro Agentur Excubiae? Signum belli Batavus dabit, et Germanorum catervas supplebitis? quis deinde sceleris exitus, cum Romanae legiones contra derexerint? transfugae e transfugis et proditores e proditoribus inter recens et vetus sacramentum invisi deis errabitis? te, Iuppiter optime maxime, quem per Octingentos viginti annos tot Triumtis Coluimus, te, Quirine Romanae parens urbis, precor venerorque ut, si vobis non fuit cordi me duce haec castra incorrupta et intemperata servari, at certe pollui foedarique a Tutore et Classico ne sinatis, militibus Romanis aut невиновность detis aut maturam et sine noxa paenitentiam». [59] Разнообразие, кроме речи, между spem metumque ac pu dorem. digressum Voculam et de supremis agitantem liberti servique prohibuere foedissimam mortem sponte praevenire. et Classicus Misso Aemilio Longino, Desertore primae legionis, caedem eius maturavit; Herennium et Numisium legatos vinciri satis visum. dein sumptis Romani imperii insignibus in castra venit. nec illi, quamquam ad omne facinus durato, verba ultra suppeditavere quam ut Sacramentum recitartet: iuravere qui aderant pro imperio Galliarum. interfectorem Voculae altis ordinibus, ceteros, ut quisque flagitium navaverat, praemiis attollit. Divisae inde inter Tutorem et Classicum curae. Tutor valida manu rounddatos Agrippinensis Quantque Militum Apud Superiorem Rheni ripam in eadem verba adigit, occisis Mogontiaci tribunis, pulso castrorum praefecto, qui detractaverant: Classicusruptissimum quemque e deditis pergere ad obsessos iubet, veniam ostentantis, si praesentia sequerentur: aliter nihil spei, famemferrumque et extrema passuros. Adiecere qui Missi Erant Examplum Suum. [60] Obsessos hinc fides, inde egestas inter decus ac flagitium distrahebant. cunctantibus solita insolitaque alimenta deerant, absumptis iumentis equisque et ceteris Animalibus, quae profana foedaque in usum necessitas vertit. Virgulta Postremo et Stirpis et Internatas Saxis Herbas vellentes Miseriarum Patientiaeque Documentum Fuere, Donec Egregiam Laudem Fine Turpi Macularent, Missis Ad Civilem Legatis vitam Orantes. neque ante preces admissae quam in verba Galliarum iurarent: tum pactus praedam castrorum dat custodes qui pecuniam Calones sarcinas retentarent et qui ipsos levis abeuntis prosequerentur. ad quintum Ferme Lapidem Coorti Germani incautum agmen adgrediuntur. pugnacissimus quisque in Vestigio, multi palantes occubuere: ceteri Retro in castra perfugiunt, querente sane Civile et increpante Germanos tamquam fidem per scelus abrumperent. Simulata ea fuerint и retinere saevientis некиверит, parum adfirmatur. direptis castris сталкивается с начальным, кунктосковым qui proelio superfuerant incendium hausit. [61] Civilis barbaro voto post coepta adversus Romanos Arma propexum rutilatumque crinem patrata demum caede legionum deposuit; et ferebatur parvulo filio quosdam captivorum sagittis iaculisque puerilibus figendos obtulisse. ceterum neque se neque quemquam Batavum in verba Galliarum adegit, fisus Germanorum opibus et, si certandum adversus Gallos de communicatione rerum foret, inclutus fama et potior. Munius Lupercus legatus legionis inter dona Missus Veledae. ea virgo nationalis Bructerae late imperitabat, vetere apud Germanos more, quo plerasque feminarum fatidicas et augescente superstitione arbitantur deas. tuncque Veledae auctoritas adolevit; nam prosperas Germanis res et excidium legionum praedixerat. sed Lupercus in itinere interfectus. pauci centurionum tribunorumque в Gallia geniti reservantur pignus societati. cohortium alarum legionum hiberna subversa cremataque, iis tantum relictis quae Mogontiaci ac Vindonissae sita sunt. [62] Legio sexta decima cum auxiliis simul deditis a Novaesio в колониам Trevirorum transgredi iubetur, praefinita die inter quam castris excederet. средний omne tempus per varias curas egere, ignavissimus quisque caesorum apud Vetera exemplo paventes, melior pars Rubore et Infamia: Quale Ilud Iter? quis dux viae? et omnia в арбитраже eorum quos vitae necisque dominos fecissent. alii nulla dedecoris cura pecuniam aut carissima sibimet ipsi rounddare, quidam expedire Arma telisque tamquam in aciem Accingi. haec meditantibus advenit proficiscendi hora periodatione tristior. Quippe Intra Vallum Deformitas Haud Perinde Notabilis: Detexit Ignominiam Campus et dies. revulsae Imperialum Imagines, Inhonora Signa, fulgentibus hinc inde Gallorum vexillis; silens agmen et velut longae exequiae; dux Claudius Sanctus effosso oculo dirus ore, ingenio debilior. duplicatur flagitium, postquam Desertis Bonnensibus castris altera se legio miscuerat. et vulgata captarum legionum fama cuncti qui paulo ante Romanorum nomen horrebant, procurrentes ex agris tectisque и unique effusi insolito spectaculo nimium fruebantur. нон тулит ала Пицентина gaudium инсультантис вульги, spretisque Sancti promissis aut minis Mogontiacum abeunt; ac forte obvio interfectore Voculae Longino, coniectis in eum telis initium exolvendae in posterum culpae fecere: legiones nihil mutato itinere ante moenia Trevirorum considunt. [63] Civilis et Classicus rebus secundis sublati, колониам Agrippinensem diripiendam exercitibus suis разрешенный dubitavere. saevitia ingenii et cupidine praedae ad excidium civitatis trahebantur: obstabat Ratio belli et novum Imperium inchoantibus utilis clementiae fama; Civilem etiam beneficii memoria flexit, quod filium eius primo rerum motu в колонии Agrippinensi deprehensum Honorata custodia habuerant. sed Transrhenanis gentibus invisa civitas opulentia auctuque; neque alium Finem belli rebantur quam si promisca ea sedes omnibus Germanis foret aut disiecta Vbios quoque dispersisset. [64] Игитур Тенктери, Rheno Discreta gens, Missis Legatis Mandata Apud Concilium Agrippinensium edi Iubent, Quae Ferocissimus e Legatis in Hunc Modum Protulit: 'redisse vos in Corpus Nomenque Germaniae communibus deis et Praecipuo Deorum Марти grates agimus, vobisque gratulamur quod tandem liberi интерлиберос эрит; nam ad hunc diem flumina ac terram et caelum quodam modo ipsum Clausant Romani ut conloquia congressusque nostros arcerent, vel, quod contumeliosius est viris ad Arma natis, inermes ac prope nudi sub custode et pretio coiremus. sed ut amicitia societasque nostra in aeternum rata sint, postulamus a vobis muroscoloniae, munimenta servitii, detrahatis (etiam fera Animalia, si clausa teneas, virtutis obliviscuntur), Romanos omnis in finibus Vestris Trucidetis (haud facile libertas et domini miscentur): bona interfectorum в среднем цеденте, ne quis occulere quicquam aut segregare causam suam possit. liceat nobis vobisque utramque ripam colere, ut olim maioribus nostris: quo modo lucem diemque omnibus hominibus, ita omnis terras fortibus viris natura aperuit. Instituta Cultumque Patrium Resumite, Abruptis voluptatibus, quibus Romani плюс adversus subiectos quam Armis валентная. искренний и целый и servitutis oblitus populus aut ex aequo agetis aut aliis imperitabitis». [65] Agrippinenses sumpto Consultandi Spatio, quando neque subire condiciones metus futuri neque palam aspernari condicio praesens sinebat, in hunc modum респондент: 'quae prima libertatis facultas data est, avidius quam cautius sumpsimus, ut vobis ceterisque Germanis, consanguineis nostris, юнгеремур. muros civitatis, congregantibus se cum maxime Romanorum exercitibus, augere nobis quam diruere tutius est. si qui ex Italia aut provinciis Alinigenae in finibus nostris fuerant, eos bellum absumpsit vel in suas quisque sedis убежища. deductis olim et nobiscum per conubium sociatis quique moxproverunt haec patria est; nec vos adeo iniquos existimamus ut interfici a nobis pares fratres liberos nostros velitis. vectigal et onera commerciorum resolvimus: sint Transitus incustoditi Sed Diurni et Inermes, Donec nova et Recentia iura vetusstate in Consuetudinem vertuntur. «Arbitum habebimus Civilem et Veledam, apud quos pacta sancientur». sic lenitis Tencteris legati ad Civilem ac Veledam Missi cum donis cuncta ex voluntate Agrippinensium perpetravere; sed coram adire adloquique Veledam negatum: arcebanturspectu quo venerationis plus inesset. ipsa edita в башне; delectus e propinquis Consulta Responsaque ut interuntius numinis portabat. [66] Civilis societate Agrippinensium auctus proximas civitates adfectare aut adversantibus bellum inferre statuit. occupatisque Sunucis et iuventute eorum per cohortis composita, quo minus ultra pergeret, Claudius Labeo Baetasiorum Tungrorumque et Nerviorum tumultuaria manu restitit, fretus loco, quia pontem Mosae fluminis anteceperat. pugnabaturque in angustiis ambigue donec Germani transnatantes terga Labeonis invasere; simul Civilis, ausus an ex composito, intulit se agmini Tungrorum, et clara voce 'non ideo' inquit 'bellum sumpsimus, ut Batavi et Treviri gentibus imperent: procul haec a nobis adrogantia. accipite societatem: transgredior ad vos, seu me ducem seu militem mavultis». movebatur vulgus condebantque гладиолусы, cum Campanus ac Iuvenalis e primoribus Tungrorum universam ei gentem dedidere; Labeo antequamcircurveniretur profugit. Civilis Baetasios quoque ac Nervios in fidem Acceptos copyiis suis adiunxit, ingens rerum, perculsis civitatum animis vel sponte inclinantibus. [67] Interea Iulius Sabinus proiectis foederis Romani Monumentis Caesarem se salutari iubet magnamque et inconditam Popularium turbam in Sequanos rapit, conterminam civitatem et nobis fidam; другие Sequani умаляют уверенность. fortuna melioribus adfuit: fusi Lingones. Sabinus festinatum temere proelium pari formidine deseruit; utque famam exitii sui faceret, Villam, in Quam Perfugerat, Cremavit, Ilic voluntaria morte interisse Creditus. sed quibus artibus latebrisque vitam per novem mox annos traduxerit, simul amicorum eius Constantiam et insigne Epponinae uxoris examplum suo loco reddemus. Sequanorum prospera acie belli impetus stetit. resipiscere paulatim civitates fasque et foedera respicere, principibus Remis, qui per Gallias edixere ut Missis Legatis in Commune Consultarent, libertas an pax Placeret. [68] At Romae cuncta in deterius Audita Mucianum angebant, ne quamquam egregii duces (iam enim Gallum Annium et Petilium Cerialem delegerat) summam belli parum tolerarent. nec relinquenda urbs sine rectore; et Domitiani indomitae libidines timebantur, подозреваемый, uti diximus, Примо Антонио Вароке Аррио. Varus praetorianis praepositus vim atque Arma retinebat: eum Mucianus pulsum loco, ne sine solacio ageret, annonae praefecit. utque Domitiani animum Varo haud Alienum deleniret, Arrecinum Clementem, domui Vespasiani per adfinitatem innexum et gratissimum Domitiano, praetorianis praeposuit, patrem eius sub C. Caesare egregie functum ea cura dictitans, laetum militibus idem nomen, atque ipsum, quamquam senatorii ordinis, ad utraque munia достаточно. adsuuntur e civitate clarissimus quisque и другие ради амбиций. Simul Domitianus Mucianusque accingebantur, dispari animo, ille spe ac iuventa propus, hic moras nectens quis flagrantem retineret, neferocia aetatis et pravis impulsoribus, si exercitum invasisset, paci belloque Male consuleret. легионы побед, октава, ундецима, децима терция Vitellianarum unaetvicensima, e recens conscriptis secunda Poeninis Cottianisque Alpibus, pars monte Graio traducuntur; Quarta decima legio e Britannia, sexta ac prima ex Hispania Accitae. Igitur venientis exercitus fama et suopte ingenio ad mitiora inclinantes Galliarum civites in Remos convenere. Trevirorum legatio illic opperiebatur, acerrimo Инстинктор Белли Юлио Валентино. это meditata oratione cuncta magnis imperiis obiectari solita contumeliasque et invidiam in populum Romanum effudit, turbidus miscendis seditionibus et plerisque gratus vaecordi facundia. [69] At Iulius Auspex e primoribus Remorum, vim Romanam pacisque bona dissertans et sumi bellum etiam ab ignavis, strenuissimi cuiusque perculo geri, iamque super caput legiones, sapientissimum quemque reverentia fideque, iuniores pericolo ac metu continuit: et Valentini animum laudabant, consilium Auspicis sequebantur. constat obstitisse Treviris Lingonibusque apud Gallias, quod Vindicis motu cum Verginio steterant. сдержать эмуляцию plerosque provinciarum: quod bello caput? unde ius auspiciumque peteretur? quam, si cuncta Pronissent, sedem Imperial Legerent? Nondum Victoria, Iam Discordia Erat, aliis foedera, quibusdam opes virisque aut vetustatem originis per iurgia iactantibus: taedio futurorum praesentia placuere. scribuntur ad Treviros epistulae nomine Galliarum ut abstinentarmis, impetrabili venia et paratis deprecatoribus, si paeniteret: restitit idem Valentinus obstruxitque civitatis suae auris, haud perinde instruendo bello Intentus quam frequens contionibus. [70] Igitur non Treviri neque Lingones ceteraeve rebellium civitates pro magnitudine suscepti Discriminis Agere; ne duces quidem in unum consulere, sed Civilis avia Belgarumcircibat, dum Claudium Labeonem capere aut exturbare nititur; Classicus segne plerumque otium trahens velut parto imperio fruebatur; ne Tutor quidem maturavit Superiorem Germaniae ripam et ardua Alpium praesidiis claudere. atque временный унаэтвиценсимский легион Виндонисса, Секстилий Феликс с вспомогательной когортой для Raetiam inrupere; доступ к Singularium excita olim a Vitellio, в частности, к нарушению Веспасиани. praeerat Iulius Briganticus soree Civilis genitus, utferme acerrima proximorum odia sunt, invisus avunculo infensusque. Tutor Trevirorum copyas, недавние Vangionum, Caeracatium, Tribocorum dilectu auctas, ветерано pedite atque equite Firmavit, испорченный spe aut metu subactis legionariis; qui primo когорта praemissam a Sextilio Felice interficiunt, mox ubi duces exercitusque Romanus propinquabant,честно трансфугио rediere, secutis Tribocis Vangionibusque et Caeracatibus. Tutor Treviris comitantibus, vitato Mogontiaco, Bingium concessit, fidens loco, quia pontem Navae fluminis abruperat, sed incursu cohortium, quas Sextilius ducebat, et reperto vado proditus fususque. ea clade perculsi Treviri, et plebes omissis Armis per agros palatur: quidam principum, ut primi posuisse bellum viderentur, in civitates quae societatem Romanam non exuerant, perfugere. легионы а Novaesio Bonnaque в Тревиросе, ut supra memoravimus, traductae se ipsae in verba Vespiani adigunt. haec Валентино отсутствующий; qui ubi adventabat furens cunctaque rursus in turbas et exitium conversurus, legiones in Mediomatricos, sociam civitatem, abscessere: Валентинус ac Наставник в руке Тревирос отступает, occisis Herennio ac Numisio legatis quo minere spe veniae cresceret vinculum sceleris. [71] Hic belli status Erat cum Petilius Cerialis Mogontiacum venit. eius adventu erectae spes; ipse pugnae avidus et contemnendis quam Cavendis Hostibus Melior, Ferocia Verborum Militem Incendebat, Ubi primum Congredi Licuisset, Nullam Proelio Moram Facturus. dilectus per Galliam habitos in civitates remittit ac nuntiare iubet sufficere Imperial Legiones: socii ad munia pacis redirent securi velut confecto bello quod Romanae manus excepissent. auxit ea res Gallorum obsequium: nam recepta iuventute facilius tributa toleravere, proniores ad officia quod spernebantur. в Civilis et Classicus ubi pulsum Tutorem, caesos Treviros, cuncta hostibus prospera accepere, trepidi ac propantes, dum dispersas suorum copias conducunt, crebris interim nuntiis Valentinum monuere ne summae rei periculum faceret. eo Rapidius Cerialis, Missis in Mediomatricos qui breviore itinere legiones in Hostem Verterent, Contracto Quod Erat Militum Mogontiaci Quantque Secum Transvexerat, tertiis Castris Rigodulum venit, quem Locum Magna Trevirorum Manu Valentinus Insederat, montibus aut Mosella amne saeptum; et addiderat fossas obicesque saxorum. nec deterruere ea munimenta Romanum ducem quo minus peditem perrumpere iuberet, equitum aciem in collem erigeret, spreto hoste, quem temere Collectum haud ita loco iuvari ut non plus suis in virtute foret. paulum morae in Adscensu, Dum Missilia Hostium Praevehuntur: ut ventum in Manus, deturbati Ruinae Modo Praecipitantur. et pars equitum aequioribus iugiscircumvecta nobilissimos Belgarum, in quis ducem Valentinum, cepit. [72] Cerialis postero diecoloniam Trevirorum ingressus est, avido milite eruendae civitatis. Hanc esse Classici, Hanc Tutoris Patriam; horum scelere clausas caesasque legiones. quid tantum Cremonam meruisse? quam e gremio Italiae raptam quia unius noctis moram victoribus attulerit. смотреть в confinio Germaniae integram sedem spoliis exercituum et ducum caedibus ovantem. redigeretur praeda in fiscum: ipsis sufficere ignis et rebellis Coloniae Ruinas, quibus tot castrorum excidia pensarentur. Cerialis metu infamiae, si licentia saevitiaque imbuere militem crederetur, pressit iras: et paruere, posito civium bello ad externa скромные. Convertit Inde Animos Accitarum и Mediomatricis Legionum Miserabilis аспектус. stabant conscientia flagitii maestae, fixis in terram oculis: nulla inter coeuntis exercitus consalutatio; neque solantibus hortantibusve responsa dabant, abditi per tentoria et lucem ipsam vitantes. nec proinde перикулум aut metus quam pudor ac dedecus obstupefecerat, attonitis etiam victoribus, qui vocem precesque adhibere non ausi lacrimis ac quietio veniam poscebant, donec Cerialis mulceret animos, fato acta dictitans quae militum ducumque discordia vel Frade Hostium Evenissent. primum Illum Stipendiorum et Sacramenti diem Haberent: Priorum Facinorum neque Imperatorem neque se meminisse. tunc recepti in eadem castra, et edictum per manipulos ne quis in certamine iurgiove seditionem aut cladem commilitoni obiectaret. [73] Mox Treviros ac Lingonas ad contionem vocatos ita adloquitur: 'neque ego umquam facundiam exercui, et populi Romani virtutem Armis Adfirmavi: sed quoniam apud vos verba plurimum валентное добро как мала нон суа натура, sed vocibus seditiosorum aestimantur, statui pauca disserere quae profligato bello utilius sit vobis audisse quam nobis dixisse. terram Westram ceterorumque Gallorum ingressi sunt Duces Imperialesque Romani nulla Cupidine, sed maioribus Vestris Invocantibus, quos Discordiae Usque Ad Exitium Fatigabant, et Acciti auxilio Germani Sociis Pariter Atque Hostibus Servitutem Imposuerant. quot proeliis adversus Cimbros Teutonosque, Quantis Exercituum Nostrorum Laboribus quove Eventu Germanica Bella Tractaverimus, Satis Clarum. nec ideo Rhenum insedimus ut Italiam tueremur, sed ne quis alius Ariovistus regno Galliarum potiretur. an vos cariores Civili Batavisque et transrhenanis gentibus Creditis Quam Maioribus eorum Patres avique Vestri Fuerunt? eadem semper causa Germanis transcendi в Gallias, libido atque avaritia et mutandae sedis amor, ut relictis paludibus et solitudinibus suis fecundissimum hoc solum vosque ipsos possiderent: ceterum libertas et speciosa nomina praetexuntur; nec quisquam Alienum servitium et dominationem sibi concupivit ut Non eadem ista vocabula узурпирует». [74] «Regna bellaque per Gallias semper fuere donec in nostrum ius concederetis. nos, quamquam totiens lacessiti, iure victoriae id solum vobis addidimus, quopacem tueremur; nam neque quies gentium sine Armis neque Arma sine stipendiis neque stipendia sine tributis haberi queunt: cetera in communisita sunt. ipsi plerumque legionibus nostris praesidetis, ипси имеет псевдоним provincias regitis; nihil separatum clausumve. et laudatorum principum usus ex aequo quamvis procul Agentibus: saevi proximis ingruunt. quo modo sterilitatem aut nimios imbris et cetera naturae mala, ita luxum vel avaritiam доминантиум терпимо. vitia erunt, donec homines, sed neque haec continua et meliorum interventu pensantur: nisi forte Tutore et Classico regnantibus moderatius imperium speratis, aut minoribus quam nunc tributis parabuntur exercitus quibus Germani Britannique arcantur. nam pulsis, quod di prohibeant, Romanis quid aliud quam bella omnium inter se gentium Existent? Octingentorum annorum fortuna fortuna disciplinaque compages haec coaluit, quae convelli sine exitio convellentium non potest: sed vobis Maximum Discrimen, penes quos aurum et opes, praecipuae bellorum causae. proindepacem et urbem, quam victi victoresque eodem iure obtinemus, amate colite: moneant vos utriusque fortunae documenta ne contumaciam cum pernicie quam obsequium cum securitate Malitis». tali oratione graviora metuentis comosuit erexitque. [75] Tenebantur victore exercitu Treviri, cum Civilis et Classicus misere ad Cerialem epistulas, quarum haec sendentia fuit: Vespasianum, quamquam nuntios occultarent, extisse vita, urbem atque Italiam interno bello consumptam, Muciani ac Domitiani vana et sine viribus nomina: si Cerialis imperium Galliarum velit, ipsos finibus civitatium suarum contentos; si proelium молоток, ne id quidem abnuere. ad ea Cerialis Civili et Classico nihil: eum qui attulerat ipsas epistulas ad Domitianum misit. Hostes divisis copyiis advenere unique. plerique culpabant Cerialem passum iungi quos Discretos intercipere licuisset. Romanus exercitus castra fossa valloque roundedit, quis temere antea intutis consederat. [76] Apud Germanos diversis cententiis certabatur. Civilis opperiendas Transrhenanorum gentis, quarum Terrore Fractae populi Romani vires obtererentur: Gallos quid aliud quam praedam victoribus? et tamen, quod roboris sit, Belgas secum palam aut voto stare. Tutor cunctatione crescere rem Romanam adfirmabat, coeuntibus undique exercitibus: transvectam e Britannia legionem, accitas ex Hispania, adventare ex Italia; nec subitum militem, sed veterem expertumque belli. nam Germanos, qui ab ipsis sperentur, non iuberi, non regi, sed cuncta ex libidine agere; pecuniamque ac dona, quis solis corrumpantur, maiora apud Romanos, et neminem adeo in Arma Pronum ut Non Idem Pretium Quietis Quam Periculi Malit. quod si statim congrediantur, nullas esse Ceriali nisi e reliquiis Germanici exercitus legiones, foederibus Galliarum obstrictas. idque ipsum quod inconditam nuper Valentini manum contra spem suam fuderint, alimentum illis ducique temeritatis: ausuros rursus venturosque in manus non imperiti adulescentuli, verba et contiones quam Ferrum et Arma Meditantis, sed Civilis et Classici; quos ubi aspexerint, redituram in animos formidinem, fugam Famousmque act totiens captis precariam vitam. neque Treviros aut Lingonas benevolentia contineri: resumpturos Arma, Ubi Metus Abscesserit. diremit consiliorum diversitatem adprobata Tutoris sendentia Classicus, statimque exequuntur. [77] Данные СМИ Vbiis Lingonibusque; dextro cornu cohortes Batavorum, sinistro Bructeri Tencterique. pars montibus, alii viam inter Mosellamque flumen tam improvisi adsiluere ut in cabiculo ac lectulo Cerialis (neque enim noctem in castris egerat) pugnari simul vincique suos audierit, increpans pavorem nuntiantium, donec universa clades in oculis fuit: perrupta legionum castra, fusi equites, medius Mosellae pons, qui ulterioracoloniae adnectit, ab hostibus insessus. Cerialis turbidis rebus intrepidus et fugientis manu retrahens, intecto corpore Rapidus inter tela, felici temeritate et fortissimi cuiusque adcursu рецептум pontem избранный ману фирмавит. mox in castra reversus palantis captarum apud Novaesium Bonnamque legionum manipulos et rarum apud Signa Militem ac propecircventas aquilas videt. incensus ira 'non Flaccum' inquit, 'non Voculam deseritis: nulla hic proditio; neque aliud excusandum habeo quam quod vos Gallici foederis oblitos redisse in memoriam Romani sacramenti temere credidi. adnumerabor Numisiis et Herenniis, ut omnes legativestri aut militum manibus aut hostium ceciderint. ite, nuntiate Vespasiano vel, quod propius est, Civili et Classico, relictum a vobis in acie ducem: venient legiones quae neque me inultum neque vos impunitos patiantur». [78] Vera Erant, et a tribunis praefectisque eadem ingerebantur. последовательный для когорт и манипулос; neque enim poterat patescere acies effuso hoste et impedientibus tentorii sarcinisque, cum Intra vallum pugnaretur. Tutor et Classicus et Civilis suis quisque locis pugnam ciebant, Gallos pro libertate, Batavos pro gloria, Germanos ad praedam instigantes. et cuncta pro hostibus erant, donec legio unaetvicensima Patentiore quam ceterae spatio conglobata sustinuit ruentis, mox impulit. nec sine ope divina mutatis раскаивается в анимис терга победителей вертере. ipsi territos se когортиум аспекту феребант, что первоочередной импульс disiectae summis rursus iugis congregabantur ac speciem novi auxilii fecerant. СЭД обститил Винсентибуса Правума между ipsos certamen Omisso Hoste Spolia Consectandi. Cerialis ut incuria prope rem adflixit, ita Constantia Restituit; secutusque fortunam castra hostium eodem die capit excinditque. [79] Нет данных в длинных военных данных. вспомогательный орабант Agrippinenses Offerebantque uxorem ac sororem Civilis et Filiam Classici, relicta sibi pignora societatis. atque interim dispersos in domibus Germanos trucidaverant; unde metus et iustae preces invocantium, antequam hostes reparatis viribus ad spem vel ad ultionem Accingerentur. namque et Civilis illuc намерения, недействительный, flagrantissima cohortium suarum integra, quae e Chaucis Frisiisque composita Tolbiaci in finibus Agrippinensium agebat: sed tristis nuntius avertit, deletam когорта dolo Agrippinensium, qui largis epulis vinoque sopitos Germanos, clausis foribus, igne иньекто кремавере; simul Cerialis propero agmine subvenit. вокруг Civilem et alius metus, ne quarta decima legio adiuncta Britannica classe adflictaret Batavos, qua Oceano ambiuntur. sed legionem terrestri itinere Fabius Priscus legatus в Nervios Tungrosque duxit, eaeque civitates in deditionem Acceptae: classem ultro Canninefates adgressi sunt maiorque pars navium depressa aut capta. et Nerviorum multitudinem, sponte commotam ut pro Romanis bellum capesseret, idem Canninefates fudere. Classicus quoque adversus equites Novaesium a Ceriale praemissos secundum proelium fecit: quae modica sed crebra Damna Famam Victoriae nuper Partae Lacerabant. [80] Isdem diebus Mucianus Vitellii filium interfici iubet, mansuram discordiam obtendens, ni semina belli restinxisset. neque Antonium Primum adciri inter comites a Domitiano passus est, Favore Militum Anxius et Superbia Viri Aequalium quoque, Adeo Superiorum Inlerantis. profectus ad Vespasianum Antonius ut non pro spe sua excipitur, ita neque averso Emperoris Animo. trahebatur in diversa, hinc Mertis Antonii, cuius ductu confectum haud dubie bellum Erat, inde Muciani epistulis: simul ceteri ut infestum tumidumque Insectabantur, adiunctis Prioris vitae crimibusus. neque ipse deerat adrogantia vocare offensas, nimius commemorandis quae meruisset: alios ut imbellis, Caecinam ut captivum ac dediticium increpat. unde paulatim levior viliorque haberi, manente tamen in speciem amicitia. [81] Per eos mensis quibus Vespasianus Alexandriae statos aestivis Flatibus dies et certa maris opperiebatur, multa miracula Evenere, quis caelestis благосклонность и quaedam в Vespasianum inclinatio numinum ostenderetur. e plebe Alexandrina quidam oculorum tabe notus genua eius advolvitur, remedium caecitatis exposcens gemitu, monitu Serapidis dei, quem dedita superstitionibus gens ante alios colit; precabaturque principem ut genas et oculorum orbis dignaretur respergere oris excremento. alius manum aeger eodem deo auctore ut pede ac Vestigio Caesaris Calcaretur orabat. Vespasianus primo inridere, aspernari; atque illis Instantibus modo famam vanitatis metuere, modo obsecratione ipsorum et vocibus adulantium in spem induci: postremo aestimari a medicis iubet an talis caecitas ac debilitas ope humana superabiles forent. medici varie disserere: huic non exesam vim luminis et redituram si pellerentur obstantia; illi elapsos in pravum artus, si salubris vis adhibeatur, posse integrari. id fortasse cordi deis et divino Ministryio Principem Electum; Denique patrati remedii gloriam penes Caesarem, inriti ludibrium penes miseros for. igitur Vespasianus cuncta fortunae suae patere ratus nec quicquam ultra incredibile, laeto ipse vultu, erecta quae adstabat multitudine, iussa exequitur. statim conversa ad usum manus, ac caeco reluxit умирает. utrumque qui interfuere nunc quoque memorant, postquam nullum mendacio pretium. [82] Altior inde Vespasiano cupido adeundi Sacram Sedem ut super rebus emperii consuleret: arceri templo cunctos iubet. Atque Ingressus Intentusque Numini Respexit Pone Tergum e Primoribus Aegyptiorum Nomine Basiliden, quem procul Alexandria Plurium Dierum Itinere et aegro Corpore Detineri Haud ignorabat. percontatur sacerdotes num illo die Basilides templum inisset, percontatur obvios num in urbe visus sit; Denique Missis equitibus explorat illo temporis momento Octoginta Milibus passuum afuisse: Tunc Divinam Speciem et Vim Responsi Ex Nomine Basilidis Internatus est. [83] Origo dei nondum nostris auctoribus celebrata: Aegyptiorum antistites sic memorant, Ptolemaeo regi, qui Macedonum primus Aegypti opes Firmavit, cum Alexandriae Recens Conditae Moenia Templaque et Religions Adderet, oblatum per quietem Decore eximio et maiore quam humana specie iuvenem, qui moneret ut fidissimis amicorum in Pontum Missis effigiem suam Acciret; laetum id regno magnamque et inclutam sedem for quae excepisset: simul visum eundem iuvenem in caelum igne plurimo attolli. Ptolemaeus omine et miraculo excitus sacerdotibus Aegyptiorum, quibus mos talia intellegere, nocturnos visus aperit. atque illis Ponti et externorum parum gnaris, Timotheum Atheniensem e gente Eumolpidarum, quem ut antistitem caerimoniarum Eleusine exciverat, quaenam illa superstitio, quod numen, interrogat. Тимофей Quaesitis qui in Pontum meassent, cognoscit urbem illic Sinopen, nec procul templum vetere inter accolas fama Iovis Ditis: namque et muliebrem effigiem adistere quam plerique Proserpinam vocent. Сед Птолемей, ut sunt ingenia regum, pronus ad formidinem, ubi securitas rediit, voluptatum quam религиозных adpetens neglegere paulatim aliasque ad curas animum vertere, donec eadem kind terribilior iam et Instantior Exitium ipsi regnoque denuntiaret ni iussa patrarentur. tum legatos et dona Scydrothemidi regi (is tunc Sinopensibus imperitabat) expediri iubet praecepitque navigaturis ut Pythicum Apollinem adeant. illis mare secundum, sors oraculi haud ambigua: irent simulacrumque patris sui reveherent, sororis relinquerent. [84] Vt Sinopen venere, munera preces mandata regis sui Scydrothemidi adlegant. qui против животных modo numen pavescere, modo minis adversantis populi terreri; saepe donis promissisque legatorum flectebatur. Atque Interim Triennio Exacto Ptolemaeus Non Studium, Non Preces omittere: dignitatem legatorum, numerum navium, auri pondus augebat. tum minax facies Scydrothemidi Offertur ne destinata deo ultra moraretur: cunctantem varia pernicies morbique et manifesta caelestium ira graviorque in dies fatigabat. advocata contione iussa numinis, suos Ptolemaeique visus, inruentia Mala exponit: vulgus aversari regem, invidere Aegypto, sibi metuere templumque circsedere. Майор Хинк Фама Традидит Деум Ипсум Адпульсас Литори Навис Спонте Консендиссе: Мирум Инде Дикту, Третье Ди Тантум Марис Эменси Александриам Адпеллунтур. templum pro Magnitudine urbis extructum loco cui nomen Rhacotis; fuerat illic sacellum Serapidi atque Isidi antiquitus Sacratum. haec de origine et advectu dei celeberrima. nec sum ignarus esse quosdam qui Seleucia urbe сирийцев, царствующий Птолемей, quem tertia aetas tulit; alii auctorem eundem Ptolemaeum, sedem, ex qua transierit, Memphim perhibent, inclutam olim et veteris Aegypti columen. deum ipsum multi Aesculapium, quod medeatur aegris corporibus, quidam Osirin, antiquissimum illis gentibus numen, plerique Iovem ut rerum omnium potentem, plurimi Ditem patrem insignibus, quae in ipso манифест, aut per ambages coniectant. [85] У Домициана Муциануске antequam Alpibus propinquarent, prosperos rerum in Treviris gestarum nuntios accepere. praecipua victoriae fides dux hostium Valentinus nequaquam abiecto animo, quos Spiritus gessisset, vultu ferebat. Auditus ideo tantum ut nosceretur ingenium eius, Damnatusque inter ipsum supplicium exprobranti cuidam patriam eius captam accipere se solacium mortis responseit. sed Mucianus quod diu occultaverat, ut recens exprompsit: quoniam benignitate deum fractae hostium vires forent, parum Decore Domitianum confecto prope bello Alienae Gloriae Interventurum. si status imperii aut salus Galliarum в различении вертеретур, debuisse Caesarem в acie stare, Canninefatis Batavosque minibus ducibus delegandos: ipse Luguduni vim fortunamque principatus e proximo ostentaret, nec parvis perculis immixtus et maioribus non defutururus par. [86] Intellegebantur artes, sed pars obsequii in eo ne deprehenderentur: ita Lugudunum ventum. unde Creditur Domitianus occultis ad Cerialem nuntiis fidem eius temptavisse an praesenti sibi exercitum imperiumque traditurus foret. qua cogitatione bellum adversus patrem agitaverit an opes virisque adversus fratrem, incerto fuit: nam Cerialis salubri tempamento elusit ut vana pueriliter cupientem. Domitianus sperni a Senioribus iuventam suam cernens modica quoque et usurpata antea munia imperii omittebat, simplicitatis ac скромные представления в altitudinem conditus studiumque lterarum et amorem carminum simulans, quo velaret animum et fratris aemulationi subduceret, cuius disparem mitioremque naturam contra интерпретататур. LIBER QVINTVS [1] Eiusdem anni principio Caesar Titus, perdomandae Iudaeae delectus a patre et privatis utriusque rebus militia clarus, maiore tum vi famaque agebat, certantibus provinciarum et exercituum studiis. Atque ipse, ut super fortunam crederetur, декорум се подсказку в остандебатной армии, комитат и адлокиис официя провоцируют ак плерумкэ в опере, в агмине gregario militi mixtus, incorrupto ducis Honore. Tres eum в Iudaea legiones, quinta et decima et quinta decima, vetus Vespasiani миль, excepere. Addidit e Zealand duodecimam et adductos Alexandria duoetvicensimanos tertianosque; comitabantur viginti sociae когорты, Octo equitum alae, simul Agrippa Sohaemusque reges et auxilia regis Antiochi validaque et solito inter accolas odio infensa Iudaeis Arabum manus, multi quos urbe atque Italia sua quemque spes acciverat occupandi principem adhuc вакуум. Его cum copyis finis hostium ingressus composito agmine, cuncta explorans paratusque decernere, haud procul Hierosolymis castra facit. [2] Sed quoniam famosae urbis supremum diem tradituri sumus, congruens videtur primordia eius aperire. Iudaeos Creta insula profugos novissimaLibae insedisse memorant, qua tempestate Saturnus vi Iovis pulsus cesserit regnis. Argumentum e nomine petitur: inclutum in Creta Idam montem, accolas Idaeos aucto in barbarum cognomento Iudaeos vocitari. Quidam regnante Iside exundantem per Aegyptum multitudinem ducibus Hierosolymo ac Iuda proximas in terras exoneratam; plerique Aethiopum prolem, quos rege Cepheo metus atque odium mutare sedis perpulerit. Sunt qui tradant Assyrios convenas, indigum agrorum populum, parte Aegypti potitos, mox proprias urbis urbis Hebraeasque terras et propiora сирийское колуиссе. Clara alii Iudaeorum initia, Solymos, carminibus Homeri celebratam gentem, conditae urbi Hierosolyma nomen e suo fecisse. [3] Plurimi auctores согласия orta per Aegyptum tabe quae corpora foedaret, regem Bocchorim adito Hammonis oraculo remedium petentem purgare regnum et id genus hominum ut invisum deis alias in terras avehere iussum. Sic conquisitum Collectumque vulgus, postquam обширный лоцис relictum сидеть, ceteris per lacrimas torpentibus, Moysen unum exulum monuisse ne quam deorum hominumve opem ожидаемый utrisque Deserti, sed sibimet duce caelesti crederent, primo cuius auxilio praesentis mierias pepulissent. Adsensere atque omnium ignari fortuitum iter incipiunt. Sed nihil aeque quam inopia aquae fatigabat, я должен был совершить выход из всего кампуса, cum grex asinorum agrestium e passu in rupem nemore opacam concessit. Secutus Moyses coniectura herbidi soli largas aquarum venas aperit. Ид левамен; et continuum sex dierum iter emensi septimo pulsisculturalibus obtinuere terras, in quis urbs et templum dicata. [4] Мойсес quo sibi in posterum gentem Firmaret, novos ritus contrariosque ceteris Mortalibus Indidit. Profana illic omnia quae apud nos Sacra, rursum concessa apud illos quae nobis incesta. Effigiem Animalis, quo monstrante errorem sitimque depulerant, penetrali sacravere, caeso ariete velut in contumeliam Hammonis; bos quoque immolatur, quoniam Aegyptii Apin colunt. Сью воздерживаться от memoria cladis, quod ipsos scabies quondam turpaverat, cui id Animal obnoxium. Лонгам олим славем кребрис адхук иеуниис фатентур, и раптарум фругум аргументум панис Иудаикус нульо ферменто детинетур. Septimo die otium placuisseferunt, quia is Finem Laborum Tulerit; dein blandiente inertia septimum quoque annum ignaviae datum. Alii Honorem Eum Saturno Haberi, seu Principia Reguntiis Tradentibus Idaeis, quos cum Saturno pulsos et conditores Gentis Accepimus, seu Quod de septem Sideribus, quis Mortales Reguntur, Altissimo Orbe et Praecipua Potentia Stella Saturni Feratur, ac pleraque caelestium viam suam et cursus септенос за число сравниваемых. [5] Hi ritus quoquo modo inducti antiquitate Defuntur: cetera instituta, sinistra foeda, pravitate valuere. Nam pessimus quisque spretis ligus patriis tributa et stipes illuc congerebant, unde auctae Iudaeorum res, et quia apud ipsos fides obstinata, misericordia in Rapidu, sed adversus omnis alios враждебная ненависть. Separati epulis, Discreti cubilibus, proiectissima ad libidinem gens, Alienarum concubitu воздержанный; inter se nihil inlicitum. Институт обрезания гениталий и разнообразного осмотра. Transgressi in morem eorum idem узурпатор, nec quicquam prius imbuuntur quam contemnere deos, exuere patriam, parantes liberos fratres vilia habere. Augendae tamen multitudini consulitur; nam et necare quemquam ex agnatis nefas, animosque proelio aut suppliciis peremptorum aeternos putant: hinc genrandi amor et moriendi contemptus. Corpora condere quam cremare e more Aegyptio, eademque cura et de infernis persuasio, caelestium contra. Aegyptii pleraque Animalia effigiesque compositas venerantur, Iudaei mente sola unumque numen intellegunt: profanos qui deum воображает смертную материю в виде hominum effingant; summum illud et aeternum neque imitabile neque interiturum. Igitur nulla simulacra urbibus suis, nedum templis sistunt; non regibus haec adulatio, не честь Цезаря. Sed quia sacerdotes eorum tibia tympanisque concinebant, hedera vinciebantur vitisque aurea templo reperta, Liberum patrem coli, domitorem Orientis, quidam arbitati sunt, nequaquam congruentibus institutis. Quippe Liber festos laetosque ritus posuit, Iudaeorum mos абсурдус грязный. [6] Terra Finesque qua ad Orientem vergunt Arabia terminantur, a meridie Aegyptus obiacet, ab occasu Phoenices et mare, septentrionem e latere Zealande longe перспективный. Corpora hominum salubria et Ferentia Laborum. Rari imbres, uber solum: [буйный] fruges nostrum ad morem praeterque eas balsamum et palmae. Palmetis proceritas et Decor, balsamum modica arbor: ut quisque ramus intumuit, si Vim Ferri adhibeas, pavent venae; fragmine lapidis aut testa aperiuntur; umor in usu medentium est. Praecipuum montium Libanum erigit, mirum dictu, tantos inter ardores opacum fidumque nivibus; idem amnem Jordanen alitfunditque. Nec Iordanes pelago Accipitur, sed unum atque alterum lacum целочисленное пролитие, tertio retinatur. Lacus immenso ambitu, specie maris, sapore corruptior, gravitate odoris accolis pestifer, neque vento imellitur neque piscis aut suetas aquis volucris Patitur. Inertes undae superiacta ut Solido Ferunt; перити империтик нанди перинде аттоллунтур. Certo anni bitumen egerit, cuius Legendi Usum, ut ceteras artis, experientia docuit. Ater suapte natura liquor et sparso aceto concretus innatat; hunc manu captum, quibus ea cura, in summa navis trahunt: inde nullo iuvante influit oneratque, donec abscindas. Nec abscindere aere frove possis: fugit cruorem Vetemque infectam sanguine, quo feminae per mensis exolvuntur. Sic veteres auctores, sed gnari locorum tradunt undantis bitumine moles pelli manuque trahi adlitus, mox, ubi steame terrae, vi solis inaruerint, securibus cuneisque ut trabes aut saxa discindi. [7] Haud procul inde Campi quos Ferunt Olim uberes Magnisque urbibus Habitos fulminum iactu Arsisse; et manere Vestigia, terramque ipsam, specie torridam, vim frugiferam perdidisse. Нам cuncta sponte edita ut manu sata, sive herba tenus aut flore seu solitam in speciem adolevere, atra et inania velut in cinerem vanescunt. Ego sicut inclitas quondam urbis igne caelesti flagrasse concesserim, ita halitu lacus infici terram, corrumpi superfusum Spiritum, eoque fetus segetum et Autumni putrescere reor, Solo Caeloque iuxta gravi. Et Belius amnis Iudaico mari inlabitur, около cuius os lectae harenae admixto nitro in vitrum excoquuntur. Modicum idlitus et egerentibus inexhaustum. [8] Magna pars Iudaeae vicis dispergitur, habent et oppida; Hierosolyma genti caput. Illic immensae opulentiae templum, et primis munimentis urbs, dein regia, templum intimis clausum. Ad fores tantum Iudaeo aditus, limine praeter sacerdotes arcebantur. Dum Assyrios penes Medosque et Persas Oriens fuit, despectissima pars servientium: postquam Macedones praepolluere, rex Antiochus demere superstitionem et mores Graecorum Dare Adnisus, quo minus taeterrimam gentem in melius mutaret, Parthorum bellohibitus est; имя ea tempestate Arsaces desciverat. Tum Iudaei Macedonibus инвалидис, Parthis nondum Adultis — et Romani procul erant — sibi ipsi reges imposuere; qui mobilitate vulgi expulsi, resumpta per Arma dominatione fugas civium, urbium eversiones, fratrum coniugum Parentum neces aliaque solita regibus ausi superstitionem fovebant, quia почтить священную твердыню potentiae adumebatur. [9] Romanorum primus Cn. Помпей Иудеос domuit templumque iure victoriae ingressus est: inde vulgatum nulla intus deum effigie vacuam sedem et inania arcana. Muri Hierosolymorum diruti, delubrum mansit. Mox Civili inter nos bello, postquam in dicionem M. Antonii provinciae cessant, rex Parthorum Pacorus Iudaea potitus interfectusque a P. Ventidio, et Parthi trans Euphraten redacti: Iudaeos C. Sosius subegit. Regnum ab Antonio Herodi datum Victor Augustus auxit. Посмертный Ирод, ничего не ожидавший Цезарь, Simo quidam regium nomen invaserat. Является ли Квинтилио Варо obtinente сирийским наказанием и gentem coercitam liberi Herodis tripertito rexere. Суб Тиберио молчит. Dein iussi a C. Caesare effigiem eius in templo locare Arma Potius Sumpsere, quem motum Caesaris mors diremit. Клавдий, defunctis regibus aut ad modicum redactis, Iudaeam provinciam equitibus Romanis aut libertis permisit, e quibus Antonius Felix per omnem saevitiam ac libidinem ius regium servili ingenio exercuit, Drusilla Cleopatrae et Antonii nepte in matrimonium Accepta, ut eiusdem Antonii Felix progener, Клавдий Непос эссет. [10] Duravit tamen пациента Iudaeis usque ad Gessium Florum procuratorem: sub eo bellum ortum. Et comprimere coeptantem Cestium Gallum Zealande legatum varia proelia ac saepius adversa excepere. Qui ubi fato aut taedio occidit, Missu Neronis Vespasianus fortuna famaque et egregiis minstris intra duas aestates cuncta Camporum omnisque Praeter Hierosolyma urbis victore exercitu tenebat. Proximus annus Civili Bello Intentus Quantum Ad Iudaeos Per Otium Transiit. Pace per Italiam parta et externae curae rediere: augebat iras quod soli Iudaei non cessissent; Simul manere apud exercitus Titum ad omnis principatus novi eventus casusve utile videbatur. [11] Igitur castris, uti diximus, ante moenia Hierosolymorum positis instructas legiones ostentavit: Iudaei sub ipsos muros struxere aciem, rebus secundis longius ausuri et, si pellerentur, parato perfugio. Missus in eos eques cum expeditis cohortibus ambigue certavit; mox cessere hostes et sequentibus diebus crebra pro portis proelia serebant, Donec Adsiduis Damnis Intra Moenia Pellerentur. цыгане ad obpugnandum versi; neque enim dignum videbatur factem hostium opperiri, poscebantque pericula, pars virtute, multiferocia et cupidine praemiorum. Ipsi Tito Roma et opes voluptatesque ante oculos; ac ni statim Hierosolyma conciderent, morari videbantur. Sed urbem arduam situ Opera Molesque Firmaverant, quis vel Plana Satis Munirentur. Нам дуос коллис в огромных изменениях claudebant muri per artem obliqui aut introrsus sinuati, ut Latera obpugnantium ad ictus patescerent. Extrema rupis abrupta, et turres, ubi mons iuvisset, in sexagenos pedes, inter devexa in centenos vicenosque attollebantur, mira specie ac procul intuentibus pares. Alia intus moenia regiaecirciecta, conspicuoque fastigio turris Antonia, in Honorem M. Antonii ab Herode appellata. [12] Templum in modum arcis propriique muri, Labore et opere ante alios; ipsae porticus, quis templum ambibatur, egregium propugnaculum. Fons perennis aquae, cavati sub terra montes et piscinae cisternaeque servandis imbribus. Providerant conditores ex diversitate morum crebra bella: inde cuncta quamvis adversus longum obsidium; et a Pompeio expugnatis metus atque usus pleraque monstravere. Atque per avaritiam Claudianorum temporum empto iure muniendi struxere muros в темпе tamquam ad bellum, magna conluvie et ceterarum urbium clade aucti; nam pervicacissimus quisque illuc perfugerat eoque seditiosius agebant. Tres duces, totidem exercitus: extrema et latissima moenium Simo, mediam urbem Ioannes [quem et Bargioram vocabant], templum Eleazarusfirmaverat. Многочисленные и армий Иоанна ак Симо, Элеазарус loco pollebat: sed proelia dolus incendia inter ipsos, et magna vis frumenti ambusta. Мокс Иоанн, мисс за вид жертвоприношения, который Eleazarum manumque eius obtruncarent, templo potitur. Ita in duas factiones civitas discessit, donec propinquantibus Romanis bellum externum concordiam pareret. [13] Evenerant prodigia, quae neque hostiis neque votis piare fas habet gens суеверия противноксии, религиозная вражда. Visae per caelum concurrere acies, rutilantia Arma et subito nubium igne conlucere templum. Apertae repente delubri fores et Audita maior humana vox excedere deos; simul ingens motus excedentium. Quae pauci in metum trahebant: pluribus persuasio inerat antiquis sacerdotum litteris contineri eo ipso tempore for ut valesceret Oriens profectique Iudaea rerum potirentur. Quae ambages Vespasianum ac Titum praedixerat, sed vulgus more humanae cupidinis sibi tantam fatorum magnitudinem интерпретати ne adversis quidem ad vera mutabantur. Multitudinem obsessorum omnis aetatis, virile ac muliebre secus, sexcenta milia fuisse accepimus: Arma cunctis, qui Ferre Possent, et plures quam pro numero audebant. Obstinatio viris feminisque par; ac si Transferre Sedis Cogerentur, Maior vitae Metus Quam mortis. Hanc adversus urbem gentemque Caesar Titus, quando impetus et subita belli locus abnueret, aggeribus vineisque certare statuit: dividuntur legionibus munia et quies proeliorum fuit, donec cuncta expugnandis urbibus reperta apud veteres aut novis ingeniis struentur. [14] At Civilis post Malam in Treviris pugnam reparato per Germaniam exercitu apud Vetera castra consedit, tutus loco, et ut memoria prosperarum illic rerum augescerent barbarorum animi. Secutus est eodem Cerialis, duplicatis copyiis adventu secundae et tertiae decimae et quartae decimae legionum; cohortesque et alae iam pridem accitae post victoriam propaverant. Neuter ducum cunctator, sed arcebat latitudo Camporum suopte ingenio umentium; addiderat Civilis obliquam in Rhenum molem, cuius obiectu revolutus amnis adiacentibus superfunderetur. Ea loci forma, incertis vadis subdola et nobis adversa: quippe Miles Romanus Armis Gravis et nandi Pavidus, Germanos Fluminibus suetos levitas Armum et Proceritas Corporum attollit. [15] Igitur Lacessentibus Batavis Ferocissimo cuique nostrorum coeptum certamen, deinde orta trepidatio, cum praealtis paludibus Arma equi haurirentur. Germani notis vadis persultabant, omissa plerumque fronte Latera act tergacircvenientes. Neque ut in pedestriacie comminus certabatur, sed tamquam navali pugna vagi inter undas aut, si quid stabile Comerebat, totis illic corporibus nitentes, vulnerati cum integris, periti nandi cum ignaris in mutuam perniciem implicabantur. Minor tamen quam pro tumultu caedes, quia non ausi egredi paludem Germani in castra rediere. Eius proelii eventus utrumque ducem diversis animi motibus ad maturandum summae rei Discrimen erexit. Civilis instare fortunae, Cerialis abolere ignominiam: Germani prosperis feroces, Romanos pudor excitaverat. Nox apud barbaros cantu aut clmore, nostris per iram et minas acta. [16] Postera luce Cerialis equite et auxiliariis cohortibus frontem exlet, in secunda acie legiones locatae, dux sibi delectos retinuerat ad improvisa. Civilis haud porreto agmine, sed cuneis adstitit: Batavi Cugernique in dextro, laeva ac propiora flumini Transrhenani tenuere. Exhortatio ducum not more contionis apud universos, sed ut quosque suorum advehebantur. Cerialis veterem Romani nominis gloriam, antiquas lateisque victorias; ut perfidum ignavum victum hostem in aeternum exciderent, ultione magis quam proelio opus esse. Pauciores nuper cum pluribus certasse, act tamen fusos Germanos, quod roboris fuerit: superesse qui fugam animis, qui vulnera tergo Ferant. Proprios inde стимуляции legionibus admovebat, domitores Britanniae quartadecimanos appellans; принцип Galbam sextae legionis auctoritate factum; illa primum acie secundanos nova Signa novamque aquilam dicaturos. Hinc praevectus ad Germanicum exercitum manus tendebat, ut suam ripam, sua castra sanguine Hostium, рецепт редкий. Alacrior omnium clamor, quis vel ex longa pace proelii cupido vel fessis bello pacis amor, praemiaque et quies in posterum sperabatur. [17] Nec Civilis Silentem Struxit Aciem, locum pugnae testem virtutis ciens: stare Germanos Batavosque super Vestigia Gloriae, Cineres ossaque legionum Calcantis. Quocumque oculos Romanus намеренно, captivitatem clademque et dira omnia obversari. Ne terrerentur vario Trevirici proelii eventu: suam illic victoriam Germanis obstitisse, dum omissis telis praeda manus impediunt: sed cuncta mox prospera et hosti contraria Evenisse. Quae Provideri Astu ducis Oportuerit, Providisse, Campos Madentis et ipsis gnaros, Paludes Hostibus Noxias. Rhenum et Germaniae deos в аспекте: quorum numine capesserent pugnam, coniugum Parentum patriae memores: illum diem aut gloriosissimum inter maiores aut ignominiosum apud posteros for. Ubi sonoarmum tripudiisque — ita illis mos — adprobata sunt dicta, saxis gaslibusque et ceteris Missilibus proelium incipitur, neque nostro milite paludem ингридиенте и Germanis, ut elicerent, Lacessentibus. [18] Absumptis quae iaciuntur et ardescente pugna procursum ab hoste infestius: immensis corporibus et praelongis hastis fluitantem labantemque militem eminus fodiebant; simul e mole, quam eductam в Rhenum rettulimus, Bructerorum cuneus transnatavit. Turbata ibi res et pellebatur sociarum когортиумы, включая легионы pugnam excipiunt, подавляют хостий фероциа проелиум аэкватур. Inter quae perfuga Batavus adiit Cerialem, terga hostium promittens, si extremo paludis eques mitteretur: Solidum illa et Cugernos, quibus custodia obvenisset, parum намерений. Duae alae cum perfuga Missae Incauto Hosticircfunduntur. Quod ubi clamore cognitum, legiones a fronte incubuere, pulsique Germani Rhenum fuga petebant. Debellatum eo die foret, si Romana classis sequi maturasset: ne eques quidem institit, repente fusis imbribus et propinqua nocte. [19] Postera die quartadecima legio in Superiorem pro vinciam Gallo Annio Missa: Cerialis exercitum decima ex Hispania legio supplevit: Civili Chaucorum auxilia venere. Non tamen ausus oppidum Batavorum Armis Tueri, Raptis Quae Ferri Poterant, ceteris Iniecto Igni, in Insulam Concessit, gnarus deesse navis efficiendo ponti, neque exercitum Romanum aliter Transmissurum: quin et diruit molem a Druso Germanico factam Rhenumque prono alveo в Galliam ruentem, disiectis quae morabantur, effudit. Sic velut abacto amne tenuis alveus insulam inter Germanosque Containerium terrarum speciem fecerat. Transiere Rhenum Tutor quoque et Classicus и centum tredecim Trevirorum senatores, in quis fuit Alpinius Montanus, quem a Primo Antonio Missum in Gallias superius memoravimus. Comitabatur eum frater Д. Альпиниус; simul ceteri miseratione ac donis auxilia concibant inter gentis periculorum avidas. [20] Tantumque belli superfuit ut praesidia cohortium alarum legionum uno die Civilis Quadripertito Invaserit, decimam legionem Arenaci, secundam Batavoduri et Grinnes Vadamque, cohortium alarumque castra, ita divisis copyiis ut ipse et Verax, sorore eius genitus, Classicusque ac Tutor suam quisque manum traherent, nec omnia patrandi fiducia, sed multa ausis aliqua in parte fortunam adfore: simul Cerialem neque satis cautum et pluribus nuntiis huc illuc cursantem posse medio intercipi. Quibus obvenerant castra decimanorum, obpugnationem legionis arduam rati egressum militem et caedendis materiisoperatum turbavere, occiso praefecto castrorum et quinque prioribus centurionum paucisque militibus: ceteri se munimentis defere. Временный Germanorum manus Batavoduri interrumpere inchoatum pontem nitebantur: ambiguum proelium nox diremit. [21] Плюс дискриминис апуд Гриннес Вадамке. Vadam Civilis, Grinnes Classicus obpugnabant: nec sisti poterant interfecto fortissimo quoque, in quis Briganticus praefectus alae ceciderat, quem fidum Romanis et Civili avunculo infensum diximus. Sed ubi Cerialis cum delecta equitum manu subvenit, versa fortuna; praecipites Germani в amnem aguntur. Civilis дум fugientis retentat, agnitus petitusque telis relicto equo transnatavit; idem Veraci efugium: Tutorem Classicumque adpulsae luntres vexere. Ne tum quidem Romana classis pugnae adfuit, et iussum Erat, sed obstitit formido et remiges per alia militiae munia dispersi. Sane Cerialis parum temporis ad exequenda imperia dabat, subitus consiliis set eventu clarus: aderat fortuna, etiam ubi artes defuissent; hinc ipsi exercituique small cura disciplinae. Et paucos post dies, quamquam periculum captivitatis evasisset, infamiam non vitavit. [22] Profectus Novaesium Bonnamque ad visenda castra, quae hiematuris legionibus erigebantur, navibus remeabat disiecto agmine, incuriosis vigiliis. Animadversum id Germanis et insidias composuere: Electa nox atra nubibus, et prono amne rapti nullo prohibente vallum ineunt. Prima caedes astu adiuta: incisis tabernaculorum funibus suismet tenoriis coopertos trucidabant. Aliud agmen turbare classem, inicere vincla, trahere puppis; utque ad Faildum Silentio, ita coepta caede, quo плюс террор, cuncta clamoribus miscebant. Romani vulneribus exciti quaerunt Arma, ruunt per vias, pauci ornatu militari, pleriquecircuit brachia torta Veste et strictis mucronibus. Dux semisomnus ac prope intectus errore hostium servatur: namque praetoriam navem vexillo insignem, illic ducem rati, abripiunt. Cerialis alibi noctem egerat, ut plerique credidere, ob stuprum Claudiae Sacratae mulieris Vbiae. Vigiles flagitium suum ducis dedecore excusabant, tamquam iussi silere ne quietem eius turbarent; ita intermisso Signo et vocibus se quoque in somnum lapsos. Multa luce revecti hostes captivis navibus, praetoriam triremem flumine Lupia donum Veledae traxere. [23] Civilem cupido incessit navalem aciem ostentandi: complet quod biremium quaeque simplici ordine agebantur; adiecta ingens Luntrium vis, tricenos Quadragenosque Ferunt, Armamenta Liburnicis solita; et simul captae luntres sagulis versicoloribus haud indecore pro velis iuvabantur. Spatium velut aequorislectum quo Mosae fluminis os amnem Rhenum Oceano adfundit. Causa instruendae classis super insitam genti vanitatem ut eoerrore commeatus Gallia adventantes interciperentur. Cerialis miraculo magis quam metu derexit classem, numero imparem, usu remigum, gubernatorum arte, navium Magnitudine potiorem. Его flumen secundum, illi vento agebantur: sic praevecti temptato levium telorum iactu dirimuntur. Civilis nihil ultra ausus trans Rhenum concessit: Cerialis insulam Batavorum hostiliter populatus agros Villasque Civilis нетронутыми, нота арте дукум синебат, с промежуточным изгибом осени и кребрисом для aequinoctium imbrusus superfusus amnis palustrem humilemque insulam in faciem stagni opplevit. Nec classis aut commeatus aderant, castraque in plano sita vi fluminis Differentebantur. [24] Potuisse tunc opprimi legiones et voluisse Germanos, sed dolo a se flexos imputavit Civilis; neque abhorret vero, quando paucis post diebus deditio insecuta est. Вбиос, эрептам Батавис патриам; neque aliud Civilis amicitia partum quam vulnera fugas luctus. Exulem eum et extorrem получателя oneri, et satis peccavisse quod totiens Rhenum transcerint. Si quid ultra moliantur, inde iniuriam et culpam, hinc ultionem et deos for. [25] Miscebantur minis Promissa; et concussa Transrhenanorum fide inter Batavos quoque проповеди orti: нон пророгандам ультра руины, nec posse ab una nationale totius orbis servitium depelli. Quid profectum caede et incendiis legionum nisi ut plures validioresque Accirentur? Si Vespasiano bellum navaverint, Vespasianum rerum potiri: sin populum Romanum Armis vocent, quotam Partem Generis Humani Batavos esse? Respicerent Raetos Noricosque et ceterorum onerasociarum: sibi non tributa, sed virtutem et viros indici. Proximum id libertati; et si dominorum electio sit, честные принципы Romanorum quam Germanorum feminas tolerari. Haec vulgus, proceres atrociora: Civilis rabie semet in Arma Trusos; Illum Domesticis Malis Excidium gentis Opposuisse. Tunc infensos Batavis deos, cum obsiderentur legiones, interficerentur legati, bellum uni necessarium, Ferale ipsis sumeretur. Ventum ad extrema, ni resipiscere incipiant et noxii capitis poena paenitentiam fatantur. [26] Non fefellit Civilem ea inclinatio et praevenire statuit, super taedium Malorum etiam spe vitae, quae plerumque magnos animos нарушают права. Petito conloquio scinditur Nabaliae fluminis pons, in cuius abrupta Progressi Duces, et Civilis ita coepit: 'si apud Vitellii legatum Defenderer, neque facto meo venia neque dictis fides debebatur; cuncta inter nos inimica: hostilia ab illo coepta, a me aucta erant: erga Vespasianum vetus mihi observantia, et cum privatus esset, amici vocabamur. Hoc Primo Antonio notum, cuius epistulis ad bellum actus sum, ne Germanicae legiones et Gallica iuventus Alpis transcerent. Quae Antonius epistulis, Hordeonius Flaccus praesens monebat: Arma в Германии movi, quae Mucianus в Сирии, Апоний в Мезии, Флавиан в Паннонии * * *' AB EXCESSU DIVI AUGUSTI – Анналы СОДЕРЖАНИЕ LIBER PRIMVS LIBER SECVNDVS LIBER TERTIVS LIBER QVARTVS LIBER QVINTVS LIBER SEXTVS LIBER VNDECIMVS LIBER DVODECIMVS LIBER TERTIVS DECIMVS LIBER QVARTVS DECIMVS LIBER QVINTVS DECIMVS LIBER SEXTVS DECIMVS   LIBER PRIMVS [1] Урбем Ромам a principio reges habuere; libertatem et consulatum Институт Л. Брута. dictaturae ad tempus sumebantur; neque decemviralis potestas ultra двухлетний период, neque tribunorum militum consulare ius diu valuit. non Cinnae, non Sullae longa dominatio; et Pompei Crassique potentia cito в Caesarem, Lepidi atque Antonii Arma in Augustum Cessere, qui cuncta discordiis Civilibus Fessa Nomine Principis Sub Imperium Acceptit. sed veteris populi Romani prospera vel adversa claris scriptoribus memorata sunt; temporibusque Augusti dicendis нон дефуэре декора ингениа, сделанный блестящим эффектом сдерживания. Tiberii Gaique et Claudii ac Neronis res florentibus ipsis ob metum falsae, postquam occiderant, recentibus odiis compositae sunt. inde consilium mihi pauca de Augusto et extrema tradere, mox Tiberii principatum et cetera, sine ira et studio, quorum causas procul habeo. [2] Postquam Bruto et Cassio caesis nulla iam publica Arma, Pompeius apud Siciliam oppressus exutoque Lepido, interfecto Antonio ne Iulianis quidem partibus nisi Caesar dux reliquus, posito triumviri nomine consulem seferens et ad tuendam plebem tribunicio iure contentum, ubi militem donis, populum annona, cunctos dulcedine otii pellexit, insurgere paulatim, munia senatus magistratuum legum in se trahere, nullo adversante, cum ferocissimi per acies aut proscriptione cecidissent, ceteri nobilium, quanto quis servitio proprior, opibus et Honoribus extollerentur ac novis ex rebus тута тута et praesentia quam vetera et perculosa mallent. neque provinciae illum rerum statum abnuebant, подозреваемый сенат народного империо об certamina potentium et avaritiam magistratuum, недействительный законный auxilio quae vi ambitu postremo pecunia turbabantur. [3] Ceterum Augustus subsidia dominationi Claudium Marcellum sororis filium admodum adulescentem pontificatu et curuli aedilitate, M. Agrippam ignobilem loco, bonum militia et victoriae socium, geminatis consulatibus extulit, mox defuncto Marcellogenerum sumpsit; Tiberium Neronem et Claudium Drusum privignos imperatoriis nominibus auxit, integra etiam tum domo sua. nam genitos Agrippa Gaium ac Lucium in familiam Caesarum induxerat, necdum posita puerili praetexta principes iuventutis appellari, destinari consules specie recusantis flagrantissime cupiverat. ut Agrippa vita concessit, Lucium Caesarem euntem ad Hispaniensis exercitus, Gaium remeantemArmenia et vulnere инвалидум mors fato propera vel novercae Liviae dolus abstulit, Drusoque pridem вымерший Nero Solus e privignis Erat, Illuc cuncta Vergere: filius, collega imperii, consors tribuniciae potestatis adsumitur omnisque per exercitus ostentatur, not obscuris, ut antea, matris artibus, sed palam hortatu. нам Сенем Августум девинксерат адео, ути непотем уникум Агриппам Постумум, в инсулам Планасиам проиецерит, рудем здравомыслящее бонарум артиум и роборе тела столид фероцем, нуллиус тамэн флагити конпертум. у Геркулеса Германикума Друзо ortum Octo apud Rhenum legionibus inposuit adscirique для усыновления Тиберио iussit, quamquam esset in domo Tiberii filius iuvenis, sed quo pluribus munimentis настаивает. bellum ea tempestate nullum nisi adversus Germanos supererat, abolendae magis infamiae ob amissum cum Quintilio Varo exercitum quam cupidine proferendi imperii aut dignum ob praemium. domi res quietlae, eadem magistratuum vocabula; iuniores post Actiacam victoriam, etiam senes plerique inter bella civium nati: quotus quisque reliquus qui rem publicam vidisset? [4] Igitur verso civitatis statusu nihil usquam prisci et integri moris: omnes exuta aequalitate iussa principisspectare, nulla in praesens formidine, dum Augustus aetate validus seque et domum inpacem sustentavit. postquam proecta iam senectus aegro et corpore fatigabatur, aderatquefinis et spes novae, pauci bona libertatis in cassum disserere, plures bellum pavescere, alii cupere. pars multo maxima inminentis dominos variis слухибус разные: trucem Agrippam et ignominia Accensum non aetate neque rerum experientia tantae moli parem, Tiberium Neronem maturum annis, spectatum bello, set vetere atque insita Claudiae familiae superbia, multaque indicia saevitiae, quamquam премантур, эрумпере. hunc et prima ab infantia eductum in domo regnatrice; congestos ювени консулат, триумфос; ne iis quidem annis, quibus Rhodi specie secessus exul egerit, aliud quam iram et Simulationem et secretas lubidines meditatum. приступить к матрем мулиебри бессильно: serviendum feminae duobusque insuper adulescentibus, qui rem publicam interim premant, quandoque distrahant. [5] Haec atque talia agitantibus Gravescere Valetudo Augusti, et quidam scelus uxorisподозрительный. quippe слух не прекращается, paucos ante menses Augustum, lectis consciis et comite uno Fabio Maximo, Planasiam vectum ad visendum Agrippam; multas illic utrimque lacrimas et Signa caritatis spemque ex eo for ut iuvenis penatibus avi redderetur: quod Maximum uxori Marciae aperuisse, illam Liviae. гнарум ид Цезарь; neque multo post вымерший Максимо, dubium an quaesita morte, Auditos in funere eius Marciae gemitus semet incusantis, quod causa exitiii marito fuisset. utcumque se ea res habuit, vixdum ingressus Illyricum Tiberius properis matris Litteris Accitur; neque satis conpertum est, spirantem adhuc Augustum apud urbem Nolam an exanimem repererit. acribus namque custodiis domum et vias saepserat Livia, laetique interdum nuntii vulgabantur, Donec Provisis Que Tempus Monebat Simul Exxisse Augustum et Rerum Potiri Neronem Fama eadem Tulit. [6] Primum facinus novi principatus fuit Postumi Agrippae caedes, quem ignarum inerumumque quamvisfirmatus animo centurio aegre confecit. nihil de ea re Tiberius apud senatum disseruit: patris iussa simulabat, quibus praescripsisset tribuno custodiae adposito, ne cunctaretur Agrippam morte adficere, quandoque ipse supremum diem explevisset. multa sine dubio saevaque Augustus de moribus adulescentis questus, ut exilium eius senatus Consulto sanciretur perfecerat: ceterum in nullius umquam suorum necem duravit, neque mortem nepoti pro securitate privigni inlatam credibile Erat. propius vero Tiberium ac Liviam, illum metu, hanc novercalibus odiis, подозреваемые и невидимые iuvenis caedem festinavisse. Nuntianti centurioni, ut mos militiae, factum esse quod imperasset, neque imperasse sese et rationem facti reddendam apud senatum responseit. quod postquam Sallustius Crispus particeps secretorum (is ad tribunum miserat codicillos) comperit, metuens ne reus subderetur, iuxta perculoso ficta seu vera promeret, monuit Liviam ne arcana domus, ne consilia amicorum, Ministryia militum vulgarentur, neve Tiberius vim principatussolveretre cunta ad senatum vocando: eam condicionem esse imperandi, но не aliter period constet quam si uni reddatur. [7] На Romae ruere in servitium consules, patres, eques. quanto quis inlustrior, tanto magis falsi ac festinantes, vultuque composito, ne laetiexxu principis neu tristiores primordio, lacrimas gaudium, questus adulationem miscebant. Секс. Помпей и Секс. Appuleius consules primi in verba Tiberii Caesaris iuravere, apudque eos Seius Strabo et C. Turranius, ille praetoriarum cohortium praefectus, hic annonae; mox senatusmileque et populus. Нам Тиберий cuncta per consules incipiebat, tamquam vetere re publica et ambiguus imperandi: ne edictum quidem, quo patres in curiam vocabat, nisi tribuniciae potestatis praescriptione posuit sub Augusto Acceptae. verba edicti fuere pauca et sensu permodesto: de Honoribus Parentis Consulturum, neque abscedere a corpore, idque unum ex publicis muneribus узурпатор. умер несуществующий Августо Signum Praetoriis Cohortibus ut Emperor dederat; excubiae, Arma, cetera aulae; мили на форуме, мили в curiam comitabatur. Litteras ad exercitus tamquam adepto principatu misit, nusquam cunctabundus nisi cum in senatu loqueretur. causa praecipua ex formidine, ne Germanicus, in cuius manu tot legiones, immensasociarum auxilia, mirus apud populum благосклонность, habere imperium quam exspectare молоток. dabat et famae, ut vocatus lectusque potius a re publica videretur quam per uxorium ambitum et senili Accepte inrepsisse. postea cognitum est ad introspiciendas etiam procerum добровольно inductam dubitationem: nam verba vultus in Crimen detorquens recondebat. [8] Nihil primo senatus die agi passus [est] nisi de supremis Augusti, cuius testamentum inlatum per Virgines Vestae Tiberium et Liviam heredes habuit. Ливия в семье Юлиама под именем Августум адумебатур; in spem secundam nepotes pronepotesque, tertio gradu primores civitatis scripserat, plerosque invisos sibi, sed iactantia gloriaque ad postos. легата нон ультра цивилем модум, ниси, что опуло и плеби квадригентиенс трициенс квинквинс, преториарум когортиум милитибус сингуля нуммум милиа, [урбанис квингенос], легионариис аут когортибус цивиум Романорум треценос нуммос виритим дедит. tum conultatum de Honoribus; ex quis [qui] maxime insignes visi, ut porta Triumphali duceretur funus, Gallus Asinius, ut legum latarum tituli, victarum ab eo gentium vocabula anteferentur, L. Arruntius censuere. addebat Messalla Valerius renovandum per annos sacramentum in nomen Tiberii; Допрос Тибериона, когда ему вынесен приговор, обещанный, sponte dixisse ответит, neque in iis quae ad rem publicam уместный совет nisi suo usurum, vel cum periculo offensionis: ea sola kindes adulandi supererat. заявитель patres corpus ad rogum umeris senatorum Ferendum. remisit Caesar adroganti moderatione, populumque edicto monuit ne, ut quondam nimiis studiis funus divi Iulii turbassent, ita Augustum in foro potius quam in Campo Martis, sede destinata, cremari vellent. die funeris milites velut praesidio stetere, multum inridentibus qui ipsi vierant quique a родительский аксеперант diem crudi adhuc servitii et libertatis inprospere repetitae, cum occisus диктатор Цезарь aliis pessimum, aliis pulcherrimum facinus videretur: nunc senem principem, longa potentia, provisis etiam heredum in rem publicam opibus, auxilio scilicet militari tuendum, ut sepultura eius quieta foret. [9] Multus hinc ipso de Augusto sermo, plerisque vana mirantibus, quod idem dies Accepti quondam Empire Princeps et vitae suremus, quod Nolae in domo et Cubaulo in quo pater eius Octavius vitam finivisset. numerus etiam consulatuum celebrabatur, quo Valerium Corvum et C. Marium simul aequaverat, continuata per septem et triginta annos tribunicia potestas, nomen imperatoris semel atque viciens partum aliaque Honorum Mutiplicata aut nova. at apud prudentes vita eius varie extollebatur ignorebaturve. hi pietate erga Parentem et necessitudine rei publicae, in qua nullus Tunc Legibus Locus, Ad Arma Civilia Actum, Que neque parari possent neque haberi per bonas artes. multa Antonio, dum interfectores patris ulcisceretur, mula Lepido concessisse. postquam hic socordia senuerit, ille per libidines pessum datus sit, non aliud discordantis patriae remedium fuisse quam [ut] ab uno regeretur. non regno tamen neque dictatura, sed principis nomine consstitutam rem publicam; mari Oceano aut amnibus longinquis saeptum imperium; легионы, провинции, классы, cuncta inter se conexa; ius apud cives,скромностьam apudsocias; urbem ipsam magnificio ornatu; pauca admodum vitractata quo ceteris quies esset. [10] Dicebatur contra: pietatem erga Parentem et tempora rei publicae obtentui sumpta: ceterum cupidine dominandi concitos per largitionem ветеранос, paratum ab adulescente privato exercitum, cordas consulis legiones, simulatam Pompeianarum gratiam partium; mox ubi decreto patrum fasces et ius praetoris invaserit, caesis Hirtio et Pansa, sive hostis illos, seu Pansam venenum vulneri adfusum, sui milites Hirtium et machinator doli Caesar abstulerat, utriusque copyas ocupavisse; extortum invito senatu consulatum, Armaque Que in Antonium Acceperit Contra Rem Publicam Versa; proscriptionem civium, Divisiones agrorum ne ipsis quidem qui fecere laudatas. вменяемый Cassii et Brutorum exitus paternis inimicitiis datos, quamquam fas sit privata odia publicis utilitatibus remittere: sed Pompeium Imagine pacis, sed Lepidum specie amicitiae deceptos; post Antonium, Tarentino Brundisinoque foedere et nuptiis sororis inlectum, subdolae adfinitatis poenas morte exsolvisse. pacem sine dubio post haec, verum cruentam: Lollianas Varianasque clades, interfectos Romae Varrones, Egnatios, Iullos. nec Domesticis Abstinebatur: Abducta Neroni uxor et Consulti per ludibrium Pontifices an Concepto Necdum Edito Partu rite Nuberet; Q. +Tedii+ et Vedii Pollionis luxus; postremo Livia gravis in rem publicam mater, gravis domui Caesarum noverca. nihil deorum Honoribus Relictum, cum se templis et effigie numinum per flamines et sacerdotes coli vellet. ne Tiberium quidem caritate aut rei publicae cura Successorem Adscitum, sed quoniam adrogantiam saevitiamque eius introspexerit, comparatione determima sibi gloriam quaesivisse. Etenim Augustus Paucis ante annis, cum Tiberio tribuniciam potestatem a patribus rursum postularet, quamquam Honora oratione Quaedam de Cultuque et institutis eius iecerat, Quae velut excusando exprobraret. ceterum sepultura more perfecta templum et caelestes religies decernuntur. [11] Versae inde ad Tiberium preces. et ille varie diserebat de Magnitudine Imperiali Sua скромность. solam divi Augusti mentem tantae molis capacem: se in partem curarum ab illo vocatum experiendo Didicisse quam arduum, quam subiectum fortunae regendi cuncta onus. proinde in civitate tot inlustribus viris subnixa non ad unum omnia deferrent: plures facilius munia rei publicae sociatis Laboribus exsecuturos. плюс в oratione tali dignitatis quam fidei Erat; Tiberioque etiam in rebus quas non occuleret, seu natura sive aduetudine, suspensa semper et obscura verba: tunc vero nitenti ut sensus suos penitus abderet, in incertum et ambiguum magis implibantur. at patres, quibus unus metus si intellegere viderentur, in questus lacrimas vota effundi; ad deos, ad effigiem Augusti, ad genua ipsius o manus blendere, cum proferri libellum recitarique iussit. opes publicae continebantur, Quantum Civium Socialumque in Armis, «Classs, Regna, Provinciae, tributa aut vectigalia» и др. necessitates ac largitiones. Quae cuncta sua manu perscripserat Augustus addideratque consilium coercendi Intra Terminos Imperii, incertum metu an per invidiam. [12] Inter quae senatu ad infimas obtestationes procumbente, dixit forte Tiberius se ut non toti rei publicae parem, ita quaecumque pars sibi mandaretur eius tutelam suscepturum. tum Asinius Gallus 'interrogo' inquit: 'Цезарь, quam partem rei publicae mandari tibi velis'. perculsus inprovisa interrogatione paulum reticuit: dein Collecto Animo Repitit nequaquam Decorum pudori suo legere aliquid aut evitare ex eo cui in universum excusari молоток. rursum Gallus (etenim vultu offensionem coniectaverat) не idcirco interrogatum ait, ut diverret quae separari nequirent sed ut suaисповедь аргументирует retur unum esse rei publicae corpus atque unius animo regendum. addidit ladem de Augusto Tiberiumque ipsum victoriarum suarum quaeque in toga per tot annos egregie fecisset admonuit. nec ideo iram eius lenivit, pridem invisus, tamquam ducta в матримониуме Vipsania M. Agrippae filia, quae quondam Tiberii uxor fuerat, плюс quam Civilia agitaret Pollionisque Asinii patrisferociam retineret. [13] Post quae L. Arruntius haud multum не соответствует a Galli oratione perinde offendit, quamquam Tiberio nulla vetus в Arruntium ira: sed divitem, Promtum, artibus egregiis et pari fama publice,подозрительный. quippe Augustus supremis sermonibus cum Trataret quinam adipisci principem locum suffecturi abnuerent aut inpares vellent vel idem possent cuperentque, M'. Lepidum dixerat capacem sed aspernantem, Gallum Asinium avidum et majorem, L. Arruntium non indignum et si casus Daretur ausurum. de Prioribus Согласие, pro Arruntio quidam Cn. Пизонем традидере; omnesque praeter Lepidum variis mox criminibus struente Тиберио вокруг солнца. etiam Q. Haterius et Mamercus Scaurus suspicacem animum perstrinxere, Haterius cum dixisset 'quo usque patieris, Caesar, non adesse caput rei publicae?' Scaurus quia dixerat spem esse ex eo non inritas for senatus preces quodlationi consulum iure tribuniciae potestatis non intercessisset. в Haterium statim invectus est; Scaurum, cui inplacabilius irascebatur, Silentio Tramisit. fessusque clamore omnium, expostulatione Singulorum flexit paulatim, нон ут фатеретур сусципи а се империум, sed ut negare et rogari desineret. constat Haterium, cum deprecandi causa Palatium introisset ambulantisque Tiberii genua advolveretur, prope a militibus interfectum quia Tiberius casu an manibus eius inpeditus prociderat. neque tamen periculo talis viri mitigatus est, donec Haterius Augustam oraret eiusque curatissimis precibus protegeretur. [14] Multa patrum et in Augustam adulatio. alii parentem, alii matrem patriae appellandam, plerique ut nomini Caesaris adscriberetur 'Iuliae filius' censebant. ille modandos feminarum Honores dictitans eademque se tempantia usurum in iis quae sibi tribuerentur, ceterum anxius invidia et muliebre fastigium in deminutionem sui accipiens ne lictorem quidem ei decerni passus est aramque усыновление и др. huiusce modi prohibuit. в Germanico Caesari pro consulare imperium petivit, Missique Legati qui Derrent, Simul Maestitiam Eius Ob Exxum Augusti Solarentur. quo minus idem pro Druso postularetur, ea causa quod designatus consul Drusus praesensque Erat. candidatos praeturae duodecim nominavit, numerum ab Augusto traditum; et hortante senatu ut augeret, iure iurando obstrinxit se non exexurum. [15] Tum primum ecampo comitia ad patres translata sunt: nam ad eam diem, etsi potissima arbitio principis, quaedam tamen studiis tribuum fiebant. neque populus ademptum ius questus est nisi inani слухи, et senatus largitionibus ac precibus sordidis exsolutus libens tenuit, moderante Tiberio ne plures quam quattuor candidatos commendaret sine repulsa et ambitu designandos. inter quae tribuni plebei petivere ut proprio sumptu ederent ludos qui de nomine Augusti fastis additi Augustales vocarentur. sed decreta pecunia ex aerario, utque percircumtimatelyveste uterentur:curruvehihaudpermissum. mox Celebratio annua ad praetorem translata cui inter civis et peregrinos iurisdictio Evenisset. [16] Hic rerum Urbanarum status Erat, cum Pannonicas legiones seditio incessit, nullis novis causis nisi quod mutatus Princeps licentiam turbarum et ex Civili bello spem praemiorum ostendebat. castris aestivis tres simul legiones habebantur, praesidente Iunio Blaeso, qui Fine Augusti et initiis Tiberii Auditis ob iustitium aut gaudium intermisera solita munia. eo principio lascivire миль, discordare, pessimi cuiusque sermonibus praebere auris, denique luxum et otium cupere, disciplinam et Laborem Aspernari. Erat in castris Percennius quidam, dux olim theatralium Operarum, dein gregarius миль, procax lingua et miscere coetus histrionali studio doctus. is imperitos animos et quaenam post Augustum militiae condicio ambigentis inpellere paulatim nocturnis conloquiis aut flexo in vesperam die et dilapsis melioribus deterrimum quemque congregare. [17] Postremo Promptis iam et aliis seditionis ministris velut contionabundus interrogabat cur paucis centurionibus paucioribus tribunis in modum servorum oboedirent. Quando ausuros exposcere remedia, nisi novum et nutantem adhuc principem precibus vel Armis Adirent? satis per tot annos ignavia peccatum, quod tricena aut Quadragena stipendia senes et plerique truncato ex vulneribus corpore tolerent. ne dimissis quidem Finem esse militiae, sed apud vexillum tendentis alio vocabulo eosdem Labores Perferre. ac si quis tot casus vita superaverit, trahi adhuc diversas in terras ubi per nomen agrorum uligines paludum vel inculta montium accipiant. enimvero militiam ipsam Gravem, infructuosam: denis in diem assibus animam et corpus aestimari: hinc Vetem Arma Tentoria, hinc saevitiam centurionum et Vacationes Munerum Redimi. at Hercule verbera et vulnera, duram hiemem, exercitas aestates, bellum atrox: aut sterilempacem sempiterna. nec aliud levamentum quam si certis sub legibus militia iniretur, utsingulos denarios mererent, sextus decumus stipendii annus Finem adferret, ne ultra sub vexillis tenerentur, sed isdem in castris praemium pecunia Solretur. преториас когортис, кваэ бинос; denarios acceperint, quae post sedecim annos penatibus suis reddantur, плюс перикулорум suscipere? нон обтректари а се урбанас экскубиас: сиби тамэн апуд хорридас гентис и контубернис хостем аспици. [18] Adstrepebat vulgus, diversis incitamentis, hi verberum notas, illi canitiem, plurimi detrita tegmina et nudum corpus exprobrantes. postremo eo Furoris Venere ut Tres Legiones Miscere in unam agitaverint. depulsi aemulatione, quia suae quisque legioni eum Honorem Quarebant, alio vertunt Atque una Tres Aquilas et Signa Cohortium locant; simul congerunt caespites, exstruunt трибунал, quo magis conspicua sedes foret. propantibus Blaesus advenit, increpabatque ac retinebat Singulos, clamitans 'mea potius caede imbuite manus: leviore flagitio legatum interficietis quam ab Emperore Desciscitis. aut incolumis fidem legionum retinebo aut iugulatus paenitentiam adcelerabo». [19] Aggerabatur nihilo minus caespes iamque pectori usque adcreverat, cum tandem pervicacia victi inceptum omisere. Blaesus multa dicendi arte non per seditionem et turbas desideria militum ad Caesarem Ferenda ait, neque veteres ab imperatoribus priscis neque ipsos a divo Augusto tam nova petivisse; et parum in tempore incipientis principis curas onerari. Si Tamen Tenderent in Pace Temptare Quae ne Civilium Quidem Bellorum Victores Expostulaverint Cur Contra Morem Obsequii, Contra Fas Disciplinae vim meditentur? decernerent legatos seque coram mandata смелый. adclamavere ut filius Blaesi tribunus legatione ea fungeretur peteretque militibus Missionem ab sedecim annis: cetera mandaturos ubi primaprovissent. profecto iuvene modi cum otium: sed superbire миль quod filius legati orator publicae causae satis ostenderet necessitate expressa quae per скромный, но не упрямый. [20] Interea manipuli ante coeptam seditionem Nauportum Missi ob itinera et pontes et alios usus, postquam turbatum in castris accepere, vexilla convellunt direptisque proximis vicis ipsoque Nauporto, quod municipii instar Erat, retinentis centuriones inrisu et contumeliis, postremo verberibus насекомое, praecipua в Aufidienum Rufum praefectum castrorum ira, quem dereptum vehiculo sarcinis granant aguntque primo in agmine per ludibrium rogitantes an tam immensa onera, tam longa itinera libenter fret. quippe Rufus diu manipularis, dein centurio, mox castris praefectus, antiquam duramque militiam revocabat, vetus operis ac Laboris et eo inmitior quia toleraverat. [21] Horum adventu redintegratur seditio et vagicirciecta populabantur. Blaesus paucos, maxime praeda onustos, aderrorem ceterorum adfici verberibus, claudi carcere iubet; nam etiam tum legato a centurionibus et optimo quoque manipularium parebatur. illi obniti trahentibus, prensare обстоятельства генуа, ciere modo nomina Singulorum, modo centuriam quisque cuius manipularis Erat, когортема, легионем, eadem omnibus inminere clamitantes. Simul probra in legatum cumulant, caelum ac deos obtestantur, nihil reliqui faciunt quo minus invidiam misericordiam metum et iras permoverent. adcurritur ab universis, et carcere effracto Solvunt Vincula Desertoresque Ac Rerum Capitalium Damnatos Sibi Iam Miscent. [22] Flagrantior inde vis, plures seditioni duces. et Vibulenus quidam gregarius миль, ante tribunal Blaesi adlevatus обстоятельства umeris, apud turbatos et quid pararet Intos 'vos quidem' inquit 'his невиновный и мизерримис lucem et Spiritum reddidistis: sed quis fratri meo vitam, quis fratrem mihi reddit? quem Missum ad vos a Germanico exercitu de communibus commodis nocte proxima iugulavit Per Gladiatores Suos, quos in Exitium Militum Habet atque Armat. ответь, Блезе, ubi cadaver abieceris: ne hostes quidem sepultura invident. cum osculis, cum lacrimis dolorem meum implevero, me quoque trucidari iube, dum interfectos nullum ob scelus sed quia utilitati legionum consulebamus hi sepeliant». [23] Incendebat haec fletu et pectus atque os manibus verberans. mox disiectis quorum per umeros sustinebatur, praeceps et Singulorum pedibus advolutus tantum consternationis invidiaeque concivit, ut pars militum Gladiatores, qui e servitio Blaesi erant, pars ceteram eiusdem familiam vincirent, alii ad quaerendum corpus effunderentur. ac ni prope neque corpus ullum reperiri, et servos adhibitis Crusatibus Abnuere Caedem, neque illi Fuisse umquam Fratrem Pernotuisset, Haud multum Ab Exitio Legati Aberant. tribunos tamen ac praefectum castrorum extrusere, sarcinae fugientium direptae и et centurio lucilius interficitur cui militaribus facetiis vocabulum 'cedo alteram' indiderant, quia fracta vite in tergo militis alteram clara voce ac rursus aliam poscebat. ceteros latebrae texere, uno retento Clemente Iulio qui perferendis militum mandatis habebatur idoneus ob Promptum ingenium. quin ipsae inter se legiones Octava et quinta decuma Ferrum Parabant, dum centurionem cognomento Sirpicum illa morti deposcit, quintadecumani tuentur, ni миль nonanus preces et adversum aspernantis minas interiecisset. [24] Haec Audita quamquam abstrusum et tristissima quaeque maxime occultantem Tiberium perpulere, ut Drusum filium cum prioribus civitatis duabusque praetoriis cohortibus mitteret, nullis satis certis mandatis, ex re Consulturum. et cohortes delecto milite supra solitum Firmatae. additur magna pars praetoriani equitis et robora Germanorum, qui tum custodes imperatori aderant; simul praetorii praefectus Элий Сеян, коллега Страбони patri suo datus, magna apud Tiberium auctoritate, ректор iuveni et ceteris перикулорум praemiorumque ostentator. Druso propinquanti quasi per officium obviae fuere legiones, non laetae, ut adsolet, neque insignibus fulgentes, sed inluvie deformi et vultu, quamquam maestitiam imitarentur contumaciae propiores. [25] Postquam vallum introiit, portas стационарибус твердый, globos Armatorum certis castrorum locis opperiri iubent: ceteri tribunal ingenti agminecircveniunt. stabat Drusus Silentium Manu Poscens. illi quoties oculos ad multitudinem rettulerant, vocibus truculentis strepere, rursum viso Caesare trepidare; неясный ропот, крик атрокса и раскаяние; diversis animorum motibus pavebant terrebantque. тандемное прерывание тумульту литтерас патрис декламат, в quis perscriptum Erat, praecipuam ipsi fortissimarum legionum curam, quibuscum plurima bella toleravisset; ubi primum a luctu requiesset animus, acturum apud patres de postulatis eorum; misisse interim filium ut sine cunctatione concederet quae statim tribui possent; cetera senatui servanda quem neque gratiae neque severitatis expertem haberi par esset. [26] Responsum est a contione mandata Clementi centurioni quae perferret. является orditur de Missione a sedecim annis, de praemiis finitae militiae, ut дневной денарий foret stipendium, ne ветерани sub vexillo haberentur. ad ea Drusus cum cultural senatus et patris obtenderet, clamore turbatur. Cur venisset neque augendis militum stipendiis neque adlevandis Laboribus, denique nulla bene faciendi licentia? at Hercule verbera et necem cunctis Permitti. Tiberium olim nomine Augusti desideria legionum frustrari solitum: easdem artis Drusum rettulisse. numquamne ad se nisi filios Familios Venturos? novum id plane quod imerator sola militis commoda ad senatum reiciat. eundem ergo senatum consulendum quotiens supplicia aut proelia indicantur: an praemia sub dominis, poenas sine ariano esse? [27] Postremo deserunt трибунал, ut quis praetorianorum militum amicorumve Caesaris, manus Intantes, causam discordiae et initiumarmum, maxime infensi Cn. Lentulo, quod is ante alios aetate et gloria belli Firmare Drusum credebatur et illa militiae flagitia primus aspernari. nec multo post digredientem cum Caesare ac provisu periculi hiberna castra repetentem circististunt, rogitantes quo pergeret, ad Emperorem an ad patres, ut illic quoque commodis legionum adversaretur; simul ingruunt, saxa iaciunt. iamque lapidis ictu cruentus et exitii certus adcursu multitudinis quae cum Druso advenerat Protectus est. [28] Noctem minacem et in scelus erupturam fors lenivit: nam luna claro repente caelo Visa languescere. id миль ратионис игнарус предзнаменование прэсентиум акцепит, суис трудибус дефекионем сайдрис адсимуланс, проспереке сессура ква пергерент си фулгор и кларитудо деа редеретур. igitur aeris sono, tuberum cornuumque concentu strepere; prout splendidior obscuriorve laetari aut maerere; et postquam ortae nubes offecere visuicreditumque conditam tenebris, ut sunt mobiles ad superstitionem perculsae semel mentes, sibi aeternum Laborem portendi, sua facinora aversari deos lamentantur. utendum inclinatione ea Caesar et quae casus obtulerat in sapientiam vertenda ratuscirciri tentoria iubet; Accitur Centurio Clemens et si alii bonis artibus grati in vulgus. hi vigiliis, Stationibus, Custodiis Portarum Se Inserunt, Spem Offerunt, Metum Indeunt. «quo usque filium Emperoris Obsidebimus?» quis certaminumfinis? Percennione et Vibuleno sacramentum dicturi sumus? Percennius et Vibulenus stipendia militibus, agros emeritis largientur? Denique pro Neronibus et Drusis imperium populi Romani capessent? quin potius, ut novissimi in culpam, ita primi ad paenitentiam sumus? tarda sunt quae in commune expostulantur: privatam gratiam statim mereare, statim recipias». commotis per haec mentibus et inter se подозреваемых, тиронем ветерано. легионем – легион-диссоциант. tum redire paulatim amor obsequii: omittunt portas, Signa Unum in locum principio seditionis congregata suas in sedes Referunt. [29] Drusus orto die et vocata contione, quamquam rudis dicendi, nobilitate ingenita incusat Priora, probat praesentia; negat se террор и минис винчи: флексос ад скромиам си видеат, си предложения аудиат, писания патри ут плакатус легионум пресе эксциперет. orantibus rursum idem Blaesus et L. Aponius, eques Romanus e cohorte Drusi, Iustusque Catonius, primi ordinis centurio, ad Tiberium mittuntur. certatum inde cententiis, cum allii opperendos legatos atque interim comitate permulcendum militem censerent, alii fortioribus remediis agendum: nihil in vulgo modicum; terrere ni paveant, ubi pertimuerint inpune contemni: dum suerstitio urgeat, adiciendos ex duce metus sublatis seditionis auctoribus. Promptum ad asperiora ingenium Druso Erat: vocatos Vibulenum et Percennium interfici iubet. tradunt plerique inter tabernaculum ducis obrutos, alii corpora extra vallum abiecta ostentui. [30] Tum ut quisque praecipuus turbator conquisiti, et pars, extra castra palantes, a centurionibus aut praetoriarum cohortium militibus caesi: quosdam ipsi manipuli documentum fidei tradidere. auxerat militum curas praematura hiems imbribus continuis adeoque saevis, но не egredi tentoria, congregari inter se, vix tutari Signa Possent, Quae Turbo Atque Unda Raptabantur. durabat et formido caelestis irae, nec frustra adversus impios hebesceresidera, ruere tempestates: non aliud malorum levamentum, quam si linquerent castra infausta temerataque et soluti piaculo suis quisque hibernis redderentur. primum Octava, dein quinta decuma legio rediere: noanus opperiendas Tiberii epistulas clamitaverat, mox desolatus aliorum discessione imminentem necessitatem sponte praevenit. et Drusus non exspectato legatorum regressu, quia praesentia satis conse derant, in urbem rediit. [31] Isdem Ferme diebus isdem causis Germanicae legiones turbatae, quanto plures tanto насильственный, et magna spe for ut Germanicus Caesar imperium alterius pati nequiret Daretque se legionibus vi sua cunctatracturis. дуэт apud ripam Rheni exercitus erant: cui nomen Superiori sub C. Silio legato, универем A. Caecina curabat. режим summae rei penes Germanicum agendo Galliarum censui tum Intentum. sed quibus Silius moderabatur, mente ambigua fortunam seditionis Aliae Speculabantur: неполноценные упражнения миль в рабиеме, выпадение est, orto ab unetvicesimanis quintanisque initio, et tractis prima quoque ac vicesima legionibus: nam isdem aestivis in finibus Vbiorum habebantur per otium aut levia муния. igitur Audito Fine Augusti vernacula multitudo, nuper acto in urbe dilectu, lasciviae sueta, нетерпимые труды, implere ceterorum грубые анимос: venisse tempus quo ветерани зрелой миссии, iuvenes largiora stipendia, cuncti modum miseriarum exposcerent saevitiamque centurionum ulciscerentur. non unus haec, ut Pannonicas inter legiones Percennius, nec apud trepidas militum auris, alios validiores exercitus respicientium, sed multa seditionis ora vocesque: sua in manu sitam rem Romanam, suis victoriis augeri rem publicam, in suum cognomentum adcisci imperatores. [32] Nec legatus obviam ibat: quippe plurium vaecordia Constantiam Exemerat. раскаялись в лимфатических узлах гладииса при вторжении центурионов: ea vetustissima militaribus odiis materies et saeviendi principium. prostratos verberibus mulcant, sexageni Singulos, ut numerum centurionum adaequarent: tum musculsos laniatosque et partim exanimos ante vallum aut in amnem Rhenum proiciunt. Септимий cum perfugisset ad tribunal pedibusque Caecinae advolveretur, eo usque flagitatus est donec ad exitium dederetur. Кассий Херея, mox caede Гай Цезарь memoriam apud posteros adeptus, tum adulescens et animiferox, inter obstantis et Armatos Ferro viam patefecit. non tribunus ultra, non castrorum praefectus ius obtinuit: vigilias, Stationes, et si qua alia praesens usus indixerat, ipsi partyebantur. id militaris animos altius coniectantibus praecipuum indicium magni atque inplacabilis motus, quod neque disiecti nec paucorum инстинкту, set pariter ardescerent, pariter silerent, tanta aequalitate et Constantia ut regi crederes. [33] Interea Germanico per Gallias, ut diximus, census Accipienti Extraisse Augustum Adfertur. neptem eius Agrippinam in matrimonio pluresque ex ea liberos habebat, ipse Druso fratre Tiberii genitus, Augustae nepos, set anxius occultis in se patrui aviaeque odiis quorum causae acriores quia iniquae. quippe Drusi magna apud populum Romanum memoria, credebaturque, si rerum potitus foret, libertatem redditurus; unde in Germanicum в пользу et spes eadem. nam iuveni Civile Ingenium, Mira Comitas et Diversa Ab Tiberii Sermone Vultu, Adrogantibus et Obscuris. акцептант мулиебрес правонарушения новеркалибус Ливиа в Агриппинам стимулис, atque ipsa Агриппина пауло коммотиор, nisi quod castitate et mariti amore quamvis indomitum animum in bonum vertebat. [34] Sed Germanicus quanto summae spei propior, tanto impensius pro Tiberio niti. Sequanos proximos et Belgarum civitates in verba eius adigit. dehinc audo legionum tumultu raptim profectus obvias extra castra habuit, deiectis in terram oculis velut paenitentia. postquam vallum iniit dissoni questus audiri coepere. et quidam prensa manu eius per speciem exosculandi inseruerunt digitos ut vacua dentibus ora contingeret; alii curvata senio membra ostendebant. adsistentem contionem, quia permixta videbatur, discedere in manipulos iubet: sic melius Audituros responsum; vexilla praeferri ut id saltem discerneret cohortis: tarde obtemperavere. Tunc a veneratione Augusti Orsus flexit ad victorias Triumosque Tiberii, praecipuis laaudibus celebrans quae apud Germanias illis cum legionibus pulcherrima fecisset. Italiae inde consensum, Galliarum fidem extollit; nil usquam turbidum aut discors. Silentio Haec vel Murmure Modico Audita Sunt. [35] Vt seditionem attigit, ubi strictia militaris, ubi veteris disciplinae decus, quonam tribunos, quo centuriones exegissent, rogitans, nudant universi corpora, cicatrices ex vulneribus, verberum notas exprobrant; mox indiscretis vocibus pretia Vacationum, angustias stipendii, duritiam operum ac propriis nominibus incusant vallum, fossas, pabuli materiae lignorum adgestus, et si qua alia ex necessitate aut adversus otium castrorum quaeruntur. atrocissimus ветеранорум крик oriebatur, qui tricena aut supra stipendia numerantes, mederetur fessis, neu mortem in isdem Laboribus, sed Finem tam exercitae militiae neque inopem requiem orabant. fuere etiam qui legatam a divo Augusto pecuniam reposcerent, faustis in Germanicum ominibus; et si vellet Imperial Promptos ostentavere. tum vero, quasi scelere contaminaretur, praeceps tribunali desiluit. противник abeunti Arma, minitantes, ni regrederetur; at ille moriturum potius quam fidem exueret clamitans, железо a latere diripuit elatumque deferebat in pectus, ni proximi prensam dextram vi attinuissent. extrema et conglobata inter se pars contionis ac, vix credibile dictu, quidamsinguli propius incedentesferiret hortabantur; et Miles nomine Calusidius strictum obtulit Gladium, addito acutiorem esse. saevum id malique moris etiam Furentibus visum, ac spatium fuit quo Caesar ab amicis in tabernaculum raperetur. [36] Consultatum ibi de remedio; etenim nuntiabatur parari legatos qui Superiorem Exercitum ad causam andem traherent; destinatum excidio Vbiorum oppidum, imbutasque praeda manus в направлении direptionem Galliarum erupturas. augebat metum gnarus Romanae seditionis et, si omitteretur ripa, invasurus hostis: at si auxilia et socii adversum abscedentis legiones Armarentur, Civile Bellum Suscipi. periculosa severitas, flagitiosa largitio: seu nihil militi sive omnia concedentur in ancipiti res publica. igitur volutatis inter serationibus placitum ut epistulae nomine principis scriberentur: Missionem dari vicena stipendia Meritis, exauctorari qui sena dena fecissent ac retineri sub vexillo ceterorum inmunes nisi propulsandi hostis, legata quae petiverant exsolvi duplicarique. [37] Чувствительность миль к tempus conficta statimque flagitavit. Миссия для зрелых трибун, большие различия в зимней спячке. non abscessere quintani unetvicesimanique donec isdem in aestivis Contracta ex viatico amicorum ipsiusque Caesaris pecunia persolveretur. primam ac vicesimam legiones Caecina legatus in civitatem Vbiorum reduxit turpi agmine cum fisci de Emperore rapti inter Signa interque aquilas veherentur. Germanicus Superiorem ad exercitum profectus secundam et tertiam decumam et sextam decumam legiones nihil cunctatas sacramento adigit. quartadecumani paulum dubitaverant: pecunia et Missio Quamvis Non flagitantibus oblata est. [38] В Chaucis coeptavere seditionem praesidium agitantes vexillarii discordium legionum et praesenti duorum militum supplicio paulum repressi sunt. iusserat id M'. Ennius castrorum praefectus, bono magis exemplo quam concesso iure. deinde intumescente motu profugus repertusque, postquam intutae latebrae, praesidium ab audacia mutuatur: non praefectum ab iis, sed Germanicum ducem, sed Tiberium Emperorem violari. simul exterritis qui obstiterant, raptum vexillum ad ripam vertit, et si quis agmine decessisset, pro Desertore for clamitans, reduxit in hiberna turbidos et nihil ausos. [39] Interea legati ab senatu regressum iam apud aram Vbiorum Germanicum adeunt. duae ibi legiones, prima atque vicesima, ветеранская нупер мисси суб vexillo hiemabant. pavidos et conscientia vaecordes intrat metus venisse patrum iussu qui inrita facerent quae для выражения седиционема. utque mos vulgo quamvis falsis reum subdere, Munatium Plancum consulatu functum, principem legationis, auctorem senatus Consulti incusant; et nocte concubia vexillum in domo Germanici situm flagitare occipiunt, concursuque ad ianuam facto moliuntur foris, extractum cubili Caesarem tradere vexillum Intinto mortis metu subigunt. mox vagi per vias obvios habuere legatos, Audita Consternatione Ad Germanicum Tendentis. ingerunt contumelias, caedem parant, Planco maxime, quem dignitas fuga impediverat; neque aliud periclitanti subsidium quam castra primae legionis. illic Signa et Aquilam Amplexus Religione sese tutabatur, ac ni aquilifer Calpurnius vim extremam arcuisset, rarum etiam inter hostis, legatus populi Romani Romanis in castris sanguine suo altaria deum commaculavisset. luce demum, postquam dux et Miles et facta noscebantur, ingressus castra Germanicus perduci ad se Plancum imperat recepitque в трибунале. tum Fatalem increpans rabiem, neque militum sed deum ira resurgere, cur venerint legati aperit; ius legationis atque ipsius Planci Gravem et immeritum casum, одновременно квантовый dedecoris adierit legio, facunde miseratur, attonitaque magis quam quieta contione legatos praesidio auxiliarium equitum dimittit. [40] Eo in metu Doesre Germanicum omnes quod non ad Superiorem exercitum pergeret, ubi obsequia et contra rebellis auxilium: satis superque Missione et pecunia et mollibus Consultis peccatum vel si vilis ipsi salus, cur filium parvulum, cur gravidam coniugem inter furentis et omnis humani iuris violatores хаберет? illos saltem avo et rei publicae redderet. diu cunctatus aspernantem uxorem, cum se divo Augusto ortam neque degenerem ad pericula testaretur, postremo uterum eius et communem filium multo cum fletu complexus, ut abiret perpulit. incedebat muliebre et miserabile agmen, profuga ducis uxor, parvulum sinu filium gerens, lamentantescircum amicorum coniuges quae simul trahebantur nec minus tristes qui manebant. [41] Non florentis Caesaris neque suis in castris, sed velut in urbe victa facies gemitusque ac planctus etiam militum auris oraque advertere: progrediuntur contuberniis. quis ille flebilis sonus? что там грустно? feminas inlustris, non centurionem ad tutelam, non militem, nihil imperatoriae uxoris aut comitatus soliti: pergere ad Treviros [et] externae fidei. pudor inde et miseratio et patris Agrippae, Augusti avi memoria, socer Drusus, ipsa insigni fecunditate, praeclara pudicitia; Iam infans in castris genitus, in contubernio legionum eductus, quem militari vocabulo Caligulam appellabant, quia plerumque ad concilianda vulgi studia eo tegmine pedum induebatur. sed nihil aeque flexit quam invidia в Тревиросе: orant obsistunt, rediret maneret, pars Agrippinae eventantes, plurimi ad Germanicum regressi. isque ut Erat Recens Dolore et ira apudcircfusos ita coepit. [42] «Non mihi uxor aut filius patre et re publica cariores sunt, sed illum quidem sua maiestas, imperium Romanum ceteri exercitus Defent. coniugem et liberos meos, quos pro gloria вестра libens ad exitium Offerrem, nunc procul afurentibus summoveo, ut quidquid istud sceleris imminet, meo tantum sanguine pietur, neve occisus Augusti pronepos, interfecta Tiberii nurus nocentiores vos faciant. quid enim per hos dies inausum intemperatumve vobis? quod nomen huic coetui dabo? militesne appellem, qui filium Imperialis Vestri Vallo et Armis Circledistis? civis, quibus tam proiecta senatus auctoritas? Hostium quoque ius et Sacra Legationis et fas gentium rupistis. divus Iulius seditionem exercitus verbo uno compescuit, Quirites vocando qui Sacramentum eius detrectabant: divus Augustus vultu et aspectu Actiacas legiones exterruit: nos ut nondum eosdem, ita ex illis ortos si Hispaniae сирийские мили aspernaretur, tamen mirum et indignum Erat. primane et vicesima legiones, illa Signis a Tiberio Acceptis, tu tot proeliorum socia, tot praemiis aucta, egregiam duci Vestro Gratiam Refertis? hunc ego nuntium patri laeta omnia aliis e provinciis audientiferam? ипсиус тиронес, ипсиус ветеранос не миссионер, нон пекуния сатиатос: hic tantum interfici centuriones, eici tribunos, includi legatos, infecta sanguine castra, flumina, meque precariam animam inter infensos trahere. [43] «Cur enim primo contionis die Ferrum Ilud, quod pectori meo infigere parabam, detraxistis, o inprovidi amici?» melius et amantius ille qui Gladium Offerebat. cecidissem certe nondum tot flagitiorum exercitu meo conscius; legissetis ducem, qui meam quidem mortem inpunitam sineret, Vari tamen et trium legionum ulcisceretur. neque enim di sinant ut Belgarum quamquam Offerentium decus istud et claritudo sit subvenisse Romano Nomini, Compressisse Germaniae populos. Туа, дайв Огюст, caelo recepta mens, tua, pater Druse, imago, tui memoria isdem istis cum militibus, quos iam pudor et gloria intrat, eluant Hanc Maculam irasque Civilis in Exitium Hostibus Vertant. vos quoque, quorum alia nunc ora, alia pectora contueor, si legatos senatui, obsequium imperatori, si mihi coniugem et filium redditis, дискедит а контакту ac dividite turbidos: id stabile ad paenitentiam, id fidei vinculum erit». [44] Supplices ad haec et vera exprobrari fatentes orabant puniret noxios, ignosceret lapsis et duceret in hostem: revocaretur coniunx, rediret legionum alumnus neve obses Gallis traderetur. reditum Agrippinae excusavit ob inminentem partum et hiemem: venturum filium: cetera ipsi exsequerentur. discurrunt mutati et seditiosissimum quemque vinctos trahunt ad legatum legionis primae C. Caetronium, qui iudicium et poenas desingulis в hunc modum exercuit. stabant pro contione legiones destrictis Gladiis: reus in Offeru per tribunum ostendebatur: si nocentem adclamaverant, praeceps datus trucidabatur. et gaudebat caedibus миль tamquam semet absolveret; nec Caesar arcebat, quando nullo ipsius iussu penes eosdem saevitia facti et invidia Erat. secuti examplum ветерани имел множество постов в Raetiam mittuntur, specie defendae provinciae ob imminentis Suebos ceterum ut avellerentur castris trucibus adhuc non minus asperitate remedii quam sceleris memoria. центурионатум inde egit. Citatus ab imperatore nomen, ordinem, patriam, numerum stipendiorum, quae strenue in proeliis fecisset, et cui erant, dona militaria edebat. Si tribuni, si legio industriam industriam quance ad proaverant, retinebat ordinem: ubi avaritiam autroughlitatem consensu obiectavissent,solvebatur milia. [45] У Sic compositis praesentibus мелкие родинки превосходят фероциам quintae и unetvicesimae legionum, sexagesimum apud lapidem (loco Vetera nomen est) hibernantium. nam primi seditionem coeptaverant: atrocisslmum quodque facinus horum manibus patratum; nec poena commilitonum exterriti nec paenitentia conversi iras retinebant. Igitur Caesar Arma Classem Socialos Demitre Rheno Parat, si Imperium Detrectetur, Bello Certaturus. [46] At Romae nondum cognito qui fuisset exitus в Иллирике, et legionum Germanicarum motu Audito, trepida civitas incusare Tiberium quod, Dum patres et plebem, инвалида и инермия, cunctatione ficta ludificetur, dissideat interim Miles neque duorum adulescentium Nondum Adulta auctoritate Comprimi тихо. ire ipsum et opponere maiesstatem Emperoriam debuisse cessuris ubi principem longa experientia eundemque severitatis et munificentiae summum vidissent. an Augustum fessa aetate totiens в Germanias commeare potuisse: Tiberium vigentem annis sedere in senatu, verba patrum cavillantem? satis prospectum Urbanae servituti: militaribus animis adhibenda fomenta ut Ferre Peacem Velint. [47] Immotum adversus eos sermones fixumque Тиберио fuit non omittere caput rerum neque se remque publicam in casum Dare. multa quippe et diversa angebant: validior per Germaniam exercitus, propior apud Pannoniam; ille Galliarum opibus subnixus, hic Italiae inminens: quos igitur anteferret? ac ne postpositi contumelia incenderentur. at per filios pariter adiri maestate salva, cui maior e longinquo reverentia. simul adulescentibus excusatum quaedam ad patrem reicere, германское сопротивление aut Druso posse a se mitigari vel infringi: quod aliud subsidium si Emperorem sprevissent? ceterum ut iam iamque iturus legit comites, conquisivit impedimenta, adornavit navis: mox hiemem aut negotia varie causatus primo prudentis, dein vulgum, diutissime provincias fefellit. [48] У Германика, quamquam Contracto Exercitu et Parata in Defores ultione, dandum Adhuc Spatium ratus, Si Recenti Exemplo sibi Ipsi Consulerent, Praemittit Litteras Ad Caecinam, venire se valida Manu Ac, ni Supplicium in Malos Praesumant, Usurum promisca caede. eas Caecina aquiliferissigniferisque et quod maxime castrorum искренний эрат occulte recitat, utque cunctos infamiae, se ipsos morti eximant hortatur: nam in темп причин и заслуг spectari, ubi bellum inruat невиновных ac noxios iuxta cadere. illi temptatis quos idoneos rebantur, postquam maiorem legionum partem in officio vident, de cententia legati statuunt tempus, quo foedissimum quemque et seditioni Promptum Ferro Invadant. Tunc Signo Inter Se Dato Inrumpunt Contubernia, Trucidant ignaros, nullo nisi consciis noscente quod caedis initium, quis finis. [49] Diversa omnium, quae umquam Accidere, Civilium Armrum Facies. non proelio, non adversis e castris, sed isdem e cubilibus, quos simul vescentis dies, simul quietos nox habuerat, discedunt in partis, ingerunt tela clamor vulnera sanguis palam, causa in occulto; так далее для регистрации. et quidam bonorum caesi, postquam intellecto in quos saeviretur pessimi quoque Arma Rapuerant. neque legatus aut tribunus moderator adfuit: permissa vulgo licentia atque ultio et satietas. mox ingressus castra Germanicus, немедицинские иллюзии plurimis cum lacrimis sed cladem appellans, cremari corpora iubet. Truces etiam tum animos cupido involat eundi in hostem, piaculum Furoris; nec aliter posse placari commilitonum manis quam si pectoribus impiisчестная уязвимая сторона акцеписсент. sequitur ardorem militum Caesar iunctoque ponte tramittit duodecim milia e legionibus, sex et viginti socias cohortis, Octo equitum, увы, quarum ea seditione intemperata скромность fuit. [50] Laeti neque procul Germani agitabant, dum iustitio ob amissum Augustum, post discordiis attinemur. at Romanus agmine propero silvam Caesiam limitemque a Tiberio coeptum scindit, castra in limite locat, frontem ac tergum vallo, Latera concaedibus munitus. Inde Saltus Obscuros Permeat Consultatque ex duobus itineribus breve et solitum sequatur an inpeditius et intemptatum eoque hostibus in cautum. delecta longiore via cetera adcelerantur: etenim attulerant exploratores festam eam Germanis noctem ac sollemnibus epulis ludicram. Caecina cum expeditis cohortibus praeire et obstantia silvarum amoliri iubetur: legiones modico Intervallo Sequuntur. iuvit noxsideribus inlustris, ventumque ad vicos Marsorum etcircdataestationes stratis etiam tum per cubilia propterque mensas, nullo metu,non antepositi vigiliis: adeo cuncta incuria disiecta erant neque belli timor, ac ne pax quidem nisi languida et soluta inter temulentos. [51] Caesar avidas legiones quo latior populatio foret quattuor in cuneos dispertit; quinquaginta milium spatium Ferro flammisque Pervastat. non sexus, non aetas miserationem attulit: profana simul et Sacra et celeberrimum illis gentibus templum quod Tanfanae vocabant Solo aequantur. sine vulnere milites, qui semisomnos, inermos aut palantis ceciderant. excivit ea caedes Bructeros, Tubantes, Vsipetes, saltusque, per quos exercitui regressus, insedere. quod gnarum duci incessitque itineri et proelio. pars equitum и auxiliariae cohortes ducebant, mox prima legio, et mediis impedimentis sinistrum latus unetvicesimani, dextrum quintani Clausere, vicesima legio terga Firmavit, post ceterisociarum. Если вы сделаете это, сделайте все возможное для того, чтобы съесть соль, иммоти, деин латера и фронтем модице адсултантес, чтобы вы могли столкнуться с новичками. turbabanturque densis Germanorum catervis leves cohortes, cum Caesar advectus ad vicesimanos voce magna hoc illud tempus obliterandae seditionis clamitabat: pergerent, proparent culpam in decus vertere. exarsere animis unoque impetu perruptum hostem redigunt in aperta caeduntque: simul primi agminis copiae evasere silvas castraque communivere. Quietum Inde Iter, Fidensque Recentibus AC Priorum Oblitus Miles in Hibernis locatur. [52] Nuntiata ea Tiberium laetitia curaque adfecere: gaudebat oppressam seditionem, sed quod largiendis pecuniis et Missione festinata Favoritem Militum Quaesivisset, Bellica quoque Germanici Gloria Angebatur. rettulit tamen ad senatum de rebus gestis multaque de virtute eius memoravit, magis in speciem verbis adornata quam ut penitus centire crederetur. paucioribus Drusum et Finem Illyrici motus laudavit, sed intior et fida oratione. cunctaque quae Germanicus indulserat servavit etiam apud Pannonicos exercitus. [53] Eodem anno Iulia supremum diem obiit, ob impudicitiam olim a patre Augusto Pandateria insula, mox oppido Reginorum, qui Siculum fretum accolunt, clausa. fuerat in matrimonio Tiberii florentibus Gaio et Lucio Caesaribus spreveratque ut inparem; nec alia tam intima Tiberio causa cur Rhodum abscederet. Империум адептус эксторрем, позор и пост интерфектум Постумум Агриппам омнис spei egenam inopia ac tabe longa peremit, obscuram for necem longinquitate exilii ratus. par causa saevitiae в Sempronium Gracchum, qui familia nobili, sollers ingenio et prave facundus, andem Iuliam в браке с Марсиями Агриппами temeraverat. не является либидини конечным: traditam Tiberio pervicax прелюбодеяние contumacia et odiis in maritum accendebat; Litteraeque Quas Iulia Patri Augusto cum Insectatione Tiberii scripsit a Graccho Compositae Credebantur. igitur amotus Cercinam, Africi maris insulam, quattuordecim annis exilium toleravit. Tunc milites ad caedem Missi invenere in selecteditoris nihil laetum opperientem. quorum adventu breve tempus petivit ut suprema mandata uxori Alliariae per Litteras Daret, cervicemque percussoribus obtulit; Constantia mortis haud in dignus Sempronio nomine vita degeneraverat. quidam non Roma eos milites, sed ab L. Asprenate pro consule Africae Missos tradidere auctore Tiberio, qui famam caedis posse in Asprenatem verti frustra speraverat. [54] Idem annus novas caerimonias accepit addito sodalium Augustalium sacerdotio, ut quondam Titus Tatius retinendis Sabinorum saris sodalis Titios instituerat. sorte ducti e primoribus civitatis unus et viginti: Тиберий Друз que et Claudius et Germanicus adiciuntur. ludos Augustalis tunc primum coeptos turbavit discordia ex certamine histrionum. indulserat ei ludicro Auaustus, dum Maecenati obtemperat effuso in amorem Bathylli; neque ipse abhorrebat talibus studiis, et Civile rebatur misceri voluptatibus vulgi. alia Tiberio morum via: sed populum per tot annos molliter habitum nondum audebat ad duriora vertere. [55] Друзо Цезарь К. Норбано консулибус децернитур Германико триумфальный маненте белло; quod quamquam in aestatem summa ope parabat, initio veris et repentino в Chattos excursu praecepit. nam spes incesserat dissidere hostem in Arminium ac Segestem, insignem utrumque perfidia in nos aut fide. Arminius turbator Germaniae, Segestes parari rebellionem saepe alias et suremo convivio, post quod in Arma Itum, aperuit suasitque Varo ut se et Arminium et ceteros proceres vinciret: nihil ausuram plebem principibus amotis; atque ipsi tempus for quo crimina et innoxios распознать. sed Varus fato et vi Armini cecidit; Segestes quamquam consensu gentis in bellumtractus discors manebat, auctis privatim odiis, quod Arminius filiam eius alii pactam rapuerat: gener invisus inimici soceri; Queque apud concordes vincula caritatis, incitamenta irarum apud inrensos erant. [56] Igitur Germanicus quattuor legiones, quinque auxiliarium milia et tumultuarias catervas Germanorum cis Rhenum colentium Caecinae tradit; totidem legiones, duplicemsociarum numerum ipse ducit, positoque castello super Vestigia Paterni Praesidii in monte Tauno expeditum exercitum in Chattos rapit, L. Apronio ad munitiones viarum et fluminum relicto. nam (rarum illi caelo) siccitate et amnibus modicis inoffensum iter propaverat, imbresque et fluminum auctus regredienti metuebantur. sed Chattis adeo inprovisus advenit, ut quod imbecillum aetate ac sexu statim captum aut trucidatum sit. iuventus flumen Adranam nando трамизерат, романский pontem coeptantis arcebant. dein tormentis sagittisque pulsi, temptatis frustra condicionibus pacis, cum quidam ad Germanicum perfugissent, reliqui omissis pagis vicisque in silvas disperguntur. Цезарь incenso Mattio (id genti caput) aperta populatus vertit ad Rhenum, но не auso hoste terga abeuntium Lacessere, quod illi moris, quotiens astu magis quam per formidinem cessit. fuerat animus Cheruscis iuvare Chattos, sed exterruit Caecina huc illuc Ferens Arma; et Marsos congredi ausos prospero proelio cohibuit. [57] Neque multo post legati a Segeste venerunt auxilium orantes adversus vim Popularium a quis circedebatur, validiore apud eos Arminio quoniam bellum suadebat: nam barbaris, quanto quis audacia Promptus, tanto magis fidus rebusque motis potior habetur. addiderat Segestes legatis filium, nomine Segimundum: sed iuvenis conscientia cunctabatur. quippe anno quo Germaniae descivere sacerdos apud aram Vbiorum creatus ruperat vittas, profugus ad rebellis. adductus tamen in spem clementiae Romanae pertulit patris mandata benigneque, кроме cum praesidio Gallicam в ripam Missus est. Germanico pretium fuit Convertere Agmen, pugnatumque in obsidentis, et ereptus Segestes Magna cum propinquorum et clientium manu. inerant feminae nobiles, inter quas uxor Arminii eademque filia Segestis, mariti magis quam Parentis animo, neque victa in lacrimas neque voce suplex; сжимает внутри пазухи манибус беременной матки intuens. Ferebantur et spolia Varianae cladis, plerisque eorum qui tum in deditionem veniebant praedae data: simul Segestes ipse, ingens visu et memoria bonae societatis inpavidus. [58] Verba eius in hunc modum fuere: «non hic mihi primus erga populum Romanum fidei et Constantiae dies. ex quo a divo Augusto civitate donatus sum, amicos inimicosque ex veris utilitatibus delegi, neque odio patriae (quippe proditores etiam iis quos anteponunt invisi sunt), verum quia Romanis Germanisque idem conducere etpacem quam bellum probam. ergo raptorem filiae meae, violatorem foederis Vestri, Arminium apud Varum, qui tum exercitui praesidebat, reum feci. dilatus segnitia ducis, quia parum praesidii in legibus Erat, ut me et Arminium et conscios vinciret flagitavi: testis illa nox, mihi utinam potius novissima! Quae secuta sunt defleri magis quam deferi possunt: ceterum et inieci catenas Arminio et a factione eius iniectas perpessus sum. atque ubi primum tui copia, vetera novis et quieta turbidis antehabeo, neque ob praemium, sed ut me perfidia exsolvam, simul genti Germanorum idoneus conciliator, si paenitentiam quam perniciem maluerit. pro iuventa et errore filii veniam precor: filiam necessitate huc adductam fator. tuum erit Consultare utrum praevaleat quod ex Arminio concepit an quod ex me genita est». Цезарь clementi responso liberis propinquisque eius incolumitatem, ipsi sedem vetere in provincia pollicetur. Exercitum Reduxit Nomenque Imperatoris Auctore Tiberio Acceptit. Arminii uxor virilis sexus stirpem edidit: Educatus Ravennae puer quo mox ludibrio конфликтутус сидят во временном воспоминании. [59] Fama dediti benigneque, кроме Segestis vulgata, ut quibusque bellum invitis aut cupientibus Erat, spe vel dolore Accipitur. Arminium super insitam richiam rapta uxor, subiectus servitio uxoris матка vaecordem agebant, volitabatque per Cheruscos, Arma в Segestem, Arma в Caesarem Poscens. neque proris temperabat: egregium patrem, magnum Emperorem, fortem exercitum, quorum tot manus unam mulierculam avexerint. sibi tres legiones, totidem legatos procubuisse; Non Enim se proditione neque adversus feminas gravidas, sed palam adversus Armatos bellum pathare. cerni adhuc Germanorum in lucis Signa Romana, quae dis patriis suspenderit. coleret Segestes victam ripam, redderet filio sacerdotium hominum: Germanos numquam satis excusaturos quod inter Albim et Rhenum virgas et securis et togam viderint. aliis gentibus ignorantia imperi Romani inexperta esse supplicia, nescia tributa: quae quoniam exuerint inritusque disesserit ille inter numina dicatus Augustus, ille delectus Tiberius, ne inperitum adulescentulum, ne seditiosum exercitum pavescerent. si patriam Parentes antiqua mallent quam domi nos et Colonias Novas, Arminium potius gloriae ac libertatis quam Segestem flagitiosae servitutis ducem sequerentur. [60] Conciti per haec non modo Cherusci, sed conterminae gentes,tractusque in partis Inguiomerus Arminii patrus, vetere apud Romanos auctoritate; unde major Caesari metus. et ne bellum mole una ingrueret Caecinam cum Quadaginta cohortibus Romanis distrahendo hosti per Bructeros ad flumen Amisiam mittit, equitem Pedo praefectus finibus Frisiorum ducit. ipse inpositas navibus quattuor legiones per lacus vexit; одновременно pedes eques classis apud praedictum amnem convenere. Chauci cum auxilia pollicerentur, in commilitium adsciti sunt. Bructeros sua urentis expedita cum manu L Stertinius Missu Germanici fudit; interque caedem et praedam Repperit undevicesimae legionis aquilam cum Varo amissam. ductum inde agmen ad ultimos Bructerorum, Quantque Amisiam et Lupiam Amnis Inter Vasstatum, Haud Procul Teutoburgiensi Saltu in quo Reliquiae Vari legionumque insepultae dicebantur. [61] Igitur cupido Caesarem invadit Solvendi Suprema militibus ducique, Permoto ad Miserationem omni qui aderat exercitu ob propinquos, amicos, denique ob casus bellorum et sortem hominum. Praemisso Caecina ut occulta saltuum scrutaretur pontesque et aggeres umido paludum et Fallacibus Campis inponeret, Incedunt maestos locos visuque ac memoria deformis. prima Vari castra lato ambitu et dimensis principiis trium legionum manus ostentabant; dein semiruto vallo, humili fossa accisae iam reliquiae consedisse intellegebantur: medio Campi albentia ossa, ut fugerant, ut restiterant, disiecta vel aggerata. adiacebant fragmina telorum equorumque artus, simul truncis arborum antefixa ora. Lucis propinquis barbarae arae, apud quas tribunos ac primorum ordinum centuriones mactaverant. et cladis eius superstites, pugnam aut vincula elapsi,refebant hic cecidisse legatos, illic raptas aquilas; primum ubi vulnus Varo adactum, ubi infelici dextera et suo ictu mortem invenerit; quo tribunali contionatus Arminius, quot patibula captivis, quae scrobes, utquesignis et aquilis per superbiam inluserit. [62] Igitur Romanus qui aderat exercitus sextum post cladis annum trium legionum ossa, nullo noscente Alias Reliquias an suorum humo tegeret, omnis ut coniunctos, ut consanguineos, aucta in hostem ira, maesti simul et infensi condebant. primum extruendo tumulo caespitem Caesar posuit, gratissimo munere in defunctos et praesentibus doloris socius. quod Tiberio haud probatum, seu cuncta Germanici in deterius trahenti, sive exercitum Imagine caesorum insepultorumque tardatum ad proelia et formidolosiorem hostium credebat; neque Emperorem auguratu et vetustissimis caerimoniis praeditum adtrectare Feralia debuisse. [63] Sed Germanicus cedentem in avia Arminium secutus, ubi primum copyia fuit, evehi equites Campumque quem Hostis insederat eripi iubet. Arminius colligi suos et propinquare silvis monitos vertit repente: moxsignum prorumpendi dedit iis quos per saltus occultaverat. tunc nova acie turbatus eques, Missaeque subsidiariae cohortes et fugientium agmine impulsae auxerant consternationem; трудебантурке в палудем гнарам винчентибус, иниквам нескис, ни Цезарь, продукт легионес инструксиссет: террор inde hostibus, fiducia militi; et manibus aequis abscessum. ,mox reducto ad Amisiam exercitu legiones classe, ut ad vexerat, reportat; pars equitumlitore Oceani petere Rhenum iussa; Caecina, qui suum militem ducebat, monitus, quamquam notis itineribus regrederetur, pontes longos quam maturrime superare. angustus - это трамес обширный меж болот и квондам а L. Domitio aggeratus, cetera limosa, tenacia gravi caeno aut rivis incerta erant; circum silvae paulatim adclives, quas tum Arminius inplevit, compendiis viarum et cito agmine onustum sarcinis Armisque Militem cum antevenisset. Caecinae dubitanti quonam modo ruptos vetustate pontes reoneret simulque propulsaret hostem, castra Metari in loco placuit, ut opus et alii proelium inciperent. [64] Barbari perfringere Stationes seque inferre munitoribus nisi Lacessunt,circgrediuntur, возникновение: misceturoperantium bellantiumque clamor. et cuncta pariter Romanis adversa, locus uligine profunda, idem ad gradum instabilis, procedentibus lubricus, corpora gravia loricis; neque librare Pila Inter Undas Poterant. contra Cheruscis sueta apud paludes proelia, procera membra, hastae ingentes ad vulnera facienda quamvis procul. nox demum inclinantis iam legiones adversae pugnae exmit. Germani obspera indefessi, ne tum quidem sumpta quiete, Quantum aquarumcircursgentibus iugis oritur vertere in subiecta, mersaquehumo et obruto quod effectum operis duplicatus militi Labor. Quadragesimum id stipendium Caecina parendi aut imperitandi habebat, secundarum ambiguarumque rerum sciens eoque interritus. igitur futura volvens non aliud reperit quam ut hostem silvis coerceret, donec saucii Quantque gravioris agminis anteirent; nam medio montium et paludum porrigebatur planities, quae tenuem aciem pateretur. deliguntur legiones quinta dextro Lateri, unetvicesima in laevum, primani ducendum ad agmen, vicesimanus adversum secuturos. [65] Nox per diversa inquies, cum barbari festis epulis, laeto cantu aut truci sonore subiecta vallium ac resultantis saltus complerent, apud Romanos недействительный огонь, прерываемые голоса, atque ipsi passim adiacerent vallo, oberrarent tenoriis, insomnes magis quam pervigiles. ducemque terruit dira quies: nam Quintilium Varum sanguine oblitum et paludibus emersum cernere et audire visus est velut vocantem, non tamen obsecutus et manum намерения reppulisse coepta luce Missae in Latera Legiones, metu an contumacia, locum deseruere, capto prope Campo umentia ultra. neque tamen Arminius quamquam libero incursu statim prorupit: sed ut haesere caeno ископаемые препятствия, turbaticircum milites, incertussignorum ordo, utque tali in tempore sibi quisqueproperus et lentae adversum imperia aures, inrumpere Germanos iubet, clamitans 'en Varus eodemque iterum fato vinctae legiones!» simul haec et cum delectis scindit agmen equisque maxime vulnera ingerit. illi sanguine suo et lubrico paludum lapsantes excussis rectoribus disicere obvios, proterere iacentis. plurimus около Aquilas Labor, Quae neque Ferri Adversum Ingruentia Tela Neque Figi limosa Human Poterant. Caecina Dum Sustentat Aciem, suffosso equo delapsuscircveniebatur, ni prima legio sese opposuisset. iuvit hostium aviditas, omissa caede praedam sectantium, enisaeque legiones vesperascente die in aperta et Solida. neque is miseriarumfinis. struendum vallum, petendus agger, amissa magna ex parte per quae egeritur humus aut exciditur caespes; нон тентория манипулис, нон фомента сауциис; infectos caeno aut cruore cibos diventes funestas tenebras et tot hominum milibus unum iam reliquum diem lamentabantur. [66] Forte equus abruptis vinculis vagus et clamore territus quosdam evententium obturbavit. tanta inde consternatio inrupisse Germanos credentium ut cuncti ruerent ad portas, quarum decumana maxime petebatur, aversa hosti et fugientibus tutior. Caecina comperto vanam esse formidinem, cum tamen neque auctoritate neque precibus, ne manu quidem obsistere aut retinere militem quiret, proiectus in limine portae miseratione demum, quia per corpus legati eundum Erat, clausit viam: simul tribuni et centuriones falsum pavorem esse документация. [67] Tunc Contractos in Principia iussosque dicta cum Silentio Accipere Temporis Ac necessitatis Monet. unam in Armis Salutem, sed ea consilio tempanda manendumque intra vallum, donec expugnandi hostis spe propius succederent; mox unique erumpendum: illa eruptione ad Rhenum perveniri. quod si fugerent, pluris silvas, profundas magis paludes, saevitiam Hostium superesse; в victoribus decus gloriam. Quae Domi Cara, Quae in Castris Честность, Memorat; reticuit de adversis. equos dehinc, orsus a suis, legatorum tribunorumque nulla амбиции фортиссимо cuique bellatori tradit, но здравствуйте, mox pedes in hostem вторгшийся. [68] Haud minus inquies Cermanus spe, cupidine et diversis ducum sendentiis agebat, Arminio sinerent egredi egressosque rursum per umida et inpedita survenirent suadente, atrociora Inguiomero et laeta barbaris, ut vallum Armis ambirent: Promptam Exugnationem, plures captivos, incorruptam праедам вперед. igitur orta die proruunt fossas, iniciunt cratis, summa valli prensant, raro super milite et quasi ob metum defixo. postquam haesere munimentis, datur cohortibus Signum cornuaque ac Tubeae concinuere. exim clamore et impetu tergis Germanorumcircumfunduntur, exprobrantes non hic silvas nec paludes, sed aequis locis aequos deos. Hosti facile excidium et paucos ac semermos cogitanti sonus Tubearum, fulgor Armum, quanto inopina tanto maiora offunduntur, cadebantque, ut rebus secundis avidi, ita adversis incauti. Целый Арминий, Inguiomerus post Grave vulnus pugnam deseruere: vulgus trucidatum est, donec ira et dies permansit. nocte demum reversae legiones, quamvis plus vulnerum, eadem ciborum egestas fatigaret, vim sanitatem copias, cuncta in victoria habuere. [69] Penaserat временное обходное упражнение fama et infesto Germanorum agmine Gallias peti, ac ni Agrippina inpositum Rheno pontem solvi prohibuisset, erant qui id fiagitium formidine auderent. sed femina ingens animi munia ducis per eos dies induit, militibusque, ut quis inops aut saucius, Vetem et fomenta dilargita est. tradit C. Plinius Germanicorum bellorum scriptor, stetisse apud principium ponti laudes et grates reversis legionibus habentem. id Tiberii animum altius penetravit: non enim simplicis eas curas, nec adversus externos [studia] militum quaeri. nihil relictum imperatoribus, ubi femina manipulos intervisat, Signa adeat, largitionem temptet, tamquam parum ambitiose filium ducis gregali habitucircerat Caesaremque Caligulam appellari velit. potiorem iam apud exercitus Agrippinam quam legatos, quam duces; conpressam a muliere seditionem, cui nomen principis obsistere non qui verit. Accendebat haec onerabatque Seianus, peritia morum Tiberii odia in longum iaciens, quae reconderet auctaque promeret. [70] В Germanicus legionum, quas navibus vexerat, secundam et quartam decimam itinere terrestri P. Vitellio ducendas tradit, quo levior classis vadoso mari innaret vel reciprocosideret. Вителлий primum iter sicca humo aut modice adlabente aestu quietum habuit: mox inpulsu aquilonis, simulsidere aequinoctii, quo maxime tumescit Oceanus, rapi agique agmen. et opplebantur terrae: eadem freto Litori Campis Facies, neque Discemi Poterant Incerta Ab Solidis, Brevia a Profundis. sternuntur fluctibus, hauriuntur gurgitibus; iumenta, sarcinae, interfluunt exanima corpora, возникновение. permiscentur inter se manipuli, modo pectore, modo ore tenus extantes, aliquando subtracto Solo disiecti aut obruti. non vox et mutui hortatus iuvabant adversante unda; nihil strenuus ab ignavo, sapiens ab inprudenti, consilia a casu Differentre: cuncta pariнасильственная вовлеченностьбантур. тандем Вителлий в редакции enisus eodem agmen subduxit. pernoctavere sine utensilibus, sine igni, magna pars nudo aut mulcato corpore, haud minus Miserabiles quam quos hostiscircsidet: quippe illic etiam fairsae mortis usus, его inglorium exitium. Iux reddidit terram, penetratumque ad amnem [Visurgin], quo Caesar classe contenderat. in positae dein legiones, vagante fama submersas; nec fides salutis, antequam Caesarem exercitumque ridem videre. [71] Ям Стертиний, ad accipiendum in deditionem Segimerum fratrem Segestis praemissus, ipsum et filium eius in civitatem Vbiorum perduxerat. data utrique venia, facile Segimero, cunctantius filio, quia Quintilii Vari corpus inlusisse dicebatur. ceterum adupplenda exercitus Damna Certavere Galliae Hispaniae Italia, quod cuique Promptum, Arma Equos Aurum Offerentes. quorum laudato studio Germanicus, Armis modo et equis ad bellum sumptis, propria pecunia militem iuvit. utque cladis memoriam etiam comitate leniret,circire saucios, facta Singulorum extollere; vulnera intuens alium spe, alium gloria, cunctos adloquio et cura sibique et proelio Firmabat. [72] Decreta eo anno Triumphalia Insignia A. Caecinae, L. Apronio, C. Silio ob res cum Germanico gestas. nomen patris patriae Tiberius, populo saepius ingestum, repudiavit; neque in acta sua iurari quamquam censente senatu permisit, cuncta Mortalium incerta, quantoque plus adeptus foret, tanto se magis in lubrico dictitans. нон тамен идео фациебат фидем цивилис аними; nam legem maiestatis reduxerat, cui nomen apud veteres idem, sed alia in iudicium veniebant, si quis proditione exercitum aut plebem seditionibus, denique Male gesta re publica maestatem populi Romani minuisset: facta ignorebantur, dicta inpune erant. primus Augustus cognitionem de famosis libellis specie legis eius tractavit, commotus Cassii Severi libidine, qua viros feminasque inlustris procacibus scriptis diffamaverat; mox Тиберий, консультант Помпея Macro praetore an iudicia maiestatis redderentur, exercendas leges esse re spondit. hunc quoque asperavere carmina incertis auctoribus vulgata in saevitiam superbiamque eius et discordem cum matre animum. [73] Haud pigebit Referre in Falanio et Rubrio, modicis equitibus Romanis, praetemptata crimina, ut quibus initiis, quanta Tiberii arte gravissimum exitium inrepserit, dein repressum sit, postremo arserit cunctaque corripuerit, noscatur. Falanio obiciebat обвинитель, quod interculturales Augusti, qui per omnis domos in modum colegiorum habebantur, Cassium quendam mimum corpore infamem adcivisset, quodque venditis hortis statuam Augusti simul mancipasset. Rubrio crimini dabatur violatum peruriurio numen Augusti. Quae ubi Tiberio notuere, scripsit consulibus non ideo decretum patri suo caelum, но in perniciem civium — это честь verteretur. Cassium histrionem solitum inter alios eiusdem artis interesse ludis, quos mater sua in memoriam Augusti Sarasset; nec contra religies fieri quod effigies eius, ut alia numinum simulacra, venditionibus hortorum et domuum accedant. ius iurandum perinde aestimandum quam si Iovem fefellisset: deorum iniurias dis curae. [74] Nec multo post Granium Marcellum praetorem Bithyniae quaestor ipsius Caepio Crispinus maiestatis postulavit, subscribente Romano Hispone: qui formam vitae iniit, quam postea celebrem miseriae temporum et audaciae hominum fecerunt. nam egens, ignotus, inquies, dum occultis libellis saevitiae principis adrepit, mox clarissimo cuique periculum facesit, potentiam apud unum, odium apud omnis adeptus dedit examplum, quod secuti ex pauperibus divites, ex contemptis metuendi perniciem aliis ac postremum sibi изобретать. Марцеллум insimulabat sinistros de Tiberio проповедовал habuisse, неизбежное преступление, cum ex moribus principis foedissima quaeque deligeret обвинитель obiectaretque reo. nam quia vera erant, etiam dicta credebantur. addidit Hispo statuam Marcelli altius quam Caesarum sitam и др. в statua amputato capite Augusti effigiem Tiberii inditam. ad quod exarsit adeo, ut rupta taciturnitate proclamaret se quoque in ea causa laturum sendentiam palam et iuratum, quo ceteris eadem necessitas fieret. manebant etiam tum Vestigia morientis libertatis. рисунок Сп. Piso 'quo' inquit 'loco censebis, Цезарь? si primus, habebo quod sequar: si post omnis, vereor ne inprudens dissentiam». permotus his, quantoque incautius efrerverat, paenitentia patiens tulit absolvi reum criminibus maiestatis: de pecuniis repetundis ad рецептраторы itum est. [75] Nec patrum cognitionibus satiatus iudiciis adsidebat in cornu tribunalis, ne praetorem curuli depelleret; multaque eo coram adversus ambitum et potentium preces constituta. sed dum veritilti consulitur, libertas corrumpebatur. inter quae Пий Аврелий, сенатор, questus mole publicae viae ductuque aquarum labefactas aedis suas, auxilium patrum invocabat. resistentibus aerarii praetoribus subvenit Caesar pretiumque aedium Aurelio tribuit, eroandae per faira pecuniae cupiens, quam virtutem diu retinuit, cum ceteras exueret. Propertio Celeri praetorio, veniam ordinis ob paupertatem petenti, decies sestertium largitus est, satis conperto paternas ei angustias esse. temptantis eadem alios probare causam senatui iussit, купидин severitatis in iis etiam quae rite faceret acerbus. unde ceteri Silentium et paupertatem исповедь и beneficio praeposuere. [76] Eodem anno continuis imbribus auctus Tiberis plana urbis stagnaverat; relabentem secuta est aedificiorum et hominum strages. igitur censuit Asinius Gallus ut libri Sibyllini adirentur. Ренуит Тиберий, perinde divina humanaque obtegens; sed remedium coercendi fluminis Ateio Calpitoni et L. Arruntio mandatum. Ахаям ак Македонии онера депрекантис левари в прэсенс проконсулари империо традике Цезарь плакуит. edendisgladiatoribus, quos Germanici fratris ac suo nomine obtulerat, Drusus praesedit, quamquam vili sanguine nimis gaudens; quod [in] vu]gus formidolosum et pater arguisse dicebatur. Cur Abstinuerit Spectaculo ipse, Varie Trahebant; alii taedio coetus, quidam tristitia ingenii et metu conparationis, quia Augustus comiter interfuisset. Non crediderim ad ostentandam saevitiam movendasque populi offensiones concessam filio materiem, quamquam id quoque dictum est. [77] At theatri licentia, proximo Priore anno coepta, gradius tum erupit, occisis non modo e plebe set militibus et centurion, vulnerato tribuno praetoriae cohortis, dum probra in magistratus et dissensionem vulgi prohibent. actum de ea seditione apud patres dicebanturque cententiae, ut praetoribus ius virgarum in histriones esset. intercessit Haterius Agrippa tribunus plebei increpitusque est Asinii Galli oratione, quiete Tiberio, qui ea simulacra libertatis senatui praebebat. valuit tamen intercessio, quia divus Augustusimmunis verberum histriones quondam Responseerat, neque fas Tiberio infringere dicta eius. de modo lucaris et adversus lasciviam fautorum multa decernuntur; ex quis maxime insignia, ne domos pantomimorum senator introiret, ne egredientis in publicum equites Romani cingerent aut alibi quam in theatro spectarentur, et spectantium immodestiam exilio multandi potestas praetoribus fieret. [78] Templum ut incolonia Tarraconensi strueretur Augusto petentibus Hispanis permissum, datumque in omnis provincias examplum. centesimam rerum venalium post bella Civilia institutam deprecante populo edixit Tiberius militare aerarium eo subsidio niti; одновременно импарем онэри рем публичном, ниси вицесимо милитиэ анно ветерани димиттерентур. ita proximae seditionis Male Consulta, quibus sedecim stipendiorum Finem Expresserant, abolita in Postum. [79] Actum deinde in senatu ab Arruntio et Ateio an ob moderandas Tiberis exundationes verterentur flumina et lacus, per quos augescit; Auditaeque Municipiorum et Coloniarum Legationes, orantibus Florentinis ne Clanis solito alveo demotus in amnem Arnum Transferretur idque ipsis perniciem adferret. congruentia his Interamnates disseruere: pessum ituros fecundissimos Italiae Campos, si amnis Nar (id enim parabatur) in rivos diductus supersta gnavisset. nec Reatini silebant, Velinum lacum, qua in Narem effunditur, obstrui recusantes, quippe in adiacentia erupturum; optume rebus Mortium Consuluisse Naturam, Quae Sua Ora Fluminibus, Suos Cursus utque Originem, Ita Finis Dederit; spectandas etiam религиозных социумов, qui Sacra et lucos et aras patriis amnibus dicaverint: quin ipsum Tiberim nolle prorsus Accolis Fluviis Orbatum Minore Gloria Fluere. seu Preces Coloniarum seu Трудные операции sive суеверия ценны, но в соответствии с мнением Pisonis concederetur, qui nil mutandum censuerat. [80] Prorogatur Poppaeo Sabino provincia Moesia, additis Achaia ac Македония. id quoque morum Tiberii fuit, продолжайте империю ac plerosque ad Finem vitae in isdem exercitibus aut iurisdictionibus habere. causae variae traduntur: alii taedio novae curae semel placita pro aeternis servavisse, quidam invidia, ne plures fruerentur; Sunt qui Existiment, ut callidum eius ingenium, ita anxium iudicium; neque enim eminentis virtutes sectabatur, et rursum vitia oderat: ex optimis periculum sibi, a pessimis dedecus publicum metuebat. qua haesitatione postremo eo provectus est ut mandaverit quibusdam provincias, quos egredi urbe non erat passurus. [81] De comitiis consularibus, quae tum primum illo principe ac deinceps fuere, vix quicquamfirmare ausim: adeo diversa non modo apud auctores, sed in ipsius orationibus reperiuntur. modo subtractis candidatorum nominibus originem cuiusque et vitam et stipendia descripsit ut qui forent intellegeretur; aliquando ea quoque означает subtracta candidatos hortatus ne ambitu comitia turbarent, suam ad id curam pollicitus est. plerumque eos tantum apud se professos disseruit, quorum nomina consulibus edidisset; posse et aliosprofiteri, si gratiae aut Meritis Confiderent: speciosa verbis, re inania aut subdola, quantoque maiore libertatis Imagine tegebantur, tanto eruptura ad infensius servitium. LIBER SECVNDVS [1] Sisenna Statilio [Tauro] L. Libone consulibus mota Orientis regna provinciaeque Romanae, initio apud Parthos orto, qui petitum Roma Acceptumque regem, quamvis gentis Arsacidarum, ut externum aspernabantur. это fuit Vonones, obses Augusto datus a Phraate. nam Phraates quamquam depulisset exercitus ducesque Romanos, cuncta venerantium officia ad Augustum verterat partemque prolis Firmandae Amicitiae Miserat, Haud Perinde Nostri Metu Quam Fidei Popularium Diffisus. [2] Post Finem Phraatis et sequentium regum ob internas caedis venere in urbem legati a primoribus Parthis, qui Vononem vetustissimum liberorum eius Accirent. Magnificum id sibi Creditit Caesar auxitque opibus. et accepere barbari laetantes, ut Ferme ad nova Empirea. mox subiit pudor degeneravisse Parthos: petitum alio ex orbe regem, Hostium artibus infectum; iam inter provincias Romanas solium Arsacidarum haberi darique. ubi illam gloriam trucidantium Crassum, exturbantium Antonium, si mancipium Caesaris, tot per annos servitutem perpessum, Parthis imperitet? accendebat dedignantis et ipse diversus a maiorum institutis, raro venatu, segni equorum cura; частное за urbes incederet, lecticae gestamine fastuque erga patrias epulas. inridebantur et Graeci comites ac vilissima utensilium anulo clausa. sedpromti aditus, obvia comitas, ignotae Parthis virtutes, nova vitia; et quia ipsorum moribus Aliana Perinde odium Pravis et Честность. [3] Igitur Artabanus Arsacidarum e sanguine apud Dahas Adultus excitur, primoque congressu fusus reparat viris regnoque potitur. victo Vononi perfugium, Армения fuit, vacua tunc interque Parthorum et Romanas, opes infida ob scelus Antonii, qui Artavasden regem Armeniorum specie amicitiae inlectum, dein catenis oneratum, postremo interfecerat. eius filius Artaxias, memoria patris nobis infensus, Arsacidarum vi seque regnumque tutatus est. occiso Artaxia per dolum propinquorum datus a Caesare Armeniis Tigranes deductusque in regnum Тиберия Нерона. nec Tigrani diuturnum imperium fuit neque liberis eius, quamquam sociatis more externo in matrimonium regnumque. [4] Dein iussu Augusti inpositus Artavasdes et non sine clade nostra deiectus. tum Gaius Caesar componendaeArmeniae deligitur. — это Ариобарзанен, Origine Medum, ob insignem corporis formam et praeclarum animum volentibus Armeniis praefecit. Ариобантана morte fortuita absumpto stirpem eius haud toleravere; temptatoque feminae imperio, cui nomen Erato, eaque brevi pulsa, incerti solutique et magis sine domino quam in libertate profugum Vononen in regnum accipiunt. sed ubi minitari Artabanus et parum subsidii in Armeniis, vel, si nostra vi deferetur, bellum adversus Parthos sumendum Erat, ректор Сирии Кретик Силанус excitum custodiacircumdat, manente luxu et regio nomine. quod ludibrium ut effugere agitaverit Vonones in loco reddemus. [5] Ceterum Tiberio haud ingratum Accidit turbari res Orientis, ut ea specie Germanicum suetis legionibus abstraheret novisque provinciis impositum dolo simul et casibus obiectaret. at ille, quanto acriora in eum studia militum et aversa patrui voluntas, celerandae victoriae Intior, трактаре proeliorum vias et quae sibi tertium iam annum belligeranti saeva vel prospera Evenissent. Fundi Germanos acie et iustis locis, iuvari silvis, paludibus, brevi aestate et praematura hieme; suum militem haud perinde vulneribus quam spatiis itinerum, чертовски броня adfici; fessas Gallias ministandis equis; longum impedimentorum agmen opportunum ad insidias, defensantibus iniquum. при si mare intretur, Promptam ipsis владении и хозяине ignotam, simul bellum maturius incipi legionesque et commeatus pariter vehi; integrum equitem equosque per ora et alveos fluminum media на переднем крае Германии. [6] Igitur huc намеренно, Missis Ad census Galliarum P. Vitellio et C. Antio. Силий и Антей и Цецина фабриканты класси препонунтур. Mille Naves sufficere Visae Propertyaeque, aliae breves, angusta puppi proraque et lato utero, quo facilius fluctus tolerarent; quaedam planae carinis, ut sine noxasiderent; plures adpositis utrimque gubernaculis, converso ut repente remigio hinc vel illinc adpellerent; multae pontibus stratae, super quas tormenta veherentur, simul aptaeferendis equis aut commeatui; velis habiles, citae remis augebantur alacritate militum в виде террора. insula Batavorum in quam convenirent praedicta, ob facilis adpulsus accipiendisque copyis et transmittendum ad bellum opportuna. nam Rhenus uno alveo continuus aut modicas insulascircurveniens apud principium agri Batavi velut in duos amnis dividitur, servatque nomen et richiam cursus, qua Germaniam praevehitur, donec Oceano misceatur: ad Gallicam ripam latior et placidior adfluens (verso cognomento Vahalem accolae dicunt), mox id quoque vocabulum mutat Mosa flumine eiusque inmenso ore eundem в Oceanum effunditur. [7] Sed Caesar, dum adiguntur naves, Silium legatum cum expedita manu inruptionem in Chattos facere iubet: ipseaudio castellum Lupiae flumini adpositum obsideri, sex legiones eo duxit. neque Silio ob subitos imbris aliud actum quam ut modicam praedam et Arpi principis Chattorum coniagem filiamque raperet, neque Caesari copyam pugnae opsessores fecere, ad famam adventus eius dilapsi: tumulum tamen nuper Varianis legionibus structum et veterem aram Druso sitam обеззараживающее средство. Restituit Aram Honorique Patris Princeps ipse cum legionibus decucurrit; tumulum iterare haud visum. et cuncta inter castellum Alisonem ac Rhenum novis limitibus aggeribusque permunita. [8] Iamque classis advenerat, cum praemisso commeatu et distributis in legiones acsocias navibus fossam, cui Drusianae nomen, ingressus precatusque Drusum patrem ut se eadem ausum libens placatusque exemplo ac memoria consiliorum atque operum iuvaret, lacus inde et Oceanum usque ad Amisiam Flumen Seconda Navigatione Pervehitur. classis Amisiae ore relicta laevo amne, erratumque in eo quod non subvexit aut transposuit militem dextras in terras iturum; ita plures dies efficiendis pontibus absumpti. et eques quidem ac legiones prima aestuaria, nondum adcrescente unda, intrepidi transiere: postremum auxiliorum agmen Batavique in parte ea, dom оскорбление aquis artemque nandi ostentant, turbati et quidam hausti sunt. Метанти кастра Цезарь Ангривариум дефектио а терго нунтиатур: миссис или Стертиниус cum equite et Armatura levi igne et caedibus perfidiam ultus est. [9] Flumen Visurgis Romanos Cheruscosque interfluebat. eius in ripa cum ceteris primoribus Arminius adstitit, quaesitoque an Caesar venisset, postquam adesse responsum est, ut liceret cum fratre conloqui oravit. это in exercitu cognomento Flavus, insignis fide et amisso per vulnus oculo paucis ante annis duce Tiberio. tum permissu * * Progressusque Salutatur Ab Arminio; qui amotis stipatoribus, ut sagittarii nostra pro ripa dispositi abscederent postulat, et postquam digressi, unde ea deformitas oris interrogat fratrem. illo locum et proelium Referente, quodnam praemium recepisset exquirit. Flavus aucta stipendia, Torquem et Coronam aliaque militaria dona memorat, inridente Arminio vilia servitii pretia. [10] Exim diversi ordiantur, hic magnitudinem Romanam, opes Caesaris et victis gravis poenas, in deditionem venienti paratam clementiam; neque coniugem et filium eius hostiliter haberi: ille fas patriae, libertatem avitam, penetralis Germaniae deos, matrem precum sociam; ne propinquorum et adfinium, denique gentis suae Desertor et proditor quam Imperial esse Mallet. paulatim inde ad iurgia prolapsi quo minus pugnam consererent ne flumine quidem interiecto cohibebantur, ni Stertinius adcurrens plenum irae Armaque et equum poscentem Flavum attinuisset. cernebatur contra minitabundus Arminius proeliumque denuntians; nam pleraque Latino Sermone interiaciebat, ut qui Romanis in castris ductor Popularium meruisset. [11] Postero die Germanorum acies trans Visurgim stetit. Цезарь nisi pontibus praesidiisque inpositis осмеливался в Discrimen Legiones иметь Imperatorium Ratus, equitem vado Tramittit. praeuere Stertinius et e numero primpilarium Aemilius, distanceibus locis invecti, ut hostem duducent. qua celerrimus amnis, Chariovalda dux Batavorum извергся. eum Cherusci fugam simulantes in planitiem saltibuscircuiectam traxere: dein coorti et unique effusi trunt adversos, Instant cedentibuscollectosque in orbem pars congressi, quidam eminus proturbant. Chariovalda diu sustentata hostium saevitia, hortatus suos ut ingruentis catervas globo perfringerent, atque ipse densissimos inrumpens, congestis telis et suffosso equo labitur, ac multi nobilium circa: ceteros vis sua aut equites cum Stertinio Aemilioque subvenientes periculo пример. [12] Caesar transgressus Visurgim indicio perfugae cognoscit delectum ab Arminio locum pugnae; convenisse et alias nationales in silvam Herculi saram ausurosque nocturnam castrorum oppugnationem. жилище indici fides et cernebantur ignes, suggressique propius speculatores audiri frmitum equorum inmensique et inconditi agminis murmur attulere. igitur propinquo summae rei Discrimine explorandos militum animos ratus, quonam id modo incorruptum foret secum agitabat. tribunos et centuriones laeta saepius quam comperta nuntiare, libertorum servilia ingenia, amicis inesse adulationem; Si contio vocetur, Illic quoque quae pauci incipiant reliquos adstrepere. penitus noscendas mentes, cum secreti et incustoditi inter militaris cibos spem aut metum proferrent. [13] Nocte coepta egressus augurali per occulta et vigilibus ignara, comite uno, contectus umeros Ferina Pelle, adit castrorum vias, Adidas tabernaculis Fruiturque Fama Sui, cum Hic Nobilitatem ducis, Decorem Alius, plurimi Patientiam, Comitatem, per seria Per iocos Eundem Animum laaudibusferrent reddendamque gratiam in acie fatentur, simul perfidos et ruptores pacis ultioni et gloriae mactandos. inter quae unus hostium, Latinae linguae sciens, acto ad vallum equo voce magna coniuges et agros et stipendii in dies, donec bellaretur, sestertios centenos, si quis transfugisset, Arminii nomine pollicetur. намерение ea contumelia legionum iras: veniret dies, Daretur pugna; sumpturum militem Germanorum agros, tracturum coniuges; Accipere Omen et Matrimonia ac pecunias Hostium Praedae Destinare. tertia Ferme vigilia adsultatum est castris sine coniectu teli, postquam crebras pro munimentis cohortes et nihil remissum sensere. [14] Nox eadem laetam Germanico quietem tulit, viditque se Operatum et sanguine Sacre Respersa Praetexta Pulchriorem aliam Manibus Aviae Augustae Accepisse. auctus omine, addicentibus auspiciis, vocat contionem et quae sapientia provisa aptaque inminenti pugnae disserit. нон кампос модо милити романо ад проелиум бонос, сед си соотношение адсит, силвас и сольтус; nec enim inmensa barbarorum scuta, enormis hastas inter truncos arborum et enata humo virgulta perinde haberi quam Pila et Gladios et haerentia corpori tegmina. плотный иктус, ora mucronibus quaererent: non loricam Germano, non galeam, ne scuta quidem Ferro nervove Firmata, sed viminum textus vel tenuis et fucatas colore tabulas; primam utcumque aciem hastatam, при прочих равных условиях или короткое время. iam corpus ut visu torvom et ad brevem impetum validum, sic nulla vulnerum Patientia: sine pudore flagitii, sine cura ducum abire, fugere, pavidos adversis, inter secunda non divini, non humani iuris memores. si taedio viarum ac maris Finem Cupiant, hac acie parari: propiorem iam Albim quam Rhenum neque bellum ultra, modo se patris patruique Vestigia prementem isdem in terris victorem сестрант. [15] Orationem ducis secutus militum ardor, Signumque s pugnae datum. nec Arminius aut ceteri Germanorum proceres omittebant suos quisque testari, hos esse Romanos Variani exercitus fugacissimos qui ne bellum tolerarent, seditionem induerint; quorum pars onustavulneribus terga, pars fluctibus et procellis fractos artus infensis rursum hostibus, adversis dis obiciant, nulla boni spe. classem quippe et avia Oceani quaesita ne quis venientibus, ne pulsos premeret: sed ubi miscuerint manus, inane victis ventumm remorumve subsidium. meminissent modo avaritiae,roughlitatis, superbiae: aliod sibi reliquum quam tenere libertatem aut mori ante servitium? [16] Sic accensos et proelium poscentis in Campum, cui Idistaviso nomen, deducunt. is medius inter Visurgim et Collis, ut ripae fluminis cedunt aut selectedia montium restunt, inaequalliter sinuatur. pone tergum insurgebat silva editis in altum ramis et pura humo inter arborum truncos. Campum et prima silvarum barbara acies tenuit: soli Cherusci iuga insedere ut proeliantibus Romanis desuper incurrerent. noster exercitus sic incessit: auxiliares Galli Germanique in fronte, post quos pedites sagittatii; dein quattuor legiones et cum duabus praetoriis cohortibus ac delecto equite Цезарь; exim totidem aliae legiones et levis Armatura cum equite sagittario ceteraequesociarum cohortes. Inentus Paratusque Miles ut Ordo Agminis в Aciem Adsisteret. [17] Visis Cheruscorum catervis, quae perferociam proruperant, validissimos equitum ineurrere latus, Stertinium cum ceteris turmiscircredi tergaque, вторгшийся в iubet, ipse in tempore adfuturus. interea pulcherrimum augurium, Octo Aquilae Petere Silvas и Intrare Visae Imperialem Advertere. восклицательный знак irent, sequerentur Romanas avis, propria legionum numina. simul pedestris acies infertur et praemissus eques postremos ac latera impulit. mirumque dictu, duo hostium agmina diversa fuga, qui silvam tenuerant, in aperta, qui Campis Adstiterant, in silvam ruebant. medii inter hos Cherusci colibus detrumebantur, inter quos insignis Arminius manu voce vulnere sustentabat pugnam. incubueratque sagittariis, illa rupturus, ni Raetorum Vindelicorumque et Gallicae cohortes Signa Obiecissent. nisu tamen corporis et impetu equi pervasit, oblitus faciem suo curore ne nosceretur. quidam adgnitum a Chaucis inter auxilia Romana Agentibus Emissumque Tradiderunt. virtus seu fraus eadem Inguiomero efugium dedit: ceteri passim trucidati. et plerosque tranare Visurgim conantis iniecta tela aut vis fluminis, postremo родинки ruentium и инциденты ripae operuere. quidam turpi fuga in summa arborum nisi ramisque se occultantes admotis sagittariis per ludibrium figebantur, alios prorutae arbores adflixere. [18] Magna ea victoria neque cruenta nobis fuit. quinta ab hora diei ad noctem caesi hostes decem milia passuum cadaveribus atque Armis Opplevere, repertis inter spolia eorum catenis quas in Romanos ut non dubio eventu portaverant. мили на месте проели Тиберий императорем салютавит струкситке аггерем и в модум тропеорум арма субскриптис виктарум гентиум номинибус импосуит. [19] Haut perinde Germanos vulnera, luctus, excidia quam ea виды dolore et ira adfecit. qui modo abire sedibus, trans Albim concedere parabant, pugnam volunt, Arma Rapiunt; plebes primores, inventus senes agmen Romanum repente incursant, тюрбант. postremo deligunt locum flumine et silvis clausum, arta intus planitie et umida: silvas quoque profunda palus ambibat nisi quod latus unum Angrivarii lato aggere extulerant quo a Cheruscis dirimerentur. hic pedes adstitit: equitem propinquis lucis texere ut ingressis silvam legionibus a tergo foret. [20] Nihil ex his Caesari incognitum: consilia locos, Prompta occulta noverat astusque Hostium in perniciem ipsis vertebat. Seio Tuberoni legato tradit equitem Campumque; peditum aciem ita instruxit ut pars aequo in silvam aditu incederet, pars obiectum aggerem eniteretur; quod arduum sibi, cetera legatis разрешено. quibus plana Evenerant, facile inrupere: quis inpugnandus agger, ut si murum succederent, gravibus superne ictibusconflictabantur. sensit dux inparem comminus pugnam remotisque paulum legionibusfunditores libritoresque excutere tela et proturbare hostem iubet. Missae e tormentis hastae, quantoque conspicui magis propugnatores, tanto pluribus vulneribus deiecti. primus Caesar cum praetoriis cohortibus capto vallo dedit impetum in silvas; conlato illic gradu certatum. hostem a tergo palus, Romanos flumen aut montes claudebant: utrisque necessitas in loco, spes in virtute, salus ex victoria. [21] Nec small Germanis animus, sed Genere Pugnae et Armorum Superabantur, cum Ingens Multitudo Artis locis Praelongas Hastas Non Protenderet, Non Colligeret, neque Adsultibus et velocitate Corporum uteretur, coacta Stabile Ad Proelium; contra миль, cui scutum pecotri adpressum et Insidens capulo manus, latos barbarorum artus, nuda ora foderet viamque strage hostium aperiret, inprompto iam Arminio ob continua pericula, sive illum recens Acceptum vulnus tardaverat. quin et Inguiomerum, tota volitantem acie, fortuna magis quam virtus deserebat. et Germanicus quo magis adgnosceretur detraxerat tegimen capitii orabatque настойчивый caedibus: nil opus captivis, solam internicionem gentis Finem bello fore. iamque sero diei subducit ex acie legionem faciendis castris: ceterae ad noctem cruore Hostium satiatae sunt. equites ambigue certavere. [22] Laudatis pro contione victoribus Caesar congeriemarmum struxit, superbo cum titulo: debellatis inter Rhenum Albimque nationalibus exercitum Tiberii Caesaris ea monimenta Marti et Iovi et Augusto Sacravisse. de se nihil addidit, metu invidiae an Ratus Conscientiam facti satis esse. mox bellum в Angrivarios Stertinio mandat, ni deditionem propissent. atque illi supplices nihil abnuendo veniam omnium accepere. [23] Sed aestate iam Adulta legionum aliae itinere terrestri in hibernacula remissae; pluris Caesar classi inpositas per flumen Amisiam Oceano invexit. ac primo placidum aequor mille navium remis strepere aut velis inpelli: mox atro nubium globo effusa grando, simul variis undique procellis incerti fluctus prospectum adimere, режим inpedire; mique pavidus et casuum maris ignarus dum turbat nautas vel intempestive iuvat, officia prudentium corrumpebat omne dehinc caelum et mare omne in austrum cessit, qui tumidis Germaniae terris, profundis amnibus, immenso nubiumtractu validus et rigore vicini septentrionis horridior rapuit disiecitque navis в aperta Oceani aut insulas saxis abruptis vel per occulta vada infestas. quibus paulum aegreque vitatis, postquam mutabat aestus eodemque quo ventus ferebat, non adhaerere ancoris, non exhaurire inrumpentis undas poterant: equi, iumenta, sarcinae, etiam Arma Praecipitantur quo levarentur alvei manantes per Latera et Fluctu Superurgente. [24] Quantoнасильственное cetero mari Oceanus et truculentia caeli praestat Germanyia, tantum illa clades novitate et Magnitudine Exxit, hostilibuscirclitoribus aut itavasto et profundo ut credatur novissimum ac sine terris mare. pars navium haustae sunt, plures apud insulas longius sitas eiectae; миль нульо иллик хоминум культу абсумптус славы, ниси квос corpora equorum eodem elisa toleraverant. sola Germanici triremis Chaucorum terram adpulit; quem per omnis illos dies noctesque apud scopulos et выдающиеся времена, cum se tanti exitiii reum clamitaret, vix cohibuere amici quo minus eodem mari oppeteret. tandem relabente aestu et secundante vento claudae naves raro remigio aut Intintis Vestibus, et quaedam a validioribustractae, revertere; quas raptim refectas misit ut scrutarentur insulas. Collecti ea cura plerique: multos Angrivarii nuper in fidem Accepti Redemptos Ab Interioribus Reddidere; quidam in Britanniam rapti et remissi a regulis. ut quis ex longinquo revenerat, miracula narrabant, vim turbinum et inauditas volucris, monstra maris, ambiguas hominum et beluarum formas, Visa sive ex metucredita. [25] Sed fama classis amissae ut Germanos ad spem belli, ita Caesarem ad coercendum erexit. C. Silio cum triginta peditum, tribus equitum milibus ire in Chattos imperat; ipse maioribus copyis Marsos inrumpit, quorum dux Mallovendus nuper in deditionem Acceptus propinquo luco defossam Varianae legionis aquilam modico praesidio servari indicat. Missa extemplo manus quae hostem a fronte eliceret, allii qui tergacircressi recluderent humum. et utrisque adfuit fortuna. eo Promtior Caesar pergit introrsus, populatur, excindit non ausum congredi hostem aut, sicubi restiterat, statim pulsum nec umquam magis, ut ex captivis cognitum est, paventem. quippe invictos et nullis casibas superabilis Romanos praedicabant, qui perdita classe, amissisarmis, post constrata equorum virorumque corporibuslitora eadem virtute, pariferocia et velut aucti numero inrupissent. [26] Reductus inde in hiberna миль, laetus animi quod adversa мергелей экспедиции проспера пенсависсет. addidit munificentiam Caesar, Quantum quis Damni Professus Erat Exsolvendo. nec dubium habebatur labare hostis petendaeque pacis consilia sumere, et si proxima aestas adiceretur, posse bellum patrari. sed crebris epistulis Tiberius monebat rediret ad decretum Triumphum: satis iam eventuum, satis casuum. prospera illi et magna proelia: eorum quoque meminisset, quae venti et fluctus, nulla ducis culpa, gravia tamen et saeva Damna Intulissent. se novies a divo Augusto in Germaniam Missum plura consilio quam vi perfecisse. sic Sugambros in deditionem Acceptos, sic Suebos regemque Maroboduum Pace Obstrictum. posse et Cheruscos ceterasque rebellium gentis, quoniam Romanae ultioni Consultum esset, internis discordiis relinqui. precante Germanico annum efficiendis coeptis, acrius скромность eius adgreditur alterum consulatum Offerendo cuius munia praesens obiret. Simul adnectebat, si foret adhuc bellandum, relinqueret materiem Drusi fratris gloriae, qui nullo tum alio hoste non nisi apud Germanias adequi nomen imperatorium et deportare lauream posset. Haud cunctatus est ultra Germanicus, quamquam fingi ea seque per invidiam parto iam Decori abstrahi intellegeret. [27] Sub idem tempus e familia Scriboniorum Libo Drusus defertur moliri res novas. eius negotii initium, ordinem, Finem curatius disseram, quia tum primum reperta sunt quae per tot annos rem publicam exedere. Сенатор Фирмиус Кат, ex intima Libonis amicitia, invenem inprovidum et facilem inanibus ad Chaldaeorum promissa, magorum Sacra, somniorum etiam интерпретирует impulit, дум проавом Помпея, amitam Scriboniam, quae quondam Augusti coniunx fuerat, consobrinos Caesares, Plenam imaginibus domum ostentat, hortaturque ad luxum et aes Alienum, socius libidinum et necessitatum, quo pluribus indiciis inligaret. [28] Vt satis testium et qui servi eadem noscerent Repperit, aditum ad principem postulat, demostrato crimine et reo per Flaccum Vescularium equitem Romanum, cui propior cum Tiberio usus Erat. Caesar indicium haud aspernatus congressus abnuit: posse enim eodem Flacco internuntio sermones commeare. atque interim Libonem ornat praetura, convictibus adhibet, non vultu Alinatus, non verbis commotior (adeo iram condiderat); cunctaque eius dicta factaque, cum prohibere posset, scire Malebat, donec Iunius quidam, temptatus ut infernas umbras carminibus eliceret, ad Fulcinium Trionem indicium detulit. Знаменитости между обвинителями Trionis ingenium Erat Avidumque Famae Malae. statim corripit reum, adit consules, cognitionem senatus poscit. et vocantur patres, addito Consultandum super re magna et atroci. [29] Libo interim Veste mutata cum primoribus feminiscircire domos, orare adfinis, vocem adversum pericula poscere, abouentibus cunctis, cum diversa praetenderent, eadem formidine. die senatus metu et aegritudine fessus, sive, ut tradidere quidam, simulato morbo, lectica delatus ad foris curiae innisusque fratri et manus ac supplices voces ad Tiberium tendens immoto eius vultu excipitur. mox libellos et auctores recitat Caesar ita modans ne lenire neve asperare crimina videretur. [30] Accesserant praeter Trionem et Catum Accusatores Fonteius Agrippa et C. Vibius, certabantque cui ius perorandi in reum Daretur, donec Vibius, quia nec ipsi inter se concederent et Libo sine патроно introisset, Singillatim se crimina obiecturum professus, protulit libellos vaecordes adeo но проконсультируйтесь с Либо в доме, где есть Appiam Brundisium, usque pecunia operiret. inerant et alia huiusce modi stolida vana, si mollius acciperes, miseranda. uni tamen libello manu Libonis nominibus Caesarum aut senatorum additas atrocis vel occultas notas обвинитель спорить. отрицательные сервоприводы adgnoscentis для мучительных опросов. et quia vetere senatus Consulto Quaestio in caput domini prohibebatur, callidus et novi iuris repertor Тиберий mancipari Singulos Acti Publico Iubet, Scilicet ut in Libonem ex servis salvo senatus Consulto Quereretur. ob quae postum diem reus petivit domumque diressus extremas preces P. Quirinio propinquo suo ad principem mandavit. [31] Responsum est ut senatum rogaret. cingebatur interim milite domus, strepebant etiam in вестибуло ut audiri, ut aspici possent, cum Libo ipsis quas in novissimam voluptatem adhibuerat epulis excruciatus vocare percussorem, prensare servorum dextras, insereregladium. atque illis, dum trepidant, dum Refugiunt,evertentibus adpositum cum mensa lumen,feralibus iam sibi tenebris duos ictus in derexit внутренних органов. ad gemitum conlabentis adcurrere liberti и et caede Visa миль абститит. обвинение тамен апуд патре адсевератионе еадем перакта, Юравитке Тиберий Петитурум се витам квамвис ноченти, ниси добровольно посмертный. [32] Bona inter Accusatores dividuntur, et praeturae extra ordinem datae iis qui senatorii ordinis erant. tunc Cotta Messalinus, ne imago Libonis exequiaspostorum comitaretur, censuit, Cn. Lentulus, ne quis Scribonius cognomentum Drusi adumeret. supplicationum dies Pomponii Flacci cententia constituti, dona Iovi, Marti, Concordiae, utque idumn Septembrium dies, quo se Libo interfecerat, dies festus haberetur, L. Piso et Gallus Asinius et Papius Mutilus et L. Apronius decrevere; Кворум руководит льстивой реттули и писателем vetus id in re publica Malum. facta et de mathematicis magisque Italia pellendis senatus Consulta; quorum e numero L. Pituanius saxo deiectus est, в P. Marcium consules extra portam Esquilinam, cum classicum canere iussissent, more prisco advertere. [33] Proatus die multa in luxum civitatis dicta a Q. Haterio consulari, Octavio Frontone praetura functo; decretumque ne vasa auro Solida ministandis cibis fierent, ne Vetis Serica Viros foedaret. Эксцессит Fronto ac постулавит modum argento, supellectili, familiae: Erat Quippe Adhuc Frequens Senatoribus, Si Quid e Re Publica Crederent, Loco Sententiae Promere. contra Gallus Asinius disseruit: auctu imperii adolevisse etiam privatas opes, idque non novum, sed e vetustissimis moribus: aliam apud Fabricios, aliam apud Scipiones pecuniam; et cuncta ad rem publicam Referri, qua tenui angustas civium domos, postquam eo greatiae venerit, gliscere Singulos. neque in familia et argento quaeque ad usum Parentur Nimium aliquid aut modicum nisi ex fortuna possidentis. «Differentos senatus et equitum census, non quia diversi natura, sed ut locis ordinibus dignationibus antistent, ita iis quae ad requiem animi aut salubritatem Corporum Parentur, nisi forte clarissimo cuique pluris curas, maiora pericula subeunda, delenimentis curarum et periculorum carendum» эссе. facilem adsensum Gallo sub nominibus честный исповедь vitiorum et similitudo audientium dedit. adiecerat et Tiberius non id tempus censurae nec, si quid in moribus labaret, defuturum corrigendi auctorem. [34] Inter quae L. Piso ambitum fori, corda iudicia, saevitiam oratorum Accusationes minitantium increpans, abire se et cedere urbe, victurum in aliquo abdito et longinquo rure testabatur; simul curiam relinquebat. commotus est Tiberius, et quamquam mitibus verbis Pisonem permulsisset, propinquos quoque eius impulit ut abeuntem auctoritate vel precibus tenerent. haud minus liberi doloris documentum idem Piso mox dedit vocata in ius Vrgulania, quam supra leges amicitia Augustae extulerat. nec aut Vrgulania opttemperavit, in domum Caesaris spreto Pisone vecta, aut ille abscessit, quamquam Augusta se violari et imminui quereretur. Тиберий hactenus потворствует матри гражданской ratus, ut se iturum ad praetoris tribunal, adfuturum Vrgulaniae diceret, Processit Palatio, procul sequi iussis militibus. spectabatur происходит в народе сложном руде и проповеди варьируются в темпе atque iter ducens, donec propinquis Pisonem frustra coercentibus deferri Augusta pecuniam quae petebatur iuberet. isque finis rei, ex qua neque Piso inglorius et Caesar maiore fama fuit. ceterum Vrgulaniae potentia adeo nimia civitati Erat ut Testis in Causa Quadam, Que Apud Senatum Tractabatur, venire decignaretur: Missus est Praetor qui domi interrogaret, cum Virgines Vestales in foro et iudicio audiri, quotiens testimonium dicerent, vetus mos fuerit. [35] Res eo anno prolatas haud Referrem, ni pretium foret Cn. Pisonis et Asinii Galli super eo negotio diversas cententias noscere. Piso, quamquam afuturum se dixerat Цезарь, ob id magis повестки дня censebat, но отсутствует принцип сената и всадники, которые могут быть уа Муниа Сустинере декорум Рей публичный Форет. Gallus, quia speciem libertatis Piso praeceperat, nihil satis inlustre aut ex dignitate populi Romani nisi coram et sub oculis Caesaris, eoque conventum Italiae et adfluentis provincias praesentiae eius servanda dicebat. audiente haec Тиберио ac Silente Magnis utrimque contionibus acta, sed res dilatae. [36] Et certamen Gallo adversus Caesarem exortum est. nam censuit in quinquenium magistratuum comitia habenda, utque legionum legati, qui ante praeturam ea militia fungebantur, iam tum praetores destinarentur, Princeps duodecim candidatos in annos Singulos Nominaret. haud dubium Erat Eam Sententiam Altius Penetrare et Arcana Imperial Temptari. Tiberius tamen, quasi augeretur potestas eius, disseruit: серьезная модерация suae tot eligere, tot Differentre. vix per Singulos annos Offensiones vitari, quamvis repulsam propinqua spes soletur: Quantum odii for ab iis qui ultra quinquennium proiciantur? unde prospici posse quae cuique tam longo temporis spatio mens, domus, fortuna? superbire homines etiam annua designatione: quid sihonem per quinquenium agitent? quinquiplicari prorsus magistratus, subverti leges, quae sua Spatia Exercendae Candidatorum Industriae Querendisque aut Potiundis Honoribus Статуя. благоприятствуют в виде речи vim imperii tenuit. [37] Censusque quorundam senatorum iuvit. quo magis mirum fuit quod preces Marci Hortali, nobilis iuvenis, in paupertate манифест супербиуса акцеписсета. nepos erat oratoris Hortensii, inlectus a divo Augusto liberitate decies sestertii ducere uxorem, suscipere liberos, ne clarissima familia extingueretur. igitur quattuor filiis ante Limen curiae adstantibus, loco sendentiae, cum in Palaatio senatus haberetur, modo Hortensii inter oratores sitam Imaginem modo Augusti intuens, ad hunc modum coepit: 'patres conscripti, hos, quorum numerum et pueritiam videtis, non sponte sustuli sed quia Princeps монебат; simul maiores mei meruerant ut postos haberent. имя эго, qui non pecuniam, non studia populi neque eloquentiam, gentile domus nostrae bonum, varietate temporum accipere vel parare potuissem, satis habebam, si tenues res meae nec mihi pudori nec cuiquam oneri forent. iussus ab Emperore uxorem duxi. en шевелится и потомство tot consulum, tot dictatorum. nec ad invidiam ista sed conciliandae misericordiae Refero. adsequentur florente te, Цезарь, quos dederis Honores: временный Q. Hortensii Pronepotes, Divi Augusti Alumnos Ab Inopia Defence». [38] Inclinatio senatus incitamentum Tiberio fuit quo Promptius Adversaretur, его Ferme verbis Usus: 'si Quantum Pauperum est venire Huc et liberis Suis Petere Pecunias Coeperint, Singuli numquam Exsatiabuntur, Res Publica Deficiet. nec sane ideo a maioribus concessum est egredi aliquando Relationsem et quod in commune conducat loco sendentiae proferre, ut privata negotia et res familiis nostras hic augeamus, cum invidia senatus et principum, sive indulserint largitionem sive abnuerint. non enim preces sunt istud, sed efflagitatio, intempestiva quidem et inprovisa, cum allis de rebus convenerint patres, consurgere et numero atque aetate liberum suorum urgereскромтиам сенатус, andem vim in me передатчик ac velut perfringere aerarium, quod si амбиции exhauserimus, per sceleraдобавление эрит. dedit tibi, Hortale, divus Augustus pecuniam, sed non conpellatus nec en lege ut semper Daratur. languesset alioqui industria, Indetur Socordia, si nullus ex se metus aut spes, et securi omnes Aliana Subsidia Subsidia Expedabunt, sibi ignavi, Nobis Graves». haec atque talia, quamquam cum adsensu Audita ab iis quibus omnia principum, честный atque inhonesta, laudare mos est, plures per Silentium aut occultum murmur excepere. чувствительный Тиберий; et cum paulum reticuisset, Hortalo se responseisse ait: ceterum si patribus videretur, daturum liberis eius ducena sestertia sinulis, qui sexus virilis essent. egere alii grates: siluit Hortalus, pavore an avitae nobilitatis etiam inter angustias fortunae retinens. neque miseratus est posthac Tiberius, quamvis domus Hortensii pudendam ad inopiam delaberetur. [39] Eodem anno mancipii unius audacia, ni зрелый subventum foret, discordiis Armisque Civilibus Rem Publicam Perculisset. Postumi Agrippae servus, nomine Clemens, comperto Fine Augusti pergere in insulam Planasiam et Frade aut vi raptum Agrippam Ferre ad exercitus Germanicos Non servili animo concepit. ausa eius inpedivit tarditas onerariae navis: atque interim patrata caede ad maiora et magis praecipitia conversus futur cineres vectusque Cosam Etruriae promunturium ignotis locis sese abdit, donec crinem barbamque promitteret: nam aetate et forma haud dissimili in dominum Erat. tum per idoneos et secreti eiussocias crebrescit vivere Agrippam, occultis primum sermonibus, ut vetita solent, mox vago слухи apud inperitissimi cuiusque Promptas auris aut rursum apud turbidos eoque nova cupientis. atque ipse adire municipia obscuro diei, neque propalam aspici neque diutius isdem locis, sed quia veritas visu et mora, falsa festinatione et incertis valescunt, relinquebat famam aut praeveniebat. [40] Временный Vulgabatur per Italiam servatum munere deum Agrippam, credebatur Romae; iamque Ostiam invectum multitudo ingens, iam in urbe clandestini coetus celebrabant, cum Tiberium anceps cura distrahere, vine militum servum suum coerceret an inanem credulitatem tempore ipso vanescere sineret: modo nihil spernendum, modo non omnia metuenda ambiguus pudoris ac моя репутация. postremo dat negotium Саллюстио Криспо. ille e clientibus duos (quidam milites fuisse tradunt) deligit atque hortatur, simulata conscientia adeant, Offerant Pecuniam, fidem atque pericula polliceantur. exequuntur ut iussum Erat. dein speculati noctem incustoditam, Accepta idonea manu, vinctum clauso ore в Palatium traxere. percontanti Tiberio quo modo Agrippa factus esset responseissefertur «quo modo tu Caesar». но эдерет социос субиги нон потуит. некий Тиберий poenam eius palam ausus, in secreta Palatii parte interfici iussit corpusque clam auferri. et quamquam multi e domo principis equitesque ac senatores sustentasse opibus, iuvisse consiliis dicerentur, haud quaesitum. [41] Fine anni arcus propter aedem Saturni ob recepta Signa cum Varo amissa ductu Germanici, auspiciis Tiberii, et aedes Fortis Fortunae Tiberim iuxta in hortis, quos диктатора Цезаря, populo Romano legaverat, Sasarium Genti Iuliae effigiesque divo Augusto apud Bovillas dicantur. C. Целий L. Pomponio consulibus Germanicus Caesar ad VII. Кал. Iunias Triumphavit de Cheruscis Chattisque et Angrivariis, который aliae nates usque ad Albim colunt. vecta spolia, captivi, simulacra montium, fluminum, proeliorum; bellumque, quia convicere запрещенный эрат, pro confecto accipiebatur. augebat intuentium visus eximia ipsius виды currusque quinque liberis onustus. sed suberat occulta formido, reputantibus haud prosperum in Druso patre eius favorem vulgi, avunculum eiusdem Marcellum flagrantibus plebis studiis inter inventam ereptum, brevis et infaustos populi Romani amores. [42] Ceterum Tiberius nomine Germanici trecenos plebi sestertios viritim dedit seque collegam consulatui eius destinavit. nec ideo искренний caritatis fidem adsecutus amoliri iuvenem specie Honoris statuit Struxitque causas aut forte oblatas arripuit. rex Archelaus quinquagesimum annum Cappadocia potiebatur, invisus Tiberio quod eum Rhodi Agentem nullo officio coluisset. nec id Archelaus per superbiam omiserat, sed ab intimis Augusti monitus, quia florente Gaio Caesare Missoque ad res Orientis intuta Tiberii amicitia credebatur. но, наоборот, Caesarum subole imperium adeptus est, вызывает Archelaum matris litteris, quae non dissimulatis filii offensionibus clementiam Offerebae, si ad precandum veniret. ille ignarus doli vel, si intellegere crederetur, vim metuens в собственном городе; кроме immiti a principe et mox obcusatus in senatu, non ob crimina quae fingebantur sed angore, simul fessus senio et quia regibus aequa, nedum infima insolita sunt, Finem vitae sponte an fato implevit. regnum in provinciam redactum est, fructibusque eius levari posse centesimae vectigal professus Caesar ducentesimam in posterum statuit. per idem tempus Antiocho Commagenorum, Philopatore Cilicum regibus defunctis turbabantur nationales, plerisque Romanum, aliis regium imperium cupientibus; et provinciae Сирии atque Iudaea, fessae oneribus, deminutionem tributi orabant. [43] Igitur haec et de Армения, что выше memoravi apud patres disseruit, nec posse motum Orientem nisi Germanici sapientia conponi: nam suam aetatem vergere, Drusi nondum satis adolevisse. Tunc decreto patrum per Missae Germanico provinciae quae mari dividuntur, maiusque Empire, quoquo Adisset, Quam Iis qui sorte aut Missu Principis Obtinerent sed Tiberius demoverat Сирии Creticum Silanum, per adfinitatem conexam Germanico, quia Silani Filia Neroni vetustissimo liberorum eius pacta Erat, praefceratque Cn. Pisonem, ingenioнасильственное и obsequiiignarum, insita ferocia a patre Pisone qui Civili Bello Resurgentis в Африке partis acerrimo Ministryio Adversus Caesarem Iuvit, mox Brutum et Cassium secutus Concesso Reditu Petete Honorum Abstinuit, Donec ultro ambiretur delatum ab Augusto consulatum Accipere. sed praeter patemos Spiritus uxoris quoque Plancinae nobilitate et opibus Accendebatur; vix Tiberio concedere, liberos eius ut multum infra despectare. nec dubium habebat se delectum qui сирийцы импонеретур ad spes Germanici coercendas. credidere quidam data et a Tiberio occulta mandata; et Plancinam haud dubie Augusta monuit aemulatione muliebri Agrippinam Insectandi Divisa Namque et Discors Aula Erat Tacitis в Drusum aut Germanicum Studiis. Тиберий ut proprium et sui sanguinis Drusum fovebat: Germanico Alienatio Patrui amorem apud ceteros auxerat, et quia claritudine matemi Generis anteibat, avum M. Antonium, avunculum Augustum Ferens. contra Druso proavus eques Romanus Pomponius Atticus dedecere Claudiorum воображает видео: et coniunx Germanici Agrippina fecunditate ac fama Liviam uxorem Drusi praecellebat. sed fratres egregie concordes et proximorum certaminibus inconcussi. [44] Nec multo post Drusus in Illyricum Missus est ut suesceret militiae studiaque exercitus pararet; Simul iuvenem Urbano luxu lascivientem melius in castris haberi Tiberius seque tutiorem rebatur utroque filio legiones obtinente. sed Suebi praetendebantur auxilium adversus Cheruscos orantes; nam discessu Romanorum ac vacui externo metu gentis aduetudine et tum aemulatione gloriae Arma in se verterant. vis nationalum, virtus ducum in aequo; установите Maroboduum regis nomen invisum apud Popularis, Arminium pro libertate bellantem Favor Habebat. [45] Igitur non modo Cherusci sociique eorum, vetus Arminii миль, sumpsere bellum, sed e regno etiam Marobodui Suebae gentes, Semnones ac Langobardi, defecere ad eum. quibus additis praepollebat, ni Inguiomerus cum manu clientium ad Maroboduum perfugisset, non aliam ob causam quam quia fratris filio iuveni patruus senex parere dedignabatur. deriguntur acies, pari utrimque spe, nec, ut olim apud Germanos, vagis incursibus aut disiectas per catervas: quippe longa adversum nos militia insueverant sequi Signa, subsidiis Firmari, dicta Imperialum Accipere. ac tunc Arminius equo conlustrans cuncta, ut quosque advectus Erat, рецепты свободы, trucidatas legiones, spolia adhuc et tela Romanis derepta in manibus multorum ostentabat; contra fugacem Maroboduum appellans, proeliorum expertem, Hercyniae latebris defensum; ac mox per dona et legationes petivisse foedus, proditorem patriae, Satellitem Caesaris, haud minus infensis animis exturbandum quam Varum Quintilium interfecerint. meminissent modo tot proeliorum, quorum eventu et ad postremum eiectis Romanis satis probatum, penes utros summa belli fuerit. [46] Neque Maroboduns iactantia sui aut proris in hostem abstinebat, sed Inguiomerum tenens illo in corpore decus omne Cheruscorum, illius consiliis gesta quae prospere ceciderint testabatur: vaecordem Arminium et rerum nescium Alienam gloriam in se trahere, quoniam tres vagas legiones et ducem Fradisis Ignarum Perfidia deceperit, Magna cum clade Germaniae et ignominia sua, cum coniunx, cum fiius eius servitium adhuc tolerent. at se duodecim legionibus petitum duce Tiberio inlibatam Germanorum gloriam servavisse, mox condicionibus aequis discessum; neque paenitere quod ipsorum in manu sit, integrum adversum Romanos bellum anpacem incruentam malint. его vocibus Instinctos exercitus propriae quoque causae стимуляция, включая Cheruscis Langobardisque pro antiquo decore aut недавние свободы и contra augendae dominationi certaretur. non alias maiore mole concursum neque ambiguo magis eventu, fusis utrimque dextris cornibus; sperabaturque rursum pugna, ni Maroboduns castra в коллисе субдуксисете. ID Signum Perculsi Fuit; et transfugiis paulatim nudatus in Marcomanos concessit misitque legatos ad Tiberium oraturos auxilia. ответ - это не приманка, eum adversus Cheruscos, Arma Romana Invocare, qui pugnantis in eundem hostem Romanos nulla ope iuvisset. Missus Tamen Drusus, ut rettulimus, paci Firmator. [47] Eodem anno duodecim Celebres Asiae urbes conlapsae nocturno motu terrae, quo inprovisior graviorque pestis fuit. neque solitum in tali casu effugium subveniebat in aperta prorumpendi, quia diductis terris hauriebantur. sedisse inmensos montis, виза в arduo quae plana fuerint, effulsisse inter руины ignis memorant. asperrima in Sardianos lues plurimum in eosdem misericordiae traxit: nam centies sestertium pollicitus Caesar, et Quantum aerario aut fisco pendebant in quinquennium remisit. Magnetes и Sipylo Proximi Damno Ac Remedio Habiti. Temnios, Philadelphenos, Aegeatas, Apollonidenses, quique Mosteni aut Macedones Hyrcani vocantur, et Hierocaesariam, Myrinam, Cymen, Tmolum levari idem in tempus tributis mittique ex senatu placuit, qui praesentia spectaret refoveretque. delectus est M. Ateius e praetoriis, ne consulari obtinente Asiam aemulatio inter pares et ex eo impedimentum oreretur. [48] Magnificam in publicum largitionem auxit Caesar haud minus grata liberitate, quod bona Aemiliae Musae, locupletis intestatae, petita in fiscum, Aemilio Lepido, cuius e domo videbatur, et Pantulel divitis equitis Romani here ditatem, quamquam ipse heres in parte legeretur, tradidit M. Servilio, quem Prioribus neque подозреваемый tabulis scriptum compererat, nobilitatem utriusque pecunia iuvandam praefatus. neque hereditatem cuiusquam adiit nisi cum amicitia meruisset: ignotos et aliis infensos eoque principem nuncupantis procul arcebat. ceterum ut честный невинный паупертатем левавит, ita prodigos et ob flagitia egentis, Vibidium Varronem, Marium Nepotem, Appium Appianum, Cornelium Sullam, Q. Vitellium movit senatu aut sponte cedere passus est. [49] Isdem temporibus deum aedis vetusstate aut igni abolitas coeptasque ab Augusto dedicavit, Libero Liberaeque et Cereri iuxtacircum Maximum, quam A. Постумиус, диктатор voverat, eodemque in loco aedem Florae ab Lucio et Marco Publiciis aedilibus constitutam, et Iano templum, quod apud forum holitorium C. Duilius struxerat, qui primus rem Romanam процветает, Mari Gessit Triumphumque navalem de Poenis meruit. Spei aedes a Germanico Sacratur: Hanc A. Atilius voverat eodem bello. [50] Adolescebat interea lex maiestatis. et Appuleiam Varillam, sororis Augusti neptem, quia probrosis sermonibus divum Augustum ac Tiberium et matrem eius inlusisset Caesarique conexa Adulterio teneretur, maiestatis delator arcessebat. de прелюбодейка Сатис Кавери леге Юлия визуум: maiestatis Crimen Distingui Цезарь постулавит дамнарике, si qua de Augusto inreligiose dixisset: in se iacta nolle ad cognitionem vocari. interrogatus a consule quid de iis censeret quae de matre eius locuta secus ignoreretur reticuit; dein proximo senatus die illius quoque nomine oravit ne cui verba in eam quoquo modo habita crimini forent. liberavitque Appuleiam lege maiestatis: прелюбодеяние graviorem poenam deprecatus, ut exemplo maiorum propinquis suis ultra ducentesimum lapidem Removeretur suasit. Adultero Manlio Italia atque Africa interdictum est. [51] De praetore in locum Vipstani Galli, quem mors abstulerat, subrogando certamen incessit. Germanicus.atque Drusus (nam etiam tum Romae erant) Haterium Agrippam propinquum Germanici fovebant: contra plerique nitebantur ut numerus liberorum in candidatis praepolleret, quod lex iubebat. laetabatur Тиберий, cum inter filios eius et leges senatus disceptaret. victa est sine dubio lex, sed neque statim et paucis suffragiis, quo modo etiam cum valerent leges vincebantur. [52] Eodem anno coeptum in Africa bellum, duce hostium Tacfarinate. это нация Нумида, в castris Romanis auxiliaria stipendia заслуга, mox дезертир, vagos primum et latrociniis suetos ad praedam et raptus congregare, dein more militiae per vexilla et turmas componere, postremo non inconditae turbae sed Musulamiorum dux haberi. valida ea gens et solitudinibus Africae propinqua, nullo etiam tum urbiumcultu, cepit Arma Maurosque accolas in bellum traxit: dux et his, Mazippa. divisusque exercitus, ut Tacfarinas lectos viros et Romanum in modum Armatos castris attineret, disciplina et imperiis suesceret, Mazippa levi cum copyia et caedis eterroremcircferret. coapulerantque Cinithios, haud spernendam nationalem, in eadem, cum Furius Camillus pro consule Africae legionem et quod subsignissociarum in unum Conductos ad hostem duxit, modicam manum, si multitudinem Numidarum atque Maurorum spectares; sed nihil aeque cavabatur quam ne bellum metu eluderent; spe victoriae inducti sunt ut vincerentur. igitur legio medio, leves cohortes duaeque alae в cornibus locantur. другие виды Tacfarinas pugnam detrectavit. fusi Numidae, multosque post annos Furio nomini partum decus militiae. нам пост иллюм рецептраторем урбис филиумке эус Камиллум пенес псевдоним семьи императора лаус фуерат; atque hic, quem memoramus, bellorum expers habebatur. эо прониор Тиберий res gestas apud senatum celebrvit; et decrevere patres Triumphalia Insignia, quod Camillo ob скромности жизни, безрассудной жизни. [53] Sequens annus Tiberium tertio, Germanicum iterum consules habuit. sed eum Honorem Germanicus iniit apud urbem Achaiae Nicopolim, quo venerat per Illyricam oram viso fratre Druso in Delmatia Agente, Hadriatici ac mox Ionii maris adversam Navigationem Perpessus. igitur paucos dies insumpsit reficiendae classi; simul sinus Actiaca victoria inclutos et Sacratas ab Augusto manubias castraque Antonii cum Recordatione maiorum suorum adiit. namque ei, ut memoravi, avunculus Augustus, avus Antonius erant, magnaque illic imago tristium laetorumque. hinc ventum Афины, foederique sociae et vetustae urbis datum ut uno lictore uteretur. кроме Graeci quaesitissimis Honoribus, vetera suorum facta dictaque praeferentes quo plus dignationis adulatio haberet. [54] Petita inde Eubocatramisit Lesbum ubi Agrippina novissimo partu Iuliam edit. tum extrema Asiae Perinthumque ac Byzantium, Thraecias urbes, mox Propontidis angustias et os Ponticum intrat, купидин veteres locos et fama celebratos noscendi; pariterque provincias internis certaminibus aut magistratuum iniuriis fessas refovebat. Atque Illum in Reressu Sacra Samothracum Visere Nitentem Obvii Aquilones Depulere. igitur adito Ilio quaeque ibi varietate fortunae et nostri origine veneranda, relegit Asiam adpellitque Colophona ut Clarii Apollinis oraculo uteretur. non femina illic, ut apud Delphos, sed certis e familiis et Ferme Mileto Accitus Sacerdos Numerum Modo Consultium et Nomina Audit; tum in specum degressus, hausta fontis arcani aqua, ignarus plerumque Litterarum et Carminum Edit Responsa Versibus Compositis Super Rebus Quas Quis Mente Concepit. et feebatur Germanico per ambages, ut mos oraculis, maturum exitum cecinisse. [55] В Сп. Piso quo propantius destinata inciperet civitatem Atheniensium turbido incessu exterritam oratione saeva increpat, oblique Germanicum perstringens quod contra decus Romani nominis non Atheniensis tot cladibus вымершие, sed conluviem illam nationalum comitate nimia coluisset: hos enim esse Mithridatis adversus Саллам, Антоний против божественного августа социоса. etiam vetena obiectabat, quae по-македонски inprospere, насильственнее in suos fecissent, offensus urbi propria quoque ira quia Theophilum quendam Areo iudicio falsi дамнатум precibus suis non concederent. exim Navigatione celeri per Cycladas ee compendia maris Adsequitur Germanicum apud insulam Rhodum, haud nescium quibus Insectationibus petitus foret: sed tanta mansuetudine agebat ut, cum orta tempestas raperet in abrupta possetque interitus inimici ad casum Referri, Miserit triremis quarum subsidio Discrimini эксимеретур. neque tamen mitigatus Piso, et vix diei moram perpessus linquit Germanicum praevenitque. et postquam сирийцы ac legiones attigit, largitione, ambitu, infimos manipularium iuvando, cum veteres centuriones, severos tribunos demoveret locaque eorum clientibus suis vel derrimo cuique attribueret, desidiam in castris, licentiam in urbibus, vagum ac lascivientem per agros militem sineret, eo usque испорченный proectus est ut sermone vulgi parens legionum haberetur. nec Plancina se intra Decora feminis tenebat, .sed exercitio equitum, decursibus cohortium interesse, в Agrippinam, в Germanicum contumelias iacere, quibusdam etiam bonorum militum ad mala obsequia Promptis, quod haud haud invito Emperore ea fieri occultus incedebat. nota haec Germanico, sed praeverti ad Armenios Instantior Cura Fuit. [56] Ambigua gens ea antiquitus hominum ingeniis et situ terrarum, quoniam nostris provinciis late praetenta penitus ad Medos porrigitur; maximisque imperiis interiecti et saepius discordes sunt, adversus Romanos odio et in Parthum invidia. regem illa tempestate non habobant, amoto Vonone: sed благосклонность nationalis inclinabat в Zenonem, Polemonis regis Pontici filium, quod is prima ab infantia instituta etcultural Armeniorum aemulatus, venatu epulis et quae alia barbari Celebrant, proceres plebemque iuxta devinxerat. igitur Germanicus в urbe Artaxata adprobantibus nobilibus,circumfusa multitudine, insigne regium capiti eius imposuit. ceteri venerantes regem Artaxiam consalutavere, quod illi vocabulum indiderant ex nomine urbis. в Каппадокиях in formam provinciae redacti Q. Veranium legatum accepere; et quaedam ex regiis tributis deminuta quo mitius Romanum imperium speraretur. Commagenis Q. Servaeus praeponitur, tum primum ad ius praetoris translatis. [57] Cunctaque Socialia prospere composita non ideo laetum Germanicum habebant ob superbiam Pisonis qui iussus partem legionum ipse aut per filium in Armym ducere utrumque neglexerat Cyrri demum apud hiberna decumae legionis convenere, Firmato vultu, Piso adversus metum, Germanicus ne minari Кредеретур; et Erat, ut Rettuli, Clementior. sed amici accendendis offensionibus callidi намеренно истинны, adgerere falsa ipsumque et Plancinam et filios variis modis criminari. postremo paucis familirium adhibitis sermo coeptus a Caesare, qualem ira et dissimulatio gignit, responsum a Pisone precibus contumacibus; discesseruntque apertis odiis. post quae rarus in tribunali Caesaris Piso, et si quando adsideret, atrox ac dissentire манифест. vox quoque eius Audita est in convivio, cum apud regem Nabataeorum coronae aureae magno pondere Caesari et Agrippinae, leves Pisoni et ceteris Offerrentur, Principis Romani, Non Parthi Regis Filio eas epulas dari; abiecitque simul coronam et multa in luxum addidit quae Germanico quamquam acerba tolerabantur tamen. [58] Inter quae ab rege Parthorum Artabano legati venere. miserat amicitiam ac foedus memoraturos, et cupere novari dextras, daturumque Honori Germanici ut ripam Euphratis Accederet: petere interim ne Vonones в Сирии haberetur neu proceres gentium propinquis nuntiis ad discordias traheret. ad ea Germanicus de societate Romanorum Parthorumque Magnifice, de Adventu Regis et Cultu Sui cum Decore Ac скромность отвечает. Vonones Pompeiopolim, Ciliciae maritimam urbem, amotus est. datum id non modo 6 precibus Artabani, sed contumeliae Pisonis cui gratissimus Erat ob plurima oflicia et dona quibus Plancinam devinxerat. [59] М. Силано Л. Norbano consulibus Germanicus Aegyptum proficiscitur cognoscendae antiquitatis. sed cura provinciae praetendebatur, levavitque apertis horreis pretia frugum multaque in vulgus grata usurpavit: sine milite incedere, pedibus intectis et pari cum Graecis amictu, P. Scipionis aemulatione, quem eadem factitavisse apud Siciliam, quamvis flagrante adhuc Poenorum Белло, аксепимус. Тиберий культу привычный eius lenibus verbis perstricto, acerrime increpuit quod contra instituta Augusti non sponte principis Alexandriam introisset. имя Августа, среди прочего, dominationis arcana, vetitis nisi permissu ingredi senatoribus aut equitibus Romanis inlustribus, seposuit Aegyptum ne известности urgeret Italiam quisquis eam provinciam claustraque terrae ac maris quamvis levi praesidio adversum ingentis exercitus insedisset. [60] Sed Germanicus nondum comperto profectionem eam incusari Nilo subvehebatur, orsus oppido a Canopo. condidere id Spartani ob sepultum illic rectorem navis Canopum, qua tempestate Менелай Грециам repetens diversum ad mare terramqueLibam deiectus est . inde proximum amnis os dicatum Herculi, quem indigenae ortum apud se et antiquissimum perhibent eosque, qui postea pari virtute fuerint, in cognomentum eius adscitos; mox visit veterum Thebarum magna вестигия. et manebant structis molibus litterae Aegyptiae, Priorem opulentiam complexae: iussusque e Senioribus sacerdotum patrium sermonem интерпретари, реферебат, жилой комплекс quondam septingenta milia aetate militari, atque eo cum exercitu regem Rhamsen, Ливия, Эфиопия, Medisque et Persis et Bactriano ac Scytha potitum quasque terras Suri Armeniique et contigui Cappadoces colunt, inde Bithynum, hinc Lycium ad mare imperio tenuisse. legebantur et indicta gentibus tributa, pondu.s argenti et auri, numerus Armorum equorumque et dona templis ebur atque odores, quasque copias frumenti et omnium utensilium quaeque natio penderet, haud minus Magnifica quam nunc vi Parthorum aut potentia Romana iubentur. [61] Ceterum Germanicus aliis quoque miraculis Innitit animum, quorum praecipua fuere Memnonis saxca effigies, ubi radiis solis icta est, voiceem sonum reddens, disiectasque inter et vix pervias arenas instar montium eductae пирамиды certamine et opibus regum, lacusque effossa humo, superfluentis Nili receptacula; atque alibi angustiae et profunda altitudo, nullis inquirentium spatiis penetrabilis. exim ventum Elephantinen ac Syenen, claustra olim Romani Imperiali, quod nunc Rubrum ad mare patescit. [62] Dum ea aestas Germanico pluris per provincias transigitur, haud leve decus Drusus quaesivit inliciens Germanos ad discordias utque fracto iam Maroboduo usque in exitium persisteretur. Erat inter Gotones nobilis iuvenis nomine Catualda, profugus olim vi Marobodui et tunc dubiis rebus eius ultionetn ausus. Является ли действительным ману финис Marcomanorum ingreditur corruptisque primoribus ad societatem inrumpit regiam castellumque iuxta situm. ветераны войны Sueborum praedae et nostris e provinciis lixae ac reperti quos ius commercii, dein cupido augendi pecuniam, postremo oblivio patriae suis quemque ab sedibus враждебно в agrum transtulerat. [63] Maroboduo undique Deserto Non Alind Subsidium Quam Misericordia Caesaris Fuit. transgressus Danuvium, qua Noricam provinciam praefluit, scripsit Tiberio non ut profugus aut sumplex sed ex memoria Prioris fortunae: nam multi s nationalibus clarissimum quondam regem ad se vocantibus Romanam amicitiam praetulisse. ответ на Caesare Tutam ei Honoratamque Sedem в Италии вперед, si maneret: sin rebus eius aliud conduceret, abiturum fide qua venisset. ceterum apud senatum disseruit non Philippum Atheniensibus, non Pyrrum aut Antiochum populo Romano perinde metuendos fuisse. extat oratio qua Magnitudinem viri, насильственные действия subiectarum ei gentium et quam propinquns Italiae Hostis, suaque in destruendo eo consilia extulit. et Marobodous quidem Ravennae habitus, si quando наглые свебы квази rediturus in regnum ostentabatur: sed non exexit Italia per duodeviginti annos consenuitque multum imminuta claritate ob nimiam vivendi cupidinem. idem Catualdae casus neque aliud perfugium. pulsus haud multo post Hermundurorum opibus et Vibilio duce receptusque, Forum Iulium, Narbonensis Galliae Coloniam, mittitur. barbari utrumque comirati, ne quietas provincias immixti turbarent, Danuvium ultra inter flumina Marum et Cusum locantur, dato rege Vannio gentis Quadorum. [64] Simul nuntiato regem Artaxian Armeniis a Germanico datum, decrevere patres ut Germanicus atque Drusus ovantes urbem introirent. structi et arcuscircular Latera templi Martis Vltoris cum effigie Caesarum, laetiore Tiberio quiapacem sapientiafirmaveratquamsibellumperaciesconfecisset. igitur Rhescuporim quoque, Thraeciae regem, astu adgreditur. omnem eam nationalem Rhoemetalces tenuerat; quo несуществующий Август partem Thraecum Rhescuporidi fratri eius, partem filio Cotyi permisit. в ea Divisione arva et urbes et vicina Graecis Cotyi, quod incultumferox adnexumhostibus, Rhescuporidi cessit: ipsorumque regum ingenia, illi mite et amoenum, huic atrox avidum et societatis impatiens Erat. sed primo subdola concordia egere: mox Rhescuporis egredi Finis, vertere in se Cotyi data et restenti vim facere, cunctanter sub Augusto, quem auctorem utriusque regni, si sperneretur, vindicem metuebat. enimvero Auditamutate principis immittere latronum globos, excindere castella, causas bello. [65] Nihil aeque Tiberium anxium habebat quam ne composita turbarentur. deligit centurionem qui nuntiaret regibus nearmis disceptarent; statimque a Cotye dimissa sunt quae paraverat auxilia. Rhescuporis ficta скромность постулат eundem in locum coiretur: posse de controvensiis conloquio transigi. nec diu dubitatum de tempore, loco, dein condicionibus, cum alter облегчить, alter Frade cuncta inter se concederent Acciperentque. Rhescuporis sanciendo, ut dictitabat, foederi convivium adicit, трактак в multam noctem laetitia per epulas ac vinolentiam incautum Cotyn postquam dolum intellexerat, Sacra Regni, eiusdem familiae deos et Hospitalis mensas obtestantem catenis onerat. Thraeciaque omni potitus scripsit ad Tiberium structas sibi insidias, praeventum insidiatorem; simul bellum adversus Bastarnas Scythasque praetendens novis peditum et equitum copyiis sese Firmabat. molliter rescriptum, si fraus abesset, posse eum невинные fidere; ceterum neque se neque senatum nisi cognita causa ius et iniuriam Discreturos: proinde tradito Cotye veniret Transferretque Invidiam Criminis. [66] Eas Litteras Latinius Pandusa pro Praetore Moesiae cum militibus quis Cotys traderetur in Thraeciam misit. Rhescuporis inter metum et iram cunctatus maluit patrati quam incepti facinoris reus esse: occidi Cotyn inbet mortemque sponte sumptam ementitur. nec tamen Caesar placitas semel artes mutavit, sed несуществующий Pandusa quem sibi infensum Rhescuporis спорбат, Pomponium Flaccum, veterem stipendiis et arta cum rege amicitia eoque accommodatiorem adfalldum, ob id maxime Moesiae praefecit. [67] Flaccus in Thraeciam transgressus per ingentia promissa quamvis ambiguum et scelera sua reputantem perpulit ut praesidia Romana Intraret. Circledata Hinc Regi Specie Honoris Valida Manus, tribunique et centuriones Monendo, Suadendo, et Quanto Longius Abscedebatur, Apertiore custodia, Postremo gnarum necessitatis in urbem traxere. обвинение в сенате от uxore Cotyis Damnatur, ut procul regno teneretur. Thraecia in Rhoemetalcen filium, quem paternis consiliis adversatum constabat, inque liberos Cotyis dividitur; iisque nondum Adultis Trebellenus Rufus praetura functus datur qui regnum interim трактарет, exemplo quo maiores M. Lepidum Ptolemaei liberis tutorem в Aegyptum miserant. Rhescuporis Alexandriam devectus atque illic fugam соблазняет фиктивное преступное вмешательство. [68] Per idem tempus Vonones, quem amotum in Ciliciam memoravi, cordis custodibus effugere ad Armenios, inde Albanos Heniochosque et consanguineum sibi regem Scytharum conatus est. specie venandi omissis maritimis locis avia saltuum petiit, mox pernicitate equi ad amnem Pyramum contendit, cuius pontes Accolae ruperant Audita Regis Fuga, neque Vado Penetrari Poterat. igitur in ripa fluminis a Vibio Frontone praefecto equitum vincitur, mox Remmius evocatus, Priori custodiae regis adpositus, quasi per iram Gladio cum Transigit. unde maior fides conscientia sceleris et metu indicii mortem Vononi inlatam. [69] У Германика Египет означает cuncta quae apud legiones aut urbes iusserat abolita vel in contrarium versa cognoscit. hinc могилы в Pisonem contumeliae, nec minus acerba quae ab illo в Caesarem Intentabantur. Статуя Деин Писо Абире, Сирия. mox adversa Germanici valetudine detentus, ubi recreatum accepit votaque pro incolumitatesolvebantur, admotas hostias, жертвенный аппарат, festam Antiochensium plebem per lictores proturbat. tum Seleuciam degreditur, opperiens aegritudinem, quae rursum Germanico Acciderat. saevam vim morbi augebat persuasio veneni a Pisone Accepti; et repiebantur Solo ac parietibus erutae humanorum corporum reliquiae, carmina et преданности и nomen Germanici Plumbeis Tabulis Insculptum, Semusti Cineres AC Tabo Obliti aliaque Malefica quis Creditur Animas Numinibus Infernis Sacrari. Одновременно с этим я заклиниваю ut valetudinis adversa rimantes. [70] Ea Germanico haud minus ira quam per metum Accepta. si Limen obsideretur, si effundendus Spiritus sub oculis inimicorum foret, quid deinde miserrimae coningi, quid infantibus liberis eventurum? Лента вида венефициа: festinare et urgere, ut provinciam, ut legiones solus habeat. sed non usque eo дефектум Germanicum, neque praemia caedis apud interfectorem mansura. componit epistulas quis amicitiam ei renuntiabat: addunt plerique iussum provincia decedere. nec Piso moratus ultra navis solvit moderabaturque cursui quo propius regrederetur si mors Germanici сирийский апперуиссет. [71] Caesar paulisper ad spem erectus, dein fesso corpore ubifinis aderat, adsistentis amicos in hunc modum adloquitur: 'si fato concederem, iustus mihi dolor etiam adversus deos esset, quod meparenibus liberis patriae intra inventam praematuro exitu raperent: nunc scelere Pisonis et Plancinae interceptus ultimas preces pectoribus vestris relinquo: Referatis Patri ac Fratri, quibus acerbitatibus dilaceratus, quibus insidiiscircventus miserrimam vitam pessima morte finierim. si quos spes meae, si quos propinquus sanguis, etiam quos invidia erga viventem movebat, inlacrimabunt quondam florentem et tot bellorum superstitem muliebri Frade cecidisse. erit vobis locus querendi apud сенатум, invocandi leges. non hoc praecipuum amicorum munus est, prosequi defunctum ignavo questu, sed quae voluerit meminisse, quae mandaverit exequi. flebunt Germanicum etiam ignoti: vindicabitis vos, si me potius quam fortunam meam fovebatis. ostendite populo Romano divi Augusti neptem andemque coniugem meam, перечислите половых свобод. misericordia cum Accusantibus erit fingentibusque scelesta mandata aut not credent homines aut not ignoscent». iuravere amici dextram morientis contingentes Spiritum ante quam ultionem amissuros. [72] Tum ad uxorem против per memoriam sui, per communis liberos oravit exueretferociam, saevienti fortunae Summitteret Animum, neu Reressa in urbem aemulatione potentiae validiores inritaret. haec palam и др. секретно для того, чтобы ostendisse credebatur metum ex Tiberio. neque multo post extinguitur, ingenti luctu provinciae etcirciacentium populorum. indoluere exterae nationales regesque: tanta illi comitas в социосе, mansuetudo в хостисе; Visuque et Auditu iuxta venerabilis, cum magnitudinem et gravittem summae fortunae retineret, invidiam et adroantiam eflugerat. [73] Funus sine imaginibus et pompa per lades ac memoriam virtutum eius celebre fuit. et erant qui formam, aetatem, genus mortis ob propinquitatem etiam locorum in quibus interiit, magni Alexandri fatis adacquarent. nam utrumque corpore corpore, Genere Insigni, haud multum triginta annos egressum, suorum insidiis externas inter gentis occidisse: sed hunc mitem erga amicos, modicum voluptatum, uno matrimonio, certis liberis egisse, neque minus proeliatorem, etiam si temeritas afuerit prepeditusque сидеть perculsas tot victoriis Germanias servitio premere. quod si solus arbiter rerum, si lure et nomine regio fuisset, tanto Promptius adsecuturum gloriam militiae Quantum Clementia, Temperantia, ceteris Bonis Artibus Praestitisset. corpus antequam cremaretur nudatum in foro Antiochensium, qui locus sepulturae destinabatur, praetuleritne veneficiiisigna parum constitit; nam ut quis misericordia в Germanicum et praesumpta подозрение aut favore в Pisonem pronior, различные интерпретации. [74] Consultatum inde inter legatos quique alii senatorum aderant quisnam сирийские префицеретур. et ceteris modice nisis, inter Vibium Marsum et Cn. Sentium diu quaesitum: dein Marsus Seniori et acrius tendenti Sentio concessit. isque infamem veneficiis ea in provincia et Plancinae percaram nomine Martinam in urbem misit, postulantibus Vitellio ac Veranio ceterisque qui crimina et accusationem tamquam adversus receptos iam reos instruebant. [75] В Агриппине, quamquam defessa luctu et corpore aegro, omnium tamen quae ultionem morarentur inlerans Возвышение classem cum cineribus Germanici et liberis, miserantibus cunctis quod femina nobilitate Princeps, pulcherrimo modo matrimonio inter venerantis gratantisque aspici solita, tunc Feralis реликвии sinu хорька, incerta ultionis, anxia sui et infelici fecunditate fortunae totiens obnoxia. Pisonem interim apud Coum insulatn Nuntius Adequitur Exxisse Germanicum. quo невоздержанный принять caedit жертв, adit templa, neque ipse gaudium modans et magis insolescente Plancina, quae luctum amissae sororis tum primum laetocultumutavit. [76] Adfluebant Centuriones Monebantque Prompta illi Legionum Studia: Repeteret Provinciam Non iure Ablatam et Vacuam. igitur quid Agendum Consulti M. Piso filius propandum in urbem censebat: nihil adhuc inexpiabile admissum neque подозрения imbecillas aut inania famae pertimescenda. discordiam erga Germanicum odio fortasse dignam, нон поэна; et ademptione provinciae satis factum immicis. quod si regrederetur, упорное чувство гражданской войны в начале войны; nec duraturos in partibus centuriones militesque apud quos recens imperatoris sui memoria et penitus infixus in Caesares amor praevaleret. [77] Contra Domitius Celer, ex intima eius amicitia, disseruit utendum eventu: Pisonem, non Sentium сирийское препозитум; huic fascis et ius praetoris, huic legiones datas. Если вы враждебно вмешиваетесь, что я имею в виду оружие оппозиции, что легати auctoritatem et propria mandata acceperit? relinquendum etiam сплетни tempus quo senescant: plerumque невинные недавние invidiae imparis. В случае, если вы тренируетесь, вы можете быть уверены в том, что многие из тех, кто обеспечивает вас, не могут быть удачливы в melius casura. «an festinamus cum Germanici cineribus adpellere, ut te inauditum et indefensum planctus Agrippinae ac vulgus imperitum primo слух рапиант?» est tibi Augustae conscientia, est благосклонность Цезаря, sed in occulto, et perisse Germanicum nulli iactantius maerent quam qui maxime laetantur». [78] Haud magna mole Piso Promptus Ferocibos in Sententiam trahitur Missisque ad Tiberium epistulis incusat Germanicum luxus et superbiae; Seque pulsum, ut locus rebus novis patefieret, curam exercitus eadem fide qua tenuerit repetivisse. simul Domitium impositum triremi vitarelitorum oram praeterque insulas lato mari pergere в сирийском юбете. concurrentis Desertores для каждого компонента манипула, Armat Lixas Traiectisque на континенте navibus vexillum Tironum в Сирии, euntium intercipit, regulis Cilicum ut se auxiliis iuvarent scribit, haud ignavo ad Ministryia belli iuvene Pisone, quamquam suscipiendum bellum abnuisset. [79] Igitur oram Lyciae ac Pamphyliae praelegentes, obviis navibus quae Agrippinam vehebant, utrimque infensi Arma primo expediere: dein mutua formidine non ultra iurgiumprocessum est, Marsusque Vibius nuntiavit Pisoni Romam ad dicendam causam veniret. ille eludens responseit adfuturum ubi praetor qui de veneficiis quaereret reo atque obcusatoribus diem prodixisset. временный Домиций Лаодикиам urbem сирийский adpulsus, cum hiberna sextae legionis peteret, quod eam maxime novis consiliis idoneam rebatur, a Pacuvio legato praevenitur. id Sentius Pisoni per Litteras aperit Monetque ne castra Corporibus, ne provinciam bello temptet. quosque Germanici memores aut inimicis eius adversos cognoverat, contrahit, magnitudinem Emperoris identidem Ingerens et rem Publicam Armis Peti; ducitque validam manum et proelio paratam. [80] Nec Piso, quamquam coepta secus cadebant, omisit tutissima e praesentibus, sed castellum Ciliciae munitum admodum, cui nomen Celenderis, occupat; nam admixtis Desertoribus et tirone nuper intercepto suisque et Plancinae servitiis auxilia Cilicum quae reguli miserane in numerum legionis composuerat. Цезарь se legatum testabatur provincia quam is dedisset arceri, not a legionibus (earum quippe Accitu venire), sed a Sentio Privatum odium Falsis Criminibus tegente. соответствует принципам acie, non pugnaturis militibus ubi Pisonem ab ipsis parentem quondam appellatum, si iure ageretur, potiorem, si Armis, Non инвалидум видиссент tum pro munimentis castelli manipulos explicat cole arduo et derupto; nam cetera mari cinguntur. Contra ветерани ordinibus ac subsidiis инструкции: hinc militum, inde locorum asperitas, sed non animus, non spes, ne tela quidem nisi agrestia aut subitum in usum propata. ut venere in manus, non ultra dubitatum quam dum Romanae cohortes in aequum eniterentur: vertunt terga Cilices seque castello claudunt. [81] Временный класс Piso haud procul opperientem adpugnare frustra temptavit; regressusque et pro muris, modo semet adflictando, modo Singulos nomine Ciens, praemiis vocans, seditionem coeptabat, adeoque commoverat ut Signifer Legionis Sextae Signum Ad eum Transtulerit. tum Sentius occanere cornua tubesque et peti aggerem, erigi scalas iussit ac Rapidissimum quemque succedere, alios tormentis hastas saxa et face ingerere. tandem victa pertinacia Piso oravit ut traditis Armis maneret in castello, Dum Caesar Cui сирийское разрешение консульства. non receptae condiciones, не включенный в список aliud quam naves et tutum in urbem iter concessum est. [82] В Риме postquam Germanici valetudo percrebuit cunctaque ut ex longinquo aucta in deterius adferebantur, dolor ira, et erumpebant questus. ideo nimirum in extremas terras relegatum, ideo Pisoni permissam provinciam; hoc egisse secretos Augustae cum Plancina проповеди. Вера прорсус де Друзо старшие локутос: displicere regnantibus Civilia Filiorum Ingenia, neque ob aliud interceptos quam quia populum Romanum aequo iure complecti reddita libertate agitaverint. Hos Vulgi Sermones Audita mors Adeo Incendit ut ante edictum magistratuum, ante senatus Consultum sumpto iustitio desererentur fora, clauderentur domus. passim Silentia et Gemitus, nihil compositum in ostentationem; et quamquam neque insignibus lugentium abstinent, altius animis maerebant. сильные переговорщики вивенте adhuc Germanico Сирия egressi laetiora de valetudine eius attulere. statim Credita, statim vulgata sunt: ut quisque obvius, quamvis leviter Audita in alios atque illi in plures cumulata gaudio Transferunt. смородина перламутровая, molinutur templorum foris; iuvat credulitatem nox et proprior inter tenebras adfirmatio. nec obstitit falsis Тиберий donec tempore ac spatio vanescerent: et populus quasi rursum ereptum acrius doluit. [83] Honores ut quis amore in Germanicum aut ingenio validus reperti decretique: ut nomen eius Saliari carmine caneretur; sedes curules sacerdotum Augustalium locis superque eas querceae coronae staticrentur; ludos circensis eburna effigies praeiret neve quis Flamen aut augur in locum Germanici nisi gentis Iuliae crearetur. arcus additi Romae et apud ripam Rheni et in monte Zealande Amano cum inscriptione rerum gestarum ac mortem ob rem publicam obisse. sepulchrum Antiochiae ubi crematus, трибунал Epidaphnae quo in loco vitam finierat. statuarum locorumve in quis coleretur haud facile quis numerum inierit. cum censeretur clipeus auro et magnitudine insignis inter auctores eloquentiae, adeveravit Tiberius solitum paremque ceteris dicaturum: neque enim eloquentiam fortuna fortuna discerni et satis inlustre si veteres inter scriptores haberetur. equester ordo cuneum Germanici appellavit qui iuniorum dicebatur, instituitque uti turmae idibus Iuliis Imaginem eius sequerentur. pleraque manent: quaedam statim omissa sunt aut vetustas oblitteravit. [84] Ceterum недавние adhuc maestitia soror Germanici Livia, nupta Druso, duos virilis sexus simul enixa est. quod rarum laetumque etiam modicis penatibus tanto gaudio principem adfecit ut non tempaverit quin iactaret apud patres nulli ante Romanorum eiusdem fastigii viro geminam stirpem Editam: nam cuncta, etiam fortuita, ad gloriam vertebat. sed populo tali in tempore id quoque dolorem tulit, tamquam auctus liberis Drusus domum Germanici magis urgeret. [85] Eodem anno gravibus senatus decretis libido feminarum coercita cautumque ne quaestum corpore faceret cui avus aut pater aut maritus eques Romanus fuisset. нам Vistilia praetoria familia genita licentiam stupri apud aedilis vulgaverat, больше inter veteres recepto, qui satis poenarum adversum impudicas in ipsa professionale flagitii credebant. точный и Титидио Лабеоне Vistiliae marito cur in uxore delicti, манифестированный ultionem legis omisisset. atque illo praetendente sexaginta dies ad Consultandum datos necdum praeterisse, satis visum de Vistilia staticre; eaque in insulam Seriphon abdita est actum et de Saris Aegyptiis Iudaicisque pellendis factumque patrum Consultum ut quattuor milia libertini Generis ea superstitione infecta quis idonea aetas in insulam Sardiniam veherentur, coercendis illic latrociniis et, si ob gravittem caeli interissent, vile черт возьми; ceteri cederent Italia nisi certam ante diem profanos ritus exuissent. [86] Post quae rettulit Caesar capiendam Virginem in locum Occiae, quae septem et quinquaginta per annos summa Sanctimonia Vestalibus Saris Praesederat; egitque grates Fonteio Agrippae et Domitio Pollioni quod Offerendo filias de officio in rem publicam certarent. praelata est Pollionis filia, non ob aliud quam quod mater eius in eodem coniugio manebat; нам Агриппа discidio domum imminuerat. et Caesar quamvis posthabitam decies sestertii dote solatus est. [87] Saevitiam annonae incusante plebe statuit frumento pretium quod emptor penderet, binosque nummos se additurum negotiatoribus in Singulos modios. neque tamen ob ea Parentis patriae delatum et antea vocabulum adumpsit, acerbeque increpuit eos qui divinas jobs ipsumque dominum dixerant. unde angusta et lubrica oratio sub principe qui libertatem metuebat adulationem orderat. [88] Reperio apud scriptores senatoresque eorundem temporum Adgandestrii principis Chattorum lectas in senatu Litteras, quibus mortem Arminii promittebat si patrandae neci venenum mitteretur, responsumque esse non Frade neque occultis, sed palam et Armatum populum Romanum hostis suos ульциски. qua Gloria aequabat se Tiberius priscis imperatoribus qui venenum in Pyrrum regem vetuerant prodiderantque. ceterum Arminius abscedentibus Romanis et pulso Maroboduo regnum adfectans libertatem Popularium adversam habuit, petitusque Armis cum varia fortuna certaret, dolo propinquorum cecidit: освободитель имел dubie Germaniae et qui non primordia populi Romani, sicut alii reges ducesque, sed florentissimum imperium lacessierit, proeliis ambiguus, bello non victus. septem et triginta annos vitae, duodecim potentiae explevit, caniturque adhuc barbaras apud gentis, Graecorum annalibus ignotus, qui sua tantum mirantur, Romanis haud perinde celebris, dun vetera extollimus недавних incuriosi. LIBER TERTIVS [1] Nihil intermisse Navigatione hiberni maris Agrippina Corcyram insulam advehitur,litora Calabriae contra sitam. illic paucos dies componendo animo insumit, насильственная удача и нетерпимость. Временное пришествие, eius Audito intimus quisque amicorum et plerique militares, ut quique sub Germanico stipendia fecerant, multique etiam ignoti vicinis e municipiis, pars officium in principem rati, plures illos secuti, ruere ad oppidum Brundisium, quod naviganti celerrimum fidissimumque адпульсу эрат. atque ubi primum ex alto Visa classis, complentur non modo portus et proxima maris sed moenia ac tecta, quque longissime prospectari poterat, maerentium turba et rogitantium inter se quietione an voce aliqua egredientem exciperent. neque satis constabat quid pro tempore foret, cum classis paulatim Successit, non alacri, ut adsolet, remigio sed cunctis ad tristitiam compositis. postquam duobus cum liberis,feralem urnam tenens, egressa navi defixit oculos, idem omnium gemitus; neque discerneres proximos Alinos, virorum feminarumve planctus, nisi quod comitatum Agrippinae longo maerore fessum obvii etrecentes in dolore antibant. [2] Miserat duas pmetorias cohortis Caesar, addito ut magistratus Calabriae Apulique et Campani surema erga memoriam filii sui munera fungerentur. igitur trlbunorum centurionumque umeris cineres portabantur; preecedebant incompta Signa, versi fasces; Atque Ubi Colonias Transgrederentur, Atrata plebes, trabeati equites pro opibus loci Vetem odores aliaque funerum sollemnia cremabant. etiam quorum diversa oppida, tamen obvii etжертвы atque aras dis Manibus staticentes lacrimis et conclamationibus dolorem testabantur. Drusus Tarracinam Progressus est cum Claudio Fratre Liberisque Germanici, qui in urbe fuerant. консулы М. Валерия и М. Аврелия (iam enim magistratum occeperant; et senatus ac magna pars populi viam complevere, dislecti et ut cuique libitum flentes; aberat quippe adulatio, gnaris omnibus laetam Tlberio Germanici mortem Male dissimulari. [3] Тиберий atque Augusta publico abstinuere, inferius maestate sua rati si palam lamentarentur, an ne omnium oculis vultum eorum scrutantibus falsi intellegerentur. matrem Antoniam non apud auctores rerum, non diurna actum scriptura reperio ullo insigni officio functam, cum super Agrippinam et Drusum et Claudium ceteri quoque consanguinei nominatim perscripti sint, seu valetudine praepediebatur seu victus luctu animus magnitudinem mali perferre visu non толеравит. facilius crediderim Tiberio et Augusta, qui domo non excedebant, cohibitam, ut par maeror et matris exemplo avia quoque et patruus attineri viderentur. [4] Dies quo reliquiae tumulo Augusti inferebantur modo per Silentium Vastus, modo ploratibus inquies; plena urbis itinera, conlucentes per Campum лица Мартиса. Иллик миль с армией, sine insignibus magistratus, populus per tribus concidisse rem publicam, nihil spei reliquum clamitabant, Promptius apertiusque quam ut meminisse imperitantium crederes. nihil tamen Tiberium magis penetravit quam studia hominum accensa в Agrippinam, cum decus patriae, solum Augusti sanguinem, unicum antiquitatis sample appellarent versique ad caelum ac deos integram illi subolem ac superstitem iniquorum precarentur. [5] Fuere qui publici funeris pompam requirerent compararentque quae in Drusum patrem Germanici Honora et Magnifica Augustus fecisset. ipsum quippe asperrimo hiemis Ticinum usque Progressum neque Abscedentem a Corpore Simul urbem Intravisse; circumfusas lecto Claudiorum Iuliorumque воображает; defletum in foro, laudatum pro rostris, cuncta a maioribus reperta aut quae posteri invenerint cumulata: at Germanico ne solitos quidem et cuicumque nobili debitos Honores contigisse. sane corpus ob longinquitatem itinerum externis terris quoquo modo crematum: sed tanto plura Decora mox tribui par fuisse quanto prima fors negavisset. нон фратрем ниси униус дии виа, нон патруум сальтем порта Тенус Обвиум. ubi illa veterum instituta, propositam toro effigiem, meditata ad memoriam virtutis carmina et laudationes et lacrimas vel doloris imitamenta? [6] Гнарум ид Тиберио fuit; utque premeret vulgi проповеди, monuit edicto multos inlustrium Romanorum ob rem publicam obisse, neminem tam flagranti desiderio celebratum. idque et sibi et cunctis egregium si modus adiceretur. non enim eadem Decora Principibus Viris et Imperatori Popolo Que modicis domibus aut civitatibus. convenisserecenti dolori luctum et ex maerore solacia; sed референдум iam animum adfirmitudinem, ut quondam divus Iulius amissa unica filia, ut divus Augustus ereptis nepotibus abstruserint tristitiam. nil opus vetustioribus exemplis, quotiens populus Romanus cladis exercituum, interitum ducum,funditus amissas nobilis familias Constanter Tulerit. Принципы смертных, rem publicam aeternam esse. proin repeterent sollemnia, et quia ludorum Megalesium spectaculum suberat, etiam voluptates summary. [7] Tum exuto iustitio reditum ad munia, et Drusus Illyricos ad exercitus profectus est, erectis omnium animis petendae e Pisone ultionis et crebro questu, quod vagus interim per amoena Asiae atque Achaiae adroganti et subdola mora scelerum испытательных сроков. нам vulgatum эрат миссам, ут дикси, кн. Sentio famosam veneficiis Martinam subita morte Brundisii потухший, venenumque nodo crinium eius occultatum nec ulla in corpore Signa sumpti exitii reperta. [8] В Piso praemisso in urbem filio datisque mandatis per quae principem molliret ad Drusum pergit, quem haud fratris interitu trucem quam remoto aemulo acquiorem sibi sperabat. Тиберий quo integrum iudicium ostentaret, кроме того, comiter iuvenem sueta erga filios Familios Familiesum Nobilis Liberitate Auget. Друз Пизони, si vera forent quae iacerentur, praecipuum in dolore suum locum responseit: sed malle falsa et inania nec cuiquam mortem Germanici exitiosam esse. haec palam et vitato omni secreto; neque dubitabantur praescripta ei a Tiberio, cum incallidus alioqui et facilis iuventa senilibus tum artibus uteretur. [9] Piso Delmatico mari tromisso relictisque apud Anconam navibus per Picenum ac mox Flaminiam viam Adsequitur Legionem, quae e Pannonia in urbem, dein praesidio Africae ducebatur: eaque res agitata слухибус ut in agmine atque itinere crebro se militibus ostentavisset. ab Narnia, vitandae подозрений an quia pavidis consilia in incerto sunt, Nare ac mox Tiberi devectus auxit vulgi iras, quia navem tumulo Caesarum adpulerat dieque et ripa parts, magno clientium agmine ipse, feminarum comitatu Plancina et vultu alacres incessere. fuit inter inritamenta invidiae domus foro imminens festa ornatu conviviumque et epulae et Celebritate loci nihil occultum. [10] Postera die Fuleinius Trio Pisonem apud consules постулавит. contra Vitellius ac Veranius ceterique Germanicum comitati tendebant, nullas esse partis Trioni; neque se accusatores sed rerum indexes et testis mandata Germanici perlaturos. ille dimissa eius causae delatione, ut Priorem vitam Accusaret obtinuit, petitumque est a principe cognitionem exciperet. quod ne reus quidem abnuebat, studia populi et patrum metuens: contra Tiberium spernendis слухибус действительный и conscientiae matris innexum esse; veraque aut in deteriuscredita indice ab uno facilius discerni, odium et invidiam apud multos valere. Haud Fallebat Tiberium Moles Cognitionis Quque ipse Fama Distraheretur. igitur paucis familiarium adhibitis minas Accusantium et hinc preces Audit integramque causam ad senatum remittit. [11] Atque interim Drusus rediens Illyrico, quamquam patres censuissent ob receptum Maroboduum et res Priore aestate gestas ut ovans iniret, prolato Honore urbem Intravit. post quae reo L. Arruntium, P. Vinicium, Asinium Gallum, Aeserninum Marcellum, Sex. Pompeium патронос petenti iisque diversa excusantibus M'. Lepidus et L. Piso et Livineius Regulus adfuere, arrecta omni civitate, quanta fides amicis Germanici, quae fiducia reo; атлас cohiberet ac premeret sensus suos Tiberius. имел псевдоним Intior Populus плюс Сиби в Principem occultae vocis aut suspicacis Silentii Permisit. [12] Die senatus Caesar orationem habuit meditato temperamento. Patris sui legatum atque amicum Pisonem fuisse adiutoremque Germanico datum a se auctore senatu rebus apud Orientem administandis. illic contumacia et certaminibus asperasset iuvenem exituque eius laetatus esset an scelere extinxisset, integris animis diiudicandum. 'nam si legatus officii terminos, obsequium erga Emperorem exuit eiusdemque morte et luctu meo laetatus est, odero seponamque a domo mea et privatas inimicitias non vi principis ulciscar: sin facinus in cuiuscumque Morte nece vindicandum detegitur, vos vero et liberos Germanici et nos Parentes iustis solaciis adficite. Simulque Ilud Reputate, turbide et seditiose трактаверит exercitus Piso, quaesita sint per амбиции studia militum, Armis Repetita Provincia, фальшивый хаек в maius vulgaverint Accusatores, quorum ego nimiis studiis iure suscenseo. nam quo pertinuit nudare corpus et contrectandum vulgi oculis, позволяющие различать этиам per externos tamquam veneno interceptus esset, si incerta adhuc ista et scrutanda sunt? defleo equidem filium meum semperque deflebo: sed neque reum prohibeo quo minus cuncta proferat, quibus невинность eius sublevari aut, si qua fuit iniquitas Germanici, coargui possit, vosque oro ne, quia dolori meo causa conexa est, obiecta crimina pro adprobatis Accipiatis. si quos propinquus sanguis aut fides sua Patos Dedit, Quantum quisque eloquentia et cura valet, iuvate periclitantem: ad eundem Laborem, eandem Constantiam Accusatores Hortor. id solum Germanico super leges praestiterimus, quod in curia potius quam in foro, apud senatum quam apud iudices de morte eius anquiritur: cetera pariскромиатрактентур. nemo Drusi lacrimas, nemo maestitiam meam spectet, nec si qua in nos adversa finguntur». [13] Exim biduum criminibus obiciendis statuitur utque sex dierum spatio interiecto reus per triduum deferetur. tum Fulcinius vetera et inania orditur, амбициозные и амбициозные жилища в Испании; quod neque convictum noxae reo si недавнее очищение, neque defensum absolutioni erat si teneretur maioribus flagitiis. post quem Servaeus et Veranius et Vitellius consimili studio et multa eloquentia Vitellius obiecere odio Germanici et rerum novarum studio Pisonem vulgus militum per licentiam etsociarum iniurias eo usque conrupisse ut parens legionum a determis appellaretur; contra в оптимальном quemque, maxime in comites et amicos Germanici saevisse; postremo ipsum преданность ibus et veneno peremisse; Sacra hinc et immolationes nefandas ipsius atque Plancinae, peritam Armis Rem Publicam, utque reus agi posset, acie victum. [14] Defensio in ceteris trepidavit; нам не приходится военным амбициям не быть провинциам пессимо cuique obnoxiam, не contumelias Quidem Adversum Imperatorem infitiari Poterat: Solum Veneni Crimen Visus est Diluisse, Quod ne Accusatores quidem Satis Firmabant, in Convivio Germanici, cum super eum Piso discumberet, infectos manibus eius cibos аргументы. quippe абсурдум видебатур интер чужой службы и все адстантиум визуал, ipso Germanico coram, id ausum; Offerebatque Familiam Reus et Ministros в мучительных флагах. sed iudices per diversa implacabiles erant, Caesar ob bellum provinciae inlatum, senatus numquam satis Credito sine Frade Germanicum interisse. * * scripsissent expostulantes, quod haud minus Tiberius quam Piso abnuere. Simul populi ante curiam voces audiebantur: non tempaturos manibus si patrum cententias evasisset. effigiesque Pisonis traxerant в Gemonias ac divellebant, ni iussu principis protectedae repositaeque forent. igitur inditus lecticae и tribuno praetoriae когорты deductus est vario слухи custos saluti an mortis extoror sequeretur. [15] Eadem Plancinae invidia, maior gratia; eoque ambiguum habebatur Quantum Caesari in eam liceret. atque ipsa, donec mediae Pisoni spes, sociam se cuiuscumque fortunae et si ita Ferret comitem exitii promittebat: ut secretis Augustae precibus veniam obtinuit, paulatim segregari a marito, divere defensionem coepit. quod reus postquam sibi extiabile intellegit, adhuc experiretur dubitans, hortantibus filiis durat mentem senatumque rursum ingreditur; redintegratamque обвинение, infensas patrum voces, adversa et saeva cuncta perpessus, nullo magis exterritus est quam quod Tiberium sine miseratione, sine ira, obstinatum clausumque vidit, ne quo adfectu perrumperetur. relatus domum, tamquam defensionem in posterum meditaretur, pauca conscribebit obsignatque et liberto tradit; tum Solita Curando Corpori Exequitur. dein multam post noctem, egressa Cubaculo uxore, operiri foris iussit; et coepta luce perfosso iugulo, iacente humigladio, repertus est. [16] Audire me memini ex Senioribus visum saepius inter manus Pisonis libellum quem ipse non vulgaverit; sed amicos eius dictitavisse, Litteras Tiberii et mandata in Germanicum contineri, ac destinatum promere apud patres principemque reportre, ni elusus a Seiano per vana promissa foret; nec illum sponte потухший verum immisso percussore. кворум нейтральный адсевераверим: neque tamen occulere debui narratum ab iis qui nostram ad iuventam duraverunt. Флексография Цезаря в maestitiam ore suam invidiam tali morte quaesitam apud senatum. . . . . Crebrisque interrogationibus exquirit qualem Piso diem supremum noctemque exegisset. atque illo pleraque sapienter quaedam inconsultius ответчик, декламируйте кодициллы a Pisone in hunc Ferme modum compositos: 'conspiree inimicorum et invidia falsi criminis oppressus, quatenus veritati et невинность meae nusquam locus est, deos inmortalis testor vixisse me, Caesar, cum fide adversum te neque alia in matrem tuam pietate; vosque oro liberis meis consulatis, ex quibus Cn. Piso qualicumque fortunae meae non est adiunctus, cum omne hoc tempus in urbe egerit, M. Piso repetere Sriam dehortatus est. atque utinam ego potius filio iuveni quam ille patri seni cessisset. eo impensius precor ne meae pravitatis poenas innoxius luat. per quinque et Quadaginta annorum obsequium, per collegium consulatus quondam divo Augusto Parenti tuo probatus et tibi amicus nec quicquam post haec rogaturus salutem infelicis filii rogo». де Планчина ничего не добавил. [17] Post quae Tiberius adulescentem crimine Civilis belli Purgavit, patris quippe iussa nec potuisse filium detrectare, simul nobilitatem domus, etiam ipsius quoquo modo Meriti Gravem Cacum Miseratus. pro Plancina cum pudore et flagitio disseruit, matris preces obtendens, in quam optimi cuiusque secreti questus magis ardescebant. id ergo fas aviae interfectricem nepotis adpicere, adloqui, eripere senatui. quod pro omnibus civibus leges obtineant uni Germanico non contigisse. Vitellii et Veranii voce defletum Caesarem, ab Emperore et Augusta Defensam Plancinam. proinde venena et artes tam feliciter expertas verteret в Agrippinam, in liberos eius, egregiamque aviam ac patruum sanguine miserrimae domus exsatiaret. biduum super hac Imagine Cognitionis Absumptum Urgente Tiberio liberos Pisonis matrem uti tuerentur. et cum Accusatores ac testes certatim perorarent responsente nullo, miseratio quam invidia augebatur. primus sendentiam rogatus Аврелий Котта консул (nam Referente Caesare magistratus eo etiam munere fungebantur) nomen Pisonis radendum fastis censuit, partem bonorum publicandam, pars ut Cn. Pisoni filio concederetur isque praenomen mutaret; M. Piso exuta dignitate et Accepto quinquagies sestertio in decem annos relegaretur, concessa Plancinae incolumitate ob preces Augustae. [18] Multa ex ea mitigata sunt a principe: ne nomen Pisonis fastis eximeretur, quando M. Antonii quid bellum patriae fecisset, Iulli Antonii qui domum Augusti violasset, manerent. et M. Pisonem ignominiae exmit concessitque ei paterna bona, satis Firmus, ut saepe memoravi, adversum pecuniam et tum pudore absolutae Plancinae placabilior. atque idem, cum Valerius Messalinus Signum aureum in aede Martis Vltoris, Caecina Severus aram ultioni staticendam censuissent, prohibuit, ob externas ea victorias sacrari dictitans, отечественная мала тристития опериенда. addiderat Messalinus Tiberio et Augustae et Antoniae et Agrippinee Drusoque ob vindictam Germanici gratis повестки дня omiseratque Claudii упомянуть. et Messalinum quidem L. Asprenas senatu coram ercontatus est an prudens praeterisset; ac tum demum nomen Claudii adscriptum est. mihi quanto plurarecentium seu veterum revolvo tanto magis ludibria rerum Mortalium cunctis in negotiis obversantur. quippe fama spe veneratione potius omnes destinabantur imperio quam quem futurum principem fortuna in occulto tenebat. [19] Paucis post diebus Caesar auctor senatui fuit Vitellio atque Veranio et Servaeo sacerdotia tribuendi: Fulcinio suffragium ad Honores pollicitus monuit ne facundiam richia praecipitaret. является концом жизни ulciscenda Germanici morte, non modo apud illos homines qui tum agebant etiam secutis temporibus varioслухи iactata. adeo maxima quaeque ambigua sunt, dum alii quoquo modo Audita pro compertis habent, allii vera in contrarium vertunt, et gliscit utrumque postritate. at Drusus urbe egressus repetendis auspiciis mox ovans introiit. paucosque post dies Vipsania mater eius exexit, una omnium Agrippae liberorum miti obitu: nam ceteros манифест ферро вел кредитум est veneno aut FM вымершая слава. [20] Eodem anno Tacfarinas, quem Priore aestate pulsum a Camillo memoravi, bellum in Africa renovat, vagis primum populationibus et ob pernicitatem inultis, dein vicos excindere, trahere gravis praedas; postremo haud procul Pagyda flumine когорта Романам обрезанная. praeerat castello Decrius impiger manu, exercitus militia et illam obsidionem flagitii ratus. это cohortatus milites, ut copiam pugnae в aperto faceret aciem pro castris instruit. primoque impetu pulsa cohorte Promptus Inter Tela происходит на бегущем автобусе, increpat Signiferos Quod Inconditis Aut Desertoribus Miles Romanus terga Daret; одновременно за исключением vulnera et quamquam transfosso oculo adversum os в хостеме, намеренном не делать proelium omisit Donec Desertus Suis caderet. [21] Quae postquam Л. Апронио (назвавшийся успешным Камилло) совершил, magis dedecore suorum quam gloria hostis anxius, raro ea tempestate et e vetere memoria facinore decumum quemque ignominiosae cohortis sorte ductos fusti necat. tantumque severitate profectum ut vexillum ветеранорум, non amplius quingenti numero, easdem Tacfarinatis copyas praesidium cui Thala nomen adgressas fuderint. quo proelio Руфус Гельвиус gregarius миль servati civis decus rettulit donatusque est ab Apronio torquibus et hasta. Цезарь addidit civicam coronam, quod non eam quoque Apronius iure proconsulis tribuisset questus magis quam offensus. Сед Tacfarinas perculsis Numidis et obsidia aspernantibus spargit bellum, ubi instaretur cedens ac rursum in terga remeans. et dum ea соотношение barbaro fuit, inritum fessumque Romanum impune ludificabatur: postquam deflexit ad maritimos locos, inligatus praeda stativis castris adhaerebat, Missu patris Apronius Caesianus cum equite et cohortibus auxiliariis, quis velocissimos legionum addiderat, prosperam adversum Numidas pugnam facit pelitque в пустыне. [22] В Romae Lepida, cui super Aemiliorum decus L. Sulla et Cn. Помпей proavi erant, defertur simulavisse partum ex P. Quirinio divite atque orbo. adiciebantur Adulteria venena quaesitumque per Chaldeos in domum Caesaris, Defente Ream Manio Lepido Fratre. Квириний пост dictum repudium ad huc infensus quamvis infami ac nocenti miserationem addiderat. haud facile quis dispexerit illa in cognitione mentem principis: adeo vertit ac miscuit irae et clementiae Signa. deprecatus primo senatum ne maiestatis criminatractarentur, mox M. Servilium e consularibus aliosque testis inlexit ad proferenda quae velut reicere voluerat. idemque servos Lepidae, cum militari custodia haberentur, transtulit ad consules neque per tormenta interrogari passus est de iis quae ad domum suam уместно. exemit etiam Drusum consulem designatum dicendae primo loco sendentiae; quod alii Civile Rebantur, ne ceteris Adsentiendi necessitas fieret, quidam ad saevitiam trahebant: neque enim cessurum nisi Damandi Officio. [23] Lepida ludorum diebus qui cognitionem intervenerant theatrum cum claris feminis inressa, lamentatione flebili maiores suos ciens ipsumque Pompeium, cuius ea monimenta et adstantes Imagines visebantur, tantum misericordiae permovit ut effusi in lacrimas saeva et detestanda Quirinio clamitarent, cuius senectae atque orbitati et obscurissimae domui destinata quondam uxor L. Caesari ac divo Augusto nurus dederetur. dein tormentis servorum patefacta sunt flagitia itumque в приговоре Рубелли Бланди a quo aqua atque igni arcebatur. huic Drusus adsensit quamquam alii mitius censuissent. mox Scauro, qui filiam ex ea genuerat, datum ne bona publicarentur. tum demum aperuit Tiberius comertum sibi etiam ex P. Quirinii servis veneno eum a Lepida petitum. [24] Inlustrium domuum adversa (etenim haud multum distancei tempore Calpurnii Pisonem, Aemilii Lepidam amiserant) solacio adfecit D. Silanus Iuniae familiae redditus. casum eius paucis repetam. ut valida divo Augusto in rem publicam fortuna ita domi improspera fuit ob impudicitiam filiae ac neptis quas urbe depulit, прелюбодеяние Earum morte aut fuga punivit. nam culpam inter viros ac feminas vulgatam Gravi Nomine Laesarum Religium ac violatae maiestatis appellando clementiam maiorum suasque ipse leges egrediebatur. sed aliorum exitus simul cetera illius aetatis memorabo si effectis in quae tetendi plures ad curas vitam produxero. Д. Силан в непти Августи прелюбодее, quamquam нон ультра форет саевитум, квам ут амицития Цезарь Тиберио импеританте депрекари сенатум ак принципам аусус ест М. Силани фратрис потенция, что за знак благородства и красноречие прэцеллебат. Сед Тиберий gratis Agenti Silano patribus coram ответил se quoque laetari quod frater eius e peregrinatione longinqua revertisset, idque iure licitum quia non senatus Consulto non lege pulsus foret: sibi tamen adversus eum integras родительские свои преступления, которые не привели к расторжению Силани, что Август voluisset. fuit posthac in urbe eque Honores Adeptus est. [25] Relatum dein de moderanda Папия Поппея, quam старший Август пост Юлиаса rogationes incitandis caelibum poenis et augendo aerario sanxerat. nec ideo coniugia et educationes liberum частый бантур преевалида орбитат: ceterum multitudo periclitantium gliscebat, cum omnis domus delatorum интерпретация ibus subverteretur, utque antehac flagitiis ita tunc legibus Laborabatur. ea res admonet ut de principiis iuris et quibus modis ad hanc multitudinem infinitam ac varietatem legum perventum sit altius disseram. [26] Vetustissimi Mortalium, nulla Adhuc Mala Libidine, sine probro, scelere eoque sine poena aut coercitionibus agebant. neque praemiis opus Erat cum Честность suopte ingenio peterentur; et ubi nihil contra morem cuperent, nihil per metum vetabantur. at postquam exui aequalitas et pro скромность ac pudore ambitio et vis incedebat,provenere dominationes multosque apud populos aeternum mansere. quidam statim aut postquam regum pertaesum leges maluerunt. hae primo rudibus hominum animis simplices erant; maximeque fama celebrvit Cretensium, quas Minos, Spartanorum, quas Lycurgus, ac mox Atheniensibus quaesitiores iam et plures Solo perscripsit. nobis Romulus ut libitum imperitaverat: dein Numa religibus et divino iure populum devinxit, repertaque quaedam a Tullo et Anco. sed praecipuus Сервий Туллий Sanctor Legum Fuit quis Etiam Reges Obtemperarent. [27] Pulso Tarquinio adversum patrum factiones multa populus paravit tuendae libertatis et Firmandae concordiae, creatique decemviri et accitis quae usquam egregia compositae duodecim tabulae, Finis aequi iuris. nam secutae leges etsi aliquando in Maleficos ex delicto, saepius tamen dissensione ordinum et apiscendi inlicitos Honores aut pellendi claros viros aliaque ob prava per vim latae sunt. hinc Gracchi et Saturnini turbatores plebis nec small largitor nomine senatus Drusus; коррупционеры spe aut inlusi per intercessionem socii. ac ne bello quidem Italico, mox Civili Omissum quin multa et diversa Sciscerentur, Donec L. Сулла диктатор отменил vel conversis priribus, cum plura addidisset, otium eius rei haud in longum paravit, statim turbidis Lepidi rogationibus neque multo post tribunis redditaquo licentia licentia vellent populum agitandi. iamque non modo in commune sed in Singulos Homines latae Questiones, et Corruptissima Re Publica Plurimae Leges. [28] Тум Сп. Помпей, tertium consul corrigendis moribus delectus et gravior remediis quam delicta erant suarumque legum auctor idem ac subversor, quae Armis Tuebatur Armis Amisit. exim continua per viginti annos discordia, non mos, non ius; Deterrima Queque Imune Ac multa честный выход. sexto demum consulatu Caesar Augustus, potentiae securus, quae triumviratu iusserat abolevit deditque iura quis period et principe uteremur. acriora ex eo vincla, inditi custodes et lege Papia Poppaea praemiis inducti ut, si a privilegiis родительум cessaretur, velut parens omnium populus vacantia teneret. sed altius penetrabnat urbemque et Italiam et quod usquam civium corripuerant, multorumque excisi status. и всемирный террор, и Тиберий статуендо исправляет quinque consularium, quinque e praetoriis, totidem и cetero senatu sorte duxisset apud quos exsoluti plerique legis nexus, хоть в praesens levamentum fuere. [29] Per idem tempus Neronem e liberis Germanici iam ingressum iuventam commendavit patribus, utque munere capessendi vigintiviratussolveretur et quinquennio maturius quam per leges quaesturam peteret non sine inrisu audientium postulavit. praetendebat sibi atque fratri decreta eadem petente Augusto. sed neque tum fuisse dubitaverim qui eius modi preces occulti inluderent: act tamen initia fastigii Caesaribus erant magisque in oculis vetus mos, et privignis cum vitrico levior necessitudo quam avo adversum nepotem. additur pontificatus et quo primum die forum ingressus est congiarium plebi admodum laetae quod Germanici stirpem iam puberem aspiciebat. auctum dehinc gaudium nuptiis Neronis et Iuliae Drusi filiae. utque haec secundo слухи ita adversis animis Acceptum quod filio Claudii socer Seianus destinaretur. polluisse nobilitatem familiae videbatur подозреваемый iam nimiae spei Seianum ultra extulisse. [30] Fine anni concessere vita insignes viri Л. Волузий и Саллюстий Крисп. Volusio vetus familia neque tamen praeturam egressa: ipse consulatum intulit, censoria etiam potestate Legendis equitum decuriis functus, opumque quis domus illa immensum viguit primus adcumulator. Crispum equestri ortum loco C. Sallustius, rerum Romanarum florentissimus auctor, sororis nepotem in nomen adcivit. atque ille, quamquam Rapido Ad Capessendos Honores Aditu, Maecenatem aemulatus sine dignitate senatoria multos Triumphalium Consulariumque Potentia Antiit, Diversus a Veterum Instituto Per Cultum et Munditias Copiaque et affluentia luxu propior. suberat tamen vigor animi ingentibus negotiis par, eo acrior quo somnum et inertiam magis ostentabat. igitur incolumi Maecenate proximus, mox praecipuus, cui secreta imperatorum inniterentur, et interficiendi Postumi Agrippae conscius, aetate procta speciem magis in amicitia principis quam vim tenuit. idque et Maecenati Acciderat, Fato Potentiae Raro Sempiternae, satias capit aut illos cum omnia tribuerunt aut hos cum iam nihil reliquum est quod cupiant. [31] Sequitur Tiberi quartus, Drusi secundus consulatus, patris atque filii collegio insignis. nam triennio ante Germanici cum Tiberio idem Honor neque patruo laetus neque natura tam conexus fuerat. eius anni principio Tiberius quasifirmandae valetudini in Campaniam concessit, longam et continuam абсентиам paulatim meditans, sive ut amoto patre Drusus munia consulatus Solus Impleret. ac forte parva res magnum ad certamen Progressa Praebuit iuveni Materiem Apiscendi Favouris. Domitius Corbulo praetura functus de L. Sulla nobili iuvene questus est apud senatum quod sibi inter spectacula Gladiatorum loco non decessisset. pro Corbulone aetas, patrius mos, studia Seniorum erant: contra Mamercus Scaurus et L. Arruntius aliique Sullae propinqui nitebantur. certabantque orationibus et memorabantur exempla maiorum qui iuventutis inreverentiam gravibus decretis notavissent, donec Drusus apta tempandis animis disseruit; et satisfactum Corbuloni per Mamercum qui patruus simul ac vitricus Sullae et oratorum [EA] aetate uberrimus Erat. idem Corbulo plurima per Italiam Itinera Frade Mancipum et Incuria Magistratuum Interrupta et Impervia Clamitando, Executeem eius negotii libens suscepit; quod Haud Perinde Publice Usui Habitum Quam Exitiosum Multis quorum in Pecuniam Atque Famam Damationibus et Hasta Saeviebat. [32] Neque multo post Missis ad Senatum Litteris Tiberius motam rursum Africam incursu Tacfarinatis docuit, iudicioque patrum deligendum pro consule gnarum militiae, corpore validum et bello suffecturum. quod initium Секс. Помпей agitandi adversus Marcum Lepidum odii nanctus, ut socordem, inopem et maioribus suis dedecorum eoque etiam Asiae sorte depellendum incusavit, adverso senatu qui Lepidum mitem magis quam ignavum, paternas ei angustias et nobilitatem sine probro actam Honori Quam ignominiae хабендам дучебат. igitur Missus в Азии и Африке decretum ut Caesar legeret cui mandanda foret. [33] Inter quae Severus Caecina censuit ne quem magistratum cui provincia obvenisset uxor comitaretur, multum ante repetito concordem sibi coniugem et sex partus enixam, seque quae in publicum staticret domi servavise, cohibita in Italiam, quamquam ipse pluris per provincias Quadraginta Stipendia эксплевиссет. haud enim frustra placitum olim ne feminae insocias aut gentis externas traherentur: inesse mulierum comitatui quaepacem luxu, bellum formidine morentur et Romanum agmen ad similitudinem barbari incessus Convertant. non imbecillum tantum et imparem Laboribus sexum sed, si licentia adsit, saevum, ambitiosum, potestatis avidum; incedere inter milites, habere ad manum centuriones; praesedisse nuper feminam exercitio cohortium, decursu legionum. cogitarent ipsi quotiens repetundarum aliqui ignorerentur plura uxoribus obiectari: его statim adhaerescere deterrimum quemque provincialium, ab his negotia suscipi, transigi; duorum egressus coli, duo esse praetoria, pervicacibus magis et impotentibus mulierum iussis quae Oppiis quondam aliisque legius constrictae nunc vinclis exolutis domos, fora, iam et exercitus regerent. [34] Paucorum haec Adsensu Audita: plures obturbabant neque relatum de negotio neque Caecinam dignum tantae rei censorem. mox Valerius Messalinus, cui parens Messala ineratque imago paternae facundiae, responseit multa duritiae veterum [IN] melius et laetius mutata; neque enim, ut olim, obsideri urbem bellis aut provincias hostilis esse. et pauca feminarum necessitatibus concidi quae ne coniugum quidem penatis, adeosocias non onerent; cetera promisca cum marito nec ullum in eo pacis impedimentum. bella plane Accinctis Obeunda: sed revertentibus post Laborem Quod Honestius Quam uxorium levamentum? при квасдаме в амбициях или аваритиам пролапсас. фунт? ipsorum magistratuum nonne plerosque variis libidinibus obnoxios? нон тамэн идео неминем в провинции Митти. коррупционеры saepe pravitatibus uxorum maritos: num ergo omnis caelibes integros? placuisse quondam Oppias leges, sic temporibus rei publicae postulantibus: remissum aliquid postea et mitigatum, quia expedierit. frustra nostram ignaviam alia ad vocabula Transferri: nam viri in eo culpam si femina modum excedat. porro ob unius aut alterius imbecillum animum Male eripi maritis consortia rerum secundarum adversarumque. Simul Sexum Natura Invalidum Deseri et Exponi Suo luxu, Cupidinibus Alienis. vix praesenti custodia manere inlaesa coniugia: quid for si per pluris annos in modum discidii oblitterentur? sic obviam irent iis quae alibi peccarentur ut flagitiorum urbis meminissent. addidit pauca Drusus de matrimonio suo; nam principibus adeunda saepius longinqua imperii. цитаты divum Augustum in Occidentem atque Orientem meavisse comite Livia! se quoque in Illyricum profectum et, si ita conducat, alias ad gentis iturum, haud semper aeque animo si ab uxore carissima et tot communium liberorum parente divelleretur. sic Caecinae cententia elusa. [35] Et proximo senatus die Tiberius per Litteras, castigatis oblique patribus quod cuncta curarum ad principem reicerent, M'. Lepidum et Iunium Blaesum nominavit ex quis pro consule Africae legeretur. tum Audita amborum verba, Intellegereturque etiam quod silebat, avunculum esse Seiani Blaesum atque eo praevalidum. Ответить на Blaesus specie recusantis sed neque eadem adeveratione et consensu adulantium adiutus est. [36] Eximpromtum quod multorum intimis questibus tegebatur. incedebat enim detrimo cuique licentia impune probra et invidiam in bonos excitandi arrepta Imagine Caesaris: libertique etiam ac servi, патроно вель домино cum voces, cum manus намерение, ultro metuebantur. igitur C. Сенатор Цестий disseruit principes quidem instar deorum esse, sed neque a diis nisi iustas supplicum preces audiri neque quemquam in Capitolium aliave urbis templa perfugere ut eo subsidio ad flagitia utatur. abolitas leges etfunditus versas, ubi in foro, in limine curiae ab Annia Rufilla, quam Frafiis sub iudice Damnavisset, probra sibi et minae Indantur, neque ipse audeat ius experiri ob effigiem Emperoris oppositam. Haud Dissimilia Alii et quidam Atrociora Circlestrepebant, precabanturque Drusum Daret ultionis examplum, Donec Accitam Convictamque attineri Publica custodia iussit. [37] Et Considius Aequus et Caelius курсор equites Romani quod fictis maiestatis criminibus Magium Caecilianum praetorem petivissent auctore principe ac decreto senatus puniti. utrumque in ladem Drusi trahebatur: ab eo in urbe inter coetus et sermones hominum obversante secreta patris mitigari. neque luxus in iuvene adeo displicebat: huc potius намерения, diem aedificationibus noctem conviviis traheret, quam solus et nullis voluptatibus avocatus maestam vigilantiam et Malas curas exerceret. [38] Non enim Тиберий, нон обвинители фатисцебант. et Ancharius Priscus Cesium Cordum pro consule Cretae postulaverat repetundis, addito maiestatis crimine, quod tum omnium Accusationum Compleum Erat. Цезарь Antistium Veterem e primoribus Makolae, absolutum Adulterii, increpitis iudicibus ad dicendam maiestatis causam retraxit, ut turbidum et Rhescuporidis consiliis permixtum, qua tempestate Cotye [fratre] interfecto bellum adversus nos volverat. igitur aqua et igni interdictum reo, adpositumque ut teneretur insula neque Македонии neque Thraeciae opportuna. nam Thraecia diviso imperio in Rhoemetalcen et libetos Cotyis, который был наставником младенцев в эпоху Требеллена Руфуса, наглость ностри дискорс возрастет неке минус Rhoemetalcen quam Trebellenum incusans Popularium iniurias inultas sinere. Coelaletae Odrusaeque et Dii, validae nationales, Arma cepere, ducibus diversis et paribus inter se per ignobilitatem; quae causa fuit ne in bellum atrox слившийся. pars turbant praesentia, alii montem Haemum transgrediuntur ut remotos populos concirent; plurimi ac maxime compositi regem urbemque Philippopolim, македонский Филиппо ситам, обстоятельство. [39] Quae ubi cognita P. Vellaeo (is proximum exercitum praesidebat), alarios equites ac levis cohortium mittit in eos qui praedabundi aut adsumendis auxiliis vagabantur, ipse robur peditum ad exolvendum obsidium ducit. Одновременно с этим процветают действа, caesis populatoribus и dissensione orta apud obsidentis regisque opportuna eruptione et adventu legionis. neque aciem aut proelium dici decuerit in quo semermi ac palantes trucidati sunt sine nostro sanguine. [40] Eodem anno Galliarum civitates ob magnitudinem aeris Alieni rebellionem coeptavere, cuius extimulator acerrimus inter Treviros Iulius Florus, apud Aeduos Iulius Sacrovir. nobilitas ambobus et maiorum bona facta eoque Romana civitas olim data, cum id rarum nec nisi virtuti pretium esset. ii secretis conloquiis,ferocissimo quoque adumpto aut quibus ob egestatem ac metum ex flagitiis maxima peccandi necessitudo, компонент Florus Belgas, Sacrovir propiores Gallos concire. igitur per conciliabula et coetus seditiosa disserebant de continuee tributorum, gravitate faenoris, saevitia ac superbia praesidentium и et discordare militem Audito Germanici exitio. egregium summaryndae libertati tempus, si ipsi florentes quam inops Italia, quam inbellis Urbana plebes, nihil validum in exercitibus nisi quod externum, cogitarent. [41] Haud Ferme ulla civitas Intecta Seminibus Eius Motus Fuit: sed Erupere Primi Andecavi Ac Turoni. кворум Andecavos Acilius Aviola legatus excita cohorte quae Lugduni praesidium agitabat coercuit. Turoni legionario milite quem Visellius Varro униженный Germaniae legatus miserat oppressi eodem Aviola duce et quibusdam Galliarum primoribus, qui tulere auxilium quo dissimularent magisque in tempore efferrent. Spectatus et Sacrovir intecto capite pugnam pro Romanis ciens ostentandae, ut ferebat, virtutis: sed captivi ne incesseretur telis adgnoscendum se praebuisse ignorebant. Consultus super eo Tiberius aspernatus est indicium aluitque dubitatione bellum. [42] Временный Флорус настаивает на назначении, pellicere alam equitum, quae conscripta и Treviris militia disciplinaque nostra habebatur, ut caesis negotiatoribus Romanis bellum inciperet; paucique equitum corrupti, plures in officio mansere. aliud vulgus obaeratorum aut clientium Arma cepit; petebantque saltus quibus nomen Arduenna, cum legiones utroque ab exercitu, quas Visellius et C. Silius adversis itineribus obiecerant, arcuerunt. praemissusque cum delecta manu Iulius Indus e civitate eadem, Discors Floro et ob id navandae Operae Avidior, inconditam multitudinem adhuc disiecit. Florum incertis latebris victores frustratus, postremo visis militibus, qui effugia insederant, sua manu cecidit. isque Trevirici tumultusfinis. [43] Apud Aeduos maior moles exorta quanto civitas opulentior et comprimendi procul praesidium. Augustodunum caput gentis Armatis cohortibus Sacrovir occupaverat [ut] nobilissimam Galliarum subolem, liberibus studiis ibi Operatam, et eo pignore Parentes propinquosque eorum adiungeret; Simul Arma Occulte Fabricata iuventuti Dispertit. Quadraginta Milia Fuere, quinta Sui Parte Legionariis Armis, Ceteri cum venabulis et Cultris Queque alia venantibus tela Sunt. adduntur e servitiisgladiaturae destinati quibus more gentico continuum Ferri tegimen: cruppellarios vocant, inferendis ictibus inhabilis, accipiendis impenetrabilis. augebantur eae copyiae vicinarum civitatum ut nondum aperta consensione, ita viritim propis studiis, et certamine ducum Romanorum, quos inter ambigebatur utroque bellum sibi poscente. mox Varro инвалидус сенекта вигенти Силио концессит. [44] At Romae non Treviros modo et Aeduos sed quattuor et sexaginta Galliarum civitates descivisse, adumptos in societatem Germanos, dubias Hispanias, cuncta, ut mos famae, in maiuscredita. optumus quisque rei publicae cura maerebat: multi odio praesentium et cupidinemutationis suis quoque perculis laetabantur increpabantque Tiberium quod in tanto rerum motu libellis Accusatorum insumeret Operam. Sacrovirum maiestatis Crimine Reum в сенату перед? extitisse tandem viros qui cruentas epistulas Armis cohiberent. мизерам темпем вел белло бене мутари. tanto impensius in securitatem compositus, neque loco neque vultu mutato, sed ut solitum per illos dies egit, altitudine animi, an compererat modica esse et vulgatis leviora. [45] Interim Silius cum legionibus duabus incedens praemissa auxiliari manuvastat Sequanorum pagos qui finium extremi et Aeduis contermini sociique in Armis Erant. mox Augustodunum petit propero agmine, certantibus inter sesigniferis, fremente etiam gregario milite, ne suetam requiem, ne spatia noctium opperiretur: viderent modo adversos et aspicerentur; id satis ad victoriam. duodecimum apud lapidem Sacrovir copyiaeque Patentibus locis apparuere. in fronte staticrat Ferratos, in cornibus cohortis, a tergo semermos. ipse inter primores equo insigni adire, memorare veteres Gallorum glorias quaeque Romanis adversa intulissent; quam Decora Victoribus Libertas, quanto intolerantior servitus iterum victis. [46] Non diu haec nec apud laetos: etenim propinquabat legionum acies, inconditique ac militiae nescii oppidani neque oculis neque auribus satis competbant. против Силия, etsi praesumpta spes hortandi causas exemerat, clamitabat tamen pudendum ipsis quod Germaniarum victores adversum Gallos tamquam in hostem ducerentur. 'una nuper cohors rebellem Turonum, una ala Trevirum, paucae huius ipsius exercitus turmae profligavere Sequanos. quanto pecunia dites et voluptatibus opulentos tanto magis imbellis Aeduos evincite et fugientibus consulite». ingens ad ea clamor etcircudit eques frontemque pedites invasere, nec cunctatum apud Latera. paulum morae attulere Ferrati, Restantibus lamminis adversum Pila et Gladios; set миль correptis securibus et dolabris, ut si murum perrumperet, caedere tegmina et corpora; quidam trumibus autfurcis inertem molem prosternere, iacentesque nullo ad resurgendum nisu quasi exanimes linquebantur. Sacrovir primo Augustodunum, dein metu deditionis in Villam propinquam cum fidissimis pergit. illic sua manu, reliqui mutuis ictibus occidere: incensa super Villa omnis cremavit. [47] Tum demum Tiberius ortum patratumque bellum senatu scripsit; neque dempsit aut addidit vero, sed fide ac virtute legatos, se consiliis superfuisse. simul causas cur non ipse, non Drusus profecti ad id bellum forent, adiunxit, Magnitudinem Imperial Extollens, neque Decorum Principibus, si una alterave civitas turbet * * omissa urbe, unde in omnia modem. Nunc quia non metu ducatur iturum ut praesentia Spectaret Componeretque. decrevere patres vota pro reditu eius pupplicationesque et alia Decora. Солус Долабелла Корнелиус дум антире сетерос парат абсурд в адуляции прогрессус, цензура ут ованс и Кампания урбем интроирет. igitur secutae Caesaris litterae quibus se non tam вакуум gloria praedicabat ut postferocissimas gentis perdomitas, tot receptos in iuventa aut spretos Triumbos, я старший peregrinationis пригородный inane praemium peteret. [48] Sub idem tempus ut mors Sulpicii Quirini publicis exequiis частый петивит а сенату. nihil ad veterem et patriciam Sulpiciorum familiam Quirinius pertinuit, ortus apud municipium Lanuvium: sed impiger militiae et acribus Ministryiis consulatum sub divo Augusto, mox expugnatis per Ciliciam Homonadensium castellis insignia Triumphi Adeptus, датированный ректор Г. Цезари Армян optinenti. Tiberium quoque Rhodi Agentem coluerat: quod Tunc Patefecit в Сенату, laudatis in se officiis et incusato М. Лоллио, quem auctorem Gaio Caesari pravitatis et discordiarum спорбат. sed ceteris haud laeta memoria Quirini Erat Ob Intenta, ut memoravi, Lepidae pericula sordidamque et praepotentem senectam. [49] Fine anni Clutorium Priscum equitem Romanum, post celebre carmen quo Germanici surema defleverat, pecunia donatum a Caesare, corripuit delator, obiectans aegro Druso composuisse quod, si вымерший foret, maiore praemio vulgaretur. id Clutorius in domo P. Petronii socru eius Vitellia coram multisque inlustribus feminis per vaniloquentiam legerat. но делатор extitit, при прочих равных условиях, ad dicendum testimonium exterritis, sola Vitellia nihil se audivisse adeveravit. Сед аргументибус ад перницием плюс фидеи фуит, сентентиаке Хатерии Агриппае консулис обозначение индиктум рео ультимум супплициум. [50] Контра М'. Lepidus in hunc modum exorsus est: 'si, patres conscripti, unum id spectamus, quam Nefaria voce Clutorius Priscus mentem suam et auris hominum polluerit, neque carcer neque laqueus, ne serviles quidem Cruciatus in eum suffecerint. Sin flagitia et facinora sine modo sunt, suppliciis ac remediis principis moderatio maiorumque et Vetra exampla tempat et vana a scelestis, dicta a Maleficiis Differentunt, est locus sendentiae per quam neque huic delictum impune sit et nos clementiae simul ac severitatis non paeniteat. saepe audivi principem nostrum winentem si quis sumpta morte misericordiam eius praevenisset. vita Clutorii in integro est, qui neque servatus in periculum rei publicae neque interfectus in examplum ibit. studia illi ut plena vaecordiae, ita inania et fluxa sunt; nec quicquam Grave ac serium ex eo metuas qui suorum ipse flagitiorum proditor non virorum animis sed muliercularum adrepit. cedat tamen urbe et bonis amissis aqua et igni arceatur: quod perinde censeo ac si lege maiestatis teneretur». [51] Solus Lepido Rubellius Blandus e consularibus adsensit: ceteri cententiam Agrippae secuti, ductusque in carcerem Priscus ac statim exanimatus. id Tiberius solitis sibi ambagibus apud senatum incusavit, cum extolleret pietatem quamvis modicas principis iniurias acriter ulciscentium, deprecare tam praecipitis verborum poenas, laudaret Lepidum neque Agrippam спорят. igitur factum senatus Consultum ne decreta patrum ante diem [decimum] ad aerarium deferrentur idque vitae spatium Damnatis prorogaretur. sed нон сенатуи свобода ад паэнитендум эрат неке Тиберий интериекту темпорис митигабатур. [52] C. Sulpicius D. Haterius consules sequuntur, inturbidus externis rebus annus, domi подозреваемый серьезный неблагоприятный случай luxum qui immensum proruperat ad cuncta quis pecunia prodigitur. sed alia sumptuum quamvis graviora dissimulatis plerumque pretiis occultabantur; ventris et ganeae paratus adsiduis sermonibus vulgati fecerant curam ne Princeps antiquae parsimoniae durius adverteret. nam incipiente C. Bibulo ceteri quoque aediles disseruerant, sperni sumptuariam legem vetitaque utensilium pretia augeri in dies nec mediocribus remediis sisti posse, et Consulti patres integrum id negotium ad principem distulerant. Сед Тиберий saepe apud se pensitato an coerceri tam profusae cupidines possent, num coercitio plus Damni in rem publicam хорек, quam indecorum adtrectare quod non obtineret vel retentum ignominiam et infamiam virorum inlustrium posceret, postremo litteras ad senatum composuit quarum cententia in hnc modum fuit. [53] 'Ceteris forsitan in rebus, patres conscripti, magis expediat me coram interrogari et dicere quid e re publica censeam: in hac Relationse subtrahi oculos meos melius fuit, ne, denotantibus vobis ora ac metum Singulorum qui pudendi luxus спорит, ipse etiam viderem eos ac velut депрендерем. quod si mecum ante viri strenui, aediles, consilium habuissent, nescio an suasurus fuerim omittere potius praevalida et Adulta vitia quam hoc Adsequi, ut palam fieret quibus flagitiis impares essemus. sed illi quidem officio functi sunt, ut ceteros quoque magistratus sua munia implere velim: mihi autem neque Честность silere neque proloqui expeditum, quia non aedilis aut praetoris aut consulis partis sustino. maius aliquid et excelsius a principe postulatur; et cum Recte Factorum sibi quisque gratiam trahant, unius invidia ab omnibus peccatur. quid enim primum prohibere et priscum ad morem residere adgrediar? Villarumne Infinita Spatia? знакомое число и нации? серебро и золото? aeris tabularumque miracula? promiscas viris et feminis Vetis atque illa feminarum propria, quis lapidum causa pecuniae nostrae ad externas aut hostilis gentis Transferuntur? [54] «Nec ignoro in conviviis et circulis incusari ista et modum posci: set si quis legem sanciat, poenas indicat, idem illi civitatem verti, splendidissimo cuique exitium parari, neminem criminis expertem clamitabunt. atqui ne corporis quidem morbos veteres et diu auctos nisi per dura et aspera coerceas: испорченное симул и испорченное, aeger et flagrans animus haud levioribus remediis restinguendus est quam libidinibus ardescit. Тот a maioribus repertae leges, tot quas divus Augustus tulit, illae oblivione, hae, quod flagitiosius est, contemptu abolitae securiorem luxum fecere. nam si velis quod nondum vetitum est, timeas ne vetere: at sihibita impune transceeris, neque metus ultra neque pudor est. cur ergo olim parsimonia pollebat? quia sibi quisque moderabatur, quia unius urbis cives eramus; ne inritamenta quidem eadem внутри Италии доминирует. externis victoriis Aliana, Civilibus etiam Nostra Consumere Didicimus. Quantulum istud est de quo aediles admonent! quam, si cetera respicias, in levi habendum! на Геркулеса Немо ссылались на то, что Италия externae opis indiget, quod vita populi Romani per incerta maris et tempestatum cotidie volvitur. ac nisi provinciarum copyiae et dominis et servitiis et agris subvenerint, nostra nos scilicet nemora nostraeque Villae Tuebuntur. hanc, patres conscripti, curam sustinet Princeps; haec omissafunditus rem publicam trahet. реликвия внутри животного medendum est: nos pudor, pauperes necessitas, divites satias in melius mutet. aut si quis ex magistratibus tantam industriam ac severitatem pollicetur ut ire obviam queat, hunc ego et laudo et exonerari Laborum meorum partem Fateor: sin accusare vitia volunt, dein, cum gloriam eius rei adepti sunt, simultates faciunt ac mihi relinquunt,credite, patres призывник, я quoque non esse offensionum avidum; quas cum gravis et plerumque iniquas pro re publica suscipiam, inanis et inritas neque mihi aut vobis usui futuras iure deprecor». [55] Auditis Caesaris litteris remissa aedilibus talis cura; luxusque mensae a Fine Actiaci belli ad ea Arma quis Servius Galba rerum adeptus est per annos centum profusis sumptibus exerciti paulatim exolevere. causas eiusmutationis quaerere libet. dites olim familiae nobilium aut claritudine insignes studio greatiae prolabebantur. nam etiam tum plebemsocias regna colere et coli licitum; ut quisque opibus domo paratu speciosus per nomen et clientelas inlustrior habebatur. postquam caedibus saevitum et Magnitudo famae exitio Erat, ceteri ad sapientiora Convertere. Simul novi homines e municipiis etcoloniis atque etiam provinciis в сенате Crebro Adsumpti Domesticam Parsimoniam intulerunt, et quamquam fortuna vel Industria Plerique Perique Pecuniosam Ad senectam Pervenirent, Mansit Tamen Prior Animus. sed praecipuus adstricti moris auctor Vespasianus fuit, antiquo ipsecultu victuque. obsequium inde in principem et aemulandi amor validior quam poena ex legibus et metus. nisi forte rebus cunctis inest quidam velut orbis, ut quem ad modum temporum vices ita morum vertantur; nec omnia apud Priores meliora, sed nostra quoque aetas multa laudis et artium imitanda posteris tulit. verum haec nobis [in] maiores certamina exчестно maneant. [56] Тиберий, fama moderationis parta quod ingruentis Accusatores Represserat, mittit Litteras Ad Senatum quis Potestatem tribuniciam Druso Petebat. id summi fastigii vocabulum Augustus Repperit, ne regis aut dictatoris nomen adumeret act tamen appellatione aliqua cetera imperia praemineret. Marcum deinde Agrippam socum eius potestatis, quo exuncto Tiberium Neronem делегит не преемник incerto foret. sic cohiberi pravas aliorum spes rebatur; одновременно скромностью Neronis et suae magnitudini fidebat. quo tunc exemplo Tiberius Drusum summae rei admovit, cum incolumi Germanico integrum inter duos iudicium tenuisset. sed principio litterarum veneratus deos ut consilia sua rei publicae процветает, modica de moribus adulescentis neque in falsum aucta rettulit. esse illi coniugem et tres liberos eamque aetatem qua ipse quondam a divo Augusto ad capessendum hoc munus vocatus sit. neque nunc prope sed per Octo Annos Capto Experimento, Composis Seditionibus, Compositis Bellis, Triumplem et Bis Consulem Noti Laboris Participem Sumi. [57] Praeceperant animis orationem patres quo quaesitior adulatio fuit. nec tamen repertum nisi ut effigies principum, aras deum, templa et arcus aliaque solita censerent, nisi quod M. Silanus ex contumelia consulatus Honorem principibus petivit dixitque pro cententia ut publicis privatisve monimentis ad memoriam temporum non consulum nomina praecriberentur, sed eorum qui tribuniciam potestatem gererent. at Q. Haterius cum eius diei senatus Consulta aureis litteris figenda in curia censuisset deridiculo fuit senex foedissimae adulationis tantum infamia usurus. [58] Inter quae provincia Africa Iunio Blaeso prorogata, Servius Maluginensis Flamen Dialis ut Asiam sorte haberet postulavit, frustra vulgatum dictitans non licere Dialibus egredi Italia neque aliud ius suum quam Martialium Quirinaliumque flaminum: porro, si hi duxissent provincias, cur Dialibus я ветитум? nulla de eo populi scita, не в libris caerimoniarum reperiri. saepe pontifices Dialia Sacra Fecisse Si Flamen Valetudine aut Munere Publico Impediretur. quinque et septuaginta annis post Cornelii Merulae caedem neminem suffectum neque tamen cessavisse religies. quod si per tot annos possit non creari nullo Sacrorum Damno, quanto facilius afuturum ad unius anni proconsulare imperium? privatis olim simultatibus effectum ut a pontificibus maximis ire in provincias prohiberentur: nunc deum munere summum pontificum etiam summum hominum esse, non aemulationi, non odio aut privatis adfectionibus obnoxium. [59] Adversus quae cum augur Lentulus aliique varie dissererent, eo decursum est ut pontificis maximi cententiam opperirentur. Тиберий dilata notione de iure flaminis decretas ob tribuniciam Drusi potestatem caerimonias tempavit, nominatim аргументирует наглость, сентенции aureasque litteras contra patrium morem. recitatae et Drusi epistulae quamquam ad erectiam flexae pro superbissimis accipiuntur. huc decidisse cuncta ut ne iuvenis quidem tanto Honore Accepto adiret urbis deos, ingrederetur senatum, auspicia saltem gentile apud solum inciperet. bellum scilicet aut diverso terrarum distineri,litora et lacus Campaniae cum maxime peragrantem. sic imbui rectorem Generis Humani, id primum e paternis consiliis discere. разумный граваретур аспектум civium сенекс император фессамке этатем и актос трудес претендерет: Друзо, что ниси экс адрогантиа импедиментум? [60] Сед Тиберий, vim principatus sibi Firmans, Imaginem antiquitatis senatui praebebat postulata provinciarum ad disquisitionem patrum mittendo. crebrescebat enim Graecas per urbes licentia atque impunitas asyla staticndi; комплебантур темпла пессимис сервитиорум; eodem subsidio obaerati adversum кредиторов, подозреваемых в капитале Criminum Receptabantur, nec ullum satis validum emperium Erat coercendis seditionibus populi flagitia hominum ut caerimonias deum protegentis. igitur placitum ut mitterent civitates iura atque legatos. et quaedam quod falso узурпатор sponte omisere; multae vetustis superstitionibus aut Meritis in populum Romanum fidebant. Magnaque Eius diei Spec fuit quo senatus maiorum beneficia, sociarum pacta, regum etiam qui ante vim Romanam valuerant decreta ipsorumque numinum религий introspexit, libero, ut quondam, quid Firmaret Mutaretve. [61] Primi omnium Ephesii adiere, memorantes non, ut vulgus crederet, Dianam atque Apollinem Delo genitos: esse apud se Cenchreum amnem, lucum Ortygiam, ubi Latonam partu gravidam et oleae, quae tum etiam maneat, adnisam edidisse ea numina, deorumque monitu Sacratum nemus, atque ipsum illic Apollinem post interfectos Cyclopas Iovis iram vitavisse. mox Liberum Patrem, Bello Victorem, Supplicibus Amazonum Quae Aram Insiderant Ignovisse. auctam hinc concessu Herculis, cum Lydia poteretur, caerimoniam templo neque Persarum dicione deminutum ius; post Macedonas, dein nos servavisse. [62] Proximi hos Magnetes L. Scipionis и L. Sullae составляют nitebantur, quorum ille Antiocho, hic Mithridate pulsis fidem atque virtutem Magnetum Decoravere, uti Dianae Leucophrynae perfugium inviolabile foret. Aphrodisienses posthac et Strationicenses dictatoris Caesaris ob vetusta in partis Merita et Recens divi Augusti decretum adtulere, laudati quod Parthorum inruptionem nihil mutata in populum Romanum Constantia pertulissent. sed Aphrodisiensium civitas Veneris, Stratonicensium Iovis et Triviae Religionem Tuebantur. altius Hierocaesarienses exposuere, Persicam apud se Dianam, delubrum rege Cyro dicatum; et memorabantur Perpennae, Isaurici multaque alia imperatorum nomina qui non modo templo sed duobus milibus passuum andem Sanctitatem tribuerant. exim Cyprii tribus [de] delubris, quorum vetustissimum Paphiae Veneri auctor Aesrias, post filius eius Amathus Veneri Amathusiae et Iovi Salaminio Teucer, Telamonis patris ira profugus, posuissent. [63] Auditae aliarum quoque civitatium legationem. quorum copia fessi patres, et quia studiis certabatur, consulibus permisere ut perspecto iure, et si qua iniquitas Engelretur, rem integram rursum ad сенатум референт. consules super eas civitates quas memoravi apud Pergamum Aesculapii comertum asylum rettulerunt: ceteros obscuris ob vetusatem initiis niti. имя Zmyrnaeos oraculum Apollinis, cuius imperio Stratonicidi Veneri templum dicaverint, Tenios eiusdem carmen Referre, quo Sacrere Neptuni effigiem aedemque iussi sint. пропиора Сардианос: Александри победитель ид донум. neque минус Милезиос Дарео rege niti; set Cultus Numinum utrisque Dianam aut Apollinem Venerandi. Petere et Cretenses simulacro divi Augusti. factaque senatus Consulta quis multo cum Honore modus tamen praescribebatur. iussique ipsis in templis figere aera Sancrandam Ad Memoriam, neu Specie Religisis в амбициях Delaberentur. [64] Sub idem tempus Iuliae Augustae valetudo atrox necessitudinem principi fecit festinati in urbem reditus, искренний adhuc inter matrem filiumque concordia sive occultis odiis. neque enim multo ante, cum haud procul theatro Marcelli effigiem divo Augusto Iulia dicaret, Tiberi nomen suo postscripterat, idque ille credebatur ut inferius maieste principis gravi et dissimulata offensione abdidisse. set tum supplicia dis ludique magni ab senatu decernuntur, quos pontifices et augures et quindecimviri septemviris simul et sodalibus Augustalibus ederent. censuerat Л. Апрониус ut fetiales quoque iis ludis praesiderent. contra dixit Caesar, Differento sacerdotiorum iure et repetitis exemplis: neque enim umquam fetialibus hoc maiestatis fuisse. ideo Augustalis adiectos quia proprium eius domus sacerdotium esset pro qua vota persolverentur. [65] Exequi cententias haud institui nisi insignis per fairsum aut notabili dedecore, quod praecipuum munus annalium reor ne virtutes sileantur utque pravis dictis factisque ex posteritate et infamia metus sit. ceterum tempora illa adeo infecta et adulatione sordida fuere ut non modo primores civitatis, quibus claritudo sua obsequiis protegenda erat, sed omnes consulares, magna pars eorum qui praetura functi multique etiam pedarii senatores certatim exsurgerent foedaque et nimia censerent. memoriae proditur Tiberium, quoties curia egrederetur, Graecis verbis in hunc modum eloqui solitum 'o homines ad servitutem paratos!' scilicet etiam illum qui libertatem publicam nollet tam proiectae servientium Patientiae Taedebat. [66] Paulatim dehinc ab indecoris ad infesta transgrediebantur. C. Silanum pro consule Asiae repetundarum a sociis postulatum Mamercus Scaurus e consularibus, Iunius Othon praetor, Bruttedius Niger aedilis simul corripiunt obiectantque violatum Augusti numen, spretam Tiberii maiesstatem, Mamercus antiqua exampla iaciens, L. Cottam a Scipione Africano, Servium Гальбам — Catone censorio, П. Рутилий — М. Скавро обвиняемый. videlicet Scipio et Cato talia ulciscebantur aut ille Scaurus, quem proavum suum obprobrium maiorum Mamercus infami Opera dehonestabat. Юнио Отони litterarium ludum exercere vetus ars fuit: mox Seiani potentia senator obscura initia impudentibus ausis propolluebat. Bruttedium artibus честный копиосум и др, si прямая кишка итер pergeret, ad clarissima quaeque iturum festinatio extimulabat, dum aequalis, dein Superiores, postremo suasmet ipse spes antire parat: quod multos etiam bonos pessum dedit, qui spretis quae tarda cum securitate praematura vel cum выходное свойство. [67] Auxere numerum Accusatorum Gellius Publicola et Paconius, ille Questor Silani, hic legatus. nec dubium habebatur saevitiae captarumque pecuniarum teneri reum: sed multa adgerebantur etiam insontibus perculosa, cum super tot senatores adversos facundissimis totius Asiae eoque ad Accusandum Delectis Answereret Solus et Orandi Nescius, proprio in metu qui exercitam quoque eloquentiam debilitat, non tempante Tiberio quin premeret voce vultu, eo quod ipse creberrime interrogabat, neque refellere aut eludere dabatur, ac saepe etiam conmitendum Erat ne Frustra Quesivisset. сервоприводы quoque Silani ut tormentis interrogarentur act publicus mancipio acceperat. et ne quis necessariorum iuvaret periclitantem maiestatis crimina subdebantur, vinclum et necessitas silendi. igitur petito paucorum dierum interiectu defensionem sui deseruit, ausis ad Caesarem codicillis quibus invidiam et preces miscuerat. [68] Тиберий, который в Silanum parabat quo excusatius sub exemplo Acciperentur, libellos divi Augusti de Voleso Messala eiusdem Asiae pro consule factumque in eum senatus Consultum recitari iubet. тум Л. Писонем сентентиам рогат. ille multum de clementia principis praefatus aqua atque igni Silano interdicendum censuit ipsumque in insulam Gyarum relegandum. eadem ceteri, nisi quod Cn. Lentulus separanda Silani materna bona, quippe Atia родительских генити, reddendaque filio dixit, adnuente Tiberio. [69] У Корнелиуса Долабелла дума adulationem longius sequitur increpitis C. Silani moribus addidit ne quis vita prorosus et opertus infamia provinciam sortiretur, idque Princeps diiudicaret. nam a legibus delicta puniri: quanto for mitius in ipsos, melius insocias, Provideri ne peccaretur? adversum quae disseruit Caesar: non quidem sibi ignare quae de Silano vulgabantur, sed non ex слухи статуендум. multos in provinciis contra quam spes aut metus de illis fuerit egisse: excitari quosdam ad meliora magnitudine rerum, hebescere alios. никто не может быть принципиальным в своей научной работе, и ему не придется прилагать усилий, чтобы добиться чужого труда. ideo leges in facta constitui quia futura in incerto sint. sic a maioribus institutum ut, si antissent delicta, poenae sequerentur. ne verterent sapienter reperta et semper placita: satis onerum principibus, satis etiam potentiae. minui iura quotiens gliscat potestas, nec utendum imperio ubi legibus agi possit. quanto rarior apud Tiberium Popularitas tanto laetioribus animis Accepta. atque ille prudens modrandi, si propria ira no imelleretur, addidit insulam Gyarum immitem et sinecultu hominum esse: смелые Iuniae familiae et viro quondam ordinis eiusdem ut Cythnum potius concederet. id sororem quoque Silani Torquatam, priscae Sanctimoniae Virginem, expetere. in Hanc Sentiam Facta Discessio. [70] Post Auditi Cyrenenses et обвиняемый Анхарио Приско Цезий Кордус repetundarum дамнатур. L. Ennium equitem Romanum, maiestatis postulatum quod effigiem principis promiscum ad usum argenti vertisset, recipi Caesar inter reos vetuit, palam aspernante Ateio Capitone quasi per libertatem. нон эним дебере эрипи патрибус вим статенди неке тантум малефициум импуне хабендум. sane lentus in suo dolore esset: rei publicae iniurias ne largiretur. intellexit haec Tiberius, ut erant magis quam ut dicebantur, perstititque intercedere. Capito insignitior infamia fuit quod humani divinique iuris sciens egregium publicum et bonas domi artes dehonestavisset. [71] Incessit dein religio quonam in templo locandum foret donum quod pro valetudine Augustae equites Romani voverant equestri Fortunae: nam etsi delubra eius deae multa in urbe, nullum tament tali cognomento Erat. repertum est aedem esse apud Antium quae sic nuncuparetur, cunctasque caerimonias Italicis in oppidis templaque et numinum effigies iuris atque imperii Romani esse. ita donum apud Antium statuitur. et quoniam deрелигиозного трактабатура, dilatum nuper responsum adversus Servium Maluginensem flaminem Dialem prompsit Caesar recitavique decretum pontificum, quotiens valetudo adversa flaminem Dialem incessisset, ut pontificis maximi artirio plus quam binoctium abesset, Dum ne diebus publiciжертвенные neu saepius quam bis eundem в год; Quae Principe Augusto конституирует satis ostendebant annuam отсутствующим и провинциальным администрированием Dialibus Non Concedi. memorabaturque L. Metelli pontificis maximi exemplum qui Aulum Postumium flaminem attinuisset. ita sors Asiae in eum qui consularium Maluginensi proximus Erat Conlata. [72] Isdem diebus Lepidus ab senatu petivit ut basilicam Pauli, Aemilia monimenta, propria pecunia Firmaret Ornaretque. Erat etiam Tum in more publica munificentia; nec Augustus arcuerat Taurum, Philippum, Balbum hostilis exuvias aut exundantis opes ornatum ad urbis et posterum gloriam conferre. quo tum exemplo Lepidus, quamquam pecuniae modicus, avitum decus recoluit. в театре Помпеи igne fortuito haustum Caesar extructurum pollicitus est eo quod nemo e familia restaurando достаточно, manente tamen nomine Pompei. simul laaudibus Seianum extulit tamquam Labore Vigilantiaque Eius Tanta vis Unum Intra Damnum stetisset; et censuere patres effigiem Seiano quae apud theatrum Pompei locaretur. neque multo post Caesar, cum Iunium Blaesum pro консульство Африки, триумфальный знак отличия, смеет id se dixit Honori Seiani, cuius ille avunculus Erat. ac tamen res Blaesi dignae decore tali fuere. [73] Nam Tacfarinas, quamquam saepius depulsus, reparatis per intima Africae auxiliis huc adrogantiae venerat ut legatos ad Tiberium mitteret sedemque ultro sibi atque exercitui suo postularet aut bellum inexplicabile minitaretur. non alias magis sua populique Romani contumelia indoluisse Caesarem Ferunt quam quod Desertor et Praedo Hostium more Ageret. ne Spartaco quidem post tot consularium exercituum cladis inultam Italiam urenti, quamquam Sertorii atque Mithridatis inentibus bellis labaret res publica, datum ut pacto in fidem Acciperetur; недум pulcherrimo populi цыгане fastigio latro Tacfarinas темп и концессия agrorum redimeretur. dat negotium Blaeso ceteros quidem ad spem proliceret Arma sine noxa ponendi, ipsius autem ducis quoquo modo poteretur. et recepti ea venia plerique. mox adversum artes Tacfarinatis haud dissimili modo belligeratum. [74] Nam quia ille robore exercitus impar, furandi melior, pluris per globos incursaret eluderetque et insidias simul temptaret, tres incessus, totidem agmina parantur. ex quis Корнелий Сципион legatus praefuit qua praedatio in Leptitanos et suffugia Garamantum; alio Latere, ne Cirtensium pagi impune traherentur, propriam manum Blaesus filius duxit: medio cum delectis, castella et munitiones idoneis locis imponens, dux ipse arta et infensa hostibus cuncta fecerat, quia, quoquo inclinarent, pars aliqua militis Romani in ore, in latee et saepe терго эра; multique eo modo caesi autcircventi. tunc tripertitum exercitum pluris в manus dispergit praeponitque centuriones virtutis expertae. nec, ut mos fuerat, acta aestate retrahit copyas aut in hibernaculis veteris provinciae componit, sed ut in limine belli dispositis castellis per expeditos et solitudinum gnaros mutantem mapalia Tacfarinatem proturbabat, donec fratre eius capto regressus est, propantius tamen quam ex utilitate социум, реликты для возрождения войны. Сед Тиберий про confecto интерпретатус id quoque Blaeso tribuit ut Emperor a legionibus salutaretur, prisco erga duces Honore qui bene gesta re publica gaudio et impetu victoris exercitus conclamabantur; erantque plures simul Emperores, не включенный в список super ceterorum aequalitatem. concessit quibusdam et Augustus id vocabulum ac tunc Tiberius Blaeso postremum. [75] Obiere eo anno viri inlustres Asinius Saloninus, Marco Agrippa et Pollione Asinio avis, fratre Druso insignis Caesarique progener destinatus, et Capito Ateius, de quo memoravi, principem in civitate locum studiis Civilibus Adsecutus, sed avo centurion Sullano, patre praetorio. consulatum ei adceleraverat Augustus ut Labeonem Antistium isdem artibus praecellentem dignatione eius magistratus antiret. namque illa aetas duo pacis Decora Simul Tulit: sed Labeo incorrupta libertate et ob id fama Celebratior, Capitonis obsequium доминантибус magis probatur. illi quod praeturam inter stetit commendatio ex iniuria, huic quod consulatum adeptus est odium ex invidia oriebatur. [76] Et Iunia sexagesimo quarto post Philippensem aciem anno supremum diem explevit, Catone avunculo genita, C. Cassii uxor, M. Bruti soror. testamentum eius multo apud vulgum слухи fuit, quia in magnis opibus cum Ferme cunctos proceres cum Honore Nominavisset Caesarem опустить. quod Civiliter Acceptum neque prohibuit quo minus laudatione pro rostris ceterisque sollemnibus funus cohonestaretur. viginti clarissimarum знакомум представляет собой antelatae sunt, Manlii, Quinctii aliaque eiusdem nobilitatis nomina. sed praefulgebant Кассий atque Brutus eo ipso quod effigies eorum non visebantur. LIBER QVARTVS [1] C. Asinio C. Antistio consulibus nonus Tiberio annus Erat Compositae Rei Publicae, florentis domus (nam Germanici mortem inter prospera ducebat), cum repente turbare fortuna coepit, saevire ipse aut saevientibus viris praebere. initium et causa penes Aelium Seianum cohortibus praetoriis praefectum cuius de potentia supra memoravi: nunc originem, mores, et quo facinore dominationem raptum ierit expediam. genitus Vulsiniis patre Seio Strabone equite Romano, et prima iuventa Gaium Caesarem divi Augusti nepotem sectatus, несинусовые слухи Apicio diviti et prodigo stuprum veno dedisse, mox Tiberium variis artibus devinxit: adeo ut obscurum adversum alios sibi uni incautum intectumque efficeret, non tam sollertia (quippe isdem artibus victus est) quam deum ira in rem Romanam, cuius pari exitio viguit ceciditque. corpus illi Laborum tolerans, animus audax; sui obtegens, in alios criminator; iuxta adulatio et superbia; palam compositus pudor, intus summa apiscendi libido, eiusque causa modo largitio et luxus, saepius industria ac vigilantia, haud minus noxiae quotiens parando regno finguntur. [2] Vim praefecturae modicam antea намерения, dispersas per urbem когорты уна в castra conducendo, но одновременно империя акциперент numeroque et roore et visu inter se fiducia ipsis, in ceteros metus oreretur. praetendebat lascivire militem diductum; si quid subitum inruat, maiore auxilio pariter subveniri; et severius acturos si vallum statuatur procul urbis inlecebris. ut perfecta sunt castra, inrepere paulatim militaris animos adeundo, appellando; одновременно центурионы ac tribunos ipse deligere. neque senatorio ambitu abstinebat clientes suos Honoribus aut Provinciis Ornandi, Facili Tiberio Atque Ita Prono ut Socium Laborum Non Modo in Sermonibus, sed Apud patres et populum Celebraret Colique per theatra et fora effigies eius interque principia legionum sineret. [3] Ceterum plena Caesarum domus, iuvenis filius, nepotes Adulti moram cupitis adferebant; et quia vi tot simul corripere intutum dolus periodla scelerum poscebat. placuit tamen occultior via et a Druso incipere, in quem lateci ira feebatur. нам Drusus impatiens aemuli et animo commotior orto forte iurgio намеренно Seiano manus et contra tenentis os verberaverat. igitur cuncta temptanti Rapidissimum visum ad uxorem eius Liviam Convertere, quae soror Germanici, formae initio aetatis indecorae, mox pulchritudine praecellebat. Hanc ut amore incensus Adulterio pellexit, et postquam primi flagitii potitus est (neque femina amissa pudicitia alia abnuerit), ad coniugii spem, consortium regni et necem mariti impulit. atque illa, cui avunculus Augustus, socer Tiberius, ex Druso liberi, seque ac maiores et Postos муниципальные прелюбодеи foedabat ut pro Честность и Praesentibus Flagitiosa и incerta ожиданий. sumitur in conscientiam Edemus, amicus ac medicus Liviae, specie artis frequens secretis. pellit domo Seianus uxorem Apicatam, ex qua tres liberos genuerat, ne paelici подозреваемых. sed magnitudo facinoris metum, prolationes, diversa interdum consilia adferebat. [4] Interim anni principio Drusus ex Germanici liberis togam virilem sumpsit quaeque fratri eius Neroni decreverat senatus repetita. addidit orationem Caesar multa cum laude filii sui quod patria benevolentia in fratris liberos foret. nam Drusus, quamquam arduum sit eodem loci potentiam et concordiam esse, aequus adulescentibus aut certe non adversus habebatur. exim vetus et saepe simulatum proficiscendi в provincias consilium Refertur. multitudinem ветеранорум прэтексебат император и дилектибус дополнительные упражнения: nam voluntarium militem deesse, ac si suppeditet, not eadem virtute ac скромность agere, quia plerumque inopes ac vagi sponte militiam sumant. percensuitque cursim numerum legionum et quas provincias tutarentur. quod mihi quoque exequendum reor, quae tunc Romana copia in Armis, qui socii reges, quanto sit angustius imperitatum. [5] Italiam utroque mari duae classs, Misenum apud et Ravennam, proximumque Galliae litus rostratae naves praesidebant, quas Actiaca victoria captas Augustus in oppidum Foroiuliense miserat valido cum remige. sed praecipuum robur Rhenum iuxta, коммуна в Germanos Gallosque subsidium, Octo legiones erant. Hispaniae recens perdomitae tribus habebantur. Маурос Юба rex acceperat donum populi Romani. cetera Africae per duas legiones parique numero Aegyptus, dehinc initio ab сирийское usque ad flumen Euphraten, Quantum ingenti terrarum sinu ambitur, quattuor legionibus coercita, Accolis Hibero Albanoque et alis regibus qui Magnitudine nostra proteguntur adversum extema imperia et Thraeciam Rhoemetalces ac liberi Cotyis, ripamque Danuvii legionum duae в Паннонии, duae в Мезии attinebant, totidem apud Delmatiam locatis, quae positu Regionis a tergo illis, ac si repentinum auxilium Italia posceret, haud procul Accirentur, quamquam Insideret urbem proprius миль, tres Urbanae, Novem Praetoriae когорты, Etruria Ferme Vmbriaque delectae aut Vetere Latio et Coloniis Antiquitus Romanis. at apud idonea provinciarum sociae triremes alaeque et auxilia cohortium, neque multo secus in iis virium: sed persequi incertum fuit, cum ex usu temporis huc illuc mearent, gliscerent numero et aliquando minuerentur. [6] Congruens crediderim Recensere ceteras quoque rei publicae partis, quibus modis ad eam diem habitae sint, quoniam Tiberio mutati in deterius principatus initium ille annus attulit. iam primum publica negotia et privatorum maxima apud patrestractabantur, dabaturque primoribus disserere et in adulationem lapsos cohibebat ipse; mandabatque Honores, nobilitatem maiorum, claritudinem militiae, iniustris domi artes spectando, ut satis constaret non alios potiores fuisse. sua consulibus, виды sua praetoribus; minorum quoque magistratuum exercita potestas; legesque, si maiestatis quaestio eximeretur, bono in usu. at frumenta et pecuniae vectigales, cetera publicorum fructuum societatibus equitum Romanorum agitabantur. res suas Caesar spectatissimo cuique, quibusdam ignotis ex fama mandabat, semelque adsumpti tenebantur prorsus sine modo, cum plerique isdem negotiis insenescereut. plebes acri quidem annona fatigabatur, sed nulla in eo culpa ex principe: quin infecunditati terrarum aut asperis maris obviam iit, Quantum Impendio Diligentiaque Poterat. et ne provinciae novis oneribus turbarentur utque vetera sine avaritia autroughlitate magistratnum tolerarent Providebat: corporum verbera, ademptiones bonorum aberant. rari per Italiam Caesaris agri, скромная служба, внутри паукос либертос домус; ac si quando cum privatis disceptaret, forum et ius. [7] Quae cuncta non quidem comi via sed horridus ac plerumque formidatus retinebat tamen, donec morte Drusi verterentur: nam dum superfuit mansere, quia Seianus incipiente adhuc potentia bonis consiliis notecere volebat, et ultor metuebatur non occultus odii set crebro querens ro incolumi filio adiutorem imperii alium vocari. et Quantum Superesse ut Collega dicatur? primas dominandi spes в arduo: ubi sis ingressus, adesse studia et ministros. exstructa iam sponte praefecti castra, datos in manum milites; cerni effgiem eius in monimentis Cn. Помпеи; communis is illi cum familia Drusorum for nepotes: precandam post haec скромиам ut contentus esset. neque raro neque apud paucos talia iaciebat, et secreta quoque eius corrta uxore prodebantur. [8] Igitur Seianus maturandum ratus deligit venenum quo paulatim inrepente fortuitus morbus adsimularetur. id Druso datum per Lygdum spadonem, ut October post annos cognitum est. ceterum Tiberius per omnis valetudinis eius dies, nullo metu an utfirmitudinem animi ostentaret, etiam defuncto necdum sepulto, curiam ingressus est. consulesque sede vulgari per speciem maestitiae sedentis Honoris locique admonuit, et effusum in lacrimas senatum victo gemitu simul oratione continua erexit: нон quidem sibi ignarum posse argui quod tam lateci dolore subierit oculos senatus: vix propinquorum adloquia tolerari, vix diem aspici a plerisque lugentium. neque illos imbecillitatis Damandos: se tamen fortiora solacia e complexu rei publicae petivisse. miseratusque Augustae extremam senectam, ridem adhuc nepotum et vergentem aetatem suam, ut Germanici liberi, unica praesentium malorum levamenta, ducrentur petivit. Выходные консульские фирмы adloquio adulescentulos вычитают, что было до статуи Цезаря. quibus adprensis 'patres conscripti, hos' inquit 'orbatos parente tradidi patrno ipsorum precatusque sum, quamquam esset illi propria suboles, ne secus quam suum sanguinem foveret attolleret, sibique et postis coniormaret. erepto Druso preces ad vos Converto Disque et patria coram obtestor: Augusti pro nepotes, clarissimis maioribus genitos, suscipite regite, вестрам meamque vicem explete. привет вобис, Нерон и друзы, родительский локо. ita nati estis ut bona malaque вестра ad rem publicam уместно. [9] Magno ea fletu et mox precationibus faustis Audita; ac si modum orationi posuisset, misericordia sui gloriaque animoi audientium impleverat: ad vana et totiens inrisa revolutus, de reddenda re publica utque consules seu quis alius moden susciperent, vero quoque et fairno fidem dempsit. memoriae Drusi eadem quae in Germanicum decernuntur, plerisque additis, utferme amat posterior adulatio. funus imaginum pompa maxime inlustre fuit, cum origo luliae gentis Aeneas omnesque Albanorum reges et conditor urbis Romulus, post Sabina nobilitas, Attus Clausus ceteracque Claudiorum effigies longo ordine spectarentur. [10] In tradenda morte Drusi quae plurimis maximaeque fidei auctoribus memorata sunt rettuli: set non omiserim eorundem temporum слухем валидум адео ут ноудум экзолескат. испорченное объявление scelus Livia Seianum Lygdi quoque spadonis animum stuppro vinxisse, quod is [Lygdus] aetate atque forma carus domino interque primores ministros Erat; deinde inter conscios ubi locus veneficii tempusque composita sint, eo audaciae proectum ut verteret et occulto indicio Drusum veneni in patrem Doesns Moneret Tiberium vitandam potionem quae prima ei apud filium epulanti Offerretur. ea Frade Captum senem, Postquam Convivium Inierat, Exceptum Poculum Druso Tradidisse; atque illo ignaro et inveniliter hauriente auctamподозрительный, tamquam metu et pudore sibimet inrogaret mortem quam patri struxerat. [11] Haec vulgo iactata super id quod nullo auctore certo Firmantur Prompte refutaveris. quis enim mediocri prudentia, nedum Tiberius tantis rebus exercitus, inaudito filio exitium Offerret, idque sua manu et nullo ad pacnitendum regressu? quin potius ministrum veneni excruciaret, auctorem exquireret, insita denique etiam in extraneos cunctatione et mora adversum unicum et nullius ante flagitii comertum uteretur? sed quia Seianus facinorum omnium repertor habebatur, ex nimia caritate in eum Caesaris et ceterorum in utrumque odio quamvis fabulosa et immania credebantur, atrociore semper fama erga доминирующий выход. ordo alioqui sceleris per Apicatam Seiani proditus tormentis Eudemi ac Lygdi patefactus est. neque quisquam scriptor tam infensus extitit ut Tiberio obiectaret, cum omnia alia conquirerent намеренно. Михи Трейденди спорит о слухах, причина которых ут ясно, субпример, ложные прослушивания, depellerem peteremque ab iis quorum in manus cura nostra venerit ne divulgata atque incredibilia avide Accepta veris neque in Miraculum Corpis antehabeant [12] Ceterum laudante filium pro rostris Tiberio senatus populusque habitum ac voces dolentum Simulatione magis quam libens induebat, domumque Germanici revirescere occulti laetabantur. quod principium Favorites et Mater Agrippina spem Male tegens perniciem adceleravere. nam Seianus ubi videt mortem Drusi inultam interfectoribus, sine maerore publico esse,ferox scelerum et, quia prima provenerant, volutare secum quonam modo Germanici liberos perverteret, quorum non dubia Successio. neque spargi venenum in tres poterat, egregia custodum fide et pudicitia Agrippinae impenetrabili. igitur contumaciam eius насекомые, vetus Augustae odium, недавние Liviae conscientiam exagitare, ut superbam fecunditate, subnixam Popularibus Studiis inhiare dominationi apud Caesarem спорят. atque haec callidis criminatoribus, inter quos делегерат Iulium Postumum, за прелюбодеяние Mutiliae Priscae inter intimos aviae et consiliis suis peridoneum, quia Prisca in animo Augustae valida anum suapte natura potentiae anxiam insociabilem nurui efficiebat. Agrippinae quoque proximi inliciebantur pravis sermonibus tumidos Spiritus Perстимуляция. [13] At Tiberius nihil intermissa rerum cura, negotia pro solaciis accipiens, ius civium, preces социорум трактабат; factaque auctore eo senatus Consulta ut civitati Cibyraticae apud Asiam, Aegiensi apud Achaiam, motu terrae labefactis, subveniretur remissione tributi в течение трехлетнего периода. et Vibius Serenus pro consule ulterioris Hispaniae de vi publica Damnatus ob Atrocitatem Morum in Insulam Amorgum Deportatur. Carsidius Sacerdos, reus tamquam frumento hostem Tacfarinatem iuvisset, absolvitur, eiusdemque criminis C. Gracchus. hunc comitem exilii admodum infantem pater Sempronius in insulam Cercinam tulerat. illic Adultus inter extorris et liberium artium nescios, mox per Africam ac Siciliam mutando sordidas merces sustenbatur; neque tamen effugit magnae fortunae pericula. ac ni Aelius Lamia et L. Apronius qui Africam упрямый insontem protexissent, claritudine infausti Generis et paternis s adversis foret Abstractus. [14] Is quoque annus legationes Graecarum civitatium habuit, Samiis Iunonis, Cois Aesculapii delubro vetustum asyli ius utfirmaretur petentibus. Samii decreto Amphictyonum nitebantur, quis praecipuum fuit rerum omnium iudicium, qua tempestate Graeci conditis per Asiam urbibus ora maris potiebantur. neque dispar apud Coos antiquitas, et accedebat заслуги ex loco: nam civis Romanos templo Aesculapii induxerant, cum iussu regis Mithridatis apud cunctas Asiae insulas et urbes trucidarentur. variis dehinc et saepius inritis praetorum questibus, postremo Caesar de immodestia histrionum rettulit: multa ab iis in publicum seditiose, foeda per domos temptari; Oscum quondam ludicrum, levissimae apud vulgum oblectationis, eo flagitiorum et virium venisse ut auctoritate patrum coercendum sit. пульси тум гистрионс Италия. [15] Idem annus alio quoque luctu Caesarem adficit alterum ex geminis Drusi liberis extinguendo, neque minus morte amici. is fuit Луцилий Лонг, omnium illi tristium laetorumque socius unusque e senatoribus Rhoii secessus. ita quamquam novo homini censorium funus, effigiem apud forum Augusti publica pecunia patres decrevere, apud quos etiam tum cunctatractabantur, adeo ut procurator Asiae Lucilius Capito accusante provincia causam dixerit, magna cum adeveratione principis non se ius nisi in servitia et pecunias familieses dedisse: quod si vim praetoris usurpasset manibusque militum usus foret, spreta in eo mandata sua: audirentsocias. ita reus cognito negotio Damnatur. ob quam ultionem et quia Priore anno в C. Silanum vindicatum Erat, decrevere Asiae urbes templum Tiberio matrique eius ac senatui. и позвольте статуе; Egitque Nero натирает ea causa patribus atque avo, laetas inter audientium adfectiones qui недавние воспоминания Germanici illum aspici, illum audiri rebantur. aderantque iuveni скромная ac forma principe viro digna, notis in eum Seiani odiis ob periculum gratiora. [16] Sub idem tempus de flamine Diali in locum Servi Maluginensis defuncti Legendo, simul roganda nova lege disseruit Caesar. nam patricios confarrc atis parentibus genitos tres simul nominari, ex quis unus legeretur, vetusto more; neque adesse, ut olim, eam copiam, omissa confarreandi adsuetudine aut inter paucos retenta (pluresque eius rei causas adferebat, potissimam penes incuriam virorum feminarumque; accedere ipsius caerimoniae difltcultates quae Consulto vitarentur) et quoniam exiret e iure patrio qui id flamonium apisceretur quaeque in manum flaminis conveniret. ita medendum senatus decreto aut lege, sicut Augustus quaedam ex horrida illa antiquitate ad praescentem usum flexisset. igitur трактатис религияибус плацитум институт фламинум нигил демутари: sed lata lex qua flaminica Dialis Sacrorum causa in potestate viri, cetera promisco feminarum iure ageret. et filius Maluginensis patri suffectus. utque glisceret dignatio sacerdotum atque ipsis propior animus foret ad capessendas caerimonias decretum Corneliae Virgini, quae in locum Scantiae capiebatur, sestertium viciens, et quotiens Augusta theatrum introisset ut sedes inter Vestalium thinket. [17] Корнелио Цетего Виселлио Варроне consulibus pontifices eorumque exemplo ceteri sacerdotes, cum pro incolumitate principis vota susciperent, Neronem quoque et Drusum isdem dis commendavere, not tam caritate iuvenum quam adulatione, quae moribus cordis perinde anceps, si nulla et ubi Нимия эст., имя Тиберия, хауд umquam domui Germanici mitis, tum vero aequari adulescentes senectae suae нетерпеливые индолуиты Accitosque pontifices percontatus est num id precibus Agrippinae aut minis tribuissent. et illi quidem, quamquam abnuerent, modice perstricti; etenim pars magna e propinquis ipsius aut primores civitatis erant: ceterum in senatu oratione monuit in postum ne quis mobilis adulescentium animos praematuris Honoribus ad superbiam extolleret. instabat quippe Seianus incusabatque diductam civitatem ut Civili bello: esse qui se partium Agrippinae vocent, ac ni restatur, for pluris; neque aliud gliscentis discordiae remedium quam si unus alterve maxime propti subverterentur. [18] Qua causa C. Silium et Titium Sabinum adgreditur. amicitia Germanici perniciosa utrique, Silio et quod ingentis exercitus septem per annos moderator partisque apud Germaniam Triumphalibus Sacroviriani belli victor, quanto maiore mole procideret, plus formidinis in alios dispergebatur. credebant plerique auctam offensionem ipsius intemperantia, immodice iactantis snum militem in obsequio duravisse cum alii ad seditiones prolaberentur; neque mansurum Tiberio imperium si iis quoque legionibus cupido novandi fuisset. разрушить удачу своего Цезаря, импаремку танто заслуги ребатур. nam beneficia eo usque laeta sunt dum videntur exolvi posse: ubi multum antevenere pro gratia odium redditur. [19] Erat uxor Silio Sosia Galla, caritate Agrippinae invisa principi. hos corripi dilato ad tempus Sabino placitum, immissusque Varro consul qui patennas inimicitias obtendens odiis Seiani per dedecus suum gratifcabatur. precante reo brevem moram, дум обвинитель консульства абирет, против Цезаря: solitum quippe magistratibus diem privatis dicere: nec infringendum consulis ius, cuius vigiliis niteretur ne quod res publica detrimentum caperet. proprium id Тиберио fuit scelera nuper reperta priscis verbis obtegere. igitur multa adeveratione, quasi aut legibus cum Silio ageretur aut Varro consul aut illud res publica esset, coguntur patres, quiete reo, vel si defensionem coeptaret, not occultante cuius ira premeretur. conscientia belli Sacrovir diu dissimulatus, victoria per avaritiam foedata et uxor социо спорбантур. nec dubie repetundarum criminibus haerebant, sed cuncta quaestione maiestatis exercita, et Silius imminentem Damnationem voluntario Fine Praevertit. [20] Saevitum tamen in bona, non ut stipendiariis pecuniae redderentur, quorum nemo repetebat, sed liberitas Augusti avulsa, computatis Singletim quae fisco petebantur. ea prima Tiberio erga pecuniam Alinam Diligentia Fuit. Sosia in exilium pellitur Asinii Galli cententia, qui partem bonorum publicandam, pars ut liberis relinqueretur censuerat. против М'. Lepidus quartam accusatoribus secundum necessitudinem legis, cetera liberis concessit. hunc ego Lepidum temporibus illis Gravem et sapientem Virum Fuisse Comperior: nam pleraque ab saevis adulationibus aliorum in melius flexit. neque tamen tempamenti egebat, cum acquabili auctoritate et gratia apud Tiberium viguerit. unde dubitare cogor fato et sorte nascendi, ut cetera, ita principum inclinatio in hos, offensio in illos, жидкая жидкость в носу, consiliis liceatque inter abruptam contumaciam et deforme obsequium pergere iter амбиции ac перикулис вакуум. у Мессалина Котта haud minus claris maioribus sed animo diversus censuit cavendum senatus Consulto, ut quamquam insontes magistratus et culpae Alienae nescii provincialibus uxorum criminibus proinde quam suis plecterentur. [21] Actum dehinc de Calpurnio Pisone, nobili ac feroci viro. является именем, ut rettuli, cessurum se urbe ob factines Accusatorum в сенате clamitaverat et spreta potentia Augustae trahere in ius Vrgulaniam domoque principis excire ausus Erat. Quae in praesens Tiberius Civiliter Habuit: sed in animo revolvente iras, etiam si impetus offensionis languerat, memoria valebat. Pisonem Q. Granius secreti sermonis incusavit adversum maiesstatem habiti, adiecitque in domo eius venenum esse eumque Gladio Accinctum Introire Curiam. quod ut atrocius vero tramissum; ceterorum, quae multa cumulabantur, receptus est reus neque peractus ob mortem opportunam. relatum et de Cassio Severo exule, qui sordidae originis, Maleficae vitae, sed orandi validus, per immodicas inimicitias ut iudicio iurati senatus Cretam amoveretur effecerat; atque illic eadem actitando недавнее ветеранское объявление odia, bonisque exutus, interdicto igni atque aqua, saxo seripho consenuit. [22] Per idem tempus Plautius Silvanus praetor incertis causis Aproniam coniugem in praeceps iecit,tractusque ad Caesarem ab L. Apronio socero turbata mente responseit, tamquam ipse somno gravis atque eo ignarus, et uxor sponte mortem sumpsisset. Non cunctanter Tiberius pergit in domum, visit Cubaculum, in quo reluctantis et impulsae Vestigia cernebantur. ссылается на сенат, datisque iudicibus Vrgulania Silvani avia pugionem nepoti misit. quod perindecreditum quasi principis monitu ob amicitiam Augustae cum Vrgulania. reus frustra temptato Ferro Venas Praebuit Exolvendas. mox Numantina, Prior uxor eius, accusata iniecisse carminibus et veneficiis vaecordiam marito, insons iudicatur. [23] Is demum annus populum Pomanum longo adversum Numidam Tacfarinatem beilo absolvit. nam Priores Duces, Ubi Impetrando Triumphalium Insigni достаточно res suas crediderant, Hostem omittebant; iamque tres laureatae in urbe statuae et adhuc raptabat Africam Tacfarinas, auctus Maurorum auxiliis qui, Ptolemaeo Iubae filio inventa incurioso, libertos regios et servilia imperia bello mutaverant. рецептор illi praedarum ac socius populandi rex Garamantum, но не cum exercitu incederet, sed Missis levibus copyis quae ex longinquo in maius audiebantur; ipsaque e provincia ut quis fortunae inops, moribus turbidus, Promptius ruebant, quia Caesar post res a Blaeso gestas quasi nullis iam in Africa hostibus reportari nonam legionem iusserat, nec pro consule eius anni P. Dolabella retinere ausus Erat iussa principis magis quam incerta belli metuens. [24] Игитур Такфаринас рассеял слухи о римлянах, а также о том, что национальное кружево eoque paulatim Африки decedere, ac posse reliquoscircveniri, si cuncti quibus libertas servitio potior incubuissent, auget viris positisque castris Thubuscum oppidumcircsidet. at Dolabella Contracto Quod Erat Militum, Terre Nominis Romani et quia Numidae Peditum Aciem Ferre nequeunt, Primo Sui Incessu Solvit Obsidium Locorumque Opportuna Permunivit; simul princpes Musulamiorum defionem cooptantis securi percutit. dein quia pluribus adversum Tacfarinatem экспедиция ibus cognitum non gravi nec uno incursu consectandum hostem vagum, excito cum Popularibus rege Ptolemaeo quattuor agmina parat, quae legatis aut tribunis data; et praedatorias manus delecti Maurorum duxere: ipse Advisor aderat omnibus. [25] Nec multo post adfertur Numidas apud castellum semirutum, ab ipsis quondam incensum, cui nomen Auzea, positis mapalibus consedisse, fisos loco quia обширная циркум saltibus claudebatur. tum expeditae cohortes alaeque quam in partem ducerentur ignarae cito agmine rapiuntur. simulque coeptus dies et concentu tubearum ac truci clamore aderant semisomnos in barbaros, pracpeditis Numidarum equis aut diversos Pastus Pererrantibus. ab Romanis confertus pedes, dispositae turmae, cuncta proelio provisa: hostibus contra omnium nesciis нон арма, нон ордо, нонсилиум, sed pecorum modo trahi occidi capi. infensus миль memoria Laborum et adversum eludentis optatae totiens pugnae se quisque ultione et sanguine explebant. отличие для манипулос, Tacfarinatem omnes notum tot proeliis consectentur: non nisi duce interfecto requiem belli for. at ille deiectiscircum stipatoribus vinctoque iam filio et effusis unique Romanis ruendo in tela captivitatem haud inulta morte effugit; isque Finis Armis Impositus. [26] Dolabellae petenti abnuit Triumphalia Тиберий, Seiano tribuens, ne Blaesi avunculi eius laus obsolesceret. sed neque Blaesus ideo inlustrior et huic negatus Honor Gloriam Intinit: Quippe Minore Exercitu Insignis Captivos, Caedem ducis Bellique Confecti Famam Deportarat. sequebantur et Garamantum legati, raro in urbe visi, quos Tacfarinate caeso perculsa gens set culpae nescia ad satis faciendum populo Romano miserat. cognitis dehinc Ptolemaei per id bellum studiis repetitus ex vetusto more honos Missusque e senatoribus qui scipionem eburnum, togam pictam, antiqua patrum munera, Daret regemque et socium atque amicum appellaret. [27] Eadem aestate mota per Italiam servilis belli semina для угнетения. auctor tumultus Т. Куртисиус, quondam praetoriae cohortis миль, primo coetibus clandestinis apud Brundisium etcirciecta oppida, mox positis propalam libellis ad libertatem vocabat agrestia per longinquos saltus etferocia servitia, cum velut munere deum tres biremes adpulere ad usus commeantium illo мари. et erat isdem Regionibus Cutius Lupus Questor, cui provincia vetere ex more calles Evenerant: is disposita classiariomm copia coeptantem cum maxime coniurationem disiecit. Missusque a Caesare prope Staius tribunus cum valida manu ducem ipsum et proximos audacia in urbem traxit, lam trepidam ob multitudinem familimum quae gliscebat immensum, второстепенный в dies plebe ingenua. [28] Isdem consulibus miseriarum ac saevitiae exemplum atrox, reus pater, обвинитель filius (nomen utrique Vibius Serenus) в сенате inducti sunt. ab exilio retractus inluvieque ac squalore obsitus et tum catena vinctus pater oranti filio comparatur. adulescens multis munditiis, alacri vultu, structas principi insidias, Missos in Galliam concitores belli index idem et testis dicebat, adnectebatque Caecilium Comutum praetorium ministrravisse pecuniam; qui taedio curarum et quia periculum pro exitio habebatur mortem in se festinavit. и против reus nihil infracto animo obversus in filium quatere vincla, vocare ultores deos ut sibi quidem redderent exilium ubi procul tali more ageret, filium autem quandoque supplicia sequerentur. реклама невиновного Корнутума и ложного экстерритума; idque facile intellectu si proderentur alii: non enim se caedem principis et res novas unosociacogitasse. [29] Тум обвинитель Сп. Lentulum et Seium Tuberonem nominat, magno pudore Caesaris, cum primores civitatis, intimi ipsius amici, Lentulus senectutis extremae, Tubero дефекто корпоре, tumultus hostilis et turbandae rei publicae accerserentur. sed hi quidem statim exempti: in patrem ex servis quaesitum et quaestio adversa Accusatori fuit. qui scelere vaecors, simul vulgi слухи о территусе robur et saxum aut parricidarum poenas minitantium, cessit urbe. ac retractus Равенна exequi обвинение adigitur, non occultante Tiberio vetus odium adversum exulem Serenum. nam postdamnatum Libonem Missis ad Caesarem Litteris exprobraverat suum tantum studium sine fructu fuisse, addideratque quaedam contumacius quam tutum apud auris superbas et offensioni proniores. ea Caesar Octo post annos rettulit, средний темпус варие споренс, etiam si tormenta pervicacia servorum contra Evenissent. [30] Dictis dein cententiis ut Serenus more maiorum puniretur, quo molliret invidiam, intercessit. Gallus Asinius cum Gyaro aut Donusa claudendum censeret, id quoque aspernatus est, egenam aquae utramque insulam Referens dandosque vitae usus cui vita concederetur. ita Serenus Amorgum reportatur. et quia Cornutus sua manu ceciderat, actum de praemiis Accusatorum abolendis, si quis maiestatis postulatus ante perfectum iudicium se ipse vita privavisset. ibaturque in eam sendentiam ni durius contraque morem suum palam pro accusatoribus Caesar inritas leges, rem publicam in preecipiti conquestus esset: subverterent potius iura quam custodes eorum aoverent. sic delatores, genus hominum publico exitio repertum et ne, poenis quidem umquam satis coercitum, per praemia eliciebatur. [31] Его tam adsiduis tamque maestis modica laetitia intericitur, quod C. Cominium equitem Romanum, probrosi in se carminis convictum, Caesar precibus fratris qui senator Erat Concessit. quo magis mirum habebatur gnarum meliorum et quae fama clementiam sequeretur tristioramalle. neque enim socordia peccabat; nec occultum est, quando ex veritate, quando adumbrata laetitia facta imperatorum celebrentur. quin ipse, псевдоним compositus et velut eluctantium verborum, solutius Promptiusque eloquebatur quotiens subveniret. at P. Suillium quaestorem quondam Germanici, cum Italia arceretur convictus pecuniam ob rem iudicandam cepisse, amovendum in insulam censuit, tanta contione animi ut iure iurando obstringeret e re publica id esse. quod aspere Acceptum ad praesens mox in laudem vertit regresso Suillio; quem vidit sequens aetas praepotentem, venalem et Claudii principis amicitia diu prospere, numquam bene usum. eadem poena in Catum Firmium senatorem statuitur, tamquam falsis maiestatis criminibus sororem petivisset. Catus, ut rettuli, Libonem inlexerat insidiis, deinde indicio perculerat. eius Operae Memor Tiberius sed alia praetendens exilium de precatus est: quo minus senatu pelleretur non obstitit. [32] Pleraque eorum quae rettuli quaeque Referam parva forsitan et levia memoratu videri non nescius sum: sed nemo annalis nostros cum scriptura eorum contenderit qui veteres populi Romani res composuere. ingentia illi bella, expugnationes urbium, fusos captosque reges, aut si quando ad interna praeverterent, discordias consulum adversum tribunos, agrarias frumentariasque leges, plebis et optimatium certamina libero egressu memorabant: nobis in arto et inglorius Labor; immota quippe aut modice lacessita pax, maestae urbis res et Princeps proferendi imperi incuriosus Erat. нон тамен sine usu fuerit introspicere illa primo аспекту levia ex quis magnarum saepe rerum motus oriuntur. [33] Nam cunctas nationales et urbes populus aut primores aut Singuli regunt: delecta ex iis et consociata rei publicae forma laudari facilius quam Evenire, vel si Evenit, haud diuturna esse potest. igitur ut olim plebe valida, vel cum patres pollerent, noscenda vulgi natura et quibus modis tempanter haberetur, senatusque et optimatium ingenia qui maxime perdidicerant, callidi temporum et sapientes credebantur, sic converso statu neque alia re Romana quam si unus imperitet, haec conquiri tradique in rem fuerit, quia pauci prudentia faira ab deterioribus, utilia ab noxiis Discernunt, plures aliorum eventis docentur. ceterum ut profutura, это минимальное возражение. nam situs gentium, varietates proeliorum, clari ducum exitus retinent ac redintegrant legentium animum: nos saeva iussa, continuas Accusationes, Fallaces Amicitias, Perniciem Invininium et easdem Exitii Causas coniungimus, obvia rerum similitudine et satietate. tum quod antiquis scriptoribus rarus obtrectator, neque refert cuiusquam Punicas Romanasne acies laetius extuleris: at multorum qui Tiberio regente poenam vel infamias subiere posti manent. utque familiae ipsae iam вымершие грехи, reperies qui ob similitudinem morum Aliana Malefacta sibi Obiectari Putent. etiam gloria ac virtus infensos habet, ut nimis ex propinquo diversa аргументы. sed ad inceptum redeo. [34] Корнелио Коссо Асинио Агриппа консулибус Кремуций Кордус постулатур ново акт тунк первоначальный аудито преступное, quod editis annalibus laudatoque М. Бруто К. Cassium Romanorum ultimum dixisset. обвинитель Сатрий Секунд и Пинарий Натта, клиенты Сейани. id perniciabile reo et Caesar truci vultu defensionem accipiens, quam Cremutius relinquendae vitae certus in hunc modum exorsus est: 'verba mea, patres conscripti, arguuntur: adeo Factorum innocens sum. sed neque haec in principem aut principis parentem, quos lex maiestatis amplectitur: Brutum et Cassium laudavisse dicor, quorum res gestas cum plurimi composuerint, nemo sine Honore Memoravit. Тит Ливий, eloquentiae ac fidei praeclarus in primis, Cn. Pompeium tantis laaudibus tulit ut Pompeianum eum Augustus appellaret; neque id amicitiae eorum offecit. Сципионем, Афраниум, hunc ipsum Cassium, hunc Brutum nusquam latrones et parricidas, quae nunc vocabula imponuntur, saepe ut insignis viros nominat. Asinii Pollionis scripta egregiam eorundem memoriam tradunt; Messala Corvinus Emperorem Suum Cassium Praedicabat: et uterque opibusque Atque Honoribus Perviguere. Марсий Цицеронис libro quo Catonem caelo aequavit, quid aliud диктатор Цезарь, quam rescripta oratione velut apud iudices, ответит? Antonii epistulae Bruti contiones falsa quidem in Augustum probra set multa cum acerbitate habent; carmina Bibaculi et Catulli Referta contumeliis Caesarum leguntur: sed ipse divus Iulius, ipse divus Augustus et tulere ista et reliquere, haud facile dixerim, moderatione magis an sapientia. имя spreta exolescunt: si irascare, adgnita videntur. [35] Non attingo Graecos, quorum non modo libertas, etiam libido impunita; aut si quis advertit, dictis dicta ultus est. sed maxime solutum et sine obtrectatore fuit prodere de iis quos mors odio aut gratiae exemisset. num enim Armatis Cassio et Bruto ac Philippensis Campos Optinentibus Belli Civilis Causa Populum Per Contiones Incendo? an illi quidem septuagesimum ante annum perempti, quo modo imaginibus suis noscuntur, quas ne victor quidem abolevit, sic partem memoriae apud scriptores retinent? suum cuique decus posteritas rependit; nec deerunt, si Damnatio Inruit, qui non modo Cassii et Bruti set etiam mei meminerint. egressus dein senatu vitam abstinentia finivit. книги для aedilis cremandos censuere patres: set manserunt, occultati et editi. quo magis socordiam eorum inridere libet qui praesenti potentia credunt extingui posse etiam sequentis aevi memoriam. nam contra punitis ingeniis gliscit auctoritas, neque aliud externi reges aut qui eadem saevitia usi sunt nisi dedecus sibi atque illis gloriam peperere. [36] Ceterum postulandis reis tam continuus annus fuit utferiarum Latinarum diebus praefectum urbis Drusum, auspicandi gratia tribunal ingressum, adierit Calpumius Salvianus in Sextum Marium: quod a Caesare palam in crepitum causa exilii Salviano fuit. obiecta publice Cyzicenis incuria caerimoniarum divi Augusti, additis richiae criminibus adversum civis Romanos. et amisere libertatem, quam bello Mithridatis meruerant, circsessi nec minus sua Constantia quam praesidio Luculli pulso rege. в Фонтеиусе Капитоне, qui pro consule Asiam curaverat, absolvitur, comperto ficta in eum crimina per Vibium Serenum. neque tamen id Sereno noxae fuit, quem odium publicum tutiorem faciebat. nam ut quis destrictior обвинитель, velut Sacrosanctus Erat: leves ignobiles poenis adficiebantur. [37] Per idem tempus Hispania ulterior Missis ad senatum legatis oravit ut exemplo Asiae delubrum Tiberio matrique eius extrueret. В случае Цезаря, validus alioqui spernendis Honoribus et Answerendum ratus iis quorum слухи спорят в амбициях гибкости, huiusce modi orationem coepit: 'scio, patres conscripti, Constantiam meam a plerisque desideratam quod Asiae civitatibus nuper idem istud petentibus non sim adversatus. ergo et Prioris Silentii Defensionem et Quid in Futurum Staturim Simul Aperiam. cum divus Augustus sibi atque urbi Romae templum apud Pergamum sisti non prohibuisset, qui omnia facta dictaque eius vice legis наблюдение, placitum iam exemplum Promptius secutus sum quiacultural meo veneratio senatus adiungebatur. ceterum ut semel Recepisse veniam habuerit, ita per omnis provincias effgie numinum sacarari ambitiosum, superbum; et vanescet Augusti Honor si promiscis adulationibus vulgatur. [38] Ego me, patres consscripti, Mortalem esse et hominum officia fungi satisque habere si locum principem impleam et vos testor et meminisse postos volo; qui satis superque memoriae meae tribuent, ut maioribus meis dignum, rerum Vetrarum Providum, Constantem in Periculis, Offensionum Pro utilitate Publica Non Pavidum Credant. haec mihi in animis Vestris templa, hae pulcherrimae effigies et mansurae. nam quae saxo struuntur, si iudicium postorum in odium vertit, pro sepulchris spernuntur. proindesocias civis et deos ipsos precor, hos ut mihi ad Finem usque vitae quietam et intellegentem humani divinique iuris mentem duint, illos ut, quandoque concessero, cum laude et bonis Recordationibus facta atque famam nominis mei prosequantur». perstititque posthac secretis etiam sermonibus aspernari Talem Sui Cultum. quod alii скромный, multi, quia diffideret, quidam ut degeneris animi интерпретабантур. optumos quippe Mortium Altissima Cupere: sic Herculem et Liberum apud Graecos, Quirinum apud nos deum numero additos: melius Augustum, qui speraverit. cetera principibus statim adesse: unum insatiabiliter parandum, prosperam sui memoriam; нам презрение к презрению к презрению к добродетелям. [39] At Seianus nimia fortuna socors et muliebri insuper Cupidine incensus, promissum matrimonium flagitante Livia, componit ad Caesarem codicillos: moris quippe tum Erat quamquam praesentem scripto adire. eius talis forma fuit: benevolentia patris Augusti et mox plurimis Tiberii iudiciis ita insuevisse ut spes votaque sua non prius ad deos quam ad principum auris conferret. neque fulgorem Honorum umquam Precatum: Excubias ac Labores ut unum e militibus pro incolumitate Emperoris Malle. act tamen quod pulcherrimum adeptum, ut coninuctione Caesaris dignus crederetur: hinc initium spei. et quoniam audiverit Augustum in conlocanda filia non nihil etiam de equitibus Romanis Consultavisse, ita, si maritus Liviae quaereretur, haberet in animo amicum sola necessitudinis gloria usurum. non enim exuere imposita munia: satis aestimarefirmari domum adversum iniquas Agrippinae offensiones, idque liberorum causa; нам sibi multum superque vitae for, quod tali cum principe explevisset. [40] Ad ea Tiberius laudata pietate Seiani suisque in eum beneficiis modice percursis, cum tempus tamquam ad integram Consultingem petivisset, adiunxit: ceteris deathibus in eo stare consilia quid sibi conducere putent; Principum diversam esse sortem quibus praecipua rerum ad famam derigenda. ideo se non illuc decurrere, quod Promptum Rescriptu, posse ipsam Liviam stagere, nubendum post Drusum an in penatibus isdem tolerandum haberet; esse illi matrem et aviam, propiora consilia. simplicius acturum, de inimicitiis primum Agrippinae, quas longe acrius arsuras si matrimonium Liviae velut in partis domum Caesarum distraxiset. sic quoque erumpere aemulationem feminarum, eaque discordia nepotes suos convelli: quid si намерения certamen tali coniugio? 'falleris enim, Seiane, si te mansurum in eodem ordine putas, et Liviam, quae G. Caesari, mox Druso nupta fuerit, ea mente acturam ut cum equite Romano senescat. ego ut sinam, credisne passuros qui fratrem eius, qui patrem maioresque nostros in summis imperiis videre? vis tu quidem istum Intra Locum Sistere: sed illi magistratus et primores, qui te invitum perrumpunt omnibusque de rebus consulunt, превышение iam pridem equestre fastigium longeque antisse patris mei amicitias non occultiferunt perque invidiam tui me quoque incusant. at enim Augustus filiam suam equiti Romano tradere meditatus est., mirum Hercule, si cum in omnis curas distraheretur immensumque attolli Provideret quem coniunctione tali super alios extulisset, C. Proculeium et quosdam in sermonibus habuit insigni quietlitate vitae, nullis rei publicae negotiis пермикстос. Sed si dubitatione Augusti movemur, quanto validius est quod Marco Agrippae, mox mihi conlocavit? atque ego haec pro amicitia non occultavi: ceterum neque tuis neque Liviae destinatis adversabor. ipse quid in animum volutaverim, quibus adhuc necessitudinibus immiscere te mihi parem, omittam ad praesens Referre: id tantum aperiam, nihil esse tam excelsum quod non virtutes istae tuusque in me animus mereantur, datoque tempore vel in senatu s vel in contione non ретисебо. [41] Rursum Seianus non iam de matrimonio sed altius metuens tacitaподозрительный, вульги слухем, ingruentem invidiam deprecatur. ac ne adsiduos in domum coetus arcendo нарушать потенциальные права aut receptando facultatem criminantibus praeberet, huc flexit ut Tiberium ad vitam procul Roma amoenis locis degendam imelleret. multa quippe Providebat: sua in manu aditus Litterarumque Magna Ex Parte Se Arbitum Fore, cum Per Milites Compearent; mox Caesarem vergente iam senecta secretoque loci mollitum munia imperii faciliustramissurum: et minui sibi invidiam adempta salutantum turba sublatisque inanibus veram potentiam augeri. igitur paulatim negotia urbis, populi adcursus, multitudinem adfluentium increpat, extollens laaudibus quietem et solitudinem quis abesse taedia et offensiones ac praecipua rerum maxime agitari. [42] Ac forte habita per illos dies de Votieno Montano, celebris ingenii viro, cognitio cunctantem iam Tiberium perpulit ut vitandos crederet patrum coetus vocesque quae plerumque verae et Graves coram ingerebantur. Nam postulato Votieno ob contumelias in Caesarem dictas, testis Aemilius e militaribus viris, dum studio probandi cuncta Refert et quamquam inter obstrepentis magna adeveratione nititur, audivit Tiberius probra quis per occuitum lacrabatur, adeoque perculsus est ut se vel statim vel in cognitione purgaturum clamitaret precibusque proximorum, adulatione omnium aegre componeret animum. et Votienus quidem maiestatis poenis adfectus est: Caesar obiectam sibi adversus reos inclementiam eo pervicacius amplexus, Aquiliam hellerii delatam cum Vario Ligure, quamquam Lentulus Gaetulicus consul designatus lege Iulia Damnasset, exilio punivit Apidiumque Merulam quod in acta divi Augusti non iuraverat albo senatorio Erasit. [43] Auditae dehinc Lacedaemoniorum и Messeniorum legationes de iure templi Dianae Limnatidis, quod suis a maioribus suaque in terra dicatum Lacedaemoniifirmabant annalium memoria vatumque carminibus, sed Macedonis Philippi cum quo bellassent Armis Ademptum ac post C. Caesaris et M. Antonii sendentia redditum. contra Messenii veterem inter Herculis Posteros Divisionem Peloponnesi protulere, suoque regi Denthaliatem agrum in quo id delubrum cessisse; monimentaque eius reiculpta saxis et aere prisco manere. quod si vatum, annalium ad testimonia vocentur, pluris sibi ac locupletiores esse; neque Philippum potentia sed ex vero statuisse: idem regis Antigoni, idem Emperoris Mummii iudicium; sic Milesios Permisso Publice Arbitio, postremo Atidium Geminum praetorem Achaiae decrevisse. ita Secondum Messenios datum. et Segestani aedem Veneris montem apud Erycum, vetustate dilapsam, restaurari postulavere, nota memorantes de origine eius et laeta Tiberio. suscepit curam libens ut consanguineus. tunctractatae Massiliensium preces probatumque P. Rutilii examplum; namque eum legibus pulsum civem sibi Zmyrnaei добавка. quo iure Вулкаций Мосх изгнан в Massiliensis receptus bona sua rei publicae eorum et patriae reliquerat. [44] Obiere eo anno viri nobiles Cn. Лентул и Л. Домиций. Lentulo super consulatum et Triumphalia de Getis gloriae fuerat bene tolerata paupertas, dein magnae opes невинные части и скромные жилища. Domitium Decoravit Pater Civili Bello Maris Potens, Donec Antonii Partibus, mox Caesaris misceretur. avus Pharsalica acie pro optumatibus ceciderat. ipse delectus Cui Minor Antonia, Octavia genita, in matrimonium Daretur, post exercitu flumen Albim Transdit, longius penetrata Germania quam quisquam Priorum, easque ob res insignia Triumphi Adeptus est. obiit et L. Antonius, multa claritudine Generis sed Improspera. nam patre eius Iullo Antonio ob прелюбодеяние Iuliae morte punito hunc admodum adulescentulum, sororis nepotem, seposuit Augustus in civitatem Massiliensem ubi specie studiorum nomen exilii tegeretur. Габитус Тамен Супремис Честь Осаке Тумуло Октавиорум Инлата по указу Сената. [45] Isdem consulibus facinus atrox in citeriore Hispania admissum a quodam agresti nationalis Termestinae. is praetorem provinciae L. Pisonem, темп incuriosum, ex improviso in itinere adortus uno vulnere in mortem adfecit; ac pernicitate equi profugus, postquam saltuosos locos attigerat, dimisso equo per derupta et avia sequentis frustratus est. neque diu fefellit: nam prenso ductoque per proximos pagos equo cuius foret cognitum. et repertus cum tormentis edere conscios adigeretur, voce magna sermones patrio frustra se interrogari clamitavit: adsisterent socii ac spectarent; nullam vim tantam doloris for ut veritatem eliceret. то же самое, что и задним числом, и что мы вернемся назад, и это будет означать, что мы храним в Саксоке caput adflixit ut statim exanimaretur. sed Piso Termestinorum dolo caesus habetur; quippe pecunias e publico interceptas acrius quam ut tolerarent barbari cogebat. [46] Лентуло Гаетулико К. Кальвизио консулибус декрета триумфальные знаки Поппео Сабино контусис Thraecum gentibus, qui montium editis incultu atque eo свирепый агитабант. causa motus super hominum ingenium, quod pati dilectus et validissimum quemque militiae nostrae, осмеливающихся действовать, ne regibus quidem parere nisi ex libidine soliti, aut si mitterent auxilia, suos ductores praeficere nec nisi adversum Accolas Belligerare. Действуют непрекращающиеся слухи, прежде чем диссиекти aliisque nationalibus permixti diversas на территории traherentur. sed antequam Arma Inciperent, Misere Legatos Amicitiam obsequiumque Memoraturos, et mansura haec si nullo novo onere temptarentur: sin ut victis servitium indiceretur, esse sibi Ferrum et iuventutem et Promptum libertati aut ad mortem animum. simul castella rupibus indita conlatosque illuc Parentes et coniuges ostentabant bellumque impeditum arduum cruentum minitabantur. [47] У Сабина, donec exercitus in unum conduceret, datis mitibus responsis, postquam Pomponius Labeo e Moesia cum legione, rex Rhoemetalces cum auxiliis Popularium qui fidem Non mutaverant, venere, addita praesenti copya ad hostem pergit, compositum iam per angustias saltuum. quidam audentius apertis in colibus visebantur, quos dux Romanus acie suggressus haud aegre pepulit sanguine barbarorum modico ob propinqua suffugia. mox castris in loco communitis valida manu montem occupat angustum et aequali dorso continuum usque ad proximum castellum quod magna vis Armata aut incondita tuebatur. simul inferocissimos, qui ante vallum more gentis cum carminibus et tripudiis persultabant, mittit delectos sagittariorum. II Dum Eminus Grassabantur Crebra et inulta vulnera Fecere: propius incedentes eruptione subita turbati sunt receptique subsidio Sugambrae cohortis, quam Romanus Promptam ad Pericula Nec Minus Cantuum et Armorum Tumultu Trucem Haud Procul Instruxerat. [48] Translata dehinc castra hostem propter, relictis apud Priora Munimenta Thraecibus, quos nobis adfuisse memoravi. iisque Permissum Vastare, urere, trahere Praedas, Dum Populatio Lucem Intra Sisteretur Noctemque in Castris Tutam et Vigilem Capessent. id primo servatum: mox versi in luxum et raptis opulenti omitterestationes, lascivia epularum aut somno et vino procumbere. igitur hostes incuria eorum comperta duo agmina parant quorum altero populatores inventrentur, allii castra Romana adpugnarent, non spe capiendi sed ut clamore, telis suo quisque Periculo Inentus Sonorem Alterius Proelii Non Acciperet. tenebrae insuper delectae augendam ad formidinem. sed qui vallum legionum temptabant facile pelluntur; Thraecum auxilia repentino incursu territa, cum pars munitionibus adiacerent, plures extra palarentur, tanto infensius caesi quanto perfugae et proditores Ferre Arma ad suum patriaeque servitium incusabantur. [49] Postera die Sabinus exercitum aequo loco ostendit, si barbari Successu noctis alacres proelium auderent. et postquam castello aut coniunctis tumulis non degrediebantur, obsidium coepit per praesidia quae opportune iam muniebat; dein fossam loricamque contexens quattuor milia passuum ambitu amplexus est; tum paulatim ut aquam pabulumque eriperet contrahere claustra artaquecircdare; et struebatur agger unde saxa hastae ignes propinquum iam in hostem iacerentur. sed nihil aeque quam sitis fatigabat, cum ingens multitudo bellatorum imbellium uno reliquo Fonte uterentur; одновременно армента, ut mos barbaris, iuxta clausa egestate pabuli exanimari; adiacere corpora hominum quos vulnera, quos sitis peremerat; pollui cuncta sanie odore contactu. [50] Rebusque turbatis malum extremum discordia accessit, его deditionem aliis mortem et mutuos inter se ictus parantibus; et erant qui non inultum exitium sed eruptionem suaderent. neque ignobiles tantum his diversi cententiis, verum e ducibus Dinis, provectus senecta et longo usu vim atque clementiam Romanam edoctus, ponenda Arma, unum adflictis id remedium disserebat, primusque secum coniuge et liberis victori permisit: secuti aetate aut sexu imbecilli et quibus Maior vitae quam gloriae Cupido. в Ювентус Тарсам интер и др Туресим дистрагебатур. utrique destinatum cum libertate occidere, sed Tarsaproperum Finem, abrumpendas pariter spes ac metus clamitans, dedit exemplum demisso in pectus железо; nec defuere qui eodem modo oppeterent. Turesis sua cum manu noctem opperitur haud nescio duce nostro. igitur Firmatae Stationes Densioribus globis; et inruebat nox nimbo atrox, hostisque clamore turbido, modo per обширное молчание, incertos obsessores effecerat, cum Sabinuscircire, hortari, ne ad ambigua sonitus aut Simulationem quietis casum insidiantibus aperirent, sed sua quisque munia servarent immoti telisque not in falsum яактис. [51] Interea barbari catervis decurrentes nunc in vallum manualia saxa, praeustas sudes, decisa robora iacere, nunc virgultis et cratibus et corporibus exanimis complere fossas, quidam pontis et scalas ante Fabricati inferre propugnaculis eaque prensare, detrahere et adversumresistentis comminus нити. миль contra deturbare telis, pellere umbonibus, muralia Pila, congestas lapidum molis provolvere. его partae victoriae spes et si cedant insignitius flagitium, illis extrema iam salus et adsistentes plerisque matres et coniuges Earumque Lamenta Addunt Animos. nox aliis in audaciam, aliis ad formidinem opportuna; incerti ictus, vulnera improvisa; suorum atque hostium ignoratio et montis anfractu repercussae velut a tergo voces adeo cuncta miscuerant ut quaedam munimenta Romani quasi perrupta omiserint. neque tamen pervasere hostes nisi admodum pauci: ceteros, deiecto Rapidissimo quoque aut saucio, adpetente iam luce trusere in summa castelli ubi tandem coacta deditio. et proxima sponte incolarum recepta: reliquis quo minus vi aut obsidio subigerentur praematura montis Haemi et saeva hiems subvenit. [52] At Romae commota principis domo, ut series futuri in Agrippinam exitiii inciperet Claudia Pulchra sobrina eius postulatur Accusante Domitio Afro. is recens praetura, modicus dignationis et quoquo facinore propus clarescere, Crimen Impudicitiae, прелюбодеяние Furnium, veneficia in principem et преданности obiectabat. Agrippina semper atrox, tum et periculo propinquae accensa, pergit ad Tiberium ac forte Sacrificantem Patri Repperit. quo initio invidiae non eiusdem ait mactare divo Augustoжертвы и постерос eius насекомые. не в изображениях mutas divinum Spiritum Transfusum: se Imaginem Veram, Caelesti sanguine ortam, intellegere Discrimen, Suscipere Sordis. frustra Pulchram praescribi cui sola exii causa sit quod Agrippinam stulte prorsus adcultum делегерит облита Sosiae ob eadem adflictae. Audita haec raram occulti pectoris vocem elicuere, correptamque Graeco versu admonuit non ideo laedi quia non regnaret. Pulchra et Furnius Damantur. Afer primoribus oratorum additus, devulgato ingenio et secuta adeveratione Caesaris qua suo iure disertum eum appellavit. mox capessendis Accusationibus aut reos tutando prosperiore eloquentiae quam morum fama fuit, nisi quod aetas extrema multum etiam eloquentiae dempsit, dum fessa mente retinet Silentii Impatientiam. [53] At Agrippina pervicax irae et morbo corporis implicata, cum viseret eam Caesar, profusis diu ac per Silentium lacrimis, mox invidiam et preces orditur: subveniret solitudini, Daret maritum; habilim adhuc inventam sibi neque aliud probis quam ex matrimonio solacium; esse in civitate, * * * Germanici coniugem ac liberos eius designsre dignarentur. Сед Цезарь не игнарус квантовый ex re publica peteretur, ne tamen offensionis aut metus манифест foret sine responso quamquam Instantem Reliquit. id ego, a scriptoribus annalium non traditum, Repperi в комментариях Agrippinae filiae quae Neronis principis mater vitam suam et casus suorum posteris memoravit. [54] Ceterum Seianus maerentem et improvidam altius perculit, immissis qui per speciem amicitiae monerent paratum ei venenum, vitandas soceri epulas. Atque illa Simulationum nescia, cum propter discumberet, non vultu aut sermone flecti, nullos attingere cibos, сделанная реклама Тиберия, forte an quia audiverat; idque quo acrius experiretur, poma, ut erant adposita, laudans nurui sua manu tradidit. aucta ex eo suspicio Agrippinae et неповрежденная руда сервис трамисит. nec tamen Tiberii vox coram secuta, sed obversus ad matrem non mirum ait si quid severius in eam statuisset a qua veneficii insimularetur. Слухи о том, что выход не является идентификатором императора, палам одере, секретум и перпетрандум квари. [55] Sed Caesar quo famam averteret adesse frequens senatoi legatosque Asiae ambigentis quanam in civitate templum staticretur pluris per dies audivit. undecim urbes certabant, pari амбиции, viribus diversae. neque multum distanceia inter se memorabant de vetustate Generis, studio in populum Romanum per bella Persi et Aristonici aliorumque regum. verum Hypaepeni Trallianique Laodicenis ac Magnetibus simul tromissi ut pamum validi; ne Ilienses quidem, cum Parentem urbis Romae Troiam Referrent, nisi antiquitatis gloria pollebant. paulum addubitatum quod Halicarnasii mille et ducentos per annos nullo motu terrae nutavisse sedes suas vivoque in Saxo Fundamenta Templi Adeveraverant. Pergamenos (eo ipso nitebantur) aede Augusto ibi sita satis adeptoscreditum. Ephesii Milesiique, hi Apollinis, illi Dianae caerimonia occupavisse civitates visi. ita Sardianos inter Zmyrnaeosque deliberatum. Sardiani decretum Etrriae recitavere ut consanguinei: nam Tyrrenum Lydumque Atye rege genitos ob multitudinem divisisse gentem; Lydum patriis in terris resedisse, Tyrreno datum novas ut conderet sedes; et ducum e nominibus indita vocabula illis per Asiam, его в Италии; auctamque adhuc Lydorum opulentiam Missis в Graeciam populis cui mox a Pelope nomen. Simul Litteras Imperatorum et icta nobiscum foedera bello Macedonum ubertatemque fluminum suorum, temperiem caeli ac ditiscircum terras memorabant. [56] At Zmymaei repetita vetustate, seu Tantalus Iove ortus illos, sive Thereus divina et ipse stirpe, sive una Amazonum condidisset, Transceree ad ea, quis maxime fidebant, in populum Romanum officiis, Missa navali copyia non modo externa ad bella sed quae in Italia tolerabantur; seque primos templum urbis Romae statuisse, консульство М. Порсио, magnis quidem iam populi Romani rebus, nondum tamen ad summum elatis, stante adhuc Punica urbe et validis per Asiam regibus. Simul L. Sullam testem adferebant, gravissimo in Discrimine Exercitus ob Asperitatem hiemis et penuriam Vetis, cum id Zmyrnam in contionem nuntiatum foret, omnis qui adstabant detraxisse corpori tegmina nostrisque legionibus misisse. ита рогати сентентиам патре Змирнеос прэтулере. censuitque Вибиус Марс ут М'. Lepido, cui ea provincia obvenerat, super numerum legaretur qui templi curam susciperet. et quia Lepidus ipse deligere per strictiam abnuebat, Валериус Насо и преториис сорте миссус est. [57] Inter quae diu meditato prolatoque saepius consilio tandem Caesar in Campaniam, specie dedicandi templa apud Capuam Iovi, apud Nolam Augusto, sed certus procul urbe degere. causam abscessus quamquam secutus plurimos auctorum ad Seiani artes rettuli, quia tamen caede eius patrata sex postea annos pari secreto conionxit, plerumque permoveor num ad ipsum Referri verius sit, saevitiam ac libidinem cum factis promeret, locis occultantem erant qui credent in senectute corporis quoque habitum pudori fuisse: quippe illi praegracilis et incurva proceritas, обнаженный кончик волосистой части головы, язвенная болезнь лица ac plerumque medicaminibus interstincta; et Rhodi secreto vitare coetus, recondere voluptates insuerat. traditur etiam matris impotentia extrusum quam dominationis sociam aspernabatur neque depellere poterat, cum dominationem ipsam donum eius accepisset. нам dubitaverat Augustus Germanicum, sororis nepotem et cunctis laudatum, rei Romanae imponere, sed precibus usoris evictus Tiberio Germanicum, sibi Tiberium adcivit. Я не знаю, Августа экспробрабат, репоскебат. [58] Profectio arto comitatu fuit: unus senator consulatu functus, Cocceius Nerva, cui legum peritia, eques Romanus praeter Seianum ex inlustribus Curtius Atticus, ceteri liberibus studiis praediti, Ferme Graeci, quorum sermonibus levaretur. Ferebant Periti Caelestium iis motibus Siderum Exxisse Roma Tiberium ut reditus illi negaretur. unde exitii causa multis fuit properum Finem vitae coniectantibus vulgantibusque; neque enim tam incredibilem casum Providebant ut undecim per annos libens patria careret. mox patuit breve confinium artis et falsi veraque quam obscuris tegerentur. нам в урбеме нон регрессурум было сильное изречение: ceterorum nescii egere, cum propinquo rure autlitore et saepe moenia urbis adsidens extremam senectam compleverit. [59] Ac forte illis diebus oblatum Caesari anceps periculum auxit vana слухи praebuitque ipsi materiem cur amicitiae Constantiaeque Seiani magis fideret. vescebantur на вилле cui vocabulum Speluncae mare Amunclanum inter et Fundanos montis nativo in specu. eius os lapsis repente saxis obruit quosdam ministros: hinc metus in omnis et fuga eorum qui convivium Celebrabant. Seianus genu voltuque et manibus super Caesarem suspensus opposuit sese Incidentibus atque ownu tali repertus est a militibus qui subsidio venerant. Майор ex eo et quamquam exitiosa suaderet ut non sui anxius cum fide audiebatur. adsimulabatque iudicis partis adversum Germanici Stirpem, subditis qui Accusatorum Nomina Sustinent Maximeque Insectarentur Neronem Proximum Successioni et, Quamquam Modeta Youventa, plerumque Tamen Quid in Praesentiarum Conduceret Oblitum, Dum a Libertis et Clientibus, Apiscendae Potentiae Property, Extimulator ut - стимуляция ut erectum et fidentem animi ostenderet: velle id populum Romanum, cupere exercitus, neque ausurum contra Seianum qui nunc Patientiam Senis et segnitiam iuvenis iuxta оскорбление. [60] Haec atque talia audienti nihil quidempravae cogitationis, sed interdum voces procedebant contumaces et inconsultae, quas adpositi custodes, кроме auctasque cum deferrent neque Neroni Defendere Daretur, diversae insuper sollicitudinum formae oriebantur. нам alius случается, eius vitare, quidam salutatione reddita statim averti, plerique inceptum sermonem abrumpere, настойчиво противопоставляется inridentibusque qui Seiano fautores aderant. enimvero Tiberius torvus aut falsum renidens vultu: seu loqueretur seu taceret iuvenis, Crimen ex Silentio, ex voce. ne nox quidem secura, cum uxor vigilias somnos suspiria matri Liviae atque illa Seiano patefaceret; qui fratrem quoque Neronis Drusum traxit in partis, spe obiecta principis loci si Priorem aetate et iam labefactum demovisset. Atrox Drusi ingenium super cupidinem potentiae et solita fratribus odia Accendebatur Invidia Quod Mater Agrippina Promtior Neroni Erat. neque tamen Seianus ita Drusum fovabat ut non in eum quoque semina futuri exitiii meditaretur, gnarus praeferocem et insidiis magis opportunum. [61] Fine anni extrare insignes viri Asinius Agrippa, claris maioribus quam vetustis vitaque non degener, et Q. Haterius, familia senatoria, eloquentiae quoad vixit celebratae: monimenta ingeni eius haud perinde retinentur. scilicet impetu magis quam cura vigebat; utque aliorum meditatio et Labor in Posterum valescit, sic Haterii canorum illud et profluens cum ipso simul вымерший est. [62] М. Лицинио Л. Кальпурнио консулибус ingentium bellorum cladem aequavit malum improvisum: eius initium simul et finis extitit. нам coepto apud Fidenam амфитеатро Atilius quidam libertini Generis, quo Spectaculum Gladiatorum Celebraret, neque Fundamenta Per Solidum Subdidit neque Firmis Nexibus ligneam Compagem Superstruxit, но qui Non Обилие денег, не являющихся муниципальными амбициями, Sed in Sordidam mercedem id negotium quaesivisset. adfluxere avidi talium, imperitante Tiberio procul voluptatibus habiti, virile ac muliebre secus, omnis aetas, ob propinquitatem loci effusius; unde gravior pestis fuit, conferta mole, dein convulsa, dum ruit intus aut in externala effunditur immensamque vim Mortium, Spectaculo Intos Aut qui Circle Adstabant, Praeceps trahit atque operit. et illi quidem quos principium stragis in mortem adflixerat, ut tali sorte, Cruciatum effugere: miserandi magis quos abrupta parte corporis nondum vita deseruerat; qui per diem visu, per noctem ululatibus et gemitu coniuges aut liberos noscebant. iam ceteri fama exciti, hic fratrem, propinquum ille, alius parentes lamentari. etiam quorum diversa de causa amici aut necessarii aberant, pavere tamen; nequedum comperto quos illa vis perculisset, latior ex incerto metus. [63] Vt coepere dimoveri obruta, concursus ad exanimos complectentium, osculantium; et saepe certamen si con fusior facies sed par forma aut aetas errorem adgnoscentibus fecerat. quinquaginta hominum milia eo casu debilitata vel obtrita sunt; Cautumque in Posterum Senatus Consulto ne quis Gladiatorium munus ederet Cui Minor Quadringentorum milium Res NEVE Amphitheatrum Imponeretur Nisi Solo Firmitatis spectatae. Atilius in exilium actus est. Ceterum subcentem cladem patuere procerum domus, fomenta et medici passim praebiti, fuitque urbs per illos dies quamquam maesta facie veterum institutis similis, qui magna post proelia saucios largitione et cura sustentabant. [64] Nondum ea clades exoleverat cum ignis richia urbem ultra solitum adfecit, deusto monte Caelio; Feralemque annum ferebant et ominibus adversis susceptum principi consilium opensiae, qui mos vulgo, fortuita ad culpam trahentes, ni Caesar obviam isset tribuendo pecunias ex modo detrimenti. actaeque ei grates apud senatum ab inlustribus famaque apud populum, quia sine амбиции aut proximorum precibus ignotos etiam et ultro Accitos munificentia iuverat. adduntur sendentiae ut mons Caelius in postum Augustus appellaretur, quando cunctiscircum flagrantibus sola Tiberii, чучела sita in domo Iunii senatoris inviolata mansisset. Evenisse id olim Claudiae Quintae eiusque statuam vim ignium bis elapsam maiores apud aedem matris deum consecravisse. Santos Acceptosque Numinibus Claudios et augendam caerimoniam loco in quo tantum in principem Honorem di ostenderint. [65] Haud fuerit абсурдная торговля montem eum antiquitus Querquetulanum cognomento fuisse, quod talis silvae fecundusque erat, mox Caelium appellitatum a Caele Vibenna, qui dux gentis Etruscae cum auxilium tulisset sedem eam acceperat Tarquinio Prisco, seu quis alius regum dedit: nam scriptores in eo dissentiunt. cetera non ambigua sunt, magnas eas copyas per plana etiam ac foro propinqua habitavisse, unde Tuscum vicum e vocabulo advenarum dictum. [66] Sed ut studia procerum et largitio principis adversum casus solacium tlerant, ita accusatorum maior in dies et infestior vis sine levamento Grasbatur; corripueratque Varum Quintilium, divitem et Caesari propinquum, Domitius Afer, Claudiae Pulchrae matris eius осужденный, nullo mirante quad diu egens et parto nuper praemio Male usus plura ad flagitia Accingeretur. Publium Dolabellam socium delationis extitisse Miraculo Erat, quia claris maioribus et Varo conexus suam ipse nobilitatem, suum sanguinem perditum ibat. restitit tamen senatus et opperiendum Emperorem censuit, quod unum Urgentium Malorum suffugium in tempus Erat. [67] At Caesar dedicatis per Campaniam templis, quamquam edicto monuisset ne quis quietem eius inrumperet, concursusque oppidanorum disposito milite prohiberentur, perosus tamen municipia etcolonias omniaque in Containerti sita Capreas se in insulam abdidit trium milium freto ab extremis Surrentini promunturii diiunctam. solitudinem eius placuisse maxime crediderim, quoniam importuosum circa mare et vix modicis navigiis pauca subsidia; не следует адпулировать quisquam nisi gnaro custode. caeli tempries hieme mitis obiectu montis quo saeva ventorum arcentur; aestas in favonium obversa et apertocircum pelago peramoena; проспектабатке pulcherrimum sinum, antequam Vesuvius mons ardescens faciem loci verteret. Graecos ea tenuisse Capreasque Telebois места обитания fama tradit. sed tum Tiberius duodecim Villarum Nominibus et Molibus insederat, quanto Intentus Olim Publicas Ad Curas Tanto occultiores in luxus et Malum otium Resolutus. manebat quippe подозрительность и credendi temeritas quam Seianus augere etiam in urbe suetus acrius turbabat non iam occultis adversum Agrippinam et Neronem insidiis. quis additus миль nuntios, introitus, aperta secreta velut в анналис реферебат, ultroque struebantur qui monerent perfugere ad Germaniae exercitus vel celeberrimo fori effigiem divi Augusti amplecti populumque ac senatum auxilio vocare. eaque spreta ab illis, velut parent, obiciebantur. [68] Юнио Силано и Силио Нерва consulibus foedum anni principium incessittracto in carcerem inlustri equite Romano Titio Sabino ob amicitiam Germanici: neque enim omiserat coniugem liberosque eius percolere, sectator domi, выходит на публику, post tot clientes unus eoque apud bonos laudatus et gravis иниквис. hunc Latinius Latiaris, Porcius Cato, Petilius Rufus, M. Opsius praetura functi adgrediuntur, Cupidine consulatus ad quem non nisi per Seianum aditus; neque Seiani voluntas nisi scelere quaerebatur. compositum inter ipsos ut Latiaris, qui modico usu Sabinum contingebat, strueret dolum, ceteri testes adessent, deinde proccusationem inciperent. igitur Latiaris iacere fortuitos primum sermones, mox laudare Constantiam Quod Non, ut Ceteri, florentis domus amicus adflictam deseruisset; Simul Honora de Germanico, Agrippinam Miserans, Disserebat. et postquam Sabinus, ut sunt molles in Calamitate Mortalium Animi, effudit lacrimas, iunxit questus, audentius iam onerat Seianum, saevitiam, superbiam, spes eius; ne in Tiberium quidem convicio abstinet; iique sermones tamquam vetita miscuissent speciem artae amicitiae fecere. ac iam ultro Sabinus quaerere Latiarem, ventitare domum, dolores suos quasi ad fidissimum deferre. [69] Консультант quos memoravi quonam modo ea plurium Auditu Acciperentur. nam loco in quem coibatur servanda solitudinis facies; et si pone foris adsisterent, metus visus, sonitus aut forte ortae подозрительный Erat. tectum inter et laquearia tres senatores haud minus turpi latebra quam detestanda Fracee sese abstrumunt, foraminibus et rimis aurem admovent. Interea Latiaris repertum in publico Sabinum, velut Recens Cognita Narraturus, domum et in Cubiculum trahit praeteritaque et Instantia, quorum adfatim copyia, ac novos Terres cumulat. eadem ille et s diutius, quanto maesta, ubi semel prorupere, difficilius reticentur. Property inde Accusatio Missisque Ad Caesarem Litteris Ordinem Fraisis Suumque Ipsi Dedecus narravere. non alias magis anxia et pavens civitas, tegens adversum proximos; congressus, conloquia, notae ignotaeque aures vitari; etiam muta atque inanima, tectum et parietes circumspectabantur. [70] Sed Caesar sollemnia incipientis anni kalendis Ianuariis epistula precatus vertit in Sabinum, corruptos quosdam libertorum et petitum se assets, ultionemque haud obscure poscebat. nec mora quin decerneretur; et trahebatur Damnatus, Quantum obducta Veste et Adstrictis Faucibus Niti Poterat, Clamitans sic inchoari annum, имеет Seianoжертвы cadere. quo намерение окулос, quo верба несчастный случай, фуга обширность, deseri itinera fora. et quidam regrediebantur ostentabantque se rursum id ipsum paventes quod timuissent. quem enim diem вакуум poena ubi inter Sacra et Vota, quo tempore verbis etiam profanis abstineri mos esset, vincla et laqueus inducantur? не безрассудно Tiberium tantam invidiam adisse: quaesitum meditatumque, ne quid impedire credatur quo minus novi magistratus, quo modo delubra et altaria, sic carcerem reludant. secutae insuper Litterae grates Agentis quod hominem infensum rei publicae punivissent, adiecto trepidam sibi vitam, подозреваемый inimicorum insidias, nullo nominatim compellato; neque tamen dubitabatur в Neronem et Agrippinam Intindi. [71] Ni mihi destinatum foret suum quaeque in annum Referre, avebat animus antire statimque memorare exitus quos Latinus atque Opsius ceterique flagitii eius repertores habuere, non modo postquam Гай Цезарь rerum potitus est sed incolumi Tiberio, qui scelerum ministros ut perverti ab aliis nolebat, ita plerumque satiatus et oblatis в eandemoperamrecentibus veteres et praegravis adflixit: verum имеет atque alias sontium poenas in tempore trademus. tum censuit Asinius Gallus, cuius liberorum Agrippina materera Erat, petendum a principe ut metus suos senatui fatetur amoverique sineret. nullam acque Tiberius, ut rebatur, ex virtutibus suis quam dissimulationem diligebat: eo aegrius accepit recludi quae premeret. Сед митигавит Сейан, нон Галли amore verum ut cunctationes principis opperiretur, gnarus lentum in meditando, ubi prorupisset, tristibus dictis atrocia facta coniungere. Per idem tempus Iulia mortem obiit, quam neptem Augustus convictam прелюбодеяние дамнаверат proieceratque in insulam Trimentm, haud procul Apulislitoribus. illic viginti annis exilium toleravit Augustae ope sustentata, quae florentis privignos cum per occultum subvertisset, misericordiam erga adflictos palam ostentabat. [72] Eodem anno Frisii, transrhenanus popolus,pacem exuere, nostra magis avaritia quam obsequii impatientes. tributum iis Drusus iusserat modicum pro angustia rerum, но в usus militaris coria boum penderent, Non Intenta cuiusquam cura quaefirmitudo, quae mensura, donec Olennius e primipilaribus regendis Frisiis impositus terga urorum delegit quorum ad formam acciperentur. id aliis quoque nationalibus arduum apud Germanos difficilius tolerabatur, quis ingentium beluarum fraces saltus, modica domi Armenta Sunt. ac primo boves ipsos, mox agros, postremo corpora coniugum aut liberorum servitio tradebant. hinc ira et questus et postquam non subveniebatur remedium ex bello. rapti qui tributo aderant milites et patibulo adfixi: Olennius infensos fuga praevenit receptus castello cui nomen Flevum; et haud spernenda illic civiumsociarumque manuslitora Oceani praesidebat. [73] Quod ubi L. Apronio groundis Germaniae pro praetore cognitum, vexilla legionum e Superiore provincia peditumque et equitum auxiliarium delectos accivit ac simul utrumque exercitum Rheno devectum Frisiis intulit, soluto iam castelli obsidio et ad sua tutanda degressis rebellibus. igitur proxima aestuaria aggeribus et pontibus traducendo graviori agmini Firmat, atque interim repertis vadis alam Canninefatem et quod peditum Germanorum inter nostros merebatcircredi terga hostium iubet, qui iam acie compositi pellunt turmas Socialis equitesque legionum subsidio Missos. tum tres leves когорты ac rursum duae, dein tempore interiecto alarius eques immissus: satis validi si simul incubuissent, per periodlum adventantes neque Constantiam addiderant turbatis et pavore fugientium auferebantur. Cethego Labeoni legato quintae legionis quod reliquum auxiliorum tradit. atque ille dubia suorum re in ancepstractus Missis Nuntiis vim legionum implorabat. prorumpunt quintani ante alios et acri pugna hoste pulso recipiunt cohortis alasque fessas vulneribus. neque dux Romanus ultum iit aut corpora humavit, quamquam multi tribunorum praefectorumque et insignes centuriones cecidissent. mox compertum a transfugis nongentos Romanorum apud lucum quem Baduhennae vocant pugna in Posterum Extracta Confectos, et aliam Quadringentorum Manum Occupata Cruptorigis quondam stipendiari Villa, postquam proditio metuebatur, mutuis ictibus procubuisse. [74] Clarum inde inter Germanos Frisium nomen, dissimulante Tiberio Damna ne Cui Bellum Permitteret. neque senatus in eo cura an emperii extrema dehonestarentur: pavor internus occuaverat animos cui remedium adulatione quaerebatur. ita quamquam diversis super rebus consulerentur, aram clementiae, aram amicitiae effigiesquecircum Caesaris ac Seiani censuere crebrisque precibus efflagitabant visendi sui copiam facerent. non illi tamen in urbem aut propinqua urbi degressi sunt: satis visum omittere insulam et in proximo Campaniae aspici. eo venire patres, eques, magna pars plebis, anxii erga Seianum cuius durior congressus atque eo per ambitum et societate consiliorum parabatur. satis constabat auctam ei adrogantiam foedum illud in propatulo servitium spectanti; quippe Romae sueti discursus et magnitudine urbis incertum quod quisque ad negotium pergat: ibi Campo autlitore iacentes nullo Discrimine noctem ac diem iuxta gratiam aut fastus ianitorum perpetiebantur donec id quoque vetitum: et revenere in urbem trepidi quos Non Sermone, Non visu dignatus Erat, quidam Male alacres quibus infaustae amicitiae gravis exitus imminebat [75] Ceterum Tiberius neptem Agrippinam Germanico ortam cum coram Cn. Domitio tradidisset, в urbe celebrari nuptias iussit. в Domitio super vetustatem Generis propinquum Caesaribus sanguinem делегерат; имя — aviam Octaviam et per eam Augustum avunculum praeferebat. LIBER QVINTVS [1] Рубеллио и Фуфио консулибус, quorum utrique Geminus cognomentum Erat, Юлия Августа mortem obiit, aetate s extrema, nobilitatis per Claudiam familiam et усыновление Liviorum Iuliorumque clarissimae. primum ei matrimonium et liberi fuere cum Tiberio Nerone, qui bello Perusino profugus period inter Sex. Pompeium ac triumviros pacta в urbem rediit. exim Caesar Cupidine formae aufert marito, incertum an invitam, adeo properus ut ne spatio quidem ad enitendum dato penatibus suis gravidam induxerit. nullam posthac subolem edidit sed sanguini Augusti per coniunctionem Agrippinae et Germanici adnexa communis pronepotes habuit. освящайте domus priscum ad morem, comis ultra quam antiquis feminis probatum, mater impotens, uxor facilis et cum artibus mariti, Simulatione filii bene composita. funus eius хоть, testamen tum diu inritum fuit. Iaudata est pro rostris a G. Caesare pronepote qui mox rerum potitus est. [2] При Тиберии quod supremis in matrem officiis defuisset, nihil mutata amoenitate vitae, Magnitudinem negotiorum per Litteras Excusavit Honoresque Memoriae Eius Ab Senatu Large Decretos Quasi Per Modetiam Imminuit, Paucis Admodum Receptis et Addito ne Caelestis Religio Decerneretur: sic ипсам малуиссе. quin et parte eiusdem epistulae increpuit amicitias muliebris, Fufium consulem oblique perstringens. is gratia Augustae floruerat, aptus adliciendis feminarum animis, dicax idem et Tiberium acerbis facetiis inridere solitus quarum apud praepotentis in longum memoria est. [3] Ceterum ex eo praerupta iam et urgens dominatio: nam incolumi Augusta Erat adhuc perfugium, quia Tiberio inveteratum erga matrem obsequium neque Seianus audebat auctoritati родительский антире: tunc velut frenis exoluti proruperunt Missaeque in Agrippinam ac Neronem lterae quas pridem adlatas et cohibitas ab Augusta credidit vulgus: haud enim multum post mortem eius recitatae sunt. verba inerant quaesita asperitate: sed non Arma, non rerum novarum studium, amores iuvenum et impudicitiam nepoti obiectabat. in nurum ne id quidem confingere ausus, adrogantiam oris et contumacem animum incusavit, magno senatus pavore ac молчание, donec pauci quis nulla exчестно spes (et publica Mala Singulis incaseem gratiae trahuntur) ut Referretur Postulavere, Promptissimo Cotta Messalino cum atroci сентенция. sed aliis a primoribus maximeque a magistratibus trepidahatur: quippe Tiberius etsi infense invectus cetera ambigua reliquerat. [4] Fuit in senatu Iunius Rusticus, componendis patrum actis delectus a Caesare eoque Meditationes eius introspicerecreditus. является фатальным quodam motu (neque enim ante sample Constantiae Dederat) seu prava sollertia, dum imminentium oblitus incerta pavet, inserere se dubitantibus ac monere consules ne Relationsem Inciperent; disserebatque brevibus momentis summa verti: posse quandoque domus Germanici exitium paenitentiae esse seni. simul populus effgies Agrippinae ac Neronis gerenscircsistit curiam faustisque in Caesarem ominibus falsas litteras et principe invito exitium domui eius Indi clamitat. ita nihil triste illo die patratum. Ferebantur etiam sub nominibus consularium fictae в Seianum cententiae, exercentibus plerisque per occultum atque eo procacius libidinem ingeniorum. unde illi ira насильственные и криминальные материалы: spretum dolorem principis ab senatu, descivisse populum; audiri lam et legi novas contiones, nova patrum Consulta: quid reliquum nisi ut caperent Ferrum et, quorum Imagines pro vexillis secuti forent, duces Imperialesque Deligerent? [5] Igitur Caesar repetitis adversum nepotem et nurum proris increpitaque per edictum plebe, questus apud patres quod Fracee unius senatoris imperatoria maiestas elusa publice foret, integra tamen sibi cuncta postulavit. nec ultra deliberatum quo minus non quidem extrema decernerent (id enim vetitum), sed paratos ad ultionem vi principis impediri testarentur . . . . . . . . . LIBER SEXTVS . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . [5.6] . . . Quattuor et Quadraginta orationes super ea re habitae, ex quis ob metum paucae, plures aduetudine. . . . . . 'mihi pudorem aut Seiano invidiam adlaturum censui. Versa est fortuna et ille quidem qui colegam etgenerum adsciverat sibi ignoscit: ceteri quem per dedecora fovere cum scelere насекомое. Miserius сидит об amicitiam Accusari и Amicum Accusare Haud Discreverim. нон сырой литатем, нон клементиам cuiusquam experiar sed liber et mihi ipsi probatus antibo periculum. vos obtestor ne memoriam nostri per maerorem quam laeti retineatis, adiciendo me quoque iis qui Fine Egregio Publica Mala Efugerunt». [5.7] Tunc Singulos, ut cuique Adistere, Adloqui Animus Erat, retinens aut dimittens partem diei absumpsit, multoque adhuc coetu et cunctis intrepidum vultum eius spectantibus, cum superesse tempus novissimis crederent, Gladio quem sinu abdiderat incubuit. neque Caesar ullis criminibus aut probris defunctum насекомое est, cum in Blaesum multa foedaque incusavisset. [5.8] Relatum inde de P. Vitellio et Pomponio Secundo. индексы освещения спорят, claustra aerarii, cui praefectus Erat, et militarem pecuniam rebus novis obtulisse; huic a Considio praetura functo obiectabatur Aelii Galli amicitia, qui punito Seiano in hortos Pomponii quasi fidissimum ad sub sidium perfugisset. neque aliud periclitantibus auxilii quam in fratrum Constantia fuit qui vades extitere. mox crebris prolationibus spem ac metum iuxta gravatus Vitellius petito per speciem studiorum скальпро pro levem ictum venis intulit vitamque aegritudine animi finivit. у Помпония multa morum Elegantia et ingenio inlustri, dum adversam fortunam aequus tolerat, Tiberio superstes fuit. [5.9] Placitum posthac ut in reliquos Seiani liberos adverteretur, vanescente quamquam plebis ira ac plerisque per Priora supplicia lenitis. igitur portantur in carcerem, filius imminentium intellegens, puella adeo nescia ut crebro interrogaret quod ob delictum et quo traheretur; neque facturam ultra et posse se puerili verbere moneri. tradunt temporis eius auctores, quia triumvirali supplicio adfici Virginem inauditum habebatur, a carnifice laqueum iuxta compressam; exim oblisis faucibus id aetatis corpora в Gemonias abiecta. [5.10] Per idem tempus Asia atque Achaia exterritae sunt acri magis quam diuturno слухи, Drusum Germanici filium apud Cycladas insulas mox in kontinenti visum. et erat iuvenis haud dispari aetate, quibusdam Caesaris libertis velut adgnitus; per dolumque comitantibus adliciebantur ignari fama nominis et Promtis Graecorum animis ad nova et mira: quippe elapsum custodiae pergere ad paternos exercitus, Aegyptum aut сирийский invasurum, fingebant simul credebantque. iam iuventutis concursu, iam publicis studiis частый абатур, laetus praesentibus et inanium spe, cum Auditum id Poppaeo Sabino: Македония tum Intentus Achaiam quoque curabat. igitur quo vera seu falsa antiret Toronaeum Thermaeumque sinum praefestinans, mox Euboeam Aegaei maris insulam et Piraeum Atticae orae, dein Corinthiense Litus angustiasque Isthmi evadit; marique alio Nicopolim Romanam Coloniam Ingressus, ibi demum cognoscit sollertius interrogatum quisnam foret dixisse M. Silano genitum et multis sectatorum dilapsis восходящий navem tamquam Italiam peteret. scripsitque haec Tiberio neque nos originem Finemve eius rei ultra comperimus. [5.11] Exitu anni diu aucta discordia consulum erupit. Nam Trio, facilis capessendis inimicitiis et foro exercitus, ut segnem Regulum ad opprimendos Seiani ministros oblique perstrinxerat: ille nisi Lacesseretur скромные сетчатки нон модо rettudit colegam sed ut noxium coniurationis ad disquisitionem trahebat. multisque patrum orantibus ponerent odia in perniciem itura, mansere infensi ac minitantes donec magistratu abirent. [6.1] Сп. Domitius et Camillus Scribonianus consulatum inierant, cum Caesartramisso quod Capreas et Surrentum interluit freto Campaniam praelegebat, ambiguus an urbem Intraret, seu, quia contra destinaverat, speciem venturi simulans. et saepe in propinqua degressus, aditis iuxta Tiberim hortis, saxa rursum et solitudinem maris repetiit pudore scelerum et libidinum quibus adeo indomitis exarserat ut more regio pubem ingenuam stupris pollueret. nec formam tantum et Decora corpora, установленный в его скромном пуэритиаме, in aliis представляет maiorum incitamen tum cupidinis habebat. tuncque primum ignota antea vocabula reperta sunt Sellariorum et spintriarum ex foeditate loci ac multiplici пациента; praepositique servi qui conquirerent pertraherent, dona in Promptos, minas adversum abnuentis, et si retinerent propinquus aut parens, vim raptus suaque ipsi libita velut in captos exercebant. [6.2] В Romae principio anni, quasi recens cognitis Liviae flagitiis ac non pridem etiam punitis, atroces sendentiae dicebantur in effigies quoque ac memoriam eius et bona Seiani ablata aerario ut in fiscum cogerentur, tamquam Referret. Scipiones haec et Silani et Cassii isdem Ferme aut paulum immutatis verbis adeveratione multa censebant, cum repente Togonius Gallus, dum ignobilitatem suam magnis nominibus inserit, per deridiculum Auditur. nam principem orabat deligere senatores ex quis viginti sorte ducti et Ferro Accincti, цитаты curiam inisset, salutem eius Deferent. crediderat nimirum epistulae subsidio sibi alterum ex consulibus poscentis utus a Capreis urbem peteret. Tiberius tamen, ludibria seriis permiscere solitus, egit grates benevolentiae patrum: sed quos omitti posse, quos deligi? semperne eosdem an subinde alios? et почетные автобусы для юношей, частных лиц и магистратов? quam deinde speciem for sumentium in limine curiae гладиолусы? neque sibi vitam tanti si Armis tegenda foret. haec adversus Togonium verbis modans neque ultra abolitionem sententiae suaderet. [6.3] В Iunium Gallionem qui censuerat ut praetoriani actis stipendiis ius apiscerentur in quattuordecim ordinibus sedendi насильственный increpuit, velut coram rogitans quid illi cum militibus quos neque dicta imperatoris neque praemia nisi ab mperatore accipere par esset. Repperisse prorsus quod divus Augustus non Providerit: Potius Discordiam et Seditionem a Satellite Quesitam, Qua rudis Animos Nomine Honoris Ad Corrumpendum militiae Morem Propellet? hoc pretium Gallio meditatae adulationis tulit, statim curia, deinde Italia точные; et quia incusabatur facile tole raturus exilium delecta Lesbo, insula nobili et amoena, retrahitur in urbem custoditurque domibus magistratuum. isdem litteris Caesar Sextium Paconianum praetorium perculit magno patrum gaudio, audacem Maleficum, omnium secreta rimantem delectumque ab Seiano cuius ope dolus G. Caesari pararetur. quod postquam patefactum prorupere Concepta Pridem Odia et summum Supplicium Decernebatur Ni Professus Indicium Foret. [6.4] Ut vero Latinium Latiarem ingressus est, обвинитель ac reus iuxta invisi gratissimum spectaculum praebebantur. Latiaris, ut rettuli, praecipuus olimcircveniendi Titii Sabini et tunc luendae poenae primus fuit. inter quae Haterius Agrippa consules anni Prioris Invasit, cur mutua обвинение в намерении nunc silerent: metum prorsus et noxae conscientiam pro foedere haberi; at non patribus reticenda quae audivissent. Regulus manere tempus ultionis seque coram principe executurum; Trio aemulationem inter colegas et si qua discordes iecissent melius oblitterari respon dit. Vrgente Agrippa Sanquinius Maximus e consularibus oravit senatum ne curas imperatoris conquisitis insuper acerbitatibus augerent: sufficere ipsum statusendis remediis. sic Regulo salus et Trioni dilatio exitii quaesita. Haterius invisior fuit quia somno aut libidinosis vigiliis marcidus et ob segnitiam quamvisroughlem principem non metuens inlustribus viris perniciem inter ganeam ac stupra meditabatur. [6.5] Exim Cotta Messalinus, saevissimae cuiusque sen tentiae auctor eoque inveterata invidia, ubi primum facultas data arguitur pleraque C. Caesarem quasi incestae virilitatis, et cum die natali Augustae inter sacerdotes epularetur, novendialem eam cenam dixisse; querensque de potentia M'. Лепиди ак Л. Аррунтии, cum quibus ob rem pecuniariam disceptabat, addidisse: «illos quidem senatus, me autem tuebitur Tiberiolus meus». Quae cuncta a primoribus civitatis revincebatur iisque Instantibus ad Emperorem Provocavit. nec multo post Litterae adferuntur quibus in modum defensionis, repetito inter se atque Cottam amicitiae principio crebrisque eius officiis Memorials, ne verba prave detorta neu convivalium fabularum simplicitas in Crimen Duceretur Postulavit. [6.6] Insigne visum est Earum Caesaris litterarum initium; nam his verbis exorsus est: «quid scribam vobis, patres conscripti, aut quo modo scribam aut quid omnino non scribam hoc tempore, di me deaeque peius perdant quam perire me cotidie sense, si scio». adeo facinora atque flagitia sua ipsi quoque in supplicium verterant. neque frustra praestantissimus sapientiaefirmare solitus est, si recludantur tyrannorum mentes, posse aspici laniatus et ictus, quando ut corpora verberibus, ita saevitia, либидин, малис консультис анимус дилацеретур. quippe Tiberium не удача, не одиночество protegebant quin tormenta pectoris suasque ipse poenas fatetur. [6.7] Tum facta patribus potestate staticndi de Caeciliano senatore qui plurima adversum Cottam prompserat, placitum andem poenam inrogari quam in Aruseium et Sanquinium, Accusatores L. Arruntii: quo non aliud Honorificentius Cottae Evenit, qui nobilis quidem set egens ob luxum, per flagitia infamis, Santissimis Arruntii artibus dignitate ultionis aequabatur. Q. Servaeus posthac et Minucius Thermus inducti, Servaeus praetura functus et quondam Germanici Comes, Minucius equestri loco, скромное жилище Seiani amicitia; unde illis major miseratio. contra Tiberius praecipuos ad scelera increpans admonuit C. Cestium patrem dicere senatui quae sibi scripisset, suscepitque Cestius Accusationem. quod maxime exitiabile tulere illa tempora, cum primores senatus infimas etiam delationes exercerent, alii propalam, multi per occultum; не распознает чужеземца в конъюнктисе, друг аб игнотис, quid repens aut vetusstate obscurum: perinde in foro, in convivio, quaqua de re locuti incusabantur, ut quis praevenire et reum destinare propat, pars ad subsidium sui, plures infecti quasi valetudine et contactu. sed Minu cius et Servaeus Damnati Indicibus Accessere. tractique sunt in casum eundem Iulius Africanus e Santonis Gallica civitate, Seius Quadratus: originem non Repperi. neque sum ignarus a plerisque scriptoribus omissa multorum pericula et poenas, dum copia fatiscunt aut quae ipsis nimia et maesta fuerant ne pari taedio lecturos adficerent verentur: nobis pleraque digna cognitu obvenere, quamquam ab aliis incelebrata. [6.8] Name ea tempestate qua Seiani amicitiam ceteri falso exuerant ausus est eques Romanus M. Terentius, ob id reus, amplecti, ad hunc modum apud senatum ordiendo: 'fortunae quidem meae fortasse minus expediat adgnoscere Crimen quam abnuere: sed utcumque casura res est, Fatebor et Fuisse me Seiano amicum et ut essem expetisse et postquam adeptus eram laetatum. videram colegam patris regendis praetoriis cohortibus, mox urbis et militiae munis simul obeuntem. illius propinqui et adfines Honoribus Augebantur; ut quisque Seiano intimus ita ad Caesaris amicitiam validus: contra quibus infensus esset, metu ac sordibus contextabantur. nec quemquam exemplo adsumo: cunctos qui novissimi consilii expertes fuimus meo unius Discrimine Defenseam. non enim Seianum Vulsiniensem set Claudiae et Iuliae domus partem, quas adfinitate occu paverat, tuum, Caesar, род, tui consulatus socium, tua officia in re publica capessentem colebamus. non est nostrum aestimare quem supra ceteros et quibus de causis extollas: tibi summum rerum iudicium di dedere, nobis obsequii gloria relicta est. spectamus porro quae coram habentur, cui ex te opes Honores, quis plurima iuvandi nocendive potentia, quae Seiano fuisse nemo негаверить. abditos principis sensus et si quid occultius parat exquirere inlicitum, anceps: nec ideo adsequare. ne, patres consscripti, ultimum Seiani diem sed sedecim annos cogi taveritis. etiam Satrium atque Pomponium venerabamur; libertis quoque ac ianitoribus eius notecere pro Magnifico Accipiebatur. следовательно, фунт? неразличимость haec defensio et promisca dabitur? immo iustis terminis dividatur. insidiae in rem publicam, consilia caedis adversum Emperorem puniantur: de amicitia et officiis idem finis et te, Caesar, et nos absolverit». [6.9] Constantia orationis et quia repertus Erat qui efferret quae omnes animo agitabant eo usque potuere ut accusatores eius, additis quae ante deliquerant, exilio aut morte multarentur. Secutae dehinc Tiberii Litterae по полу. Vistilium praetorium, quem Druso fratri percarum в когорте suam transtulerat. causa offensionis Vistilio fuit, seu composuerat quaedam in Gaium Caesarem ut impudicum, sive ficto habita fides. atque ob id convictu principis Bantus cum senili manuferrum temptavisset, obligat venas; precatus que per codicillos, immiti rescripto venas resolvit. acervatim ex eo Annius Pollio, Appius Silanus Scauro Mamerco simul ac Sabino Calvisio maiestatis postulantur, et Vinicianus Pollioni patri adiciebatur, clari genus et quidam summis Honoribus. contremuerantque patres (nam quotus quisque adfinitatis aut amicitiae tot inlustrium virorum expers Erat?), ni Celsus Urbanae cohortis tribunus, tum inter indexes, Appium et Calvisium Discrimini exemisset. Цезарь Поллион ac Viniciani Scaurique causam ut ipse cum senatu nosceret distulit, datis quibusdam in Scaurum tristibus notis. [6.10] Ne feminae quidem exsortes periculi. quia occu pandae rei publicae argui non poterant, ob lacrimas incusabantur; necataque est anus Vitia, Fufii Gemini mater, quod filii necem flevisset. haec apud senatum: nec secus apud principem Vescularius Flaccus ac Iulius Marinus ad mortem aguntur, e vetustissimis familyrium, Rhodum secuti et apud Capreas individui, Vescularius insidiarum in Libonem internuntius; Marino participe Seianus Curtium Atticum oppresserat. quo laetius Acceptum sua exampla in Consultores Recidisse. Per idem tempus L. Piso pontifex, rarum in tanta claritudine, fato obiit, nullius servilis cententiae sponte auctor et quoties necessitas ingrueret sapienter modans. Patrem ei Censorium Fuisse Memoravi; aetas ad Octogesimum Annum Processit; Decus Triumperal в Меруэрат Фракии. sed praecipua ex eo gloria quod praefectus urbi recens continuam potestatem et insolentia parendi graviorem mire tempavit. [6.11] Namque antea profectis domo regibus ac mox magistratibus, ne urbs sine imperio foret in tempus deligebatur qui ius redderet ac subitis mederetur; Feruntque ab Romulo Dentrem Romulium, post ab Tullo Hostilio Numam Marcium et ab Tarquinio Superbo Spurium Lucretium impositos. dein consules mandabant; duratque simulacrum цитаты о латиноамериканских ярмарках, которые консульские узурпаторы. ceterum Augustus bellis Civilibus Cilnium Maecenatem equestris ordinis cunctis apud Romam atque Italiam praeposuit: mox rerum potitus ob Magnitudinem populi ac tarda legum auxilia sumpsit e consularibus qui coerceret servitia et quod civium audacia turbidum, nisi vim metuat. первобытный Мессала Корвинус eam potestatem et paucos inter dies Finem accepit quasi nescius exercendi; tum Taurus Statilius, quamquam proecta aetate, egregie toleravit; dein Piso viginti per annos pariter probatus publico funere ex decreto senatus celebratus est. [6.12] Relatum inde ad patres a Quintiliano tribuno tribuno de libro Sibullae, quem Caninius Gallus quindecimvirum recipi inter ceteros eiusdem vatis et ea de re senatus Consultum postulaverat. quo per discessionem facto Misit Litteras Caesar, modice tribunum increpans ignarum antiqui moris ob iuventam. Gallo exprobrabat quod scientiae caerimoniarumque vetus incerto auctore ante cententiam colegii, non, ut adsolet, lecto per magistros aestimatoque carmine, apud infrequentem senatum egisset. Simul commonefecit, quia multa vana sub nomine celebri vulgabantur. Sanxisse Augustum quem Intra Diem Ad Praetorem Urbanum Deferrentur neque Habere Privatim liceret. quod a maioribus quoque decretum Erat post Exustum Sociali Bello Capitolium, Quaesitis Samo, Ilio, Erythris, per Africam etiam ac Siciliam et Italicascolonias carminibus Sibullae, una seu plures fuer datoque sacerdotibus negotio Quantum Humana ope Potuissent Vera Discernere. igitur tunc quoque notioni quindecimvirum является liber subicitur. [6.13] Isdem consulibus gravitate annonae iuxta seditionem ventum multaque et pluris per dies in theatro licentius efflagitata quam solitum adversum Emperorem. quis commotus incusavit maistratus patresque quod non publica auctoritate populum coercuissent addiditque quibus ex provinciis et quanto maiorem quam Augustus rei frumentariae copiam advectaret. ita castigandae plebi compositum senatus Consultum prisca severitate neque segnius consules edixere. Silentium Ipsius Non Civile, ut Crederat, sed In Superbiam Accipiebatur. [6.14] Fine anni Geminius, Цельс, Помпей, equites Romani, cecidere coniurationis crimine; ex quis Geminius prodigentia opum ac mollitia vitae amicus Seiano, nihil ad serium. et Iulius Celsus tribunus in vinclis laxatam catenam etcircdatam in diversum tenens suam ipse cervicem perfregit. в Рубрио Фабато, tamquam desperatis rebus Romanis Parthorum ad misericordiam fugeret, custodes additi. sane is repertus apud fretum Siciliae retractusque per centurionem nullas probilis causas longinquae peregrinationis adferebat: mansit tamen incolumis oblivione magis quam clementia. [6.15] Сер. Galba L. Sulla consulibus diu quaesito quos neptibus suis maritos destinaret Caesar, postquam instabat Virginum aetas, L. Cassium, M. Vinicium legit. Род Vinicio oppidanum: Calibus ortus, patre atque avo consularibus, cetera equestri familia Erat, mitis ingenio et comptae facundiae. Cassius plebeii Romae Generis, Verum Antiqui Honoratique и severa Patris Disciplina Eductus облегчают saepius quam industria commendabatur. Хуик Друзиллам, Винисио Юлиам Германико генитас coniungit superque ea re senatui scribit levi cum Honore iuvenum. dein redditis отсутствующий causis admodum vagis flexit ad graviora и offensiones ob rem publicam coeptas, utque Macro praefectus tribunorumque et centurionum pauci secum introirent quoties curiam ingrederetur petivit. factoque big et sine praescriptione Generis aut numeri senatus Consulto ne tecta quidem urbis, adeo publicum consilium numquam adiit, deviis plerumque itineribus ambiens patriam et declinans. [6.16] Interea magna vis accusatorum in eos inrupit qui pecunias faenore auctitabant adversum legem dictatoris Caesaris qua de modo credendi possidendique intra Italiam caventur, omissam olim, quia privato usui bonum publicum postponitur. sane vetus urbi faenebre Malum et seditionum discordiarumque creberrima causa eoque cohibebatur antiquis quoque et minus cordis moribus. nam primo duodecim tabulis Sanctum ne quis unciario faenore amplius exerceret, cum antea ex libidine locupletium agitaretur; dein rogatione tribunicia ad semuncias redactum, postremo vetita versura. multisque plebi scitis obviam itum Frasibus quae toties repressae miras per artes rursum oriebantur. sed tum Gracchus praetor, cui ea quaestio Evenerat, multitudine periclitantium subactus rettulit ad senatum, trepidique patres (neque enim quisquam tali culpa vacuus) veniam a principe petivere; et concedente annus in Posterum Sexque Menses Dati quis Secondum iussa legisrationes Families quisque компонент. [6.17] Hinc inopia rei nummariae, commoto simul omnium aere Aliino, et quia tot Damnatis bonisque eorum divenditis Signatum argentum Fisco vel aerario attinebatur. ad hoc senatus praescripserat, duas quisque faenoris partis in agris per Italiam conlocaret. были рассмотрены кредиторы в судебном апелляционном судебном порядке, не включенном в список приличия апелляционного суда minuere fidem. ita primo concursatio et preces, dein strepere praetoris tribunal, eaque quae remedio quaesita, venditio et emptio, in contrarium mutari quia faeneratores omnem pecuniam mercandis agris condiderant. copiam vendendi secuta vilitate, quanto quis obaeratior, aegrius distrahebant, multique fortunis provolvebantur; Eversio Rei Families Dignitatem ac Famam Praeceps Dabat, Donec Tulit Opem Caesar Disposito per mensas milies sestertio factaque mutuandi copia sine usuris per trienium, si debitor populo in duplum praediis cavisset. sic refecta fides et paulatim privati quoque Creditores Reperti. neque emptio agrorum exercita ad formam senatus Consulti, acribus, ut Ferme Talia, initiis, incurioso Fine. [6.18] Dein redeunt Priores metus postulato maiestatis Considio Proculo; qui nullo pavore diem natalem celebrans raptus in curiam pariterque Damnatus Interfectusque, et sorori eius Sanciae aqua atque Igni Interdictum Accusante Q. Pomponio. is moribus inquies haec et huiusce modi a se factitari praetendebat ut parta apud principem gratia periculis Pomponii Secundi fratris mederetur. etiam в Помпее Макринам exilium statuitur cuius maritum Argolicum socerum Laconem e primoribus Achaeorum Caesar adflixerat. pater quoque inlustris eques Romanus ac frater praetorius, cum Damnatio Instaret, se ipsi interfecere. datum Erat Crimini Quod Theophanen Mytilenaeum proavum eorum Cn. Magnus inter intimos habuisset, quodque exuncto Theophani caelestis почитает Грецию adulatio tribuerat. [6.19] Секс после этого. Marius Hispaniarum ditissimus defertur incestasse filiam et saxo Tarpeio deicitur. ac ne dubium haberetur magnitudinem pecuniae malo vertisse, aurariasque eius, quamquam publicarentur, sibimet Tiberius seposuit. inritatusque suppliciis cunctos qui carcere attinebantur Accusati Societatis cum Seiano necari iubet. iacuit immensa strages, omnis sexus, omnis aetas, inlustres ignobiles, dispersi aut aggerati. neque propinquis aut amicis adistere, inlacrimare, ne visere quidem diutius dabatur, sedcirciecti custodes et in maerorem cuiusque Intenti corpora putrefacta adsectabantur, Dum in Tiberim traherentur ubi fluitantia aut ripis adpulsa non cremare quisquam, non contingere. interciderat sortis humanae commercium vi metus, Quantque Saevitia glisceret, Miseratio Arcebatur. [6.20] Sub idem tempus Г. Цезарь, Discedenti Capreas avo Comes, Клавдиам, М. Силани filiam, coniugio accepit, immanem animum subdola сдержанность tegens, нон проклятие матрис, нон экзитио фракрум рупта voce; Qualem diem Tiberius induisset, pari ownu, haud multum distanceibus verbis. unde mox scitum Passieni oratoris dictum percrebuit neque meliorem umquam servum neque deteriorem dominum fuisse. Non omiserim praesagium Tiberii de Servio Galba tum consule; quem Accitum et diversis Sermonibus Pertemptatum Postremo Graecis verbis in Hanc Sententiam Adlocutus 'et Tu, Galba, quandoque degustabis Imperium' Seram Ac Brevem Potentiam Significans, Scientia Chaldaeorum Artis, cuius apiscendae otium apud Rhodum, magistrum Thrasullum habuit, peritiam eius hoc modo expertus. [6.21] Консультируйтесь по поводу вопросов, касающихся переговоров, Edita Domus Parte Ac Liberti Unius Conscientia utebatur. is litterarum ignarus, corpore valido, per avia ac derupta (nam saxis domus imminet) praeibat eum cuius artem experiri Tiberius statuisset et regredientem, si vanitatis aut Frasum suspicio incesserat, in subiectum mare praecipitabat ne index arcani существования. igitur Thrasullus isdem rupibus inductus postquam percontantem commoverat, imperium ipsi et futura sollerter patefaciens, interrogatur an suam quoqueogenicem horam comperisset, quem tum annum, qualem diem haberet. ille positussiderum ac spatia dimensus haerere primo, dein pavescere и Quantum Introspiceret magis ac magis trepidus admirationis et metus, postremo exclamat ambiguum sibi ac prope ultimum Discrimen Instare. tum complexus eum Tiberius praescium perculorum et incolumem for gratatur, quaeque dixerat oracli vice accipiens inter intimos amicorum tenet. [6.22] Sed mihi haec act talia audienti in incerto iudicium est fatone res Mortalium et necessitate immutabili an forte volvantur. quippe sapientissimos veterum quique sectam eorum aemulatur diversos reperies, ac multis insitam мнения нон инициа ностри, нон файнем, нон деник гоминес дис курэ; ideo creberrime tristia in bonos, laeta apud deteriores esse. contra alii fatum quidem congruere rebus putant, sed non e vagis stellis, verum apud principia et nexus naturalium causarum; ac tamen choiceem vitae nobis relinquunt, quam ubi elegeris, certum imminentium ordinem. neque mala vel bona quae vulgus putet: multos qui contactari adversis videantur Beatos, at plerosque quamquam magnas per opes miserrimos, si illi Gravem Fortunam Constanter Tolerent, hi prospera inconsulte utantur. ceterum plurimis смертный нон eximitur quin primo cuiusque ortu ventura destinentur, sed quaedam secus quam dicta sint cadere Fallaciis ignara dicentium: ita corrumpi fidem artis cuius clara documenta et antiqua aetas et nostra tulerit. quippe a filio eiusdem Thrasulli praedictum Neronis imperium in tempore memorabitur, ne nunc incepto longius abierim. [6.23] Isdem consulibus Asinii Galli mors vulgatur, quem egestate cibi peremptum haud dubium, sponte vel necessitate incertum habebatur. Consultusque Caesar an sepeliri sineret, non erubuit Permittere ultroque incusare casus qui reum abstulissent antequam coram убедитьretur: scilicet medio triennio defuerat tempus subeundi iudicium consulari seni, tot consularium parenti. Drusus deinde extinguitur, cum se miserandis alimentis, mandendo e cubili tomento, nonum ad diem detinuisset. tradidere quidam praescriptum fuisse Macroni, si Arma Ab Seiano Temptarentur, Extractum custodiae iuvenem (название в Palation attinebatur) ducem populo imponere. mox, quia incedebat for ut nuru ac nepoti conciliaretur Caesar, saevitiam quam paenitentiam maluit. [6.24] Quin et invectus in defunctum probra corporis, exitiabilem in suos, infensum rei publicae animum obiecit recitarique Factorum Dictorumque Eius Descripta Per dies iussit, quo Non Aliud Atrocius visum: Adstitisse tot per Annos, qui vultum, Gemitus, occultum etiam murmur. exciperent, et potuisse avum audire, legeret, in publicum promere vix fides, nisi quod Attii centurionis et Didymi liberti epistulae servorum nomina praeferebant, ut quis egredientem Cubaculo Drusum pulsaverat, exterruerat. etiam sua verba centurio saevitiae plena, tamquam egregium, vocesque deficientis adiecerat, quis primo [alienationem mentis simulans] quasi per dementiam funesta Tiberio, mox, ubi exspes vitae fuit, meditatas compositasque diras imprecabatur, ut, quem ad modum nurum filiumque fratris et nepotes domumque omnem caedibus complevisset, ita poenas nomini generique maiorum et posteris exolveret. препятствующий quidem patres specie detestandi: sed penetrabat pavor et admiratio, callidum olim et tegendis sceleribus obscurum hucconfidiae venisse ut tamquam dimotis parietibus ostenderet nepotem sub verbere centurionis, inter servorum ictus extrema vitae alimenta frustra orantem. [6.25] Nondum is dolor exoleverat, cum de Agrippina Auditum, quam interfecto Seiano spe sustentatam provixisse reor, et postquam nihil de saevitia remittebatur, voluntate угасший, nisi si negatis alimentis adsiulatus est Finis qui videretur sponte sumptus. Enimvero Tiberius foedissimis criminationibus exarsit, impudicitiam споры и др Asinium Gallum прелюбодеяние, eiusque morte ad taedium vitae compulsam. sed Agrippina aequi impatiens, dominandi avida, virilibus curis feminarum vitia exuerat. eodem die defunctam, quo biennio ante Seianus poenas luisset, memoriaeque id prodendum addidit Caesar iactavitque quod non laqueo strangulata neque in Gemonias proiecta foret. actae ob id grates decretumque ut quintum decimum kal. Novembris, utriusque necis die, per omnis annos donum Iovi Sacretur. [6.26] Haud multo post Cocceius Nerva, continuus principi, omnis divini humanique iuris sciens, integro status, corpore inlaeso, moriendi consilium cepit. quod ut Tiberio cognitum, adsidere, causas requirere, addere preces, fateri postremo Grave Conscientiae, Grave Famae Suae, si proximus amicorum nullis moriendirationibus vitam fugeret. aversatus sermonem Nerva abstinentiam cibi coniunxit. Ferebant gnari cogitationum eius, quanto propius Mala Rei Publicae Viseret, ira et metu, Dum Intempatus, Dum Intemptatus, Честность Finem voluisse. Ceterum Agrippinae pernicies, quod vix credibile, Plancinam traxit. нупта олим Сп. Pisoni et palam laeta morte Germanici, cum Piso caderet, precibus Augustae nec minus inimicitiis Agrippinae defensa Erat. ut odium et gratia desiere, ius valuit; petitaque criminibus haud ignotis sua manu sera magis quam immerita supplicia persolvit. [6.27] Tot luctibus funesta civitate pars maeroris fuit quod Iulia Drusi filia, quondam Neronis uxor, denupsit in domum Rubellii Blandi, cuius avum Tiburtem equitem Romanum plerique meminant. extremo anni mors Aelii Lamiae funere censorio celebrata, qui administratae сирийцы представляют себе тандем exolutus urbi praefuerat. род illi Decorum, вивида сенектус; et non permissa provincia dignationem addiderat. exim Flacco Pomponio сириец про претора несуществующего речитатанта Caesaris Litterae, quis incusabat egregium quemque et regendis exercitibus idoneum abnuere id munus seque ea necessitudine ad preces cogi per quas consularium aliqui capessere provincias adigerentur, oblitus Arruntium ne in Hispaniam pergeret decimum iam annum attineri. obiit eodem anno et M'. Lepidus de cuius moderatione atque sapientia in Prioribus libris satis conlocavi. neque nobilitas diutius демонстранда est: quippe Aemilium genus fecundum bonorum civium, et qui eadem familia cordis moribus, inlustri tamen fortuna egere. [6.28] Пауло Фабио Л. Vitellio consulibus post longum saeculorum ambitum avis phoenix in Aegyptum venit praebuitque materiem doctissimis indigenarum et Graecorum multa super eo miraculo disserendi. de quibus congruunt et plura ambigua, sed cognitu non абсурда promere libet. крестец Soli id животное и руда ac отличительная пиннарум при прочих равных условиях avibus разнообразное согласие, которое формирует eius effinxere: de numero annorum varia traduntur. maxime vulgatum quingentorum spatium: sunt qui adeverent mille Quadringentos sexaginta unum interici, Prioresque alites Sesoside primum, post Amaside доминирующий, dein Ptolemaeo, qui ex Macedonibus tertius regnavit, in civitatem cui Heliopolis nomen advolavisse, multo ceterarum volucrum comitatu novam фацием мирантий. sed antiquitas quidem obscura: inter Ptolemaeum ac Tiberium minus ducenti quinquaginta anni fuerunt. unde non nulli falsum hunc phoenicem neque Arabum e terris credidere, nihilque узурпировать ex his quae vetus memoria Firmavit. confecto quippe annorum numero, ubi mors propinquet, suis in terris struere nidum eique vimogenicem adfundere ex qua fetum oriri; et primam Adulto curam sepeliendi patris, neque id temere sed sublato murrae pondere temptatoque per longum iter, ubi par oneri, par meatui sit, subire patrium corpus inque Solis aram perferre atque adolere. haec incerta et fabulosis aucta: ceterum aspici aliquando в Египте eam volucrem no ambigitur. [6.29] At Romae caede continua Помпоний Лабеон, quem praefuisse Moesiae rettuli, per abruptas venas sanguinem effudit; aemulataque est coniunx Paxaea. нам подсказывают, что я моди мортес, метус карнификис фациебат, и кто виа проклята публикация бонис сепультура прохибебантур, еорум, который представляет собой человеческое тело, манебант завещание, претиум фестинанди. sed Caesar Missis ad senatum litteris disseruit morem fuisse maioribus, quoties dirimerent amicitias, interdicere domo eumque Finem gratiae ponere: id se repetivisse in Labeone, atque illum, quia Male administratae provinciae aliorumque criminum urgebatur, culpam invidia velavisse, frustra conterrita uxore, quam etsi nocentem periculi tamen expertem fuisse. Mamercus dein Scaurus rursum postulatur, insignis nobilitate et orandis causis, vita prorosus. nihil hunc amicitia Seiani, sed labefecit haud minus validum ad exitia Macronis odium, qui easdem artes occultius exercebat detuleratque аргументум tragoediae a Scauro scriptae, additis versibus qui in Tiberium flecterentur: verum ab Servilio et Cornelio Accusatoribus Adulterium Liviae, Magorum Sacra обьектабантур. Scaurus, ut dignum veteribus Aemiliis, Damationem antiit, hortante Sextia uxore, quae incitamentum mortis et particeps fuit. [6.30] Act tamen Accusatores, si facultas incideret, poenis adficiebantur, ut Servilius Corneliusque perdito Scauro famosi, quia pecuniam a Vario Ligure omittendae delationis ceperant, insulas interdicto igni atque aqua demoti sunt. et Abudius Ruso functus aedilitate, dum Lentulo Gaetulico, sub quo legioni praefuerat, periculum Facessit Quod is Seiani filium Generum Destinasset, ultro Damnatur atque urbe exigitur. Gaetulicus ea tempestate Superioris Germaniae Legiones curabat mirumque amorem adsecutus Erat, effusae clementiae, modicus severitate et proximo quoque exercitui per L. Apronium socerum non ingratus. unde fama consstans ausum mittere ad Caesarem Litteras, adfinitatem sibi cum Seiano haud sponte sed consilio Tiberii coeptam; Perinde se quam Tiberium Falli Potuisse, neque errorem eundem illi sine Fracee, aliis exitio habendum. sibi fidem integram et, si nullis insidiis peteretur, mansuram; преемник нон-алитер, квам-индиций-мортис, акцептурум. твердый велут foedus, quo Princeps ceterarum rerum poteretur, ipse provinciam retineret. haec, mira quamquam, fidem ex eo trahebant quod unus omnium Seiani adfinium incolumis multaque gratia mansit, reputante Tiberio publicum sibi odium, extremam aetatem magisque fama quam vi stare res suas. [6.31] К. Честио М. Сервилио консулибус нобилес Парти в urbem venere, ignaro rege Artabano. is metu Germanici fidus Romanis, aequabilis in suos, mox superbiam in nos, saevitiam in Popularis sumpsit, fretus bellis quae secunda adversumcircuiectas nationales exercuerat, et senectutem Tiberii ut inermem despiciens avidusqueArmeniae, cui defuncto rege Artaxia Arsacen liberorum suorum veterrimum imposuit, addita contumelia et Missis qui gazam a Vonone relictam в Сирии, Киликийской репосеренте; Simul Veteres Persarum ac Macedonum terminos seque invasurum, принадлежащий Киро и пост Александро, для ванилоквентиама с минами iaciebat. sed Partthis mittendi secretos nuntios validissimus auctor fuit Sinnaces, insigni familia ac perinde opibus, et proximus huic Abdus ademptae virilitatis. non despectum id apud barbaros ultroque potentiam habet. ii adcitis et aliis primoribus, quia neminem gentis Arsacidarum summae rei imponere poterant, interfectis ab Artabano plerisque aut nondum Adultis, Phraaten regis Phraatis filium Roma poscebant: nomine tantum et auctore opus [ut] sponte Caesaris ut genus Arsacis ripam apud Евфрат цернеретур. [6.32] Cupitum id Tiberio: ornat Phraaten accingitque paternum ad fastigium, destinata retinens, consiliis et astu res externas moliri, Arma procul habere. interea cognitis insidiis Artabanus tardari metu, modo cupidine vindictae inardescere. et barbaris cunctatio servilis, statim exequi regium videtur: valuit tamen utilitas, ut Abdum specie amicitiae vocatum ad epulas lento veneno inligaret, Sinnacen dissimulatione ac donis, simul per negotia moraretur. et Phraates apud сирийский дум омисо культу Романо, cui per tot annos insueverat, instituta Parthorum sumit, patriis moribus impar morbo absumptus est. sed not Tiberius omisit incepta: Tiridaten sanguinis eiusdem aemulum Artabano рецептрандаеке Armye Hiberum Mithridaten deligit conciliatque fratri Фарасмани, который завоевал родовую империю; et cunctis quae apud Orientem parabantur L. Vitellium praefecit. eo de homine haud sum ignarus sinistram в urbe famam, pleraque foeda memorari; ceterum regendis provinciis prisca virtute egit. unde regressus et formidine G. Caesaris, знакомьтесь с Claudii turpe в образце servitium mutatus apud posteros adulatorii dedecoris habetur, cesseruntque prima postremis, et bona iuventae senectus flagitiosa oblitteravit. [6.33] При ex regulis предшествующем Митридате Фарасманеме perpulit dolo et vi conatus suos iuvare, repertique cordores ministros Arsacis multo auro ad scelus cogunt; simul Hiberi magnis copyis Armym inrumpunt et urbe Artaxata potiuntur. quae postquam Artabano cognita, filium Oroden ultorem parat; dat Parthorum copyas, mittit qui auxilia mercede facerent: contra Pharasmanes adiungere Albanos, Accire Sarmatas, quorum sceptuchi utrimque donis Acceptis more gentico diversa induere. sed Hiberi locorum potentes Caspia через Сарматам в Raptim effundunt Армении. at qui Parthi adventabant, facile arcebantur, cum alios incessus hostis clausisset, unum reliquum mare inter et extremos Albanorum montis aestas impediret, quia Flatibus Etesiarum Impletur vada: hibernus auster revolvit fluctus pulsoque introrsus freto brevia Litorum nudantur. [6.34] Временный Oroden sociarum inopem auctus auxilio Pharasmanes vocare ad pugnam et detrectantem incessere, adequitare castris, infensare pabula; ac saepe modum obsidiistationibus cingebat, donec Parthi contumeliarum insolentes окольный regem poscerent proelium. atque illis sola in equite vis: Pharasmanes et pedite valebat. имя Hiberi Albanique saltuosos locos incolentes duritiae Patientiaeque magis insuevere; Feruntque se Thessalis ortos, qua tempestate Iaso post avectam Medeam genitosque ex ea liberos inanem mox regiam Aeetae vacuosque Colchos repetivit. multaque de nomine eius et oraclum Фрикси, празднующий; nec quisquam ariete Saricificaverit, Credito Vexisse Phrixum, sive id Animal seu navis insigne fuit. ceterum derecta utrimque acie Parthus imperium Orientis, claritudinem Arsacidarum contraque ignobilem Hiberum mercennario milite disserebat; Pharasmanes integros semet a Parthico dominatu, quanto maiora peterent, плюс Decoris victores aut, si terga Darent, flagitii atque periculi laturos; simul horridam suorum aciem, picta auro medorum agmina, hinc viros, inde praedam ostendere. [6.35] Enimvero apud Sarmatas non una vox ducis: se quisque stimulant ne pugnam per sagittas sinerent: impetu et comminus praeveniendum. виды variae hinc bellantium, cum Parthus sequi vel fugere pari arte suetus distraheret turmas, spatium ictibus quaereret, Sarmatae omisso arcu, quo brevius валентный, contisgladiisque ruerent; modo equestris proelii more frontis et tergi vices, aliquando ut conserta acies corporibus et pulsu Armum pellerent pellerentur. iamque et Albani Hiberique prensare, detrumere, ancipitem pugnam hostibus facere, quos super eques et propioribus vulneribus pedites adflictabant. inter quae Pharasmanes Orodesque, dum strenuis adunt aut dubitantibus subveniunt, conspicui eoque gnari, clamore telis equis concurrunt, Instantius Pharasmanes; нам vulnus за галеам адегит. nec iterare valuit, praelatus equo et fortissimis satellitum protegentibus saucium: fama tamen occisi falsocredita exterruit Parthos victoriamque concessere. [6.36] Mox Artabanus tota mole regni ultum iit. peritia locorum ab Hiberis melius pugnatum; nec ideo abscedebat, ni Contractis legionibus Vitellius et subdito слухи tamquam Mesopotamiam invasurus metum Romani belli fecisset. tum omissa Армения versaeque Artabani res, inliciente Vitellio desererent regem saevum in Pape et Adversis Proeliorum Exitiosum. igitur Sinnaces, quem antea infensum memoravi, patrem Abdagaesen aliosque occultos consilii et tunc continuis cladibus Promptiores ad dectionem trahit, adfluentibus paulatim qui metu magis quam benevolentia subiecti repertis auctoribus sustlerant animum. nec iam aliud Artabano reliquum quam si qui externorum corpori custodes aderant, suis quisque sedibus extorres, quis neque boni intellectus neque mali cura sed mercede aluntur ministri sceleribus. его adumptis in longinqua et contermina Scythiae fugam maturavit, spe auxilii, quia Hyrcanis Carmaniisque per adfinitatem innexus Erat: atque interim posse Parthos абсентиум aequos, praesentibus mobilis, ad paenitentiam mutari. [6.37] At Vitellius profugo Artabano et flexis ad novum regem Popularium Animis, hortatus Tiridaten parata capessere, robur legionumsociarumque ripam ad Euphratis ducit. Sacrificantibus, cum hic more Romano suovetaurilia Daret, ille equum placando amni adornasset, nuntiavere accolae Euphraten nulla imbrium vi sponte et immensum attolli, simul albentibus spumis in modum diadematis sinuare orbis, auspicium prosperi transgressus. quidam callidius интерпретабантур initia conatus secunda neque diuturna, quia eorum quae terra caelove portenderentur certior fides, fluminum instabilis natura simul ostenderet omina raperetque. sed ponte navibus effecto tromissoque exercitu primus Ornospades multis equitum milibus in castra venit, exul quondam et Tiberio, cum Delmaticum bellum conceret, haud inglorius auxiliator eoque civitate Romana donatus, mox repetita amicitia regis multo apud eum Honore, praefectus Campis qui Евфрат и Тигр inclutis amnibuscircuflui Mesopotamiae nomen acceperunt. neque multo post Sinnaces auget copyas, et columen partium Abdagaeses gazam et paratus regios adicit. Vitellius ostentasse Romana Arma satis ratus monet Tiridaten primoresque, hunc, Phraatis avi et altoris Caesaris quaeque utrubique pulchra meminerit, illos, obsequium in regem, reverentiam in nos, decus quisque suum et fidem retinerent. exim cum legionibus в сирийском ремеавите. [6.38] Quae duabus aestatibus gesta coniunxi quo requie scerete animus a Domesticis Malis; non enim Tiberium, quamquam triennio post caedem Seiani, quae ceteros mollire solent, tempus preces satias mitigabant, quin incerta vel abolita pro gravissimis et recentibus puniret. eo metu Fulcinius Trio ingruentis Accusatores haud perpessus supremis tabulis multa et atrocia in Macronem ac praecipuos libertorum Caesaris comosuit, ipsi fluxam senio mentem et continuo abscessu velut exilium obiectando. Quae ab heredibus occultata recitari Тиберий иуссит, пациенты, свободные от иностранцев, ostentans и contemptor suae infamiae, an scelerum Seiani diu nescius mox quoquo modo dicta vulgari Malebat veritatisque, cui adulatio officit, per probra saltem gnarus fieri. isdem diebus Граниус Марциан, сенатор, постулат C. Graccho maiestatis, vim vitae suae attulit, Tariusque Gratianus praetura functus lege eadem extremum ad supplicium Damnatus. [6.39] Nec dispares Trebelleni Rufi et Sextii Paconiani exitus: nam Trebellenus sua manu cecidit, Paconianus in carcere ob carmina illic in principem factitata strangulatus est. haec Tiberius non mari, ut olim, divisus neque per longinquos nuntios accipiebat, sed urbem iuxta, eodem ut die vel noctis interiectu litteris consulum rescriberet, quasi aspiciens undantem per domos sanguinem aut manus carnificum. Fine Anni Poppaeus Sabinus concessit vita, modicus originis, principum amicitia consulatum ac triumtale decus adeptus maximisque provinciis per quattuor et viginti annos impositus, nullam ob eximiam artem sed quod par negotiis neque supra Erat. [6.40] Квинт Плавтий Секс. Папиний консулирует секвентур. eo anno neque quod L. Aruseius * * * morte adfecti forent, aduetudine malorum ut atrox advertebatur, sed exterruit quod Vibulenus Agrippa eques Romanus, cum perorassent Accusatores, in ipsa curia depromptum sinu venenum hausit prolapsusque ac moribundus festinatis lictorum manibus in carcerem raptus est faucesque iam exanimis laqueo vexatae. ne Tigranes quidem, Армения quondam potitus ac tunc reus, nomine regio supplicia civium effugit. at C. Galba consularis et duo Blaesi voluntario exitu cecidere, Galba tristibus Caesaris ltteris provinciam sortiri запретус: Blaesis sacerdotia, integra eorum domo destinata, conulsa distulerat, tunc ut vacua contulit in alios; quodsignum mortis intellexere et executi sunt. et Aemilia Lepida, quam iuveni Druso nuptam rettuli, crebris criminibus maritum Intestabilis, quamquam intestabilis, tamen impunita agebat, dum superfuit pater Lepidus: post a delatoribus corripitur ob servumladerum, nec dubitabatur de flagitio: ergo omissa defensione Finem vitae sibi posuit. [6.41] Per idem tempus Clitarum natio Cappadoci Archelao subiecta, quia nostrum in modum deferre census, pati tributa adigebatur, in iuga Tauri montis abscessit locorumque ingenio sese contra imbellis regis copias tutabatur, donec M. Trebellius legatus, a Vitellio praeside сирийцев cum quattuor milibus legionariorum et delectis auxiliis Missus, duos Collis quos barbari insederant (minori Cadra, alteri Davara nomen est) operibuscircdedit et erumpere ausos Ferro, ceteros siti ad deditionem coegit. At Tiridates volentibus Partthis Nicephorium et Anthemusiada ceterasque urbes, quae Macedonibus sitae Graeca vocabula узурпатор, Halumque et Artemitam Parthica oppida recepit, certantibus gaudio qui Artabanum Scythas inter eductum ob saevitiam execrati, как Tiridatis ingenium Romanas per artes sperabant. [6.42] Plurimum adulationis Seleucenses induere, civitas potens, saepta muris neque in barbarum corda sed conditoris Seleuci retinens. trecenti opibus aut sapientia delecti ut senatus, sua populo vis. et quoties concordes agunt, spernitur Parthus: ubi dissensere, dum sibi quisque contra aemulos subsidium vocant, Accitus in partem adversum omnis valescit. id nuper Acciderat Artabano Regnante, qui plebem primoribus tradidit ex suo usu: nam populi imperium iuxta libertatem, paucorum dominatio regiae libidini propior est. simul probra in Artabanumfundebant, materna origine Arsaciden, cetera degenerem. Тиридат rem Seleucensem populo разрешен. mox Consultans quonam die sollemnia regni capesseret, Litteras Phraatis et Hieronis qui validissimas praefecturas obtinebant accipit, brevem moram precantium. placitumque opperiri viros praepollentis, atque interim Ctesiphon sedes imperii petita: sed ubi diem ex die prolatabant, multis coram et adprobantibus Surena patrio more Tiridaten insigni regio evinxit. [6.43] Ac si statim Interiora ceterasquenationes petivisset, oppressa cunctantium dubitatio et omnes in unum cedebant: adsidendo castellum, in quod pecuniam et paelices Artabanus contulerat, dedit spatium exuendi pacta. nam Phraates et Hiero et si qui alii delectum capiendodiademati diem haut concelebraverant, pars metu, quidam invidia in Abdagaesen qui tum aula et novo rege potiebatur ad Artabanum vertere; isque in Hyrcanis repertus est, inluvie obsitus et alimenta arcu expediens. ac primo tamquam dolus pararetur territus, ubi data fides reddendae dominationi venisse, adlevatur animum et quae repentina mutatio exquirit. tum Hiero pueritiam Tiridatis increpat, neque penes Arsaciden imperium sed inane nomen apud imbellem externa mollitia, vim in Abdagaesis domo. [6.44] Sensit vetus regnandi falsos in amore odia non Fingere. nec ultra moratus quam dum Scytharum auxilia conciret, pergit properus et praeveniens inimicorum astus, amicorum paenitentiam; не переживайте педорем ут вульгум несчастье рекламе. Non Fraus, Non Preces, Nihil Omissum quo ambiguos Inliceret, Promti Firmarentur. Iamque multa manu propinqua Seleuciae adventabat, cum Tiridates simul fama atque ipso Artabano perculsus distrahi consiliis, iret contra an bellum cunctatione Trataret. quibus proelium et festinati casus плацебант, disiectos et longinquitate itineris fessos ne animo quidem satis ad obsesquium couisse disserunt, proditores nuper hostesque eius quem rursum foveant. verum Abdagaeses regrediendum в Месопотамии censebat, ut amne obiecto, Armeniis interim Elymaeisque et ceteris a tergo excitis, aucti copiissocialibus et quas dux Romanus misisset fortunam temptarent. ea cententia valuit, quia plurima auctoritas penes Abdagaesen et Tiridates ignavus ad pericula Erat. sed fugae specie Discessum; ac principio a gente Arabum facto ceteri domos abeunt vel in castra Artabani, donec Tiridates cum paucis в Сирии, revectus pudore proditionis omnis exolvit. [6.45] Idem annus gravi igne urbem adficit, deusta parte circi quae Aventino contigua, ipsoque Aventino; quod Damnum Caesar ad Gloriam vertit exolutis domuum et insularum pretiis. milies sestertium in munificentia conlocatum, tanto Acceptius in vulgum, quanto modicus privatis aedificationibus ne publice quidem nisi duo Opera Struxit, templum Augusto et scaenam Pompeiani theatri; eaque perfecta, презрение к амбициям является per senectutem, haud dedicavit. sed aestimando cuiusque detrimento quattuor progeneri Caesaris, Cn. Домиций, Кассий Лонгин, М. Виниций, Рубеллий Бландус delecti additusque nominatione consulum П. Петроний. et pro ingenio cuiusque quaesiti decretique in principem Honores; quos omiserit receperitve incerto fuit ob propinquum vitae Finem. neque enim multo post supremi Tiberio consules, Cn. Ацерроний К. Понтий, magistratum occepere, nimia iam potentia Macronis, qui gratiam G. Caesaris numquam sibi ignoream acrius in dies fovebat impuleratque post mortem Claudiae, quam nuptam ei rettuli, uxorem suam Enniam imitando amorem iuvenem inlicere pactoque matrimonii vincire, nihil abnuentem, dum dominationis apisceretur; нам etsi commotus ingenio Simulationum tamen falsa in sinu avi perdidicerat. [6.46] Gnarum hoc principi, eoque dubitavit de tradenda re publica, primum inter nepotes, quorum Druso genitus sanguine et caritate propior, sed nondum pubertatem ingressus, Germanici filio robur iuventae, vulgi studia, eaque apud avum odii causa. etiam de Claudio agitanti, quod is composita aetate bonarum artium cupiens Erat, imminuta mens eius obstitit. sin extra domum преемник quaereretur, ne memoria Augusti, ne nomen Caesarum in ludibria et contumelias verterent metuebat: quippe illi non perinde curae gratia praesentium quam in posteros ambitio. mox incertus animi, fesso corpore consilium cui impar Erat Fato Permisit, iactis tamen vocibus per quas intellegeretur providus futurorum; namque Macroni non abdita ambage occidentem ab eo deseri, orientem spectari exprobravit, et G. Caesari, forte orto sermone L. Sullam inridenti, omnia Sullae vitia et nullam eiusdem virtutem habiturum praedixit. simul crebris cum lacrimis majorem ex nepotibus complexus, truci alterius vultu, 'occides hunc tu' inquit 'et te alius'. Сед гравесценте valetudine nihil и libidinibus omittebat, в терпеливом твердом симулансе одиноком избегании медицинских искусств atque eos qui post tricesimum aetatis annum ad internoscenda corpori suo utilia vel noxia Alieni Consilii Indigerent. [6.47] Interim Romae futuris etiam post Tiberium caedibus semina iaciebantur. Laelius Balbus Acutiam, P. Vitellii quondam uxorem, maiestatis postulaverat; Qua Damnata cum praemium Accusatori Decerneretur, Юний Отон трибун плебей интерцессит, unde illis odia, mox Othoni exitium. dein multorum amoribus famosa Albucilla, cui matrimonium cum Satrio Secundo coniurationis indice fuerat, defertur impietatis in principem; conectebantur ut conscii et прелюбодеяние eius Cn. Домиций, Вибий Марс, Л. Аррунтий. de claritudine Domitii выше memoravi; Marsus quoque vetustis Honoribus et Inlustris Studiis Erat. sed testium interrogationi, tormentis servorum Macronem praesedisse commentarii ad senatum Missi Ferebant, nullaeque in eos Emperoris Litterae подозрительно, недействителен ac fortasse ignaro ficta pleraque ob inimicitias Macronis notas in Arruntium. [6.48] Igitur Domitius defensionem meditans, Marsus tamquam inediam destinavisset, produxere vitam: Arruntius, cunctationem et moras suadentibus amicis, Non eadem omnibus Decora Repitit: sibi satis aetatis neque aliud paenitendum quam quod inter ludibria et pericula anxiam senectam toleravisset, diu Seiano, nunc Macroni, semper alicui potentium invisus, non culpa sed ut flagitiorum impatiens. sane paucos ad sumrema principis dies posse vitari: quem ad modum evasurum imminentis iuventam? an, cum Tiberius post tantam rerum experientiam vi dominationis convulsus et mutatus sit, G. Caesarem vix finita pueritia, ignarum omnium aut pessimis innutritum, meliora capessiturum Macrone duce, qui ut deterior ad opprimendum Seianum delectus plura per scelera rem publicam contextavisset? перспектива iam se acrius servitium eoque fugere simul acta et Instantia. haec vatis in modum dictitans venas resolvit. documento sequentia erunt bene Arruntium morte usum. Albucilla inrito ictu ab semet vulnerata iussu senatus in carcerem Fertur. stuprorum eius ministri, Carsidius Sacerdos praetorius ut in insulam deportaretur, Pontius Fregellanus amitteret ordinem senatorium, et eaedem poenae in Laelium Balbum decernuntur, id quidem a laetantibus, quia Balbus truci eloquentia habebatur, Promptus adversum insontis. [6.49] Isdem diebus Секс. Papinius consulari familia repentinum et информированный выход делегит, iacto in praeceps corpore. causa ad matrem Referebatur, quae pridem repudiata adsentationibus atque luxu perpulisset iuvenem ad ea quorum effugium non nisi morte inveniret. igitur Accusata in Senatu, quamquam genua patrum advolveretur luctumque communem et magis imbecillum tali super casu feminarum animum aliaque in eundem dolorem maesta et miseranda diu хорька, urbe tamen in decem annos запрета est, Donec Minor filius lubricum iuventae Exiret. [6.50] Iam Tiberium corpus, iam vires, nondum dissimulatio deserebat: idem animi rigor; проповедь ac vultu Intentus Quaesita Interdum Comitate Quamvis Manifestam Defionem Tegebat. mutatisque saepius locis tandem apud promunturium Miseni consedit in Villa cui L. Lucullus quondam dominus. illic eum adpropinquare supremis tali modo comertum. Erat medicus arte insignis, nomine Charicles, non quidem regere valetudines principis solitus, consilii tamen copiam praebere. является velut propria ad negotia digrediens et per speciem officii manum complexus pulsum venarum attigit. neque fefellit: имя Тиберия, incertum an offensus tantoque magis iram premens, instaurari epulas iubet Discumbitque ultra solitum, quasi Honori abeuntis amici tribueret. Charicles tamen labi Spiritum nec Ultra Biduum Duraturum Macroni Firmavit. inde cuncta conloquiis inter praesentis, nuntiis apud legatos et exercitus festinabantur. септимум децим кал. Aprilis interclusa anima Creditus est Mortalitatem Exlevisse; et multo gratantum concursu ad capienda imperii primordia G. Цезарь egrediebatur, cum repente adfertur redire Tiberio vocem ac visus vocarique qui recreandae defitioni cibum adferrent. pavor hinc in omnis, et ceteri passim dispergi, se quisque maestum aut nescium Fingere; Цезарь in Silentium Fixus a summa spe novissima ожидающий. Macro intrepidus opprimi senem iniectu multae Vetis iubet Discedique Ab Limine. sic Tiberius finivit Octavo et septuagesimo aetatis anno. [6.51] Pater ei Nero et utrimque origo gentis Claudiae, quamquam mater in Liviam et mox Iuliam familiam Acceptibus transierit. casus prima ab infantia ancipites; nam proscriptum patrem exul secutus, ubi domum Augusti privignus introiit, multis aemulisconflicatus est, dum Marcellus et Agrippa, mox Gaius Luciusque Caesares viguere; etiam frater eius Drusus prosperiore civium amore Erat. sed maxime in lubrico egit Accepta in matrimonium Iulia, impudicitiam uxoris tolerans aut declinans. dein Rhodo regressus vacuos principis penatis duodecim annis, mox rei Romanae Arbitium tribus Ferme et viginti obtinuit. morum quoque tempora illi diversa: egregium vita famaque quoad privatus vel in imperiis sub Augusto fuit; occultum ac subdolum fingendis virtutibus donec Germanicus ac Drusus superfuere; idem inter bona malaque mixtus incolumi matre; intestabilis saevitia sed obtectis libidinibus dum Seianum dilexit timuitve: postremo in scelera simul ac dedecora prorupit postquam remoto pudore et metu suo tantum ingenio utebatur. LIBER VNDECIMVS [1] * * * nam Valerium Asiaticum, bis consulem, fuisse quondam premiumum eius credidit, pariterque hortis inhians, quos ille a Lucullo cooptos insigni greatia extollebat, Suillium Accusandis utrisque immittit. adiungitur Sosibius Britannici педагог, который qui per speciem benevolentiae moneret Claudium savere vim atque opes principibus infensas: praecipoum auctorem Asiaticum interficiendi G. Caesaris non extimuisse contione in populi Romani fateri gloriamque facinoris ultro petere; clarum ex eo in urbe, Didita per Provincias Fama Parare Iter Ad Germanicos Exercitus, Quando genitus Viennae multisque et validis propinquitatibus subnixus turbare gentilis Nations Promptum Haberet. и Клавдий нигил ультра скрутатус цитис кум милитибус тамквам оппримендо белло Криспинум претории префектум мисит, а quo repertus est apud Baias vinclisque inditis in urbem raptus. [2] Neque data senatus copyia: внутри кубического аудита, Мессалина корам и Суиллио коррупционный милитум, quos pecunia et stupro in omne flagitium obstrictos спорбат, exim прелюбодеяние Poppaeae, postremum mollitiam corporis obiectante. ad quod victo quietio prorupit reus et 'interroga' inquit: 'Suilli, filios tuos: virum esse me Fatebuntur'. ingressusque defensionem, commoto maiorem in modum Claudio, Messalinae quoque lacrimas excivit. quibus abluendis Cubaculo egrediens monet Vitellium ne elabi reum sineret: ipsa ad perniciem Poppaeae festinat, subditis qui Terre Carceris Ad voluntariam mortem Propelrent, Adeo ignaro Caesare ut paucos post dies epulantem apud se maritum eius Scipionem percontaretur cur sine uxore discubuisset, atque ille functam Fato Answereret. [3] Sed Advisori super absolutione Asiatici flensVitellius, Memorial vetusstate amicitiae utque Antoniam principis matrem pariter observavissent, dein percursis Asiatici in rem publicam officiis недавние действия против британской милиции, quaeque alia conciliandae misericordiae videbantur, liberum mortis ariantium ei разрешение; et secuta sunt Claudii verba in andem clementiam. hortantibus dehinc quibusdam inediam et lenem exitum, remittere beneficium Asiaticus ait: et usurpatis quibus insueverat exercitationibus, lauto as corpore, hilare epulatus, cum se честный вызов Tiberii vel impetu G. Caesaris перитурум dixisset quam quod Fracee Muliebri et impudico Vitellii ore caderet, вены exolvit, viso tamen ante rogo iussoque Transferri Partem in aliam ne opacitas arborum Vape ignis minueretur: tantum illi securitatis novissimae fuit. [4] Vocantur post haec patres, pergitque Suillius addere reos equites Romanos inlustris, quibus Petra cognomentum. at causa necis ex eo quod domum suamMnesteris et Poppaeae congressibus praebuissent. verum nocturnae quietis виды alteri obiecta, tamquam vidisset Claudium spicea corona evinctum spicis Retro conversis, eaque Imagine gravittem annonae praedixisset. quidam pampineam coronam albentibus foliis Visam Atque Ita Internatum Tradidere, vergente Autumno mortem Principis ostendi. Illud haud ambigitur, qualicumque insomnio ipsi fratrique perniciem adlatam. sestertium quindecies et insignia praeturae Crispino decreta. adiecit Vitellius sestertium decies Sosibio, quod Britannicum praeceptis, Claudium consiliis iuvaret. rogatus sendentiam et Scipio, 'cum idem' inquit 'de admissis Poppaeae centiam quod omnes, putate me idem dicere quod omnes', элегантный темперамент inter coniugalem amorem et senatoriam necessitatem. [5] Continuus inde et saevus accusandis reis Suillius multique audaciae eius aemuli; нам cuncta legum et magistratuum munia in se trahens Princeps materiam praedandi patefecerat. nec quicquam publicae mercis tam venale fuit quam advocatorum perfidia, adeo ut Samius, insignis eques Romanus, Quadringentis nummorum milibus Suillio datis et cognita praevaricatione Ferro in domo eius incubuerit. igitur incipiente C. Silio consule designato, cuius de potentia et exitio in tempore memorabo, consurgunt patres legemque Cinciam flagitant, qua Cavetur Antiquitus ne quis ob causam orandam Pecuniam Donumve Accipiat. [6] Deinde obstrepentibus iis quibus ea contumelia parabatur, discors Suillio Silius acriter incubuit, veterum oratorum exempla references qui famam et posteros praemia eloquentiae cogitavissent. pulcherrimam alioquin et bonarum artium principem sordidis Ministryiis foedari; ne fidem quidem integram manere uhi magnitudo questuum spectetur. quod si in nullius mercedem negotia agantur pauciora fore: nunc inimicitias accusationes, odia et iniurias foveri, ut quo modo vis morborum pretia medentibus, sic fori tabes pecuniam advocatisferat. meminissent Asinii, Messalae ac recentiorum Arruntii et Aesernini: ad summa protectos incorrupta vita et facundia. talia dicente consule designato, constientibus aliis, parabatur sendentia qua lege repetundarum tenerentur, cum Suillius et Cossutianus et ceteri qui non iudicium, quippe in manifes, sed poenam statui videbant, circistunt Caesarem ante acta deprecantes. [7] Et postguam adnuit, agere incipiunt: quem illum tanta superbia esse ut aeternitatem famae spe praesumat? usui et rebus subsidium praeparari ne quis inopia advocatorum potentibus obnoxius sit. neque tamen eloquentiam gratuito contingere: omitti curas familis ut quis se Alienis negotiis намеревался. multos militia, quosdam exercendo agros tolerare vitam: nihil a quoquam expeti nisi cuius fructus ante Providerit. facile Asinium et Messalam, inter Antonium et Augustum bellorum praemiis Refertos, aut ditium Familiarum Heredes Aeserninos et Arruntios Magnum Animum Induisse. Prompta sibi exampla, quantis mercedibus P. Clodius aut C. Curio contionari soliti sint. se modicos senatores qui quieta re publica nulla nisi pacis emolumenta sterent. cogitaret plebem quae toga enitesceret: sublatis studiorum pretiis etiam studia peritura. но минус декор haec, это имело frustra dicta Princeps ratus, capiendis pecuniis posuit modum usque ad dena sestertia quem egressi repetundarum tenerentur. [8] Sub idem tempus Митридат, quem imperitasse Armeniis iussuque G. Caesaris vinctum memoravi, monente Claudio in regnum remeavit, fisus Pharasmanis opibus. is rex Hiberis idemque Mithridatis frater nuntiabat discordare Parthos summaque imperii ambigua, minora sine cura haberi. nam Gotarzes inter pleraque saeva necem fratri Artabano coningique ac filio eius paraverat, unde metus [eius] in ceteros, et accivere Vardanen. ille, ut Erat Magnis ausis Promptus, biduo tria milia stadiorum invadit ignarumque et exterritum Gotarzen proturbat; neque cunctatur quin proximas praefecturas corripiat, solis Seleucensibus dominationem eius abnuentibus. in quos ut patris sui quoque defores ira magis quam ex usu praesenti Accensus, implitur obsidione urbis validae et munimentis obiecti amnis muroque et commeatibusfirmatae. временный Gotarzes Daharum Hyrcanorumque opibus auctus bellum renovat, coactusque Vardanes omittere Seleuciam Bactrianos apudcampos castra contulit. [9] Tunc отвлекает Orientis viribus et quonam inclinarent incertis, casus Mithridati datus est occupandi Armym, vi militis Romani ad excindenda castellorum ardua, simul Hibero exercitu Campos Persultante. nec enim restitere Armenii, fuso qui proelium ausus Erat Demonacte praefecto. paululum cunctationis attulit rexminoris Armye Cotys, versis illuc quibusdam procerum; dein litteris Caesaris coercitus, et cuncta in Mithridaten fluxere, atrociorem quam novo regno conduceret. в Парти императорах, включая pugnam parrent, foedus repente iaciunt cognitis Popularium Insidiis Quas Gotarzes Fratri Patefecit; congressique primo cunctanter, dein complexi dextras apud altaria deum pepigere s Fradem inimicorum ulcisci atque ipsi inter se concedere. potiorque Vardanes visus retinendo regno: at Gotarzes ne quid aemulationis isteret penitus in Hyrcaniam abiit. regressoque Vardani deditur Seleucia septimo post decionem anno, not sine dedecore Parthorum quos una civibas tam diu eluserat. [10] Exim validissimas praefecturas invisit; и рецепт редкий армянский avebat, ни a Vibio Marso, сирийское легато, bellum minitante cohibitus foret. atque interim Gotarzes paenitentia concessi regni et vocante nobilitate, cui in темп durius servitium est, contrahit copyas. et hinc contra itum ad amnem Erinden; в cuius transgressu multum certato pervicit Vardanes, prosperisque proeliis medias nationales subegit ad flumen Sinden, quod Dahas Ariosque disterminat. ibi modus rebus secundis positus: nam Parthi quamquam victores longinquam militiam aspernabantur. igitur extructis monimentis, quibus opes suas testabatur nec cuiquam ante Arsacidarum tributa illis de gentibus parta, regreditur ingens gloria atque eo свирепость и субъектная непереносимость; qui dolo ante composito incautum venationique Inentum Interfecere, primam intra iuventam, sed claritudine paucos inter senum regum, si perinde amorem inter Popularis quam metum apud hostis quaesivisset. урожденная Vardanis turbatae Parthorum res inter ambiguos quis in regnum acciperetur. multi ad Gotarzen inclinabant, quidam ad Meherdaten prolem Phraatis, obsidio nobis datum: dein praevaluit Gotarzes; potitusque regiam per saevitiam ac luxum adegit Parthos re s mittere ad principem Romanum occultas preces, quis Permitti Meherdaten patrium ad fastigium orabant. [11] Isdem consulibus ludi saeculares Octingentesimo post Romam conditam, quarto et sexagesimo quam Augustus ediderat, spectati sunt. utriusque principisrationes praetermitto, satis narratas libris quibus res imperatoris Domitiani composui. nam is quoque edidit ludos saecularis iisque Intius adfui sacerdotio quindecimvirali praeditus ac tunc praetor; quod non iactantia Refero sed quia collegio quindecimvirum antiquitus ea cura et magistratus potissimum exequebantur officia caerimoniarum. sedente Claudio circensibus ludis, cum pueri nobiles equis ludicrum Troiae inirent interque eos Britannicus Emperore genitus et L. Domitius усыновил mox in imperium et cognomentum Neronis adcitus, благоволил плебису акриору в Domitium loco praesagii Acceptus est. vulgabaturque adfuisse infantiae eius dracones in modum custodum, fabulosa et externis miraculis adsimilata: nam ipse, haudquaquam sui detractor, unam omnino anguem в кубикуло висам narrare solitus est. [12] Verum inclinatio populi supererat ex memoria Germanici, cuius illa reliqua suboles virilis; et matri Agrippinae miseratio augebatur ob saevitiam Messalinae, quae semper infesta et tunc commotior quo minus strueret crimina et accusatores novo et fuori proximo amore distinebatur. имя в C. Silium, iuventutis Romanae pulcherrimum, ita exarserat ut Iuniam Silanam, nobilem feminam, matrimonio eius exturbaret vacuoque Adultero poteretur. neque Silius flagitii aut periculi nescius Erat: sed certo si abnueret Exitio et Non nulla Falli Spe, Simul Magnis Praemiis, operire futura et praesentibus frui pro solacio habebat. illa non futim sed multo comitatu ventitare domum, egressibus adhaerescere, largiri opes Honores; postremo, velut translata iam fortuna, servi liberti paratus principis apud adulterum visebantur. [13] В Claudius matrimonii sui ignarus et munia censoria usurpans, theatralem populi lasciviam severis edictis increpuit, quod in Publium Pomponium consularem (is carmina scaenae dabat) inque feminas inlustris probra iecerat. et lege lata saevitiam Creditorum coercuit, ne in mortem Parentum Pecunias Filiis Familiesum Faenori Darent. Fontisque Aquarum Simbruinis Collibus Deductos urbi Intulit. ac novas Litterarum Formas Addidit Vulgavitque, Comperto Graecam quoque Litteraturam Non Simul Coeptam Absolutamque. [14] Primi per figuras Animalium Aegyptii sensus Mentis Effingebant (ea antiquissima monimenta memoriae humanae impressa saxis cernuntur), et litterarum semet Inventors Perhibent; inde Phoenicas, quia mari praepollebant, intulisse Graeciae gloriamque adeptos, tamquam repererint quae acceptos. quippe fama est Cadmum classe Phoenicum vectum rudibus adhuc Graecorum populis artis eius actorem fuisse. quidam Cecropem Atheniensem vel Linum Thebanum et temporibus Troianis Palamedem Argivum memorant sedecim litterarum formas, mox alios ac praecipuum Simoniden ceteras Repperisse. в Италии этруски аб Коринтио Демарато, аборигены Аркада аб Эвандро дидисерунт; et forma Litteris Latinis quae veterrimis Graecorum. sed nobis quoque paucae primum fuere, deinde additae sunt. quo exemplo Claudius tres Litteras Adiecit, quae usui imperitante eo, post oblitteratae, aspiciuntur etiam nunc in aere +publico+ dis plebiscitis per fora ac templa fixo. [15] Rettulit deinde ad senatum super collegio haruspicum, ne vetustissima Italiae disciplina per desidiam exolesceret: saepe adversis rei publicae temporibus Accitos, quorum monitu redintegratas caerimonias et in posterum rectius habitas; первобытные Etruriae sponte aut patrum Romanorum impulsu retinuisse scientiam et in familias propagasse: quod nunc segnius fieri publica circa bonas artes socordia, et quia externae superstitiones valescant. et laeta quidem in praesens omnia, sed benignitati deum gratiamrefendam, ne ritus Sacrorum inter ambiguaculti per prospera oblitterarentur. factum ex eo senatus Consultum, viderent pontifices quae retinenda Firmandaque Haruspicum. [16] Eodem anno Cheruscorum gens regem Roma petivit, amissis per interna bella nobilibus et uno reliquo stirpis regiae, qui apud urbem habebatur nomine Italicus. paternum huic genus e Flavo fratre Arminii, mater ex Actumero principe Chattorum Erat; ipse forma Decorus et Armis equisque в patrium nostrumque morem exercitus. igitur Caesar auctum pecunia, additis stipatoribus, hortatur gentile decus magno animo capessere: illum primum Romae ortum nec obsidem, sed civem ire externum ad imperium. ac primo laetus Germanis adventus atque eo quod nullis discordiis imbutus pari in omnis studio ageret celebrari, coli, modo comitatem et tempantiam, nulli invisa, saepius vinolentiam ac libidines, grata barbaris, узурпаторов. iamque apud proximos, iam longius clarescere, cum potentiam eius подозреваемые, которые фракционируют, дискедант и conterminos populos ac testificantur adimi veterem Germaniae libertatem et Romanas opes insurgere. adeo neminem isdem in terris ortum qui principem locum impleat, nisi Exploratoris Flavi потомства super cunctos attollatur? frustra Arminium praescribi: cuius si filius hostili in Solo Adultus in regnum venisset, posse extimesci, infectum alimonio servitiocultu, omnibus externis: at si paterna Italico mens esset, non alium infensius Arma contra patriam ac deos penatis quam parentem eius exercuisse. [17] Его atque talibus magnas copyas coegere, nec pauciores Italicum sequebantur. non enim inrupisse ad invitos sed accitum memorabat, quando nobilitate ceteros anteiret: virtutem experirentur, an dignum se patruo Arminio, avo Actumero praeberet. nec patrem Rubori, quod fidem adversus Romanos volentibus Germanis sumptam numquam omisisset. falso libertatis vocabulum obtendi ab iis qui privatim degeneres, in publicum exitiosi, ninil spei nisi per discordias habeant. адстрепебат huic alacre vulgus; et magno inter barbaros proelio victor rex, dein secunda fortuna ad superbiam prolapsus pulsusque ac rursus Langobardorum opibus refectus per laeta per adversa res Cheruscas adflictabat. [18] Per idem tempus Chauci nulla dissensione domi et morte Sanquinii alacres, dum Corbulo adventat, lesserem Germaniam incursavere duce Gannasco, qui nationale Canninefas, auxiliare stipendium Merus, post transfuga, levibus navigiis praedabundus Gallorum maxime oram Vastabat, non ignarus ditis et et имбеллис ессе. в Корбуло провинциам вход великий кум кура и мох слава, cui principium illa militia fuit, triremis alveo Rheni, ceteras navium, ut quaeque habiles, per aestuaria et fossas adegit; luntribusque hostium depressis et exturbato Gannasco, ubi praesentia satis composita sunt, legiones operum et Laboris ignavas, populationibus laetantis, veterem ad morem reduxit, ne quis agmine decederet nec pugnam nisi iussus iniret. Stationes vigiliae, diurna nocturnaque munia inarmis agitabantur; Feruntque militem quia vallum non Accinctus, atque alium quia pugione tantum Accinctus Foderet, morte punitos. quae nimia et incertum an falso iacta originem tamen e severitate ducis traxere; намерение и великое правонарушение непреодолимое scias cui tantum asperitatis etiam adversus levia credebatur. [19] Ceterum — это террористические военные действия, враждебные в различных проявлениях: nos virtutem auximus, barbariferociam infregere. et natio Frisiorum, post rebellionem clade L. Apronii coeptam infensa aut Male fida, datis obsidibus consedit apud agros a Corbulone descriptos: idem senatum, magistratus, leges imposuit. ac ne iussa exuerent praesidium immunivit, Missis qui maiores Chaucos ad deditionem pellicent, simul Gannascum dolo adgrederentur. nec inritae aut degeneres insidiae fuere adversus transfugam et violatorem fidei. sed cacde eius motae Chaucorum mentes, et Corbulo semina rebellionis praebebat, ut laeta apud plerosque, ita apud quosdam sinistra fama. Cur Hostem conciret? adversa in rem publicam casura: sin prospere egisset, formidolosum paci virum insignem et ignavo principi praegravem. igitur Claudius adeo novam in Germanias vim prohibuit ut Referri Praesidia cis Rhenum iuberet. [20] Я кастра в враждебных соло моленти Corbuloni eae Litterae Redduntur. ille re subita, quamquam multa simul offunderentur, metus ex Emperore, contemptio ex barbaris, ludibrium apudsocias, nihil aliud prolocutus quam 'beatos quondam duces Romanos', Signum Receptui Dedit. ut tamen миль otium exueret, inter Mosam Rhenumque trium et viginti milium spatio fossam perduxit, qua incerta Oceani vitarentur. insignia tamen Triumphi indulsit Caesar, quamvis bellum negavisset. Nec multo post Курций Руфус eundem Honorem Adipiscitur, который в агропромышленном комплексе Маттиако отшельник specus quaerendis venis argenti; unde tenuis fructus nec in longum fuit: at legionibus cum Damno Labor, effodere rivos, quaeque in aperto gravia, humum infra moliri. quis subactus Miles, et quia pluris per provincias similia tolerabantur, Componit occultas Litteras Nomine Exercituum, Precantium Imperatorem, UT, quibus Permissurus esset Exercitus, Triumphalia ante tribueret. [21] De origine Curtii Rufi, quem Gladiatore genitum quidam prodidere, neque falsa prompserim et vera exequi pudet. postquam adolevit, sectator quaestoris, cui Africa obtigerat, dum in oppido Adrumeto vacuis per medium diei porticibus secretus agitat, oblata eispecies muliebris ultra modum humanum et Audita est vox 'tu es, Rufe, qui in hanc provinciam pro consule venies. tali omine in spem sublatus degressusque in urbem largitione amicorum, simul acri ingenio quaesturam et mox nobilis inter candidatos praeturam principis suffragio adequitur, cum hisce verbis Tiberius dedecus natalium eius velavisset: «Курций Руфус видетур михи ex se natus». longa post haec senecta, et adversus Superiores tristi adulatione, adrogansminoribus, inter pares difficilis, consulare imperium, триумфальные знаки ac postremo Africam obtinuit; atque ibi defunctus Fatale Praesagium Implevit. [22] Interea Romae, nullis palam neque cognitis mox causis, Cn. Nonius eques Romanus Ferro Accinctus Reperitur in Coetu Salutantum Principem. nam postquam tormentis dilaniabatur, de se non infitiatus conscios non edidit, in certum an occultans. Isdem consulibus P. Dolabella censuit Spectaculum Gladiatorum per omnis annos celebrandum pecunia eorum qui quaesturam adipiscerentur. apud maiores virtutis id praemium fuerat, cunctisque civium, si bonis artibus fiderent, licitum petere magistratus; ac ne aetas quidem distinguebatur quin prima iuventa consulatum et dictaturas inirent. sed quaestores regibus etiam tum imperantibus instituti sunt, quod lex curiata ostendit ab L. Bruto repetita. mansitque consulibus potestas deligendi, Donec cum quoque Honorem Populus Mandaret. creatique primum Валерий Потит и Эмилий Мамерк sexagesimo tertio anno post Tarquinios точных, ut rem militarem comitarentur. dein gliscentibus negotiis duo additi qui Romae current: mox duplicatus numerus, stipendiaria iam Italia et accedentibus provinciarum vectigalibus: post lege Sullae viginti creati supplendo senatui, cui indicia tradiderat. et quamquam equites iudicia рецептрависсент, quaestura tamen ex dignitate candidatorum aut облегчить tribuentium gratuito concedebatur, donec cententia Dolabellae velut venundaretur. [23] А. Вителлио Л. Vipstano consulibus cum de supplendo senatu agitaretur primoresque Galliae, quae Comata appellatur, foedera et civitatem Romanam pridem adsecuti, ius adipiscendorum in urbe Honorum Expertent, multus ea super re variusque слухи. et studiis diversis apud principem certabatur Adseverantium non adeo aegram Italiam ut senatum suppeditare urbi suae nequiret. suffecisse olim indigenas consanguineis populis nec paenitere veteris rei publicae. quin adhuc memorari exampla quae priscis moribus ad virtutem et gloriam Romana indoles prodiderit. an parum quod Veneti et Insubres curiam inruperint, nisi coetus Alienigenarum velut captivitas inferatur? quem ultra Honorem Residuis Nobilium, aut si quis quis pauper e latio senator foret? oppleturos omnia divites illos, quorum avi proavique hostilium nationalum duces exercitus nostros Ferro vique ceciderint, divum Iulium apud Alesiam obsederint. недавнее время: quid si memoria eorum moreretur qui sub Capitolio et arce Romana manibus eorundem perissent satis: fruerentur sane vocabulo civitatis: insignia patrum, Decora magistratuum ne vulgarent. [24] Его atque talibus haud permotus Princeps et statim contra disseruit et vocato senatu ita exorsus est: 'maiores mei, quorum antiquissimus Clausus origine Sabina simul in civitatem Romanam et in familias patriciorum adcitus est, hortantur uti paribus consiliis in re publica capessenda, Transferendo huc quod usquam egregium fuerit. neque enim ignoro Iulios Alba, Coruncanios Camerio, Porcios Tusculo, et ne vetera scrutemur, Etruria Lucaniaque et omni Italia in senatum accitos, postremo ipsam ad Alpis promotam ut non modo Singuli viritim, sed terrae, gentes in nomen nostrum, объединенные. Tunc Solida Domi Quies et Adversos Externa floruimus, cum Transpadani in Civitatem Recepti, cum Specie Deductarum Per Orbem Terrae Legionum Additis Provincialium validissimis Fesso Imperial Subventum est. num Paenitet Balbos ex Hispania nec rninus insignis Viros e Gallia Narbonensi Transivisse? manent posteri eorum nec amore in hanc patriam nobis concedunt. quid aliud exitio Lacedaemoniis et Atheniensibus fuit, quamquam Armis Pollerent, nisi quod victos pro Alienigenis Arcebant? at conditor nostri Romulus tantum sapientia ценит ut plerosque populos eodem die hostis, dein civis habuerit. advenae in nos regnaverunt: libertinorum filiis magistratus mandare non, ut plerique Falluntur, repens, sed Priori populo factitatum est. at cum Senonibus pugnavimus: scilicet Vulcsi et Aequi numquam adversam nobis aciem instruxere. capti a Gallis sumus: sed et Tuscis obsides dedimus et Samnitium iugum subiimus. act tamen, si cuncta bella Recenseas nullum breviore spatio quam adversus Gallos confectum: continua inde ac fida pax. iam moribus artibus adfinitatibus nostris mixti aurum et opes suas inferant potius quam separati habeant. omnia, patres conscripti, quae nunc vetustissima creduntur, nova fuere: plebeii magistratus post patricios, Latini post plebeios, ceterarum Italiae gentium post Latinos. inveterascet hoc quoque, et quod hodie exemplis tuemur, inter exempla erit». [25] Orationem principis secuto patrum Consulto primi Aedui senatorum in urbe ius adepti sunt. datum id foederi antiquo et quia soli Gallorum fraternitatis nomen cum populo Romano узурпатор. Isdem diebus in numerum patriciorum adcivit Caesar vetustissimum quemque e senatu aut quibus Clari Parentes Fuerant, Paucis iam Reliquis Familyum, quas Romulus maiorum и L. Brutus Minorum gentium Appellaverant, исчерпывает etiam как диктатор Цезаря Lege Cassia и Princeps Augustus Lege Saenia Sublegere; laetaque haec in rem publicam munia multo gaudio censoris inibantur. famosos proris quonam modo senatu depelleret anxius, mitem et recens repertam quam ex severitate prisca rationem adhibuit, monendo secum quisque de se Consultaret peteretque ius exuendi ordinis: facilem eius rei veniam; et motos senatu excusatosque simul propositurum ut iudicium censorum ac pudor sponte cedentium permixta ignominiam mollirent. ob ea Vipstanus consul rettulit patrem senatus appellandum esse Claudium: quippe promiscum patris patriae cognomentum; nova in rem publicam заслуга нон usitatis vocabulis Honoranda: sed ipse cohibuit consulem ut nimium adsentantem. condiditque lustrum quo censa sunt civium quinquagies novies centena Octoginta Quattuor Milia septuaginta Duo. isque illifinis inscitiae erga domum suam fuit: haud multo post flagitia uxoris noscere ac punire adactus est ut deinde ardesceret in nuptias incestas. [26] Я Мессалина способствовал прелюбодеянию в fastidium versa ad incognitas libidines profluebat, cum abrumpi dissimulationem etiam Silius, sive Fatali vaecordia an imminentium periculorum remedium ipsa pericula ratus, призывал: quippe non eo ventum ut senectam principis opperirentur. insontibus innoxia consilia, flagitiis manifestis subsidium ab audacia petendum. adesse conscios paria metuentis. se caelibem, orbum, nuptiis et takeando Britannico paratum. mansuram andem Messalinae potentiam, addita securitate, si praevenirent Claudium, ut insidiis incautum, ita irae propum. segniter eae voces Acceptae, non amore in maritum, sed ne Silius summa adeptus sperneret Adulteram scelusque inter ancipitia probatum veris mox pretiis aestimaret. nomen tamen matrimonii concupivit ob magnitudinem infamiae cuius apud prodigos novissima voluptas est. nec ultra Ожидание, что квам дум жертвует грацией Клавдий Остиам proficisceretur, cuncta nuptiarum sollemnia celebrat. [27] Haud sum ignarus fabulosum visum iri tantum ullis Mortium securitatis fuisse in civitate omnium gnara et nihil reticente, nedum consulem designatum cum uxore principis, praedicta die, adhibitis qui obsignarent, velut suscipiendorum liberorum causa convenisse, atque illam audisse auspicum verba, subisse,жертвенность apud deos; discubitum inter convivas, oscula complexus, noctem denique actam licentia coniugali. sed nihil compositum miraculi causa, verum Audita scriptaque Senioribus Tradam. [28] Igitur domus principis inhorruerat, maximeque quos penes potentia et, si res verterentur, formido, non iam secretis conloquiis, sed aperte fremere, дум histrio кубический принцип principis инсультаверит, dedecus quidem inlatum, sed excidium procul afuisse: nunc iuvenem nobilem dignitate formae, vi mentis ac propinquo consulatu maiorem ad spem Accingi; nec enim occultum quid post рассказ о матримониуме суперэссет. subibat sine dubit, metus reputantis hebetem Claudium et uxori devinctum multasque mortes iussu Messalinae patratas: rursus ipsa facilitas imperatoris fiduciam dabat, si atrocitate criminis praevaluissent, posse opprimi Damnatam ante quam ream; Сед в eo различении Verti, Si Defensio Audiretur, utque clausae aures etiam convitenti forent. [29] Ac primo Callistus, iam mihi circa necem G. Caesaris narratus, et Appianae cacdis molitor Narcissus fagrantissimaque eo in tempore gratia Pallas agitavere, num Messalinam secretis minis depellerent amore Silii, cuncta alia dissimulantes. dein metu ne ad perniciem ultro traherentur, desistunt, Pallas per ignaviam, Callistus Prioris quoque regiae peritus et potentiam cautis quam acribus consiliis tutius haberi: perstitit Narcissus, solum id immutans ne quo sermone praesciam criminis et accusatoris faceret. ipse ad поводы намерения, longa apud Ostiam Caesaris mora, duas paelices, quarum is corpori maxime insueverat, largitione ac promissis et uxore deiecta plus potentiae ostentando perpulit delationem subire. [30] Exim Calpurnia (id paelici nomen), ubi datum secretum, genibus Caesaris provoluta nupsisse Messalinam Silio exclamat; Simul Cleopatram, quae id opperiens adstabat, a comperisset допрос, atque illa adnuente cieri Narcissum postulat. is veniam in praeteritum petens quod ei Vettios, Plautios dissimulavisset, nec nunc adulteria obiecturum ait, ne domum servitia et ceteros fortunae paratus reposceret. frueretur immo his set redderet uxorem rumperetque tabulas nuptialis. 'an discidium' inquit 'tuum nosti? nam matrimonium Silii vidit populus et senatus et миль; ac ni prope agis, tenet urbem maritus». [31] Tum potissimum quemque amicorum vocat, primumque rei frumentariae praefectum Turranium, post Lusium Getam praetorianis impositum percontatur. quis fatentibus certatim ceteri обстоятельства, ирет в кастре, фирма преториас когортис, секьюритати анте квам виндиктае консулерет. satis constat co pavore offusum Claudium ut identidem interrogaret an ipse imperii potens, an Silius privatus esset. at Messalina, но не псевдоним solutior luxu, Adulto Autumno Simulacrum Vindemiae для дома празднования. urgeri prela, fluere lacus; et feminae pellibus Accinctae Adsultabant ut Sacrificantes vel Insanientes Bacchae; ipsa crine fluxo thyrsum quatiens, iuxtaque Silius hedera vinctus, gerere cothurnos, iacere caput, strepentecircum procaci choro. Ferunt Vettium Valentem lascivia in praealtam arborem conisum, interrogantibus quid aspiceret, responseisse tempestatem ab Ostia atrocem, sive coeperat ea вида, seu forte lapsa vox in praesagium vertit. [32] Non слухи interea, sed undique nuntii incedunt, qui gnara Claudio cuncta et venire Promptum ultioni Adferrent. igitur Messalina Lucullianos in hortos, Silius dissimulando metu ad munia fori digrediuntur. при прочих равных условиях passim dilabentibus adfuere centuriones, inditaque sunt vincla, ut quis repiebatur in publico aut per latebras. Messalina tamen, quamquam res adversae consilium eximerent, ire obviam et aspici a marito, quod saepe subsidium habuerat, haud segniter намеревался совершить неправильное действие с Britannicus и Octavia in complexam patris pergerent. et Vibidiam, Virginum Vestalium vetustissimam, oravit pontificis maximi auris adire, clementiam expetere. atque interim, tribus omnino comitantibus — id repente solltudinis Erat — spatium urbis pedibus emensa, vehiculo, quo purgamenta hortorum eripiuntur, Ostiensem viam intrat nulla cuiusquam misericordia quia flagitiorum deformitas praevalebat. [33] Trepidabatur nihilo minus a Caesare: quippe Getae praetorii praefecto haud satis fidebant, ad честный seu prava iuxta levi. ergo Нарцисс, adumptis quibus idem metus, non aliam spem incolumitatis Caesaris adfirmat quam si ius militum uno illo die in aliquem libertorum Transferret, seque Offert Suscepturum. ac ne, dum in urbem vehitur, ad paenitentiam a L. Vitellio et Largo Caecina mutaretur, in eodem gestamine sedem poscit adsumiturque. [34] Crebra post haec fama fuit, inter diversas principis voces, cum modo incusaret flagitia uxoris, aliquando ad memoriam coniugii et infantiam liberorum revolveretur, non aliud prolocutum Vitellium quam •o facinus! о Сселус! instabat quidem Narcissus aperire ambages et veri copiam facere: sed non ideo pervicit quin suspensa et quo ducerentur inclinatura Responseeret exemploque eius Largus Caecina uteretur. et iam Erat inspectu Messalina clamitabatque audiret Octaviae et Britannici matrem, cum obstrepere обвинитель, Silium et nuptias Referens; simul codicillos libidinum indexes tradidit, quis visus Caesaris averteret. не только несколько постов, предлагающих ингредиенты, но и нарциссы aoveri eos iussisset. Vibidiam depellere nequivit quin multa cum invidia flagitaret ne indefensa coniunx exitio dartur. igitur Auditurum Principem et for diluendi criminis facultatem responseit: iret interim virgo et Sacra capesseret. [35] Mirum inter haec Silentium Claudi, Vitellius ignaro propior: omnia liberto oboediebant. patefieri domum Adulteri Atque Illuc Deduci Imperatorem Iubet. ac primum in вестибуло effigiem patris Silii Consulto senatus abolitam demostrat, tum quidquid avitum Neronibus et Drusis in pretium propri cessisse. incensumque et ad minas erumpentem castris infert, parata contione militum; apud quos praemonente Narcisso pauca verba fecit: nam etsi iustum dolorem pudor impediebat. continuus dehinc cohortium clamor nomina reorum et poenas flagitantium; admotusque Silius tribunali non defensionem, non moras temptavit, precatus ut mors acceleraretur. eadem Constantia et inlustres equites Romani [cupido maturae necis fuit.] et Titium Proculum, custodem a Silio Messalinae datum et indicium Offerentem, Vettium Valentem исповедум и Pompeium Vrbicum ac Saufeium Trogum ex consciis tradi ad supplicium iubet. Decrius quoque Calpurnianus vigilum praefectus, Sulpicius Rufus ludi procurator, Iuncus Vergilianus сенатор eadem poena adfecti. [36] Solus Mnester cunctationem attulit, dilaniata Veste clamitans aspiceret verberum notas, reminisceretur vocis, qua se obnoxium iussis Messalinae dedisset: aliis largitione aut spei Magnitudine, sibi ex necessitate culpam; nec cuiquam ante pereundum fuisse si Silius rerum poteretur. commotum his et pronum ad misericordiam Caesarem perpulere liberti ne tot inlustribus viris interfectis histrioni consuleretur: sponte an coactus tam magna peccavisset, nihil Referre. ne Trauli quidem Montani equitis Romani defensio recepta - это скромная ювента, sed corpore insigni, Accitus ultro noctemque inter unam a Messalina proturbatus Erat, paribus lasciviis ad cupidinem et fastidia. Suillio Caesonino et Plautio Laterano mors remittitur, huic ob patrui egregium meritum: Caesoninus vitiis Protectus est, tamquam in illo foedissimo coetu passus muliebria. [37] Временная Мессалина Лукуллианис в hortis prolatare vitam, componere preces, non nulla spe et aliquando ira: tantum inter extrema superbiae gerebat. ac ni caedem eius Narcissus propeavisset, verterat pernicies in Accusatorem. nam Claudius domum regressus et tempestivis epulis delenitus, ubi vino incaluit, iri iubet nuntiarique miserae (hoc enim verbo usumferunt) dicendam ad causam postera die adesset. quod ubi Auditum et languescere ira, redire amor ac, si cunctarentur, propinqua nox et uxorii cubuli memoria timebantur, prorumpit Narcissus denuntiatque centurionibus et tribuno, qui aderat, exequi caedem: ita Emperorem Iubere. custos et exctore e libertis Euodus datur; isque raptim in hortos praegressus Repperit Fusam Humi, Adsidente Matre Lepida, quae florenti filiae haud concors supremis eius necessitatibus ad miserationem evicta erat suadebatque ne percussorem opperiretur: transisse vitam neque aliud quam morti decus quaerendum. sed animo per libidines cordo nihil fairtum inerat; lacrimaeque et questus inriti ducebantur, cum impetu venientium pulsae fores adstititque tribunus per Silentium, at libertus increpans multis et servilibus proris. [38] Tunc primum fortunam suam introspexit Ferrumque Acceptit, quod frustra ingulo aut pectori per trepidationem admovens ictu tribuni transigitur. концессум тела матри. Nuntiatumque Claudio epulanti perisse Messalinam, not Отличие от чужого человека. nec ille quaesivit, poposcitque poculum et solita convivio celebrvit. ne secutis quidem diebus odii gaudii, irae tristitiae, ullius denique humani adfectus Signa Dedit, non cum laetantis Accusatores aspiceret, non cum filios maerentis. iuvitque oblivionem eius senatus censendo nomen et effigies privatis ac publicis locis demovendas. decreta Narcisso quaestoria insignia, levissimum fastidii eius, cum super Pallantem et Callistum ageret, +honesta quidem, sed ex quis deerrima orerentur [tristitiis multis]. LIBER DVODECIMVS [1] Caede Messalinae conulsa principis domus, orto apud libertos certamine, quis deligeret uxorem Claudio, caelibis vitae inleranti et coniugum imperiis obnoxio. другие несовершеннолетние ambitu feminae exarserant: suam quaeque nobilitatem formam opes contendere ac digna tanto matrimonio ostentare. sed maxime ambigebatur inter Lolliam Paulinam M. Lollii consularis et Iuliam Agrippinam Germanico genitam: huic Pallas, illi Callistus fautores aderant; at Aelia Paetina e familia Tuberonum Narcisso fovebatur. ipse huc modo, modo illuc, ut quemque suadentium audierat, proptus, discordantis in consilium vocat ac promere sendentiam et adicererationes iubet. [2] Narcissus vetus matrimonium, filiam communem (nam Antonia ex Paetina Erat), nihil in penatibus eius novum disserebat, si sueta coniunx rediret, haudquaquam novercalibus odiis visura Britannicum, Octaviam, proxima suis pignora. Callistus improbatam longo discidio, ac si rursum adsumeretur, eo ipso superbam; longeque rectius Lolliam induci, quando nullos liberos genuisset, вакуумная эмуляция и привигнис родительский локо футурам. at Pallas id maxime in Agrippina laudare quod Germanici nepotem secum traheret, dignum prorsus imperatoria fortuna: stirpem nobilem et familiae [iuliae] claudiaeque postos coniungeret, ne femina expertae fecunditatis, integra iuventa, claritudinem caesarum aliam in domum fret. [3] Praevaluere haec adiuta Agrippinae inlecebris: ad eum per speciem necessitudinis crebro ventitando pellicit patruum ut praelata ceteris et nondum uxor potentia uxoria iam uteretur. нам ubi sui matrimonii certa fuit, struere maiora nuptiasque Domitii, quem ex Cn. Ahenobarbo genuerat, et Octaviae Caesaris filiae moliri; quod sine scelere perpetrari non poterat, quia L. Silano desponderat Octaviam Caesar iuvenemque et alia clarum insigni Triumphalium et Gladiatorii muneris greatia protulerat ad studia vulgi. sed nihil arduum videbatur in animo principis, cui non iudicium, not odium Erat Nisi Indita et iussa. [4] Игитур Вителлий, nomine censoris servilis Fallacias obtegens inruentiumque dominationum provisor, quo gratiam Agrippinae pararet, consiliis eius implicari, Ferre Crimina in Silanum, cuius sane Decora et procax soror, Юния Кальвина, haud multum ante Vitellii nurus fuerat. hinc initium обвинение; fratrumque non incestum, sed incustoditum amorem ad infamiam traxit. et praebebat Caesar auris, Accipiendis Adversus Generum Sugiousibus Caritate Filiae Promtior. at Silanus insidiarum nescius ac forte eo anno praetor, repente per edictum Vitellii ordine senatorio movetur, quamquam lecto pridem senatu lustroque condito. simul adfinitatem Claudius diremit, adactusque Silanus eiurare magistratum, et reliquus praeturae умирает в Eprium Marcellum conlatus est. [5] К. Помпейо Q. Veranio consulibus pactum inter Claudium et Agrippinam matrimonium iam fama, iam amore inlicitofirmabatur; necdum celebrare sollemnia nuptiarum audebant, nullo exemplo deductae in domum patrui fratris filiae: quin et incestum ac, si sperneretur, ne in Malum Publicum erumperet metuebatur. nec ante omissa cunctatio quam Vitellius suis artibus id perpetrandum sumpsit. percontatusque Caesarem an iussis populi, a auctoritati senatus cederet, ubi ille unum se civium et consensui imparem responseit, opperiri in palatium iubet. ipse curiam ingreditur, summamque rem publicam agi obtestans veniam dicendi ante alios exposcit orditurque: gravissimos principis Labores, quis orbem terrae capessat, egere adminiculis ut Domestica cura vacuus in commune consulat. quod porroчестность цензуры mentis levamentum quam adsumere coniugem, prosperis dubiisque sociam, cui cogitationes intimas, cui parvos liberostradat, non luxui aut voluptatibus aduefactus, sed qui prima ab iuventa legibus obtemperavisset. [6] Postquam haec favourabili oratione praemisit multaque patrum adentatio sequebatur, capto rursus initio, quando maritandum principem cuncti suaderent, deligi oportere feminam nobilitate puerperiis Sanctimonia Insignem. nec diu anquirendum quin Agrippina claritudine Generis anteiret: datum ab ea fecunditatis Experimentum et congruere artes faires. id vero egregium, quod provisu deum vidua iungeretur principi sua tantum matrimonia experto. audivisse a parentibus, vidisse ipsos abripi coniuges ad libita Caesarum: procul id a praesenti скромность. staticretur immo documentum, quo uxorem Emperor Acciperet. at enim nova nobis in fratrum filias coniugia: sed aliis gentibus sollemnia, neque lege ulla запрета; et sobrinarum diu ignorata tempore addito percrebuisse. morem accommodari prout conducat, et for hoc quoque in iis quae mox usurpentur. [7] Haud defuere qui certatim, si cunctaretur Caesar, vi acturos testificantes erumperent curia. conglobatur promisca multitudo populumque Romanum eadem orare clamitat. некий Клавдий, ультра ожидающий очевидного, apud forum praebet se gratantibus, senatumque ingressus decretum postulat quo iustae inter patruos fratrumque filias nuptiae etiam in postum staticentur. nec tamen repertus est nisi unus talis matrimonii cupitor, Alledius Severus eques Romanus, quem plerique Agrippinae gratia impulsum ferebant. versa ex eo civitas et cuncta feminae oboediebant, non per lasciviam, ut Messalina, rebus Romanis inludenti. adductum et quasi virile servitium: palam severitas ac saepius superbia; nihil domi impudicum, nisi dominationi expediret. купидо аури имменса обтентум хабебат, квази субсидиум регно параретур. [8] Die nuptiarum Silanus mortem sibi conscivit, sive eo usque spem vitae produxerat, seu delecto die augendam ad invidiam. Calvina soror eius Italia pulsa est. addidit Claudius Sacra ex legibus Tulli regis piaculaque apud lucum Dianae per pontifices danda, inridentibus cunctis quod poenae procurationesque incesti id temporis exquirerentur. at Agrippina ne malis tantum facinoribus Notesceret veniam exilii pro Annaeo Seneca, simul praeturam impetrat, laetum in publicum rata ob claritudinem studiorum eius, utque Domitii pueritia tali magistro adolesceret et consiliis eiusdem ad spem dominationis uterentur, quia Seneca fidus in Agrippinam memoria beneficii et infensus Claudio dolore iniuriae credebatur. [9] Placitum dehinc non ultra cunctari, sed designatum consulem Mammium Pollionem ingentibus promissis inducunt sendentiam expromere, qua oraretur Claudius despondere Octaviam Domitio, quod aetati utriusque non абсурдно и maiora patefacturum Erat. Поллион имел disparibus verbis ac nuper Vitellius censet; унылая Октавия, ac super Priorem necessitudinem sponsus iam et gener Domitius aequari Britannico studiis matris, arte eorum quis ob Accusatam Messalinam ultio ex filio timebatur. [10] Per idem tempus legati Parthorum ad expetendum, ut rettuli, Meherdaten Missi senatum ingrediuntur mandataque in hunc modum incipiunt: non se foederis ignaros nec defione a familia Arsacidarum venire, set filium Vononis, nepotem Pharaatis accersere adversus dominationem Gotarzis Nobilitati plebique iuxta inlerandam. iam fratres, iam propinquos, iam longius sitos caedibus исчерпаны; adici coniuges gradidas, liberos parvos, dum socors domi, bellis infaustus ignaviam saevitia tegat. veterem sibi ac publice coeptam nobiscum amicitiam, et subveniendum sociis virium aemulis cedentibusque per reverentiam. ideo regum obsides liberos dari ut, si Domestici Imperiali Taedeat, сидеть regressus ad principem patresque, quorum moribus aduefactus rex melior adcisceretur. [11] Vbi haec atque talia dissertavere, incipit orationem Caesar de fastigio Romano Parthorumque obsequiis, seque divo Augusto adaequabat, petitum ab eo regem Referens omissa Tiberii memoria, quamquam is quoque miserat. addidit praecepta (etenim aderat Meherdates), ut non dominationem et servos, sed rectorem et civis cogitaret, clementiamque ac iustitiam, quanto ignota barbaris, tanto laetiora capesseret. hinc против ad legatos превозносит laaudibus alumnum urbis, spectatae ad id скромности: act tamenferenda regum ingenia neque usui crebrasmutates. rem Romanam huc satietate gloriae proectam ut externis quoque gentibus quietem velit. datum posthac C. Cassio, qui сирийские власти, deducere iuvenem ripam ad Euphratis. [12] Ea tempestate Cassius ceteros praeminebat peritia legum: nam militares artes per otium ignotae, industriosque aut ignavos pax in aequo tenet. ac tamen Quantum sine bello dabatur, revocare priscum morem, exercitare legiones, cura provisu perinde agere ac si Hostis ingrueret: ita dignum maioribus suis et familia Cassia per illas quoque gentis celebrata. igitur excitis quorum desententia petitus rex, positisque castris apud Zeugma, unde maxime pervius amnis, postquam inlustres Parthi rexque Arabum Acbarus advenerat, monet meherdaten barbarorum impetus acris cunctatione languescere aut in perfidiam mutari: ita urgeret coepta. quod spretum Fracee Acbari, qui iuvenem ignarum et summam fortunam in luxu ratum multos per dies attinuit apud oppidum Edessam. et vocante Carene Rapidasque res ostentante, si Citi Advenissent, Non Comminus Mesopotamiam, sed flexu Armamam Petivit, id temporis importunam, quia hiems occipiebat. [13] Exim nivibus et montibus fessi, postquamcampos propinquabant,copiis Carenis adiunguntur,tramissoque amne Tigri permeant Adiabenos, quorum rex Izates societatem Meherdatis palam induerat, in Gotarzen per occulta et magis fida inclinabat. sed capta в транзитных городах Нинос, vetustissima sedes Assyriae, [et] castellum insigne fama, quod postremo inter Darium atque Alexandrum proelio Persarum illic opes conciderant. interea Gotarzes apud montem, cui nomen Sanbulos, vota dis loci suscipiebat, praecipua religiee Herculis, qui tempore stato per quietem monet sacerdotes ut templum iuxta equos venatui adornatos sistant. equi ubi pharetras telis onustas accepere, per saltus vagi nocte demum vacuis pharetris multo cum anhelitu redeunt. rursum deus, qua silvas pererraverit, nocturno visu demostrat, reperiunturque fusae passimferat. [14] Ceterum Gotarzes, nondum satis aucto exercitu, flumine Corma pro munimento uti, et quamquam per Insectationes et nuntios ad proelium vocaretur, nectere moras, locos mutare et Missisruptoribus exuendam ad fidem hostis emercari. ex quis Izates Adiabeno, mox Acbarus Arabum cum exercitu abscedunt, levitate gentili, et quia Experimentis cognitum est barbaros malle Roma petere reges quam habere. at Meherdates validis auxiliis nudatus, ceterorum proditione подозреваемый, quod unum reliquum, rem in casum, смеют proelioque experiri statuit. другие категории detrectavit pugnam Gotarzes deminutis hostibusferox; concursumque magna caede et ambiguo eventu, donec Carenem profligatis obviis longius evectum целое число a tergo globuscircveniret. tum omni spe perdita Meherdates, promissa Parracis paterni clientis secutus, dolo eius vincitur traditurque victori. atque ille non propinquum neque Arsacis de gente, sed Alienigenam et Romanum increpans, auribus decisis vivere iubet, ostentui clementiae suae et in nos dehonestamento. dein Gotarzes morbo obiit, Accitusque in regnum Vonones Medos tum praesidens. nulla huic prospera aut adversa quis memoraretur: brevi et inglorio imperio perfunctus est, resque Parthorum in filium eius Vologesen translatae. [15] У Митридата Боспоранский amissis opibus vagus, postquam Didium ducem Romanum roburque exercitus abisse cognoverat, relictos in novo regno Cotyn iuventarudem et paucas cohortium cum Iulio Aquila equite Romano, spretis utrisque concirenationes, inlicere perfugas; postremo exercitu coacto regem Dandaridarum exturbat imperioque eius potitur. quae ubi cognita et iamque Bosporum invasurus habebatur, diffisi propriis viribus Aquila et Cotys, quia Zorsines Siracorum rex hostilia resumpserat, externas et ipsi gratias quaesivere Missis Legatis ad Eunonen qui Aorsorum genti praesidebat. nec fuit in arduo societas potentiam Romanam против восстания Митридатона ostentantibus. igitur pepigere, equestribus proeliis Eunones certaret, obsidia urbium Romani capesserent. [16] Tunc composito agmine incedunt, cuius frontem et terga Aorsi, media cohortes et Bosporani tutabantur nostris in Armis. sic pulsus hostis, ventumque Sozam, oppidum Dandaricae, quod Desertum a Mithridate ob ambiguos Popularium Animos Obtineri Relicto ibi Praesidio visum. exim в Сиракосе pergunt, et transgressi amnem Pandam в обход urbem Vspen, editam loco et moenibus ac fossis munitam, nisi quod moenia non saxo sed cratibus et vimentis ac media humo adversum inrumpentis valida erant; eductaeque altius turres facibus atque Hastis Turba Bant Obsessos. ac ni proelium nox diremisset, coepta patrataque expugnatio eundem intra diem foret. [17] Postero misere legatos, veniam liberis corporibus orantis: servitii decem milia Offerebant. quod aspernati sunt victores, quia trucidare deditos saevum, tantam multitudinem custodia cingere arduum: belli potius iure caderent, datumque militibus qui scalis evaserant Signum Caedis. excidio Vspensium metus ceteris iniectus, nihil tutum ratis, cum Arma, munimenta, impediti vel eminentes loci amnesque et urbes iuxta perrumperentur. igitur Zorsines, diu pensitato Mithridatisne rebus extremis an patrio regno consuleret, postquam praevaluit gentilis utilitas, datis obsidibus apud effigiem Caesaris procubuit, magna gloria exercitus Romani, quem incruentum et victorem tridui itinere afuisse ab amne Tanai constitit. В результате regressu dispar fortuna fuit, quia navium quasdam quae mari remeabant inlitora Taurorum delatascircurvenere barbari, praefecto cohortis et plerisque auxiliarium interfectis. [18] Interea Mithridates nullo in Armis Subsidio Consultat cuius Misericordiam Experiretur. брат Котис, продитор олим, deinde hostis, metuebatur: Romanorum nemo id auctoritatis aderat ut promissa eius magni penderentur. ad Eunonen Convertit, propriis odiis [non] infensum et recens coniuncta nobiscum amicitia validum. igiturcultu vultuque quam maxime ad praesentem fortunam comparato regiam ingreditur genibusque eius provolutus «Митридат» inquit «terra marique Romanis per tot annos quaesitus sponte adsum: utere, ut voles, prole magni Achaemenis, quod mihi solum hostes non abstulerunt». [19] У Eunones claritudine viri, мутация возобновилась и пресе haud degeneri permotus, adlevat supplicem laudatque quod gentem Aorsorum, quod suam dextram petendae veniae delegerit. simul legatos Litterasque ad Caesarem in hunc modum mittit: populi Romani Imperialibus, Magnarum Nationum Regibus Primam Ex Similitudine Fortunae Amicitiam, sibi et Claudio etiam communionem victoriae esse. bellorum egregios finis quoties ignoscendo transigatur: sic Zorsini victo nihil ereptum. про Митридата, quando gravius mereretur, non potentiam neque regnum precari, sed ne Triumaretur neve poenas capite exenderet. [20] У Клавдия, quamquam nobilitatibus externis mitis, dubitavit tamen accipere captivum pacto salutis an repetere Armis rectius foret. hinc dolor iniuriarum et libido vindictae adigebat: sed disserebatur contra suscipi bellum avio itinere, importuoso mari; ad hoc regesferocis, vagos populos, solum frugum egenum, taedium ex mora, pericula ex properiantis, modicam victoribus ladem ac multum infamiae, si pellerentur. quin adriperet et servaret exulem, cui inopi quanto longiorem vitam, tanto plus supplicii for. его permotus scripsit Eunoni, meritum quidem novissima exampla Mithridaten, nec sibi vim ad exequendum deese: verum ita maioribus placitum, quanta pervicacia in hostem, tanta beneficentia adversus supplices utendum; название «Триумфы королевского народа» — целостные достижения. [21] Traditus posthac Mithridates vectusque Romam per Iunium Cilonem, procuratorem Ponti,ferocius quam pro fortuna disseruisse apud Caesarem Ferebatur, elataque vox eius in vulgum hisce verbis: 'non sum remissus ad te, sed reversus: vel si non credis, dimitte et quaere'. vultu quoque interrito permansit, cum rostra iuxta custodibuscircumdatus visui populo praeberetur. consularia insignia Ciloni, Aquilae praetoria decernuntur. [22] Isdem consulibus atrox odii Agrippina ac Lolliae infensa, quod secum de matrimonio principis certavisset, molitur crimina et accusatorem qui obiceret Chaldaeos, magos interrogatumque Apollinis Clarii simulacrum super nuptiis Emperoris. exim Claudius inaudita rea multa de claritudine eius apud senatum praefatus, sorore L. Volusii genitam, maiorem ei patruum Cottam Messalinum esse, Memmio quondam Regulo nuptam (nam de G. Caesaris nuptiis Consulto reticebat), addidit perniciosa in rem publicam consilia et materiem sceleri detrahendam: proin publicatis bonis cederet Italia. ita quinquagies sestertium ex opibus immensis exuli relictum. et Calpurnia inlustris femina pervertitur, quia formam eius laudaverat Princeps, nulla libidine, sed fortuito sermone, unde ira Agrippinae citra ultima stetit. в Lolliam mittitur tribunus, a quo ad mortem adigeretur. Damnatus et lege repetundarum Cadius Rufus Accusantibus Bithynis. [23] Galliae Narbonensi ob egregiam in patres reverentiam datum ut senatoribus eius provinciae non exquisita principis cententia, iure de Sicilia haberetur, res suas invisere liceret. Ituraeique et Iudaei defunctis regibus Sohaemo atque Agrippa provinciae Zealande additi. Salutis augurium quinque et septuaginta annis omissum repeti ac deinde continuari placitum. et pomerium urbis auxit Caesar, more prisco, quo iis qui protulere imperium etiam terminos urbis propagare datur. nec tamen duces Romani, quamquam magnis nationalibus subactis, узурпатор nisi L. Sulla et divus Augustus. [24] Regum in eo ambitio vel gloria varie vulgata: sed initium condendi, et quod pomerium Romulus posuerit, noscere haud абсурдный реор. igitur a foro boario, ubi aereum tauri simulacrum aspicimus, quia id genus Animalium aratro subditur, sulcus designandi oppidi coeptus ut magnam Herculis aram amplecteretur; inde certis spatiis interiecti lapides per ima montis Palatini ad aram Consi, mox curias veteres, tum ad sacellum Larum, inde forum Romanum; forumque et Capitolium non a Romulo, sed Tito Tatio additum urbi credidere. mox pro fortuna pomerium auctum. et quos tum Claudius terminos posuerit, facile cognitu et publicis actis perscriptum. [25] C. Antistio M. Suillio consulibus усыновление в Domitium auctoritate Pallantis festinatur, qui obstrictus Agrippinae ut conciliator nuptiarum et mox stupro eius inligatus, стимуляция Claudium consuleret rei publicae, Britannici pueritiam roborecircdaret: sic apud divum Augustum, quamquam nepotibus subnixum, viguisse privignos; а Тиберио супер проприам стимпем Германикум адсумптум: se quoque accingeret iuvene partem curarum capessituro. его выселение из трехлетнего периода maiorem natu Domitium filio anteponit, habita apud senatum oratione eundem in quem a liberto acceperat modum. adnotabant periti nullam antehac усыновлен между патрициосами Клаудиосами реперири, eosque ab Atto Clauso continuos duravisse. [26] Ceterum actae principi grates, quaesitiore in Domitium adulatione; rogataque lex qua in familiam Claudiam et nomen Neronis transiret. augetur et Agrippina cognomento Augustae. quibus patratis nemo adeo expers misericordiae fuit quem non Britannici fortuna maerore adficeret. desolatus paulatim etiam servilibus Ministryiis perintem pestiva novercae officia in ludibrium vertebat, intellegens falsi. neque enim segnem ei fuisse indolemferunt, sive verum, seu periculis commendatus retinuit famam sine Experimento. [27] Сед Агриппина quo vim suam sociis quoque nationalibus ostentaret in oppidum Vbiorum, in quo genita Erat, ветераны колониамке deduci impetrat, cui nomen inditum e vocabulo ipsius. AC forte Acciderat ut Eam Gentem Rhenum transgressam avus Agrippa in fidem Acciperet. Isdem temporibus in Superiore Germania trepidatum adventu Chattorum latrocinia agitantium. dein P. Pomponius legatus auxiliaris Vangionas ac Nemetas, addito equite alario, [immittit>, monitos ut anteirent populatores vel dilapsis improvisicircumeruntur. et secuta consilium ducis industria militum, divisique in duo agmina, qui laevum iter petiverant recens reversos praedaque per luxum usos et somno graviscircuvenere. aucta laetitia quod quosdam e clade Variana Quadragesimum post annum servitio exemerant. [28] At qui dextris et propioribus compendiis ierant, obvio hosti et aciem auso plus cladis faciunt, et praeda famaque onusti ad montem Taunum revertuntur, ubi Pomponius cum legionibus opperiebatur, si Chatti cupidine ulciscendi casum pugnae praeberent. illi metu ne hinc Romanus, inde Cherusci, cum quis aeternum discordant,circrederentur, legatos in urbem et obsides Misere; decretusque Pomponio Triumphalis honos, modica pars famae eius apud posteros in quis carminum gloria praecellit. [29] Per idem tempus Vannius Suebis a Druso Caesare impositus pellitur regno, prima imperii aetate clarus Acceptusque Popularibus, mox diuturnitate in superbiam mutans et odio Accolarum, simul Domesticis Discordiis Circleventus. auctores fuere Vibilius Hermundurorum rex et Vangio ac Sido sorere Vannii geniti. не иначе как Клавдий, quamquam saepe oratus, Arma Certantibus Barbaris interposuit, Tutum Vannio Perfugium Promittens, si Pelleretur; scripsitque Palpellio Histro, qui Pannoniam praesidebat, legionem ipsaque e provincia lecta auxilia pro ripa componere, subsidio victis eterrorem adversus victores, ne fortuna elati nostram quoquepacem turbarent. nam vis innumera, Lugii aliaeque gentes, adventabant, fama ditis regni, quod Vannius triginta per annos praedationibus et vectigalibus auxerat. ipsi manus propria pedites, eques a Sarmatis Iazugibus Erat, impar multitudini hostium, eoque castellis sese defensare bellumque ducere staticrat. [30] Sed Iazuges obsidionis impatilees et proximos per Campos vagi necessitudinem pugnae attulere, quia Lugius Hermundurusque illic ingruerant. igitur degressus castellis Vanniusfunditur proelio, quamquam rebus adversis laudatus quod et pugnam manu capessiit et corpore adverso vulnera excepit. ceterum ad classem в Danuvio opperientem perfugit; secuti mox clientes et Acceptis agris в Паннонии locati sunt. regnum Vangio ac Sido inter se partivere, egregia adversus nos fide, subiectis, suone an servitii ingenio, dum adipiscerentur dominationes, multa caritate, et maiore odio, postquam adepti sunt. [31] В Британии P. Ostorium pro praetore turbidae res excepere, излияния в agrum sociarum hostibus eo насильственный, quod novum ducem exercitu ignoto et coepta hieme iturum obviam non rebantur. ille gnarus primis eventibus metum aut fiduciam gigni, citas cohortis rapit et caesis qui restiterant, disiectos consectatus, ne rursus conglobarentur infensaque et infida pax non duci, non militi requiem разрешений, detrahere Arma подозреваемых cunctaque castris Avonam [inter] et Sabrinam fluvios cohibere парат. quod primi Iceni abnuere, valida gens nec proeliis contusi, quia societatem nostram volentes accesserant. hisque actoribuscircuiectaenationes locum pugnae delegere saeptum agresti aggere et aditu angusto, ne pervius equiti foret. ea munimenta dux Romanus, quamquam sine robore legionum Socialis copyas ducebat, perrumpere adgreditur et distributis cohortibus turmas quoque peditum ad munia Accingit. Tunc dato Signo Perfringunt Aggerem suisque claustris impeditos turban. atque illi conscientia rebellionis et obsaeptis effugiis multa et clara facinora fecere: qua pugna filius legati M. Ostorius servati civis decus meruit. [32] Ceterum clade Icenorum compositi qui bellum inter etpacem dubitabant, et ductus in Decangos exercitus. вастати агри, praedae passim actae, нон ausis aciem hostibus, vel si ex occulto carpere agmen temptarent, punito dolo. iamque ventum haud procul mari, quod Hiberniam insulamspectat, cum ortae apud Brigantas discordiae retraxere ducem, Destinis certum, ne nova moliretur nisi Prioribus Firmatis. et Brigantes quidem, paucis qui Arma coeptabant interfectis, in reliquos data venia, resedere: Silurum gens non atrocitate, non clementia mutabatur, quin bellum exerceret castrisque legionum premenda foret. id quo Promptius veniret, Colonia Camulodunum valida ветеранорум manu deducitur in agros captivos, subsidium adversus rebellis et imbuendis sociis ad officia legum. [33] Itum inde in Siluras, super propriamferociam Carataci viribus confisos, quem multa ambigua, multa prospera extulerant ut certeros Britannorum Emperores praemineret. sed tum astu locorum Frade Prior, vi militum низший, Transfert Bellum в Ordovicas, additisque quipacem nostram metuebant, novissimum casum experitur, sumpto ad proelium loco, ut aditus abscessus, cuncta nobis importuna et suis in melius essent, hinc montibus arduis, et si qua clementer accedi poterant, in modum valli saxa praestruit: et praefluebat amnis vado incerto, catervaeque Armatorum pro munimentis constiterant. [34] Ad hoc gentium ductorescircirehortari,firmare animos minuendometu,accendenda spe aliisque belli incitamentis: enimvero Caratacus huc illuc volitans illum diem, illam aciem testabatur aut certificaterandae libertatis aut servitutis aeternae initium fore; vocabatque nomina maiorum, qui dictatorem Caesarem pepulissent, quorum virtute vacui a securibus et tributis intemperata coniugum et liberorum corpora retinerent. haec atque talia dicenti adstrepere vulgus, gentili quisque religione obstringi, non telis, non vulneribus cessuros. [35] Obstupefecit ea alacritas ducem Romanum; simul obiectus amnis, additum vallum, imminentia iuga, nihil nisi atrox et propugnatoribus frequens terrebat. sed миль proelium poscere, cuncta vurtute expugnabilia clamitare; praefectique [et] tribuni paria disserentes ardorem exercitus намеренный. Тум Осторий, осмотрительность, которая непроницаема, что извращена, из-за амнезии, было труднее уклониться. ubi ventum ad aggerem, dum Missilibus certabatur, плюс vulnerum in nos et pleraeque caedes oriebantur: postquam facta testudineгрубеет и сообщает saxorum compages отвлекает парк комминус ациес, decedere barbari in iuga montium. sed eo quoque inrupere Ferentarius gravisque миль, illi telis adsultantes, hi conferto gradu, turbatis contra Britannorum ordinibus, apud quos nulla loricarum galearumve tegmina; et si auxiliaribus resterent, Gladiis ac pilis legionariorum, si huc verterent, spathis et hastis auxiliarium sternebantur. Clara ea victoria fuit, captaque uxor et filia Carataci fratresque in deditionem Accepti. [36] Ipse, utferme intuta sunt adversa, cum fidem Cartimanduae reginae Brigantum petivisset, vinctus ac victoribus traditus est, nono post anno quam bellum в Britannia coeptum. unde fama eius evecta insulas et proximas provincias pervagata per Italiam quoque celebrabatur, avebantque visere, quis ille tot per annos opes nostras sprevisset. ne Romae quidem ignobile Carataci nomen Erat; et Caesar dum suum decus extollit, addidit gloriam victo. vocatus quippe ut ad insigne spectaclum populus: stetere in Army Praetoriae когорты Campo qui Castra Praeiacet. tunc incedentibus regiis clientulis phalerae Torces Queque Bellis Externis Quesiverat Traducta, Mox Fratres et Coniunx et Filia, Postremo ipse ostentatus. ceterorum preces degeneres fuere ex metu: at non Caratacus aut vultu demisso aut verbis misericordiam requirens, ubi tribunali adstitit, in hunc modum locutus est. [37] «Si quanta nobilitas et fortuna mihi fuit, tanta rerum prosperarum moderatio fuisset, amicus potius in hanc urbem quam captus venissem, neque dedignatus esses claris maioribus ortum, plurimis gentibus imperitantem foedere [in]pacem Accipere». Praesens sors mea ut mihi informations, sic tibi Magnifica est. habui equos viros, Arma Opes: quid mirum si haec invitus amsi? nam si vos omnibus imperitare vultis, sequitur ut omnes servitutem accipiant? si statim deditus traderet, neque mea fortuna neque tua gloria inclaruisset; et supplicium mei oblivio sequeretur: at si incolumem servaveris, aeternum exmpler clementiae ero». ad ea Caesar veniam ipsique et coniugi et fratribus tribuit. atque illi vinclis absoluti Agrippinam quoque, haud procul alio submitu conspicuam, isdem quibus principem laaudibus gratibusque venerati sunt. novum sane et moribus veterum insolitum, feminam Signis Romanis Praesidere: ipsa semet parti a maioribus suis imperii sociam ferebat. [38] Vocati posthac patres multa et Magnifica super captivitate Carataci disseruere, neque minus id clarum quam quod Syphacem P. Scipio, Persen L. Paulus, et si qui alii vinctos reges populo Romano ostendere. центентур Осторио триумфальные знаки, просперис и ид ребус эус, mox ambiguis, sive amoto Carataco, квази debellatum foret, минус намерение apud nos militia fuit, sive Hostes miseratione tanti regis acrius ad ultionem exarsere. praefectum castrorum et legionarias cohortis extruendis apud Siluras praesidiis relictascircundunt. ac ni cito nuntiis ex castellis proxi mis subventum foret copyarum obsidio occidione obcubuissent: praefectus tamen et Octo centuriones acpromtissimus quisque e manipulis cecidere. nec multo post pabulantis nostros Missasque ad subsidium turmas расточительный. [39] Tum Ostorius cohortis expeditas opposuit; nec ideo fugam sistebat, ni legiones proelium excepissent: Earum robore aequata pugna, dein nobis pro meliore fuit. effugere Hostes Tenui Damno, Quia Inclinabat умирает. crebra hinc proelia et saepius in modum latrocinii per saltus per paludes, ut cuique sors aut virtus, temere proviso, ob iram ob praedam, iussu et aliquando ignaris ducibus. ac praecipua Silurum pervicacia, quos accendebat vulgata imperatoris Romani vox, ut quondam Sugambri excisi aut in Gallias traiecti forent, ita Silurum nomen penitus extinguendum. igitur duas auxiliaris cohortis avaritia praefectorum incautius populantis intercepere; spoliaque et captivos largiendo ceteras quoque nationales ad dectionem trahebant, cum taedio curarum fessus Ostorius concessit vita, laetis hostibus, tamquam ducem haud spernendum etsi non proelium, at certe bellum absumpsisset. [40] At Caesar cognita morte legati, ne provincia sine rectore foret, A. Didium suffecit. is prope vectus non tamen integras res invenit, adversa interim legionis pugna, cui Manlius Valens praeerat; auctaque et apud hostis eius rei fama, quo venientem ducem exterrerrent, atque illo augente Audita, ut maior laus compositis et, si duravissent, venia iustior tribueretur. Silures id quoque Damnum Intulerant Lateque Persultabant, Donec Adcursu Didii Pellerentur. sed post captum Caratacum praecipuus scientia rei militaris Venutius, e Brigantum civitate, ut supra memoravi, fidusque diu et Romanis Armis Defensus, cum Cartimanduam reginam matrimonio teneret; mox orto discidio et statim bello etiam adversus nos hostilia induerat, sed primo tantum inter ipsos certabatur, callidisque Cartimandua artibus fratrem ac propinquos Venutii intercepit. inde Accensi Hostes, стимуляция игноминии, ne feminae imperio subderentur, valida et lecta Armis iuventus regnum eius invadunt. quod nobis praevisum, et Missae auxilio cohortes acre proelium fecere, cuius initio ambiguo finis laetior fuit. neque dispari eventu pugnatum a legione, cui Caesius Nasica praeerat; имя Дидиуса было отмечено gravis et multa copia Honorum для министра в возрасте и Arcere Hostem Satis Habebat. haec, quamquam a duobus pro praetoribus pluris per annos gesta, coniunxi ne divisa haud perinde ad memoriam sui valerent: ad temporum ordinem redeo. [41] Ти. Клаудио Квинтум Сервио Корнелио Orfito consulibus virilis toga Neroni maturata quo capessendae rei publicae habilis videretur. et Caesar adulationibus senatus libens cessit ut vicesimo aetatis anno consulatum Нерон iniret atque временный назначенный проконсульский империй extra urbem haberet ac Princeps iuventutis appellaretur. additum nomine eius donativum militi, congiarium plebei. et ludicro dircensium, quod adquirendis vulgi studiis edebatur, Britannicus in praetexta, Нерон триумфальный Весте Травекти Сунт: Spectaret populus hunc Decore Imperatorio, Illum puerili Hawaii, ac perinde fortunam utriusque praesumeret. simul qui centurionum tribunorumque sortem Britannici miserabantur, remoti fictis causis et alii per speciem Honoris; etiam libertorum si quis incorrupta fide, depellitur tali chancee. obvii inter se Nero Britannicum nomine, ille Domitium salutavere. quod ut discordiae initium Agrippina multo questu ad maritum defert: sperni quippe усыновление, quaeque censuerint patres, iusserit populus, inter penatis abrogari; ac nisi pravitas tam infensa docentium arceatur, извержение в общественных местах. commotus его квази-криминибус оптимум quemque educatorem filii exilio aut morte adficit datosque a noverca custodiae eius imponit. [42] Nondum tamen summa moliri Agrippina audebat, ni praetoriarum cohortium cura exolverentur Lusius Geta et Rufrius Crispinus, quos Messalinae memores et liberis eius devinctos credebat. igitur distrahi когорта ambitu duorum et, si ab uno regerentur, Intiorem for Disciplinam Adeverante uxore, Transfertur Mode Cohortium ad Burrum Afranium, egregiae militaris famae, gnarum tamen cuius sponte praeficeretur. suum quoque fastigium Agrippina extollere altius: carpento Capitolium ingredi, qui honos sacerdotibus et Saris antiquitus concessus veneratio nem augebat feminae, quam Emperore genitam, sororem eius qui rerum potitus sit et coniugem et matrem fuisse, unicum ad hunc diem examplum est. inter quae praecipuus prougnator eius Vitellius, validissima gratia, aetate extrema (adeo incertae sunt potentium res) обвинение коррипитура, deferente Юнио Лупо сенатора. is crimina maiestatis et cupidinem imperii obiectabat; praebuissetque auris Caesar, nisi Agrippinae minis magis quam precibus mutatus esset, ut accusatori aqua atque igni interdiceret. hactenus Vitellius voluerat. [43] Multa eo anno prodigia Evenere. insessum diris avibus Capitolium, crebris terrae motibus prorutae domus, ac дум latius metutur, trepitatione vulgi инвалидус, который обрити; frugum quoque egestas et orta ex eo Fames in Prodigium Accipiebatur. nec occulti tantum questus, sed iura reddentem Claudiumcircvasere clamoribus turbidis, пульсирующий в экстремальных условиях для части vi urgebant, donec militum globo infensos perrupit. quindecim dierum alimenta urbi, Non Amplius Superfuisse Constitit, Magnaque Deum Benignitate et Modedia hiemis rebus extremis subventum. at Hercule Olim Italia legionibus longinquas in provincias commeatus portabat, nec nunc infecunditate Laboratur, sed Africam potius et Aegyptum exercemus, navisbusque et casibus vita populi Romani permissa est. [44] Eodem anno bellum inter Armenios Hiberosque exortum Parthi quoque ac Romanis gravissimorum inter se motuum causa fuit. genti Parthorum Vologeses imperitabat, materna origine ex paelice Graeca, concessu fratrum regnum adeptus; Hiberos Pharasmanes vetusta possesione, Armenios frater eius Mithridates obtinebat opibus nostris. Erat Pharasmanis filius nomine Radamistus, Decora proceritate, vi corporis insignis et patrias artis edoctus, claraque inter accolas fama. is modicum Hiberiae regnum senecta patris detineriferocius crebriusque iactabat quam ut cupidinem occultaret. igitur Pharasmanes iuvenem potentiae Promptum et studio Popularium Accinctum, vergentibus iam annis suis metuens, aliam ad spem trahere et Armym ostentare, pulsis Partthis datam Mithridati a semet memorando: sed vim Differentam et potiorem dolum quo incautum opprimerent. ita Radamistus simulata adversus patrem discordia tamquam novercae odiis impar pergit ad patruum, multaque ab eo comitate in speciem liberumcultus primores Armeniorum ad res novas inlicit, ignaro et ornante insuper Mithridate. [45] Reconciliationis specie adumpta regressusque ad patrem, quae Fradee Confici Potuerint, Prompta Nuntiat, и так далее. временный Pharasmanes belli causas confingit: proelianti sibi adversus regem Albanorum et Romanos auxilio vocanti fratrem adversatum, eamque iniuriam excidio ipsius ultum iturum; одновременно магнас копиас филио традидит. ille inruptione subita territum exutumque Campis Mithridaten compulit in castellum Gorneas, tutum loco ac praesidio militum, quis Caelius Pollio praefectus, centurio Casperius praeerat. nihil tam ignarum barbaris quam machinamenta et astus oppugnationum: at nobis ea pars militiae maxime gnara est. ita Radamistus frustra vel cum Damno temptatis munitionibus obssidium incipit; et cum vis neglegeretur, avaritiam praefecti emercatur, obtestante Casperio, ne socius rex, ne Armenia donum populi Romani scelere et pecunia verterentur. postremo quia multitudinem hostium Pollio, iussa patris Radamistus obtendebant, pactus indutias abscedit, ut, nisi Pharasmanen bello absterruisset, Vmmidium Quadratum praesidem сирийцы doceret quo в статусе Армении foret. [46] Digressu centurionis velut custode exolutus praefectus hortari Mithridaten ad sanciendum foedus, coniunctionem fratrum ac Priorem aetate Pharasmanen et cetera necessitudinum nomina Referens, quod filiam eius in matrimonio haberet, quod ipse Radamisto socer esset: non abnuere Pacem Hiberos, quamquam in tempore validiores; et satis cognitam Armeniorum perfidiam, не включающий в себя субсидии quam castellum commeatu egenum: ne dubia tentare Armis quam incruentas condiciones mallet. cunctante ad ea Митридат и подозреваемый префекти consiliis, quod paelicem regiam polluerat inque omnem libidinem venalis habebatur, Casperius interim ad Pharasmanen pervadit, utque Hiberi obsidio decedant expostulat. ille propalam incerta et saepius molliora Responseens, secretis nuntiis monet Radamistum obpugnationem quoquo modo celerare. augetur flagitii merces, et Pollio occulta испорченные impellit milites utpacem flagitarent seque praesidium omissuros minitarentur. qua necessitate Митридат diem locumque foederi accepit castelloque egreditur. [47] Ac primo Radamistus in amplexus eius effusus simulare obsequium, socerum ac parentem appellare; adicitius iurandum, нон ферро, нон ферро, нон венено вим адлатурум; simul in lucum propinquum trahit, provisum illicжертвенность paratum dictitans, ut diis testibus paxfirmaretur. mos est regibus, цитаты в societatem coeant, подразумевают dextras pollicesque inter se vincire nodoque praestringere: mox ubi sanguis in artus [se] extremos suffuderit, levi ictu cruorem eliciunt atque invicem lampunt. id foedus arcanum habetur quasi mutuo cruore Sacratum. sed tunc qui ea vincla admovebat, decidisse simulans genua Mithridatis invadit ipsumque prosternit; simulque concursu plurium iniciuntur catenae. ac compede, quod dedecorum barbaris, trahebatur; mox quia vulgus duro imperio habitum, probra ac verbera намерение. et erant contra qui tantam fortunae commutationem miserarentur; secutaque cum parvis liberis coniunx cuncta lamentatione complebat. diversis et contectis vehiculis abduntur, dum Pharasmanis iussa exquirerentur. illi Cupido Regni Fratre et Filia Potior Animusque Sceleribus Paratus; визуализировать тамен консульит, не открывая интерфейс. et Radamistus, quasi iuris iurandi memor, non Ferrum, Non venenum in sororem et patruum expromit, sed proiectos in humum et Veste multa gravique opertos necat. filii quoque Mithridatis quod caedibus родительум inlacrimaverant trucidati sunt. [48] At Quadratus cognoscens proditum Mithridaten et regnum ab interfectoribus obtineri, vocat consilium, docet acta et an ulcisceretur Consultat. paucis decus publicum curae, plures tuta disserunt: omne scelus externum cum laetitia habendum; Semina etiam odiorum iacienda, ut saepe principes Romani andem Armym specie largitionis turbandis barbarorum animis praebuerint: poteretur Radamistus Male Partis, Dum Invisus Infamis, Quando id magis ex usu quam si cum gloria adeptus foret. in Hanc Sententiam Itum. ne tamen adnuisse facinori viderentur et diversa Caesar iuberet, Missi ad Pharasmanen nuntii ut abscederet a finibus Armeniis filiumque abstraheret. [49] Erat Cappadociae procurator Юлий Палигн, ignavia animi et deridiculo corporis iuxta despiciendus, sed Claudio perquam familis, cum privatus olim talke scurrarum iners otium oblectaret. является Paelignus auxiliis provincialium Contractis tamquam рецептатурус Armamam, Dum Socialos magis Quam Hostis Praedatur, Abscessu suorum et incursantibus barbaris praesidii egens ad Radamistum venit; donisque eius evictus ultro regium insigne sumere cohortatur sumentique adest actor et satelles. quod ubi turpi fama divulgatum, ne ceteri quoque ex Paeligno coniectarentur, Helvidius Priscus legatus cum legione mittitur rebus turbidis pro tempore ut consuleret. igitur prope montem Taurum transgressus moderatione plura quam vi composuerat, cum rediret по-сирийски iubetur ne initium belli adversus Parthos Existeret. [50] Нам Вологезес казум вторжением Армениие обвениссе ратус, что майорибус суис обладает экстернус рекс флагитио обтинерет, контраит копиас фратремке Тиридатен выводит в regnum parat, ne qua pars domus sine imperio ageret. incessu Parthorum sine acie pulsi Hiberi, urbesque Armeniorum Artaxata et Tigranocerta iugum accepere. deinde atrox hiems et parum provisi commeatus et orta ex utroque tabes perpellunt Vologesen omittere praesentia. vacuamque rursus Armym Radamistus invasit, truculentior quam antea, tamquam adversus defores et in tempore rebellaturos. Atque illi quamvis servitio sueti Patientiam abrumpunt Armisque Regiam Surveniunt. [51] Nec aliud Radamisto subsidium fuit quam pernicitas equorum, quis seque et coniugem abstulit. sed coniunx gradida primam utcumque fugam ob metum hostilem et mariti caritatem toleravit; post festinatione continua, ubi quati матка и внутренние органы вибрируют, orare ut morte честный contumeliis captivitatis eximeretur. ille primo amplecti adlevare adhortari, modo virtutem admirans, modo timore aeger ne quis relicta poteretur. postremo насильственная любовь и фацинорум нон рудис дестрингит ацинацен vulneratamque ripam ad Araxis trahit, flumini tradit ut corpus etiam auferretur: ipse praeceps Hiberos ad patrium regnum pervadit. временный Зенобиам (id mulieri nomen) placida in eluvie spirantem ac vitae Manifestam Advertere Pastores, et dignitate Formae haud degenerem reputantes obligant vulnus, agrestia medicamina adhibent cognitoque nomine et casu in urbem Artaxata Ferunt; unde publica cura deducta ad Tiridaten comiterque, кроме культуры региона, где обитает est. [52] Фаусто Сулла Сальвио Отон консулибус Фурий Скрибониан в exilium agitur, quasi Finem principis per Chaldeos scrutaretur. adnectebatur crimini Vibia mater eius, ut casus Prioris (nam relegata Erat) нетерпеливы. отец Скрибонани Камиллус Арма для перемещения в Далмацию; idque ad clementiam trahebat Цезарь, quod stirpem hostilem iterum conservaret. neque tamen exuli longa posthac vita fuit: morte fortuita an per venenum потухший esset, ut quisque credidit, vulgavere. de mathematicis Italia pellendis factum senatus Consultum atrox et inritum. laudati dehinc oratione principis qui ob angustias familis ordine senatorio sponte cederent, мотив qui remanendo impudentiam paupertati adicerent. [53] Inter quae refert ad patres de poena feminarum quae coniungerentur; statuiturque ut ignaro domino ad id prolapsae in servitute, sin consensisset, pro libertis haberentur. Палланти, quem repertorem eius Relationsis ediderat Цезарь, знаки претории и центии квинквагиес сестерциум ценсуит назначенного консула Бареа Соранус. additum a Scipione Cornelio grates publice повестки дня, quod regibus Arcadiae ortus veterrimam nobilitatem usui publico отложить seque inter ministros principis haberi sineret. adseveravit Claudius Contentum Honore Pallantem Intra Priorem Paupertatem Subsistere. et fixum est [aere] publico senatus Consultum quo libertinus sestertii ter milies обладатель antiquae parsimoniae laaudibus cumulabatur. [54] At non frater eius, cognomento Felix, pari moderatione agebat, я придем Iudaeae impositus et cuncta Malefacta sibi impune ratus tanta potentia subnixo. sane praebuerant Iudaei speciem motus orta seditione, postquam * * * congnita caede eius haud obtemperatum esset, manebat metus ne quis principum eadem imperitaret. atque interim Felix intempestivis remediis delicta accendebat, aemulo ad deterrima Ventidio [Cumano>, cui pars provinciae habebatur, ita divisis ut huic Galilaeorum natio, Felici Samaritae parerent, discordes olim et tum contemptu regentium minus coercitis odiis. igitur raptare inter se, immittere latronum globos, componere insidias et aliquando proeliis congredi, spoliaque et praedas ad procuratores Referre. hique primo laetari, mox gliscente pernicie cum Arma Militum interiecissent, caesi milites; arsissetque bello provincia, ni Quadratus сирийский ректор субвениссет. nec diu adversus Iudaeos, qui in necem militum proruperant, dubitatum quin capite poenas luerent: Cumanus et Felix cunctationem adferebant, quia Claudius causis rebellionis Auditis ius staticndi etiam de procuratoribus dederat. sed Quadratus Felicem inter iudices ostentavit, receptum in трибунал, quo studia Accusantium Defererentur; Damnatusque flagitiorum quae duo deliquerant Cumanus, et quies provinciae reddita. [55] Nec multo post agrestium Cilicumnationes, quibus Clitarum cognomentum, saepe et alias commotae, tunc Troxobore duce montis asperos castris cepere atque inde decursu inlitora aut urbes vimculturaloribus et oppidanis ac plerumque in mercatores et navicularios audebant. obsessaque civitas Anemuriensis, et Missi e Сирии в subsidium equites cum praefecto Curtio Severo turbantur, quod duricircum loci peditibusque ad pugnam idonei equestre proelium haud patiebantur. dein rex eius orae Antiochus blandimentis adversum plebem, мошенничество в ducem cum barbarorum copias dissociasset, Troxobore paucisque primoribus interfectis ceteros clementia composuit. [56] Sub idem tempus inter lacum Fucinum amnemque Lirim perrupto monte, quo greatia operis a pluribus viseretur, lacu in ipso navale proelium adornatur, ut quondam Augustus structo trans Tiberim stagno, sed levibus navigiis et smalle copia ediderat. Claudius triremis Quadiremisque et undeviginti hominum milia Armavit, cincto ratibus ambitu, ne vaga effugia forent, act tamen spatium amplexus ad vim remigii, gubernantium artes, impetus navium et proelio solita. в когорте ratibus praetoriarum manipuli turmaeque adstiterant, antepositis propugnaculis ex quis catapultae ballistaeque tenerentur. reliqua lacus classiarii tectis navibus obtinebant. ripas et collis montiumque edita in modum theatri multitudo innumera complevit, proximis e municipiis et alii urbe ex ipsa, visendi cupidine aut officio in principem. ipse insigni paludamento neque procul Agrippina chlamyde aurata praesedere. pugnatum quamquam inter sontis fortium virorum animo, ac post multum vulnerum occidioni exempti sunt. [57] Sed perfecto spectaculo apertum aquarum iter. incuria operis manifeta fuit, haud satis depressi ad lacus im vel media. eoque tempore interiecto altius effossi specus, et contrahendae rusum multitudini Gladiatorum Spectaculum Editur, inditis pontibus pedestrem ad pugnam. quin et convivium effluvio lacus adpositum magna formidine cunctos adfecit, quia vis aquarum prorumpens proxima trahebat, ulterioribus aut fragore et sonitu exterritis. simul Agrippina trepidatione principis usa ministrum operis Narcissum incusat cupidinis ac praedarum. nec ille reticet, impotentiam muliebrem nimiasque spes eius аргументы. [58] Д. Юнио К. Haterio consulibus sedecim annos natus Нерон Октавиам Caesaris filiam в браке акцепит. utque studiisчестность [et] eloquentiae gloria enitesceret, causa Iliensium suscepta Romanum Troia demissum et Iuliae sturipis auctorem Aeneam aliaque haud procul fabulis vetera facunde executus perpetrat, ut Ilienses omni publico muneresolvertur. eodem oratore Bononiensicoloniae igni haustae subventum centies sestertii largitione. reddita Rhodiis libertas, adempta saepe autfirmata, prout bellis externis meruerant aut domi seditione deliquerant; tributumque Apamensibus terrae motu convulsis в пятилетнем периоде ремиссума. [59] At Claudius saevissima quaeque promere adigebatur eiusdem Agrippinae artibus, quae Statilium Taurum opibus inlustrem hortis eius inhians pervertit Accusante Tarquitio Prisco. legatus — это Tauri Africam imperio proconsulari regentis, postquam revenant, pauca repetundarum crimina, ceterum Magicas Superstitiones obiectabat. nec ille diutius falsum Accusatorem, indignas sordis perpessus vim vitae suae attulit ante sendentiam senatus. Таркиций тамен курия точный est; quod patres odio delatoris contra ambitum Agrippinae pervicere. [60] Eodem anno saepius Audita vox principis, parem vim rerum habendam a procuratoribus suis iudicatarum ac si ipse statuisset. ac ne fortuito prolapsus videretur, senatus quoque Consulto cautum plenius quam antea et uberius. nam divus Augustus apud equestris qui Aegypto praesiderent lege agi decretaque eorum proinde haberi iusserat ac si magistratus Romani constituissent; mox alias per provincias et in urbe pleraque concessa sunt quae olim a praetoribus noscebantur: Claudius omne ius tradidit, de quo toties seditione aut Armis certatum, cum Semproniis rogationibus equester ordo in Ownere iudiciorum locaretur, aut rursum Serviliae leges senatui iudicia красный, Мариуск и Сулла olim de eo vel praecipue bellarent. sed tunc ordinum diversa studia, et quae vicerant publice valebant. C. Оппиус и Корнелий Бальб primi Caesaris opibus potuere condiciones pacis et arbitria belli трактаре. Matios posthac et Vedios et cetera equitum Romanorum praevalida nomina Referre nihil attinuerit, cum Claudius libertos quos rei Families Praefecerat sibique et legibus adaequaverit. [61] Rettulit dein de immunitate Cois tribuenda multaque super antiquitate eorum memoravit: Argivos vel Coeum Latonae parentem vetustissimos insulaeculturales; mox adventu Aesculapii artem medendi inlatam maximeque inter postos eius celebrem fuisse, nomina Singulorum Referens et quibus quisque aetatibus viguissent. quin etiam dixit Xenophontem, cuius scientia ipse uteretur, eadem familia ortum, precibusque eius dandum ut omni tributo vacui in Posterum Coi Sacram et tantum dei ministram insulam insulam colerent. neque dubium habetur multa eorundem in populum Romanum Merita sociasque victorias potuisse tradi: sed Клавдий облегчает одиночество, что уни концессерат nullis extrinsecus adiumentis velavit. [62] В Византии данные dicendi copia, cum magnitudinem onerum apud senatum deprecarentur, cuncta repetivere. orsi a foedere, quod nobiscum Icerant, qua tempestate bellavimus adversus regem Macedonum, cui ut degeneri Pseudophilippi vocabulum impositum, Missas posthac copyas in Antiochum Persen Aristonicum et piratico bello adiutum Antonium memorabant, quaeque Sullae aut Lucullo aut Pompeio obtulissent, mox недавнее время в заслугах Цезаря, quando ea loca Insiderent quae transmeantibus terra marique ducibus exercibusque, simul vehendo commeatu opportuna forent. [63] Namque artissimo inter Europam Asiamque divortio Byzantium in extrema Europa posuere Graeci, quibus Pythium Apollinem consulentibus, ubi conderent urbem, redditum oraculum est, quaererent sedem caecorum terris adversam. ea ambage Chalcedonii monstrabantur, quod Priores illuc advecti, praevisa locorum utilitate, peiora legissent. quippe Byzantium Fertili Solo, fecundo Mari, quia vis piscium immensa Pontum erumpens et obliquis subter undas saxis exterrita omisso alteriuslitoris flexu hos ad portus defertur. unde primo quaestuosi et opulenti; Post Magnitudine Onerum Ursente Finem aut modum orabant, adnitente principe, qui Thraecio Bosporanoque bello recens fessos iuvandosque rettulit. ita tributa в пятилетнем ремиссе. [64] М. Асинио М'. Acilio consulibusmutatem rerum in deterius portendi cognitum est crebris prodigiis. Signa ac tentoria militum igne caelesti arsere; fastigio Capitoliiexamen apium insedit; biformis hominum partus et suis fetum editum cui Accipitrum Ungues Insent. numerabatur inter ostenta deminutus omnium magistratuum numerus, quaestore, aedili, tribuno ac praetore et consule paucos intra mensis defunctis. sed in praecipuo pavore Agrippina, vocem Claudii, quam temulentus iecerat, Fatale sibi ut coniugum flagitia хорек, dein puniret, metuens, agere et celerare statuit, perdita prius Domitia Lepida muliebribus causis, quia Lepida majore Antonia genita, avunculo Augusto, Agrippinae sobrina Prior ac Gnaei mariti eius soror, parem sibi claritudinem credebat. nec forma aetas opes multum distabant; et utraque impudica, infamis, vila, haud minus vitiis aemulabantur quam si qua ex fortuna prospera acceperant. enimvero certamen acerrimum, amita potius an mater apud Neronem praevaleret: nam Lepida blandimentis ac largitionibus iuvenilem animum devinciebat, truci contra ac minaci Agrippina, quae filio Dare Imperium, tolerare imperitantem nequibat. [65] Ceterum obiecta sunt quod coniugem principis преданностьibus petivisset quodque parum coercitis per Calabriam servorum agminibus pestem Italiae turbaret. ob haec mors indicta, multum adversante Narcisso, qui Agrippinam magis magisque подозреваемые prompsisse inter proximos feebatur certam sibi perniciem, seu Britannicus rerum seu Nero poteretur; verum ita de se Meritum Caesarem, ut vitam usui eius imenderet. осужденный Мессалинам и Силий; pares iterum Accusandi Causas esse, если Нерон империтарет; Британский преемник nullum principi metum: at novercae insidiis domum omnem convelli, maiore flagitio quam si impudicitiam Prioris coniugis reticuisset. quamquam ne impudicitiam quidem nunc abesse Pallante Adultero, ne quis ambigat decus pudorem corpus, cuncta regno viliora habere. haec atque talia dictitans amplecti Britannicum, robur aetatis quam maturrimum precari, modo ad deos, modo ad ipsum нежная рука, adolesceret, patris inimicos depelleret, matris etiam interfectores ulcisceretur. [66] In tanta mole curarum valetudine adversa corripitur, refovendisque viribus mollitia caeli et salubritate aquarum Sinuessam pergit. там Агриппина, sceleris olim certa et oblatae eventis propera nec ministrorum egens, de Genere Veneni Consultavit, ne repentino et praecipiti facinus proderetur; si lentum et tabidum delegisset, ne admotus supremis Claudius et dolo intellecto ad amorem filii rediret. exquisitum aliquid Placebat, quod turbaret mentem et mortem Differentret. deligitur artifex talium vocabulo Locusta, nuper veneficii Damata et diu inter Instrumenta Regni Habita. Вирус eius mulieris ingenio paratum, cuius Ministry e spadonibus fuit Halotus, inferre epulas et explorere gustu solitus. [67] Adeoque cuncta mox pernotuere ut temporum illorum scriptores prodiderint infusum delectabili boleto venenum, не являющийся vim medicaminis statim intellectam, socordiane an Claudii vinolentia; simul soluta alvus subvenisse videbatur. igitur exterrita Agrippina et, quando ultima timebantur, spreta praesentium invidia provisam iam sibi Xenophontis medici conscientiam adhibet. ille tamquam nisus evomentis adiuvaret, pinnam Rapido veneno inlitam faucibus eius demisisse Creditur, haud ignarus summa scelera incipi cum periculo, peragi cum praemio. [68] Vocabatur interim senatus votaque pro incolumitate principis consules et sacerdotes nuncupabant, cum iam exanimis Vestibus et fomentis obtegeretur, dum quae res forent Firmando Neronis Imperial Componuntur. Iam primum Agrippina, velut dolore victa et solacia conquirens, tenere amplexu Britannicum, veram paterni oris effigiem appellare ac variis artibus demorari ne cabiculo egrederetur. Antoniam quoque et Octaviam sorores eius attinuit, et cunctos aditus custodiis Clausratrat, crebroque vulgabat ire in melius valetudinem principis, quo miles bona in spe ageret tempusque prosperum ex monitis Chaldaeorum adventaret. [69] Tunc medio diei tertium ante Idus Octobris, fortibus palatii repente diductis, comitante Burro Nero egreditur ad cohortem, quae more militiae excubiis adest. ibi monente praefecto faustis vocibus исключая inditur lecticae. dubitavisse quosdamferunt, respectantis rogitantisque ubi Britannicus esset: mox nullo in diversum auctore quae Offerebantur secuti sunt. inlatusque castris Nero et congruentia tempori praefatus, promisso donativo ad examplum paternae largitionis, Emperor consalutatur. Сентентиам милитум секута патрум консульта, не являющийся dubitatum est apud provincias. небесная честь Клаудио decernuntur и funeris sollemne perinde ac divo Augusto Celebratur, aemulante Agrippina proaviae Liviae greatiam. testamentum tamen haud recitum, ne antepositus filio privignus iniuria et invidia animos vulgi turbaret. LIBER TERTIVS DECIMVS [1] Prima novo principatu mors Iunii Silani proconsulis Asiae ignaro Nerone per dolum Agrippinae paratur, non quia ingeniiнасильственная экзиция inritaverat, segnis et dominationibus aliis fastiditus, adeo ut C. Caesar pecudem auream eum appellare solitus sit: verum Agrippina fratri eius L. Silano necem molita ultorem metuebat, crebra vulgi fama anteponendum esse vixdum pueritiam egresso Neroni et imperium per scelus adepto virum aetate composita insontem, nobilem et, quod tunc spectaretur, e Caesarum postis: quippe et Silanus divi Augusti abnepos Erat. haec causa necis. ministri fuere P. Celer eques Romanus et Helius libertus, rei Familii Principis в Азии impositi. ab his proconsuli venenum inter epulas datum est, apertius quam ut Fallerent. nec minus propato Narcissus Claudii libertus, de cuius iurgiis adversus Agrippinam rettuli, aspera custodia et necessitate extrema ad mortem agitur, invito principe, cuius abditis vitiis per avaritiam ac prodigentiam mire congruebat. [2] Ibaturque in caedes, nisi Afranius Burrus et Annaeus Seneca obviam issent. hi rectores Imperiale iuventae et, rarum in societate potentiae, concordes, diversa arte ex aequo pollebant, Burrus militaribus curis et severitate morum, Seneca praeceptis eloquentiae et comitate честный, iuvantes in vicem, quo facilius lubricam principis aetatem, si virtutem aspernaretur, voluptatibus concessis retinerent. certamen utrique unum Erat Contra Ferociam Agrippinae, quae cunctis Malae dominationis cupidinibus flagrans habebat in partibus Pallantem, quo auctore Claudius nuptiis incestis et Accepte exitiosa semet perverterat. Сед neque Neroni infra servos ingenium, et Pallas tristi adrogantia modum liberti egressus taedium sui moverat. propalam tamen omnes in eam Honores cumulabantur, Signumque More militiae petenti tribuno dedit optimae matris. decreti et a senatu duo lictores, flamonium Claudiale, simul Claudio censorium funus et mox consecratio. [3] Die funeris laudationem eius Princeps Exorsus est, Dum Antiquitatem Generis, Consulatus Ac Triumbos Maiorem Enumerabat, Intintus ipse et ceteri; либералиум квоке артиум памяти и др нигил регентэо тристе рей публичный аб экстернис акцидиссе пронис анимис аута: постквам ад провиденсиам сапиентиамке флексит, немо рисуй темпераре, квамквам оратио а Сенека составная мультум культус преферрет, но фьюит илли виро ингениум амоэнум и темпорис эус аурибус аккоммодатум. adnotabant Seniores quibus otiosum est vetera et praesentia contendere, primum ex iis, qui rerum potiti essent, Neronem Alianae Facundiae Eguisse. имя диктатора Цезаря summis oratoribus aemulus; et Augusto Prompta Ac Profluens Queque Deceret Principem Eloquentia Fuit. Тиберий artem quoque callebat, qua verba exenderet, tum validus sensibus aut Consulto ambiguus. etiam C. Caesaris turbata mens vim dicendi non corrupit; не в Клаудио, quotiens meditata dissereret, элегантность требует. Nero puerilibus Statim Annis Vividum Animum, а также detorsit: Caelare Pingere, Cantus Aut Moden Equorum Exercere; et aliquando carminibus pangendis inesse sibi elementa doctrinae ostendebat. [4] Ceterum peractis tristitiae imitamentis curiam ingressus et de auctoritate patrum et consensu militum praefatus, consilia sibi et exampla capessendi egregie emperii memoravit, neque iuventam Armis Civilibus aut Domesticis Discordiis Imbutam; nulla odia, nullas iniurias nec cupidinem ultionis adferre. tum formam futuri principis praescripsit, ea maxime declinans, quorum recens flagrabat invidia. non enim se negotiorum omnium iudicem fore, ut clausis unam Intra Doum Accusatoribus et Reis Paucorum Potentia Grasaretur; nihil in penatibus suis venale aut амбиции pervium; Discretam domum et rem publicam. teneret antiqua munia senatus, Consultum tribunalibus Italia et publicae provinciae adsisterent: illi patrum aditum praeberent, se mandatis exercitibus Consulturum. [5] Nec defuit fides, multaque ariantio senatus constituta sunt: ne quis ad causam orandam mercede aut donis emeretur, ne designatis [quidem] quaestoribus edendi Gladiatores necessitas esset. quod quidem adversante Agrippina, tamquam acta Claudii subverterentur, obtinuere patres, qui in Palatium ob id vocabantur, ut adstaret additis a tergo foribus velo Discreta, quod visum arceret, Auditus non adimeret. quin et legatis Armeniorum causam gentis apud Neronem orantibus escendere Offerum Imperialis et Praesidere Simul Parabat, nisi ceteris pavore defixis Seneca admonuisset, venienti matri Comerere. ita specie pietatis obviam itum dedecori. [6] Fine anni turbidis слухибус prorupisse rursum Parthos et rapi Armym adlatum est, pulso Radamisto, qui saepe regni eius potitus, dein profugus, tum bellum quoque deseruerat. igitur in urbe sermonum avida, quem ad modum Princeps vix septem decem annos egressus suscipere eam molem aut propulsare posset, quod subsidium in eo, qui a femina regeretur, num proelia quoque et obpugnationes urbium et cetera belli per magistros administrari possent, спрашивающий. contra alii melius Evenisse Disserunt, Quam Si Invalidus senecta et ignavia Claudius militiae ad Labores vocaretur, servilibus iussis obtemperaturus. Burrum tamen et Senecam multa rerum experientia cognitos; et imperatori Quantum Ad Robur Deesse, cum Octavo Decimo Aetatis Anno Cn. Помпей, nono decimo Цезарь Октавиан, гражданская красавица, поддерживающая? Pleraque in summa fortuna auspiciis et consiliis quam telis et manibus geri. daturum plane documentum, честность и secus amicis uteretur, si ducem amota invidia egregium quam si pecuniosum et gratia subnixum per ambitum deligeret. [7] Haec atque talia vulgantibus, Nero et iuventutem proximas per provincias quaesitam supplendis Orientis legionibus admovere legionesque ipsas pro[p]ius Armym collocari iubet, duosque veteres reges Agrippam et [Ant]iochum expedire copias, quis Parthorum Fines ultro Intrarent, одновременно pontes per amnem Euphraten iungi; и минорем Армениям Аристобуло, регион Софенен Сохэмо cum insignibus regiis mandat. exortusque in tempore aemulus Vologaeso filius Vardanes; et abscessere, Армения, Парти, тамквам, отличающийся от войны. [8] Sed apud senatum omnia in maius Celebrata sunt cententiis eorum, qui pupplicationes et diebus pupplicationum Vetem Principi Triumphalem, utque ovans urbem iniret, effigiemque eius pari magnitudine ac Martis Ultoris eodem in templo censuere, praeter suetam adulationem laeti, quod Domitium Corbulonem retinendae Armye praeposuerat videbaturque locus virtutibus patefactus. copyiae Orientis ita dividuntur, ut pars auxiliarium cum duabus legionibus apud provinciam Sriam et legatum eius Quadratum Ummidium remaneret, par civiumsociarumque numerus Corbuloni esset, additis cohortibus alisque, quae [in] Cappadocia hiemabant. socii reges, prout bello conduceret, parere iussi; sed studia eorum в Corbulonem Promtiora Erant. qui ut [instaret] famae, quae in novis coeptis validissima est, itinere prope confecto apud Aegeas civitatem Ciliciae obvium Quadratum habuit, illuc Progressum, ne, accipiendas copyas сирийская интрависсет Corbulo, omnium ora in se verteret, corpore ingens, verbis Magnificis et super experientiam sapientiamque etiam specie inanium validus. [9] Ceterum uterque ad Vologaesen regem nuntiis monebant,pacem quam bellummallet datisque obsidibus solitam prioribus reverentiam in populum Romanum continuaret. et Vologaeses, quo bellum ex commodo pararet, and ut aemulationisподозрительно под именем obsidum amoveret, tradit nobilissimos ex familia Arsacidarum. accepitque eos centurio Insteius ab Ummidio Missus forte Prior e[a] de causa adito rege. quod postquam Corbuloni cognitum est, ire praefectum cohortis Arrium Varum и другие рецепты исключают iubet. hinc ortum inter praefectum et centurionem iurgium ne diutius externis spectaculo esset, ativity rei obsidibus legatisque, qui eos ducebant, permissum. atque illi latetem gloria et inclinatione quadam etiam hostium Corbulonem praetulere. unde discordia inter duces, querente Ummidio praerepta quae suis consiliis patravisset, testante contra Corbulone non prius conversum regem ad Offerendos obsides, quam ipse dux bello delectus spes eius ad metum mutaret. Nero quo comoneret diversos, sic evulgari iussit: obs a Quadrato et Corbulone prospere gestas laurum fascibus imperatoris addi. Quae in Alios Consules Egressa Coniunxi. [10] Eodem anno Caesar effigiem Cn. Domitio patri et consularia insignia Asconio Labeoni, quo tutore usus Erat, petivit a senatu; серебряные статуи sibique vel auro Solidas Adversus Offerentes запрещены. et quamquam censuissent patres, ut principium anni mense Decembri, quo ortus erat Nero, veterem ligem kalendarum Ianuariarum inchoando anno retinuit. neque recepti sunt inter reos Карринас Целер, сенатор, сервообвинитель, aut Iulius Densus, всадник Роман, оказал благосклонность в Britannicum crimini dabatur. [11] Клаудио Нероне Л. Antistio consulibus cum in acta principum iurarent magistratus, in sua acta colegam Antistium iurare prohibuit, magnis patrum laaudibus, ut iuvenilis animus levium quoque rerum gloria sublatus maiores continuaret. secutaque lenitas in Plautium Lateranum, quem ob прелюбодеяние Messalinae ordine demotum reddidit senatui, clementiam suam obstringens crebris orationibus, quas Seneca testificando, quamчестна praeciperet, vel iactandi ingenii voce principis vulgabat. [12] Ceterum infracta paulatim potentia matris delapso Nerone in amorem libertae, cui vocabulum Acte fuit, simul adumptis in conscientiam [М.] Othone et Claudio Senecione, adulescentulis Decoris, quorum Otho familia consulari, Senecio liberto Caesaris patre genitus. ignara matre, dein frustra obnitente, penitus inrepserat per luxum et ambigua secreta, ne Senioribus quidem principis amicis adversantibus, muliercula nulla cuiusquam iniuria cupidines principis explente, quando uxore ab Octavia, nobili quidem et probitatis spectatae, fato quodam, an quia preвалентное inlicita, abhorrebat, metuebaturque, ne in stupra feminarum inlustrium prorumperet, si illa libidine prohiberetur. [13] Sed Agrippina libertam aemulam, nurum ancillam aliaque eundem in modum muliebriter fremere, neque paenitentiam filii aut satietatem opperiri, quantoque foediora exprobrabat, acrius accendere, donec vi amoris subactus exueret obsequium in matrem seque [Se]necae разрешений, ex cuius familibus Анней Серен симуляция любви к любви и свободе примас адулесцентис купидины velaverat praebueratque nomen, ut quae Princeps futim mulierculae tribuebat, ille palam largiretur. tum Agrippina versis artibus per blandimenta iuvenem adgredi, suum potius Cubaculum ac sinum Offerre contegendis quae prima aetas et summa fortuna expeterent. quin et Fatebatur Intempestivam Severitatem et Suarum Opum, Quae Haud Procul Imperatoriis Aberant, Copias Tradebat, ut Nimia Nuper Coercendo Filio, Ita rursum Intemperanter demissa. quae mutatio neque Neronem fefellit, et proximi amicorum metuebant orabantque Cavere insidias mulieris semper atrocis, tum et falsae. forte illis diebus Caesar Inspecto Ornatu, quo principium coniuges ac родительские сияющие, deligit vetem et gemmas misitque donum matri, nulla parsimonia, cum praecipua et cupita aliis предварительная отсрочка. Если Агриппина не научит его культу, то sed ceteris arceri proclamat et divire filium, quae cuncta ex ipsa haberet. [14] Nec defuere qui in deterius reference. et Nero infensus iis, quibus superbia muliebris innitebatur, demovet Pallantem cura rerum, quis a Claudio impositus velut arbitium regni agebat; ferebaturque, degrediente eo magna prosequentium multitudine, non абсурдный dixisse ire Pallantem, ut eiuraret. здравомыслящий человек Паллас, не cuius facti in praeteritum interrogaretur paresquerationes cum re publica haberet. Praeceps posthac Agrippina ruere aderrorem et minas, neque principis auribus abstinere, quo minus testaretur Adultum iam esse Britannicum, veram dignamque stirpem suscipiendo patris imperio, quod insitus et усыновление per iniurias matris exerceret. non abnuere se, quin cuncta infelicis domus Mala Patefierent, suae in primis nuptiae, suum veneficium: id solum diis et sibi provisum, quod viveret privignus. итурам cum illo в кастре; audiretur hinc Germanici filia, in[de] debilis Burrus et exul Seneca, trunca scilicet manu et Professoria lingua Generis Humani, режим expostulantes. одновременно намеренно манус, adgerere probra, consecratum Claudium, inferno[s] Silanorum manes invocare et tot inrita facinora. [15] Turbatus his Nero et propinquo die, quo quartum decimum aetatis annum Britannicus explebat, volutare secum modo matris richiam, modo ipsius indolem, [le]vi quidem Experimento nuper cognitam, quo tamen Favorem late Quesivisset. fetis Saturno diebus inter alia aequalium ludicra regnum lusu sortientium Evenerat ea sors Neroni. igitur ceteris diversa nec ruborem adlatura: ubi Britannico iussit exsurgeret Progressusque in medium cantum aliquem inciperet, inrisum ex eo sperans pueri sobrios quoque convictus, nedum temulentos ignorantis, ille Constanter exorsus est carmen, quo evolutum eum sede patria rebusque summis сигнификабатур. unde orta miseratio, манифестация quia dissimulationem nox et lascivia exemerat. Nero intellecta invidia odium намеренно; Urgentibusque Agrippinae minis, quia nullum Crimen neque iubere caedem fratris palam audebat, occulta molitur pararique venenum iubet, министр Поллион Iulio praetoriae cohortis tribuno, cuius cura attinebatur Damnata veneficii nomine Locusta, multa scelerum fama. nam ut proximus quisque Britannico neque fas neque fidem pensi haberet, olim provisum Erat. primum venenum ab ipsis educatoribus accepit, tramisitque exsoluta alvo parum validum, sive темпераментум inerat, ne statim saeviret. Сед Неро Ленти Скелерис Импатиенс Минитари Трибуно, iubere Supplicium Veneficae, Quod, Dum слухем respiciunt, Dum Parant Defensiones, Securitatem Morarentur. promittentibus dein tam praecipitem necem, quam si Ferro urgeretur, Cubiculum Caesaris iuxta decoquitur вирус cognitis antea venenis Rapidum. [16] Mos habebatur principum liberos cum ceteris idem aetatis nobilibus sedentes vesci in adspectu propinquorum propria et parciore mensa. illic epulante Britannico, quia cibos potusque eius delectus ex ministris gustu explorabat, ne omitteretur institutum aut utriusque morte proderetur scelus, talis dolus repertus est. innoxia adhuc ac praecalida et libata gustu potio traditur Britannico; dein, postquam fervore aspernabatur, frigida in aqua adfunditur venenum, quod ita cunctos eius artus pervasit, ut vox pariter et Spiritus [eius] raperentur. trepidatur acircedentibus, diffugiunt unpridentes: at quibus altior intellectus,resistunt defixi et Neronem intuentes. ille ut Erat Reclinis et nescio similis, solitum ita ait per comitialem morbum, quo prima ab infantia adflictaretur Britannicus, et redituros paulatim visus sensusque. у Агриппины[е] есть страх, ea consternatio mentis, quamvis vultu premeretur, emicuit, ut perinde ignaram fuisse [quam] Octaviam sororem Britannici constiterit: quippe sibi supremum auxilium ereptum et parricidii exemplum intellegebat. Octavia quoque, quamvis rudibus annis, dolorem caritatem omnes adfectus abscondere Didicerat. ita post breve Silentium Repetita Convivii Laetitia. [17] Nox eadem necem Britannici et rogum coniunxit, proviso ante funebri paratu, qui modicus fuit. in Campo Tamen Martis sepultus est, adeo turbidis imbribus, ut vulgus iram deum portendi crediderit adversus facinus, cui plerique etiam hominum ignoscebant, antiquas fratrum discordias et insociabile regnum aestimantes. tradunt plerique eorum temporum scriptores crebris ante exitium diebus inlusum isse pueritia [e] Britannici Neronem, ut iam non praematura neque saeva mors vieri queat, quamvis inter Sacra Mensae, ne tempore quidem ad complexum sororum dato, ante oculos inimici propata sit in Illum Supremum Claudiorum sanguinem stupro prius quam veneno pollutum. festinationem exsequiarum edicto Caesar Defense, id a maioribus institutum Referens, subtrahere oculis acerba funera neque laudationibus aut pompa detinere. ceterum et sibi amisso fratris auxilio reliquas spes in re publica sitas, et tanto magis fovendum patribus populoque principem, qui unus superesset e familia summum ad fastigium genita. [18] Exim largitione potissimos amicorum auxit. не может быть исключено, что спорные мнения тяготеют к рекламе, quod domos Villas id temporis quasi praedam divisissent. alii necessitatem adhibitam credebant a principe, sceleris sibi conscio et veniam sperante, si largitionibus validissimum quemque obstrinxisset. At matris ira nulla munificentia leniri, sed amplecti Octaviam, crebra cum amicis secreta habere, super ingenitam avaritiam undique pecunias quasi in subsidium corripiens, tribunos et centuriones comiter excipere, nomina et virtutes nobilium, qui etiam tum supererant, in Honore Habere, quasi quaereret ducem et partes. cognitum id Neroni, excubiasque militares, quae ut coniugi imperatoris olim, tum ut matri servabantur, et Germanos nuper eundem [in] Honorem custodes additos digredi iubet. ac ne coetu salutantium частый Aretur, separat domum matremque Transfert in eam, quae Antoniae fuerat, quotiens ipse illuc ventitaret, saeptus turba centurionum et post breve osculum digrediens. [19] Nihil rerum Mortalium Tam Instabile Ac Fluxum est Quam Fama Potentiae Non Sua Vi Nixa[e]. statim relictum Agrippinae Limen: Nemo Solari, Nemo Adire Praeter Paucas Feminas, amore an odio incertas. ex quibus Erat Iunia Silana, quam matrimonio C. Sili a Messalina depulsam supra rettuli, insignis Genere forma lascivia, et Agrippinae diu percara, mox occultis inter eas offensionibus, quia Sextium Africanum nobilem iuvenem a nuptiis Silanae, сдерживающий Агриппину, impudicam et vergentem annis dictitans, non ut Africanum sibi seponeret, sed ne opibus et Orbitate Silanae maritus poteretur. illa spe ultionis oblata parat Accusatores ex clientibus suis Iturium et Calvisium, non vetera et saepius iam Audita deferens, quod Britannici mortem lugeret aut Octaviae iniurias evulgaret, sed destinavisse eam Rubellium Plautum, per maternam originem pari ac Nero gradu a divo Augusto, ad res novas extollere coniugioque eius et imperio rem publicam rursus вторгшийся. haec Iturius et Calvisius Atimeto, Domitiae Neronis amitae liberto, aperiunt. qui laetus oblatis (quippe inter Agrippinam et Domitiam infensa aemulatio exercebatur) Paridem histrionem, libertum et ipsum Domitiae, impulit ire owne Crimenque atrociter deferre. [20] Provecta nox Erat et Neroni per vinolentiam trahebatur, cum ingreditur Paris, solitus alioquin id temporis luxus principis намерения, sed tunc compositus ad maestitiam, expositoque indicii ordine ita audientem exterret, ut not tantum matrem Plautumque interficere, sed Burrum etiam demovere praefectura destinaret, tamquam Agrippinae gratia proectum et vicem reddentem. Fabius Rusticus auctor est scriptos esse ad Caecinam Tuscum codicillos, mandata ei praetoriarum cohortium cura, sed ope Senecae dignationem Burro retentam. Plinius et Cluvius nihil dubitatum de fide praefecti Referunt. вменяемый Фабий склонен к похвалам Сенека, cuius amicitia floruit. nos consensum auctorum secuturi, quae diversa prodiderint, sub nominibus ipsorum trademus. Nero trepidus et interficiendae matris avidus non prius Differentri potuit, quam Burrus necem eius promitteret, si facinoris coargueretur; sed cuicumque, nedum parenti defensionem tribuendam; nec accusatores adesse, sed vocem unius [et] ex inimica domo adferri: reputare[t] tenebras et vigilatam convivio noctem omniaque temeritati et inscitiae propiora. [21] Sic lenito principis metu et luce orta itur ad Agrippinam, ut nosceret obiectasolveretque vel poenas lueret. Burrus iis mandatis Seneca coram fungebatur; aderant et ex libertis arbiti sermonis. deinde a Burro, postquam crimina et auctores exposuit, minaciter actum. et Agrippinaferociae memor «non miror» inquit, «Silanam numquam edito partu matrum adfectus ignotos habere; aut mihi infamia parricidii aut Caesari conscientia subeunda est. nam Domitiae inimicitiis gratias agerem, si benevolentia mecum in Neronem meum certaret: nunc per concubinum Atimetum et histrionem Paridem quasi scaenae fabulas componit, Baiarum suarum piscinas extollebat, cum meis consiliis. усыновление и др. proconsulare ius et designatio consulatus et cetera apiscendo imperio praepararentur. aut exsistat qui cohortes in urbe temptatas, qui provinciarum fidem labefactatam, denique servos vel libertos ad scelus corruptos arguat. Vivere ego Britannico potiente rerum poteram? Ac si Plautus aut quis alius rem publicam iudicaturus obtinuerit, desunt scilicet mihi обвинители, qui non verba impatency caritatis aliquando incauta, sed ea crimina obiciant, quibus nisi a filio absolvi non possim». commotis qui aderant ultroque Spiritus eius mitigantibus, коллоквиум filii exposcit, ubi nihil pro невиновность, квази diffideret, nec [de] beneficiis, квази exprobraret, disseruit, sed ultionem in delatores et praemia amicis obtinuit. [22] Praefectura annonae Faenio Rufo, cura ludorum, qui a Caesare parabantur, Arruntio Stellae, Aegyptus C[audio] Balbillo Permittuntur. Сирия P. Anteio destinata; sed variis mox artibus elusus, ad postremum in urbe retentus est. в Силане in exilium acta; Calvisius quoque et Iturius relegantur; de Atimeto supplicium sumptum, validiore apud libidines principis Paride, quam ut poena adficeretur. Plautus ad praesens Silentio Transmissus est. [23] Deferuntur dehinc consensisse Pallas ac Burrus, ut Cornelius Sulla claritudine Generis et adfinitate Claudii, cui per nuptias Antoniae generat, ad imperium vocaretur. eius Accusationis auctor extitit Paetus quidam, exercendis apud aerariumsectionibus famosus et tum vanitatis манифест. nec tam grata Pallantis Invincia Quam gravis Superbia Fuit: Quippe Nominatis Libertis Eius, quos Conscios Haberet, Answerit Nihil umquam Se Domi Nisi Nutu Aut Manu Significasse, vel, Si plura DemonStranda Essent, scripto Usum, ne Vocem Consociaret. Burrus quamvis reus inter iudices sendentiam dixit. exiliumque accusatori inrogatum et tabulae exustae sunt, quibus oblitterata aerarii nomina retrahebat. [24] Fine anni statio cohortis adsidere ludis solita demovetur, quo maior видов libertatis esset, utque миль theatrali licentiae non permixtus incorruptior ageret et plebes смеет экспериментировать, amotis custodibus скромный retineret. urbem Princeps lustravit ex responso haruspicum, quod Iovis ac Minervae aedes de caelo tactae erant. [25] Q. Volusio P. Scipione consulibus otium foris, foeda domi lascivia, qua Nero itinera urbis et lupanaria et deverticula Veste servili in dissimulationem sui compositus pererrabat, comitantibus qui raperent venditioni exposita et obviis vulnera inferrent, adversus ignaros adeo, ut ipse quoque exciperet ictus et ore praeferret. deinde ubi Caesarem esse, quigrasaretur, pernotuit augebanturque iniuriae adversus viros feminasque insignes, et quidam permissa semel licentia sub nomine Neronis inulti propriis cum globis eadem exercebant, in modum captivitatis nox agebatur; Iuliusque Montanus senatorii ordinis, sed qui nondumhonorem capessisset, congressus forte per tenebras cum principe, quia vim temptantem acriter reppulerat, deinde adgnitum oraverat, quasi exprobrasset mori adactus est. qui rixarum initia modica et quasi privata sinerent; si a laesis validius ageretur, Arma Inferebant. ludicram quoque licentiam et fautores histrionum velut in proelia Convertit imunitate et praemiis atque ipse occultus et plerumque coram prospectans, donec discordi populo et gravioris motus Terrere Non aliud remedium repertum est quam ut histriones Italia pellerentur mique theatro rursum adsideret. [26] Per idem tempus actum в сенате мошенничества либерторум, efflagitatumque ut adversus Male заслуги отозванной свободы патронис дартур. nec deerant qui censerent, sed consules, reportem incipere non ausi ignaro principe, perscripsere tamen consensum senatus. ille a actor Commissionis Fieret, . . . ut inter paucos et cententiae diversos, quibusdam colitam libertate inreverentiam eo prorupisse frementibus, [ut] vine an aequo cum патронис iure agerent [sententiam eorum] консультант, ac verberibus manus ultro намеренный, дерзкий vel poenam suam ipsi suadentes. quid enim aliud laeso патроно concessum, quam ut c[ent]esimum ultra lapidem in oram Campaniae libertum releget? ceteras actiones promiscas et pares esse: tribuendum aliquod telum, quod sperni nequeat. nec Grave Manu Missis per idem obsequium retinendi libertatem, per quod adsecuti sint: at criminum манифесты, заслуги ad servitutem retrahi, ut metu coerceantur, quos beneficia non mutavissent. [27] Disserebatur contra: paucorum culpam ipsis exitiosam esse debere, nihil universorum iuri derogandum; quippe late fusum id corpus. hinc plerumque tribus decurias, Ministryia magistratibus et sacerdotibus, cohortes etiam in urbe conscriptas; et plurimis equitum, plerisque senatoribus non aliunde originem trahi: si separentur libertini, манифест перед пенуриам ingenuorum. Non frustra maiores, cum dignitatem ordinum divent, libertatem in communi posuisse. quin et manu mittendi duas виды institutas, ut relinqueretur paenitentiae aut novo beneficio locus. quos vindicta патронус нон либераверит, велют винкло сервитутис аттинери. dispiceret quisque Merita tardeque concederet, quod datum non adimeretur. haec cententia valuit, scripsitque Caesar senatui, privatim expenderent causam libertorum, quotiens a патронис аргументрентур; в коммуне nihil derog[ar]ent. nec multo post ereptus amitae libertus Paris quasi iure Civili, Non sine Infamia Principis, cuius iussu perpetratum ingenuitatis iudicium Erat. [28] Manebat nihilo minus quaedam imago rei publicae. nam inter Vibullium praetorem et plebei tribunum Antistium ortum certamen, quod immodestos fautores histrionum et a praetore in vincla ductos tribunus omitti iussisset. comprobavere patres, incusata Antistii licentia. одновременно запрещать трибуны преторума и консульство преперере aut vocare ex Italia, cum quibus lege agi posset. addidit L. Piso назначенный консул, ne quid inter domum pro potestate adverterent, neve multum ab iis dictam quaestores aerarii in publicas tabulas ante quattuor mense Referrent; medio temporis contra dicere liceret, deque eo consules staticent. cohibita artius et aedilium potestas statutumque, Quantum Curules, Quantum plebei pignoris caperent vel poenae Inrogarent. et Helvidius Priscus tr[ibunus] pl[ebis] adversus Obultronium Sabinum aerarii quaestorem contiones proprias exercuit, tamquam ius hastae adversus inopes inclementer ageret. Dein Princeps curam tabularum publicarum a quaestoribus ad praefectos transtulit. [29] Разнообразие среды обитания с изменениями в форме жизни. нам Август сенатор разрешил делигере префектос; deinde ambitu suffragiorum подозреваемый, sorte ducebantur ex numero praetorum qui praeessent. neque id diu mansit, quia sors deerrabat ad parum idoneos. tum Claudius Quaestores rursum imposuit, iisque, ne metu offensionum segnius consulerent, extra ordinem Honores Promisit: sed deerat robur aetatis eum primum magistratum capessentibus. igitur Nero praetura perfunctos et experientia probatos delegit. [30] Damnatus isdem consulibus Vipsanius Laenas ob Sardiniam provinciam avare habitam; absolutus Cestius Proculus repetundarum Cretensibus Accusantibus. Клодий Квириналис, quod praefectus remigum, qui Ravennae haberentur, velut infimam nationalum Italiam luxuria saevitiaque adflictavisset, veneno Damationem Anteiit. Caninius Rebi[l]us, ex primoribus peritia legum et pecuniae Magnitudine, Cruciatus aegrae senectae Misso Per кроваво-красные истечения, Haud Creditus Sufficere Ad Constantiam Sumendae mortis, Ob libidines Muliebriter Infamis. at L. Volusius egregia fama concessit, cui tres et noaginta anni spatium vivendi praecipuaeque opes bonis artibus, inoffensa tot imperatorum [a]micitia fuit. [31] Nerone iterum L. Pisone consulibus pauca memoria digna Evenere, nisi cui libeat laudandisfundamentis et trabibus, quis molem amphitheatri apud Campum Martis Caesar exstruxerat, vollumina implere, cum ex dignitate populi Romani repertum sit res inlustres annalibus, talia diurnis urbis actis мандаре. ceterum Coloniae Capua atque Nuceria additis ветеранис фирматае сант, plebeique congiarium Quadrigeni nummi viritim data, et sestertium Quadringenties aerario inlatum est ad retinendam populi fidem. vectigal quoque quintae et vicesimae venalium mancipiorum remissum, specie magis quam vi, quia, cum venditor pendere iuberetur, in partem pretii emptoribus adcrescebat. et [e]dixit Caesar, ne quis magistratus aut procurator in provincia, [quam] obtineret, spectaculum Gladiatorum aut Ferarum aut quod aliud ludicrum ederet. нам анте нон минус тали largitione quam corripiendis pecuniis subiectos adfligebant, dum, quae libidine deliquerant, ambitu propugnant. [32] Factum et senatus Consultum ultioni iuxta et securitati, ut si quis a suis servis interfectus esset, ii quoque, qui testamento manu Missi sub eodem tecto mansissent, inter servosupplicia penderent. redditur ordini Lurius Varus consularis, avaritiae criminibus olim perculsus. et Pomponia Graecina insignis femina, [A.] Plautio, quem ovasse de Britannis rettuli, nupta ac superstitionis externae rea, mariti iudicio permissa. isque prisco instituto propinquis coram de capite famaque coniugis cognovit et insontem nuntiavit. longa huic Pomponiae aetas et continua tristitia fuit. нам пост Юлиама Друзи Филиам доло Мессалины interfectam per Quadraginta Annos нон культу ниси lugubri, нон анимо ниси maesto egit; idque illi imperitante Клаудио безгрешен, mox ad gloriam vertit. [33] Idem annus plures reos habuit. quorum P. Celerem Accusante Asia, quia absolvere nequibat Caesar, traxit, senecta donec mortem obiret; нам Celer interfecto, ut memoravi, Silano pro consule magnitudine sceleris cetera flagitia obtegebat. Cossutianum Capitonem Cilices detulerant, maculosum foedumque et idem ius audaciae in provincia ratum, quod in urbe exercuerat; sed pervicaci обвинение в конфликте после временной защиты упускает ac lege repetundarum Damnatus est. pro Eprio Marcello, a quo Lyci[i] res repetebant, eo usque ambitus praevaluit, ut quidam accusatorum eius exilio multarentur, tamquam insonti periculum fecissent. [34] Nerone tertium consule simul ini[i]t consulatum Валерий Мессала, cuius proavum, oratorem Corvinum, divo Augusto, abavo Neronis, colegam in eo[dem] magistratu fuisse pauci iam senum meminerant. sed nobili familiae Honor auctus est oblatis in Singulos annos quingenis sestertiis, quibus Messala paupertatem innoxiam sustentaret. Аурелио quoque Cottae et Haterio Antonino annuam pecuniam statuit Princeps, quamvis per luxum avitas opes dissipassent. Eius anni principio mollibus adhuc initiis prolatatum inter Parthos Romanosque de obtinenda, Армения bellum acriter sumitur, quia nec Vologaeses sinebat fratrem Tiridaten dati a se regni expertem esse aut Aliae id potentiae donum habere, et Corbulo dignum magnitudine populi Romani rebatur parta olim a Lucullo Рецепт Помпейок. ad hoc Armenii ambigua fide utraque Arma Invitabant, situ terrarum, similitudine morum Partthis propiores conubiisque permixti ac libertate ignota illuc magis [ad servitium] inclinantes. [35] Sed Corbuloni plus molis adversus ignaviam militum quam contra perfidiam hostium Erat: quippe Сирия трансмотае легионес, темп лонга сегнес, муниа касторум эгерриме толерабант. satis constitit fuisse in eo exercitu ветеранос, qui non Stationem, non vigilias inissent, vallum fossamque quasi nova et mira viserent, sine galeis, sine loricis, nitidi et quaestuosi, милиция за oppida expleta. igitur dimissis, quibus senectus aut valitudo adversa Erat, дополнение petivit. et habiti per Galatiam Cappadociamque dilectus, adiectaque ex Germania legio cum equitibus alariis et peditatu cohortium. retentusque omnis exercitus sub pellibus, quamvis hieme saeva adeo, ut obducta glacie nisi effossa humus tenoriis locum non praeberet. ambusti multorum artus vi frigoris, et quidam inter excubias exanimati sunt. adnotatusque миль, qui fascem lignorum gestabat, ita praeriguisse manus, ut oneri adhaerentes truncis brachiis решающий. ipsecultu[l]evi, capite intecto, in agmine, inlaboribus frequens adesse, laudem strenuis, solacium инвалидис, exemplum omnibus ostendere. dehinc, quia duritia caeli militiaeque multi abnuebant deserebantque, remedium severitate quaesitum est. nec enim, ut in aliis exercitibus, primum alterumque delictum venia prosequebatur, se qui Signa reliquerat, statim capite poenas luebat. idque usu salubre et misericordia melius apparuit: quippe pauciores illa castra deseruere quam ea, in quibus ignoscebatur. [36] Временный Corbulo legionibus внутри кастры габитис, сделанный в подростковом возрасте, диспозитический для idoneos locos cohortibus auxiliariis, ne pugnam Priores auderent praedicit. curam praesidiorum Паччо Орфито прими пили Honore Perfuncto Mandat. является quamquam incautos barbaros et bene gerendae rei casum Offerri Scripserat, tenere se munimentis et maiores copyas opperiri iubetur. sed rupto imperio, postquam paucae e proximis castellis turmae advenerant pugnamque imperitia poscebant, congressus cum hostefunditur. et Damno Eius Exterriti qui Subsidium Ferre Debuerant, Sua Quisque in Castra Trepida Fuga Rediere. quod graviter Corbulo accepit increpitumque Pac[c]ium et praefectos militesque ridee extra vallum iussit; inque ea contumelia detenti nec nisi precibus universi exercitus exsoluti sunt [37] У Тиридата super proprias clientelas ope Vologaesi fratris adiutus, нон фуртим ям, sed palam bello infensare Armym, quosque fidos nobis rebatur, depopulari, et si copyiae contra ducerentur, eludere hucque et illuc volitans plura fama quam pugna exterrere. igitur Corbulo, quaesito diu proelio frustra habitus et exemplo hostiumcircerre bellum coactus, dispertit vires, ut legati praefectique diversos locos pariter, вторгшийся. simul regem Antiochum monet proximas sibi praefecturas petere. нам Фарасман интерфекто филио Радамисто квази продиторе, quo fidem in nos testaretur, vetus adversus Armenios odium Promptius Exercebat. tuncque primum inlecti Moschi, gens ante alias socia Romanis, avia Armeniae incursavit. ita consilia Tiridati in contrarium vertebant, mittebatque oratores, qui suo Parthorumque nomine expostularent, cur datis nuper obsidibus redintegrataque amicitia quae novis quoque beneficiis locum aperiret, vetere Armae owne depelleretur. ideo nondum ipsum Volgaesen commotum, quia causa quam vi agere mallent; Sin perstaretur in bello, non defore Arsacidis virtutem fortunamque saepius iam clade Romana expertam. ad ea Corbulo, satis comperto Volgaesen dedeione Hyrcaniae attineri, suadet Tiridati precibus Caesarem adgredi: posse illi regnum stabile et res incruentas contingere, si omissa spe longinqua et sera praesentem potioremque sequeretur. [38] Placitum dehinc, qui commeantibus in vicem nuntiis nihil in summa[m] pacis proficiebatur, calloquio ipsorum tempus locumque destinari. mille equitum praesidium Tiridates adfore sibi dicebat; Quantum Corbuloni cuiusque Generis Militum Adsisteret, Non Stature, Dum positis loricis et Galeis in Faciem pacis veniretur. Cuicumque Mortalium, nedum veteri et provido duci, barbarae astutiae patuissent: ideo artum inde numerum finiri et hinc maiorem Offerri, ut dolus pararetur; нам equiti sagittarum usu exercito si обнаружить тела obicerentur, nihil profuturam multitudinem. dissimulato tamen intellectu rectius de iis, quae in publicum consulerentur, totis exercitibus coram dissertaturos responseit. locumque delegit, cuius pars altera colles erant clementer adsurgentes accipiendis peditum ordinibus, pars in planitiem porrigebatur ad explicandas equitum turmas. dieque pacto Prior Corbulo socias cohortes et auxilia regum pro cornibus, medio sextam legionem constituit, cui accita per noctem aliis ex castris tria milia tertianorum permiscuerat, una cum aquila, quasi eadem legio spectaretur. Тиридат вергенте ям умираю от адститита, унде види магис, квам аудири поссет. ita sine congressu dux Romanus abscedere militem sua quemque in castra iubet. [39] Подозреваемые в мошенничестве, quia plura simul in loca ibatur, sive ut commeatus nostros Pontico mari et Trapezunte oppido adventantes interciperet, prope diskedit. sed neque commeatibus vim facere potuit, quia per montes ducebantur praesidiis nostris insessos, et Corbulo, ne inritum bellum traheretur utque Armenios ad sua defenda cogeret, exscindere parat castella, sibique quod validissimum in ea praefectura, cognomento Volandum, sumit; минора Корнелио Флакко легато и Insteio Capitoni castrorum praefecto mandat. tum,circumspectis munimentis et quae expugnationi idonea provisis, hortatur milites, ut hostem vagum neque paci aut proelio paratum, sed perfidiam et ignaviam fuga contentem exuerent sedibus gloriaeque pariter et praedae consulerent. tum Quadripertito exercitu hos in testudinem conglobatos subruendo vallo inducit, alios scalas moenibus admovere, multos tormentis face et hastas incutere iubet. libritoribus Funditoribusque Attributus Locus, unde Eminus Irones Torrentrent, ne Qua Pars Subsidium Laborantibus Ferret Pari Unique Metu. tantus inde ardor certantis exercitus fuit, ut intra tertiam diei partem nudati propugnatoribus muri, obices portarum subversi, capta escensu munimenta omnesque puberes trucidati sint, nullo milite amisso, paucis admodum vulneratis. et imbelle vulgus sub corona venundatum, reliqua praeda victoribus cessit. pari fortuna legatus ac praefectus usi sunt, tribusque una die castellis expugnatis cetera Terrere et alia sponte incolarum in deditionem veniebant. unde orta fiducia caput gentis Artaxata adgrediendi. nect tamen proximo itinere ductae legiones, qua si amnem Araxen, qui moenia adluit, ponte transgrederentur, sub ictum dabantur: procul et latioribus vadis transiere. [40] У Тиридата pudore et metu, ne, si concessisset obsidioni, nihil opis in ipso videretur, si prohiberet, impeditis locis seque et equestres copias inligaret, statuit postremo ostendere aciem et dato die proelium incipere vel Simulatione fugae locum Fradi parare. igitur repente agmen Romanumcircfundit, non ignaro duce nostro, qui viae pariter et pugnae composuerat exercitum. Latere dextro tertia legio, sinistro sexta incedebat, mediis decimanorum delectis; recepta inter ordines impedimenta, et tergum mille equites tuebantur, quibus iusserat, ut Instantibus comminus resterent, refugos non sequerentur. in cornibus pedes sagittarius et cetera manus equitum ibat, productior cornu sinistro per ima collium, ut, si hostis intravisset, fronte simul et sinu exciperetur. adultare ex diverso Tiridates, non usque ad ictum teli, sed tum minitans, tum specie trepidantis, si laxare ordines et diversos consectari posset. ubi nihil temeritate solutum, nec amplius quam decurio equitum audentius Progressus et sagittis confixus ceteros ad obsequium exemplofirmaverat, propinquis tam tenebris abscessit. [41] Et Corbulo castra in loco Metatus, an expeditis legionibus nocte Artaxata pergeret obsidioquecircdaret agitavit, concessisse illuc Tiridaten ratus. dein postquam exploratores attulere longinquum regis iter et Medi an Albani peterentur incertum, lucem opperitur, praemissaque levi[s] Armatura, quae muros interim ambiret oppugnationemque eminus inciperet. sed oppidani portis sponte patefactis se suaque Romanis permisere. quod salutem ipsis tulit; Artaxatis ignis immissus deletaque et Solo aequata sunt, qui nec teneri [poterant] sine valido praesidio ob Magnitudinem moenium, nec id nobis virium Erat, quodfirmando praesidio et capessendo bello diveretur, vel, si integra et incustodita relinquerentur, nulla in eo utilitas aut Слава, что важно. adicitur miraculum velut numine oblatum: nam cuncta [extra tectis] hactenus sole inlustria fuere; покайтесь, что я совершу cinebatur ita atra nube coopertum fulgoribusque Discretum est, но квази infensantibus deis exitio tradi crederetur. Ob haec consal[ut]atus императора Нерона, et senatus Consulto Supplicationes Hawaii, statuaeque et arcus et continui consulatus principi, utque inter festos Referretur dies, quo patrata victoria, quo nuntiata, quo relatum de ea esset, aliaque in andem formam decernuntur, adeo modum egressa, ut C. Кассий де ceteris Honoribus Adsensus, если вы про благосклонны к судьбе этих великих агентов, ne totum quidem annum pupplicationibus sufficere disseruerit, eoque oportere dividi sacros et negotiosos dies, quis divina colerent et humana not inpedirent. [42] Variis deinde casibus iactatus et multorum odia meritus reus, haud tamen sine invidia Senecae Damnatur. это fuit Publius Suillius, imperitante Claudio terribilis ac venalis etmutate temporum Non Quantum Inimici Cuperent Demissus Quique Se Nocentem videri Quam Supplicem Mallet. eius opprimendi gratia repetitum credebatur senatus Consultum poenaque Cinciae legis adversum eos, qui pretio causas oravissent. nec Suillius questu aut exprobratione abstinebat, praeterferociam animi extrema senecta liber et Senecam increpans infensum amicis Claudii, sub quo iustissimum exilium pertulisset. simul studiis inertibus et iuvenum imperitiae suetum livere iis, qui beautifulam et incorruptam eloquentiam tuendis civibus exercerent. se quaestorem Germanici, Illum Domus Eius Adulterum Fuisse. an gravius aestimandum sponte судебный процесс praemium честные оперы adequi quam corrumpere cabula principum feminarum? qua sapientia, quibus philosophorum praeceptis внутри четырехлетнего царства amicitiae ter milies sestertium paravisset? Romae testamenta et orbos velut indagine eius capi, Italiam et provincias immenso faenore hauriri: at sibi Labore Quesitam et modicam pecuniam esse. Crimen, Periculum, omnia potius toleraturum, quam veterem ac domi partam dignationem subitae felicitati submittere[t]. [43] Nec deerant qui haec isdem verbis aut versa in deterius Senecae deferrent. repertique Accusatores direptossocias, cum Suillius provinciam Asiam regeret, ac publicae pecuniae peculatum detulerunt. mox, quia inquisitionem annuam impetraverant, brevius visum [sub] Urbana Crimina Incipi, quorum obvii testes erant. ii acerbitate Accusationis Q. Pomponium ad necessitatem belli Civilis Detrusum, Юлиам Друзи Филиам Сабинамке Поппеам ad mortem actas et Valerium Asiaticum, Lusium Saturninum, Cornelium Lupumcircventos, iam equitum Romanorum agmina Damnata omnemque Claudii saevitiam Suillio obiectabant. ille nihil ex his sponte susceptum, sed principi paruisse defebat, donec eam orationem Caesar cohibuit, compertum sibi references ex commentariis patris sui nullam cuiusquam обвинение ab eo coactam. tum iussa Messalinae praetendi et labare defensio: cur enim neminem alium delectum, qui saevienti impudicae vocem praeberet? puniendos rerum atrocium ministros, ubi pretia scelerum adepti scelera ipsa aliis delegent. igitur adempta bonorum parte (nam filio et nepti pars concedebatur eximebanturque etiam quae testamento matris aut aviae acceperant) на островах Балеарских островов pellitur, не в ipso дискриминации, не после проклятия fractus animo; Ferebaturque copiosa et molli vita secretum illud toleravisse. filium eius Nerullinum adgressis Accusatoribus per Invidiam Patris et Crimina Repetundarum, Intercessit Princeps Tamquam satis Expleta ultione. [44] Per idem tempus Octavius Sagitta plebei tribunus, Pontiae mulieris nuptae amore vaecors, ingentibus donis прелюбодей и mox, ut omitteret maritum, emercatur, suum matrimonium promittens ac nuptias eius pactus. sed ubi mulier vacua fuit, nectere moras, adversam patris voluntatem causari repertaque spe ditioris coniugis promissa exuere. Octavius contra modo завоевани, modo minitari, famam perditam, pecuniam исчерпаны obtestans, denique salutem, quae sola reliqua esset, cultural eius разрешено. ac postquam spernebatur, noctem unam ad solacium poscit, qua delenitus modum in posterum adhiberet. statuitur nox, et Pontia consciae ancillae custodiam cabuli mandat. ille uno cum liberto Ferrum Veste occultum infert. tum, ut adsolet in amore et ira, iurgia preces, exprobratio satisfactio, et pars tenebrarum libidini seposita; ea quasi incensus nihil metuentem Ferro Transverberat et Adcurrentem Ancillam Vulnere Absterret Cubiculoque Prorumpit. Postera die Manifesta Caedes, Haud ambiguus Percussor; quippe mansitasse una убедитьbatur. sed libertus suum Illud Facinus Profiteri, Se Patoni Iniurias ultum esse. commoveratque quosdam magnitudine exempli, donec ancilla ex vulnere refecta verum aperuit. postulatusque apud consules a patre interfectae, postquam tribunatu abierat, sendentia patrum et lege de sicariis осуждают. [45] Non minus insignis eo anno impudicitia magnorum rei publicae malorum initium fecit. Erat in civitate Sabina Poppaea, T. Ollio patre genita, sed nomen avi materni sumpserat, inlustri memoria Poppaei Sabini consularis et Triumphali Decore Praefulgentis; nam Ollium Honoribus Nondum Functum Amicitia Seiani Pervertit. huic mulieri cuncta alia fuere praeter fairum animum. quippe mater eius, aetatis suae feminas pulchritudine supergressa, gloriam pariter et formam dederat; Opes Claritudine Generis достаточно. sermo comis nec абсурдный изобретатель. скромность Praeferre et lascivia uti; Rarus in publicum egressus, idque velata parte oris, ne satiaret adspectum, vel quia sic decebat. famae numquam pepercit, maritos et Adulteros non distinguens; neque adfectui suo aut Aliino Obnoxia, unde utilitas ostenderetur, иллюстрирует перенос либидина. igitur Agentem EAM в браке Руфри Криспи[ni] equitis Romani, ex quo filium genuerat, Otho pellexit iuventa ac luxu et quia flagrantissimus in amicitia Neronis habebatur. nec mora quin несовершеннолетняя супружеская измена. [46] Otho sive amore incautus laudare formam Elegantiamque uxoris apud principem, sive ut accenderet ac, si eadem femina potirentur, id quoque vinculum potentiam ei adiceret. saepe Auditus est consurgens e convivio Caesaris seque ire ad illam, sibi concessam dictitans nobilitatem pulchritudinem, vota omnium et gaudia felicium. его atque talibus inritamentis non longa cunctatio interponitur, sed Accepto aditu Poppaea primum per blandimenta et artes valescere, imparem cupidini et forma Neronis captam simulans; mox acri iam principis amore ad superbiam vertens, si ultra unam alteramque noctem attineretur, nuptam esse se dictitans, nec posse matrimonium omittere, devinctam Othoni per genus vitae, quod nemo adaequaret: illum animo etcultu Magnificum; ibi se summa fortuna digna visere. в Неронеме, paelice ancilla et aduetudine Actes devinctum, nihil e contubernio servili nisi abiectum et sordidum traxisse. deicitur familitate sueta, post congressu et comitatu Otho, et ad postremum, ne in urbe aemulatus ageret, provinciae Lusitaniae praeficitur; Ubi Usque Ad Civilia Arma Non Ex Priore Infamia, SED Integre Santeque Egit, Procax otii et Potestatis Temperantior. [47] Hactenus Nero flagitiis et sceleribus velamenta quaesivit. подозреваемый Максим Корнелий Саллам, socors ingenium eius in contrarium trahens callidumque et Simulatorem интерпретандо. quem metum Graptus ex libertis Caesaris, usu et senecta Tiberio abusque domum principium edoctus, tali mendacio намеренно. pons Mulvius in eo tempore celebris nocturnis inlecebris Erat; ven[ti]tabatque illuc Nero, quo solutius urbem extra lasciviret. igitur regredienti per viam Flaminiam compositas insidias fatoque evitatas, quoniam diverso itinere Sallustianos in hortos remeaverit, auctoremque eius doli Sullam ementitur, quia forte redeuntibus ministris principis quidam quidam per juvenilem licentiam, quae tunc passim exercebatur, inanem metum фецерант. neque servorum quisquam neque clientium Sullae adgnitus, maximeque despecta et nullius ausi capax natura eius a Crimine Abhorrebat: proinde tamen, quasi convictus esset, cedere patria et Massiliensium moenibus coerceri iubetur. [48] Isdem consulibus Auditae Puteolanorum legationes, quas diversas ordo plebs ad сенат скупой, illi vim multitudinis, hi magistratuum et primi cuiusque avaritiam increpantes. eaque seditio ad saxa et minas ignium Progressa ne c[aed]em et Arma proliceret, C. Cassius adhibendo remedio delectus. quia severitatem eius non tolerabant, precante ipso ad Scribonios fratres ea cura Transfertur, data cohorte praetoria, cuius Terre et Paucorum Supplicio Rediit Oppidanis Concordia. [49] Non Referrem vulgarissimum senatus Consultum, quo civitati Syracusanorum egredi numerum edendis Gladiatoribus Finitum Permittebatur, nisi Paetus Thrasea contra dixisset praebuissetque materiem obtrectatoribus Doesntentiae. cur enim, si rem publicam egere libertate senatoria crederet, tam levia consectaretur? quin de bello aut tempe, de vectigalibus et legibus, quibusque aliis [res] Romana contineur, suaderet dissuaderetve? licere patribus, quotiens ius dicendae sendentiae acceptissent, quae vellent expromere Relationsemque in ea postulare. an solum emendatione dignum, ne Syracusis spectacula largius ederentur: cetera per omnes imperii partes perinde egregia quam si non Nero, sed Thrasea modereorum teneret? quod si summa disimulatione передатчикентур, quanto magis inanibus abstinendum! Thrasea contra,rationem poscentibus amicis,non praesentiumignarumresponsebat eius modi Consulta Corrigere, sed patrum Honori Dare, ut Manifestum Fieret Magnarum Rerum Curam Non Dissimulaturos, qui animum etiam levissimis adverterent. [50] Eodem anno crebris populi flagitationibus, immodestiam publicanorum аргументы, dubitavit Nero, an cuncta vectigalia omitti iuberet idque pulcherrimum donum Generi Mortalium Daret. sed impetum eius, multum prius laudata magnitudine animi, attinuere Seniores, dissolutionem perii docendo, si fructus, quibus res publica suustineretur, deminuerentur: quippe sublatis portoriis sequens, ut tributorum abolitio expostularetur. plerasque vectigalium societates a consulibus et tribunis plebis constitutas acri etiam tum populi Romani libertate; reliqua mox ita provisa, ut period quaestuum et necessitas erogationum inter se congruere[nt]. tempandas plane publicanorum cupidines, ne per tot annos sine querela tolerata novis acerbitatibus ad invidiam verterent. [51] Ergo edixit Princeps, ut leges cuiusque publici, occultae ad id tempus, proscriberentur; петиции омиссас Non Ultra Annum Resumerent; Римский претор, per provincias qui pro praetore aut consule essent iura adversus publicanos extra ordinem redderent; militibus immunitas servaretur, nisi in iis, quae veno exercerent; aliaque admodum aequa, quae brevi servata, dein frustra habita sunt. manet tamen abolitio Quadragesimae quinquagesimaeque et quae alia actionibus inlicitis nomina publicani invenerant. tempata apud transmarinas provincias frumenti subvectio, et, ne censibus negotiatorum naves adscriberentur tributumque pro illis penderent, consstitutum. [52] Reos ex provincia Africa, qui proconsulare imperium illic habuerant, Sulpicium Camerinum et Pompeium Silvanum absolvit Caesar, Camerinum adversus privatos et paucos, saevitiae magis quam captarum pecuniarum crimina obicientes. Silvanum magna vis accusatorumcircesteterat poscebatque tempus evocandorum testium; reus ilico defencei postulabat. valuitque pecuniosa Orbitate et senecta, quam ultra vitam eorum produxit, quorum ambitu evaserat. [53] Quietae ad id tempus res in Germany fuerant, ingenio ducum, qui pervulgatis Triumphi Insignibus Maius ex eo Decus Sperabant, Si Pacem Continuavissent. Паулин Помпей и Л. Вет ea tempestate exercitui praeerant. ne tamen segnem militem attinerent, ille inchoatum ante tres et sexaginta annos a Druso aggerem coercendo Rheno absolvit, Vetus Mosellam atque [Ararim] facta inter utrumque fossa conectere parabat, ut copyiae per mare, dein Rhodano et Arare subvectae per eam fossam, mox fluvio Мозелла в Ренуме, exim Oceanum decurrent, sublatisque itineris Труднонавигационное судоходство inter se Occidentis Septentronisque Litor Fierent. invidit operi Aelius Gracilis Belgicae legatus, deferrendo Veterem, ne legiones secretae provinciae inferret studiaque Galliarum adfectaret, formidolosum id Emperori dictitans, quo plerumque prohibentur conatus fairi. [54] Ceterum continuo exercituum otio fama incessit ereptum ius legatis ducendi in hostem. eoque Frisii iuventutem saltibus aut paludibus, imbellem aetatem per lacus admovere ripae agrosque vacuos et militum usui sepositos insedere, auctore Verrito et Malori[g]e, qui nationalem eam regebant, in Quantum Germani Regnantur. iamque fixerant domos, semina arvis intulerant utque patrium solum exercebant, cum Dubius Avitus, Accepta a Paulino provincia, minitando vim Romanam, nisi abscederent Frisii veteres in locos aut novam sedem a Caesare impetrarent, perpulit Verritum et Malorigem preces suscipere. Profectique Romam, Dum Aliis Curis Intentum Neronem Opperiuntur, inter ea, quae barbaris ostentantur, intravere Pompei theatrum, quo Magnitudinem populi viserent. illic per otium (neque enim ludicris ignari oblectabantur) dum consessum Caveae, Discrimina ordinum, quis Eques, ubi senatus, percunctantur, advertere quosdamcultu externo in sedibus senatorum: et quinam forent rogitantes, postquam audiverant Earum gentium legatis id Honoris Datum, Quae Virtute et amicitia Romana praecellerent, nullos Mortalium Armis aut fide ante Germanos esse exclamant degrediunturque et inter patres considunt. quod comiter a visentibusExceptionum, quasiimpetus antiqui et bona aemulatione. Нерон civitate Romana ambos donavit, Frisios decedere agris iussit. atque illis aspernantibus auxiliaris eques repente immissus necessitatem attulit, captis caesisve qui pervicacius restiterant. [55] Eosdem agros Ampsivarii occupavere, validior gens non modo sua copyia, sed adiacentium populorum miseratione, qui pulsi a Chaucis et sedis inopes tutum exilium orabant. aderatque iis clarus per illas gentes et nobis quoque fidus nomine Boiocalus, vinctum se rebellione Cherusca iussu Arminii Referens, mox Tiberio et Germanico ducibus stipendia meruisse, et quinquaginta annorum obsequio id quoque adiungere, quod gentem suam dicioni nostrae subiceret. quotam partem Campi iacere, в Quam Pecora et Armenta Militum aliquando передатчик! servarent sane receptus gregibus inter hominum factem, modo ne Vasitatem et solitudinem Mallent Quam Amicos Populos. Chamavorum quondam ea arva, mox Tubantum et post Usiporum fuisse. sicuti caelum deis, ita terras Generi Mortalium Datas; Queque Vacuae, eas publicas esse. solum inde suspiciens et ceterasidera vocans quasi coram interrogabat, vellentne contueri inane solum: potius mare superfundere[nt] adversus terrarum ereptores. [56] Et commotus his Avitus: patienda meliorum imperia; id dis, quos implorarent, placitum, ut arbitium penes Romanos maneret, quid Darent quid adimerent, neque alios iudices quam se ipsos paterentur. haec an in publicum Ampsivariis responseit, ipsi Boiocalo ob memoriam amicitiae daturum agros. quod ille ut proditionis pretium aspernatus addidit «deesse nobis terra ubi vivamus, in qua moriamur, non potest». atque ita infensis utrimque animis discessum. illi Bructeros, Tencteros, ulteriores etiam nationales socias bello vocabant: Avitus scripto ad Curtilium Manciam Superioris exercitum legatum, ut Rhenum transgressus Arma a tergo ostenderet, ipse legiones in agrum Ten[ct]erum induxit, excidium minitans, ni causam suam dissociarent. igitur absistentibus his pari metu exterriti Bructeri; и при прочих равных условиях quoque Aliana Pericula deserentibus sola Ampsivariorum gens Retro ad Usipos et Tubantes concessit. quorum terris stricti cum Chattos, dein Cheruscos petissent, errore longo hospites, egeni, хосты в ali[en]o quod iuventutis Erat caeduntur, imbellis aetas in praedam divisa est. [57] Eadem aestate inter Hermunduros Chattosque certatum magno proelio, dum flumen gignendo sale fecundum et conterminum vi trahunt, super libidinem cuncta Armis Agendi Religie Insita, eos maxime locos propinquare caelo precesque Mortalium a deis nusquam propius audiri. inde снисходительность нуминум illo in amne illisque silvis [s]alemprovire, не ut alias apud gentes eluvie maris arescente, sed unda super ardentem arborum struem fusa ex contrariis inter se elementis, igne atque aquis, concretum. sed bellum hermunduris prosperum, Chattis exitiosius fuit, quia victores diversam aciem marti ac Mercurio Sacrevere, quo voto equi viri, cuncta viva occidioni dantur. et minae quidem враги в ipsos vertebant. sed civitas Ubiorum socia nobis мало импровизации adflicta est. nam ignes terra editi Villas arva vicos passim corripiebant ferebanturque in ipsa conditae nupercoloniae moenia. neque exstingui poterant, non si imbres caderent, non [si] fluvialibus aquis aut quo alio humore, donec inopia remedii et ira cladis agrestes quidam eminus saxa iacere, dein Residentibus flammis propius suggressi ictu fustium aliisque verberibus ut feras absterrebant. postremo tegmina corpori derepta iniciunt, quanto [magis] profana et usu polluta, tanto magis oppressura ignes. [58] Eodem anno Ruminalem arborem in comitio, quae Octingentos et triginta ante annos Remi Romulique infantiam texerat, mortuis ramalibus et arescente trunco deminutam prodigii loco habitum est, donec in novos fetus revivisceret. LIBER QVARTVS DECIMVS [1] Гайо Випс[т]ано [C.] Fonteio consulibus diu meditatum scelus non ultra Nero distulit, vetustate Imperiali Coita audacia et flagrantior in dies amore Poppaeae, quae sibi matrimonium et discidium Octaviae incolumi Agrippina haud sperans crebris criminationibus, aliquando per facetias incusare Principem et Studentlum vocare, qui iussis Alienis Obnoxius Non modo Imperii, sed libertatis etiam indigeret. Cur Enim Differentri Nuptias Suas? formam scilicet displicere et Triumbales avos, an fecunditatem et verum animum? timeri ne uxor saltem iniurias patrum, iram populi adversus superbiam avaritiamque matris aperiat. quod si nurum Agrippina non nisi filio infestamferre posset, redde[re]tur ipsa Othonis coniugio: ituram quoque terrarum, ubi audiret potius contumelias imperatoris quam viseret perculis eius immixta. haec atque talia lacrimis et arte Adulterae penetrantia nemo prohibebat, cupientibus cunctis infringi potentiam matris et credente nullo usque ad caedem eius duratura filii odia. [2] Tradit Cluvius ardore retinendae Agrippinam potentiae eo usque proectam, ut medidiei, cum id temporis Nero per vinum et epulas incalesceret, Offerret se saepius temulento comptam incesto paratam; iamque lasciva oscula et praenuntias flagitias blanditias adnotantibus proximis, Senecam contra muliebris inlecebras subsidium a femina petivisse, immissamque Acten libertam, quae simul suo periculo et infamia Neronis anxia deferret pervulgatum esse incestum gloriante matre, nec toleraturos milites профани принципы империум. Фабий Рустик нон Агриппинаэ sed Neroni cupitum id memorat eiusdemque libertae astu disiectum. sed quae Cluvius, eadem ceteri quoque auctores prodidere, et fama huc inclinat, seu concepit animo tantum immanitatis Agrippina, seu credibilior novae libidinis meditatio in ea Visa est, quae puellaribus annis stuprum cum [M.] Lepido spe dominationis admiserat, pari cupidine usque ad libita Pallantis provoluta et exercita ad omne flagitium patrui nuptiis. [3] Igitur Nero vitare secretos eius congressus, abscedentem in hortos aut Tusculanum vel Antiatem in agrum laudare, quod otium capesseret. postremo, ubicumque haberetur, praegravem ratus interficere constituit, hactenus Consultans, veneno an Ferro vel qua alia vi. placuitque primo venenum. sed inter epulas principis si Daratur, Referri ad casum нон потерат тали ям Британники выходио; et ministros temptare arduum videbatur mulieris usu scelerum adversus insidias намерения; atque ipsa praesumendo remedia munierat corpus. Ferrum et caedes quonam modo occultaretur, nemo repiebat; et ne quis illi tanto facinori delectus iussa sperneret metuebat. obtulit ingenium Anicetus libertus, classi apud Misenum praefectus et pueritiae Neronis educator ac mutuis odiis Agrippinae invisus. ergo navem posse componi docet, cuius pars ipso in mari per artem soluta effunderet ignaram: nihil tam capax fortuitorum quam mare; et si naufragio intercepta sit, quem adeo iniquum, ut sceleri adsignet, quod venti et fluctus deliquerint? additurum principem defunctae templum et aras et cetera ostentandae pietati. [4] Placuit sollertia, tempore etiam iuta, quando Quinquatruum festos dies apud Baias Frequencyabat. Illuc matrem elicit, Ferendas Parentium iracundias et placandum animum dictitans, quo слухи о примирении efficeret acciperetque Agrippina, facili feminarum credulitate ad gaudia. venientem dehinc obvius inlitora (название Antio adventabat) кроме manu et complexu ducitque Baulos. id Villae Nomen est, quae promunturium Misenum inter et Baianum lacum flexo mari adluitur. Stabat inter alias navis ornatior, tamquam id quoque Honori Matris Daratur: quippe sueverat triremi et classiariorum remigio vehi. ac tum invitata ad epulas Erat, ut occultando facinori nox adhiberetur. satis constitit extitisse proditorem, et Agrippinam Auditis Insidiis, Crederet ambiguam, gestamine Sellae Baias Pervectam. ibi blandimentum sublevavit metum: comiter кроме superque ipsum collocata. iam pluribus sermonibus, modo familitate iuvenili Nero et rursus adductus, quasi seria consociaret,tracto in longum convictu, prosequitur abeuntem, artius oculis et pectori haerens, sive explenda Simulatione, seu pe[ri]turae matris suremus adspectus quamvisferum animum retinebat. [5] Noctemsideribus inlustrem et placido mari quietam quasi убедитьndum ad scelus dii praebuere. nec multum Erat Progressa Navis, Duobus e numero Familiarium Agrippinam comitantibus, ex quis Crepereius Gallus haud procul gubernaculis adstabat, Acerronia super pedes cubitantis reclinis paenitentiam filii et recuperatam matris gratiam per gaudium memorabat, cum dato Signo ruere tectum loci multo Plumbo могила, pressusque Crepereius et statim exanimatus est: Agrippina et Acerronia eminentibus lecti parietibus ac forte validioribus, quam ut oneri cederent, Protectae Sunt. nec dissolutio navigii sequebatur, turbatis omnibus et quod plerique ignari etiam conscios impediebant. visum dehinc remigibus unum in latus inclinare atque ita navem submergere; sed neque ipsis Promptus in rem subitam консенсус, и все остальное contra nitentes dedere facultatem lenioris in mare iactus. verum Acerronia, неразумность дума се Agrippinam esse utque subveniretur matri principis clamitat, contis et remis et quae fors obtulerat navalibus telis conficitur. Agrippina silens eoque minus agnita (unum tamen vulnus umero excepit) nando, deinde Doesu lenunculorum Lucrinum in lacum vecta Villae suae infertur. [6] Illic reputans ideo se Fallacibus Litteris Accitam et Honore Praecipuo Habitam, Quodque Litus Iuxta, Non ventis Acta, Non Saxis Impulsa Navis summa sui Parte veluti terrestre machinamentum concidisset, Observans etiam Acerroniae Necem, simul suum vulnus adpiciens, solum insidiarum remedium esse [чувствительность], si non intellegerentur; misitque libertum Agermum, qui nuntiaret filio benignitate deum et fortuna eius evasisse Gravem casum; orare ut quamvis periculo matris exterritus visendi curam Differentret; Сиби ад прэсенс тихий опус. atque interim securitate simulata medicamina vulneri et fomenta corpori adhibet; testamentum Acerroniae requiri bonaque obsignari iubet, id tantum не для моделирования. [7] At Neroni nuntios patrati facinoris opperienti adfertur evasisse ictu levi sauciam et hactenus adito Discrimine, [ne] auctor dubitaret[ur]. tum pavore exanimis et iam iamque adfore obtestans vindictaeсобственно, sive servitia Armaret vel militem Accenderet, sive ad senatum et populum pervaderet, naufragium et vulnus et interfectos amicos obiciendo: quod contra subsidium sibi, nisi quid Burrus et Seneca? [expurgens] quos statim acciverat, incertum an et ante ignaros. igitur longum utriusque Silentium, ne inriti dissuaderent, an eo descensum credebant, [ut], nisi praeveniretur Agrippina, pereundum Neroni esset. post Seneca hactenus Promptius, [ut] respiceret Burrum ac s[c]iscitaretur, an militi imperanda caedes esset. ille praetorianos toti Caesarum domui obstrictos memoresque Germanici nihil adversus progeniem eius atrox ausuros ответит: perpetraret Anicetus promissa. qui nihil cunctatus poscit summam sceleris. ad eam vocem Nero illo sibi die dari imperium auctoremque tanti muneris libertumprofitetur: iret prope duceretque Promptissimos ad iussa. ipse Audito venisse Missu Agrippinae nuntium Agermum, Scaenam ultro Criminis Parat, Gladiumque, Dum Mandata Perfert, Abicit Inter Pedes Eius, tum Quasi Deprehenso Vincla Inici Iubet, ut Exit[i]um Principis Molitam Matrem et pudore deprehensi sceleris sponte mortem sumpsisse confingeret. [8] Interim vulgato Agrippinae periculo, quasi casu Evenisset, ut quisque acceperat, decurrere adlitus. привет molium obiectus, привет proximas scaphas scandere; alii, квантовое тело синебата, vadere in mare; quidam manus protendere. questibus votis clamore diversa rogitantium aut incerta Responseentium omnis ora compleri; adfluere ingens multitudo cum luminibus, atque ubi incolumem esse pernotuit, ut ad gratandum sese expedire, donec adspectu Armati et minitantis agminis deiecti sunt. Anicetus Villam Statione Circled refractaque ianua obvios servorum abripit, Donec Ad Fores Cubuli Veniret; cui pauci adstabant, при прочих равных условиях террор экстеррита. Cubiculo modicum lumen inerat et ancillarum una, magis ac magis anxia Agrippina, quod nemo a filio ac ne Agermus quidem: aliam for laetae rei faciem; nunc solitudinem ac repentinos strepitus et extremi mali indicia. abeunte dehinc ancilla, «ты что мне хочешь?» prolocuta respicit Anicetum, trierarcho Herculeio et Obarito centurione classiario comitatum: ac si ad visendum venisset, refotam nuntiaret, sin facinus patraturus, nihil se de filio credere; нон императум паррицидиум. circistunt lectum percussores et previous trierarchus fusti caput eius adflixit. iam [in] morte[m] centurioniferrum destringenti protendens uterum «ventremferi» exclamavit multisque vulneribus confecta est. [9] Haec consensu produntur. aspexeritne matrem exanimem Nero et formam corporis eius laudaverit, sunt qui tradederint, sunt qui abnuant. cremata est nocte eadem convivali lecto et exequiis vilibus; neque, dum Nero rerum potiebatur, congesta est aut clausa humus. mox Domesticorum Cura levem Tumulum Acceptit, viam Miseni Proter et Villam Caesaris dictatoris, Quae Subiectos Sinus Editissima Prospectat. accenso rogo libertus eius cognomento Mnester [se] ipse Ferro Transegit, incertum caritate in патронам ан мету выходии. Hunc sui Finem multos ante annos crediderat Agrippina contempseratque. нам консуленти супер Нерон ответчик Халдей фор ут имперарет матремке окчидерет; atque illa «occidat» inquit, «dum imperet». [10] Sed a Caesare perfecto demum scelere magnitudo eius intellecta est. atque eum auctore Burro prima centurionum tribunorumque adulatio ad spemfirmavit, prensantium manum gratantiumque, quod Discrimen Improvisum et matris facinus evasisset. amici dehinc adire templa, et coepto exemplo proxima Campaniae Municipia Victaris et legationibus laetitiam testari: ipse diversa Simulatione maestus et quasi incolumitati suae infensus ac morti paris inlacrimans. quia tamen non, ut hominum vultus, ita locorum facies mutantur, obversabaturque maris illius et litorum gravis adspectus (et erant qui crederent sonitum tubee colibuscircumedis planctusque tumulo matris audiri), Неаполимские концессии литтераски и сенатум мисит, quarum summa Erat Repertum cum Ferro Percussorem Agermum, ex intimis Agrippinae libertis, et luisse eam poenam conscientia, qua[si] scelus paravisset. [11] Adiciebat crimina longius repetita, quod consortium imperii iuraturasque in feminae verba praetorias cohortes idemque dedecus senatus et populi speravisset, ac postquam frustra [h]abita sit, infensa militi patribusque et plebi dissuasisset donativum et congiarium periculaque viris inlustribus Струксисет. Каков бы ни был совершенный труд, не inrumperet curiam, не gentibus externis responsa смеет! temporum quoque Claudianorum obliqua Insectatione cuncta eius dominationis flagitia in matrem transtulit, publica fortuna exstinctam referencens. namque et naufragium narrabat: quod fortuitum fuisse, quis adeo hebes inveniretur, ut crederet? aut a muliere naufraga Missum cum telo unum, какие когорты и императорские классы пропускаются? Следовательно, нон ям Нерон, cuius immanitas omnium questus anteibat, sed Сенека против слухов, которые были, quod oratione tali исповедь в scripsisset. [12] Miro tamen certamine procerum decernuntur pupplicationes apud omnia pulvinaria, utque Quinquatrus, quibus apertae insidiae essent, ludis annuis celebrarentur, aureum Minervae simulacrum in curia et iuxta principis imago stagerentur, dies natalis Agrippinae inter nefastos esset. Thrasea Paetus Silentio vel brevi Adsensu Priores Adulationes Transfere Solitus Exi[i] tum senatu, ac sibi Causam Periculi Fecit, ceteris libertatis initium non praebuit. prodigia quoque crebra et inrita intercessere: anguem enixa mulier и др. в concubitu mariti fulmine exanimata; Iam sol repente obscuratus et tactae de caelo quattuordecim urbis Regiones. quae adeo sine cura deum Eveniebant, ut multos post[ea] annos Nero Empire et Scelera Continuaverit. ceterum quo gravaret invidiam matris eaque demota auctam lenitatem suam testificaretur, feminas inlustres Iuniam et Calpurniam, praetura functos Valerium Capitonem et Licinium Gabolum sedibus patriis reddidit, ab Agrippina olim pulsos. etiam Lolliae Paulinae cineres reportari sepulcrumque exstrui permisit; quosque ipse nuper relegaverat Iturium et Calvisium poena exsolvit. нам Силана Fato Functa Erat, longinquo ab exilio Tarentum reressa labante Iam Agrippina, cuius inimicitiis conciderat, vel [tamen] mitigata. [13] Cunctari tamen in oppidis Campaniae, quonam modo urbem ingrederetur, obsequium senatus, an studia plebis reperiret anxius. contra detrimus quisque, quorum non alia regia fecundior extitit, invisum Agrippinae nomen et morte eius accensum populi Favorite Disserunt: iret intrepidus et venerationem sui coram experiretur; Simul Praegredi Exposcunt. et Promtiora quam обещающее изобретение, obvias tribus, festocultural senatum, coniugum ac liberorum agmina per sexum et aetatem disposita, exstructos, qua incederet, spectaculorum gradus, quo modo Triumphi visuntur. hinc superbus ac publici servitii victor Capitolium adiit, grates exsolvit, seque in omnes libidines effudit, quas Male coercitas qualiscumque matris reverentia tardaverat. [14] Vetus illi Cupido Erat Curriculo Quadrigarum Insistere, не включенный в другие категории минус foedum studium cithara ludicrum in modum canere. концертаре [e]quis regium et antiquis ducibus factitatum memora[ba]t, idque vatum laaudibus celebre et deorum Honori Datum. enimvero cantus Apollini Sacros, talique ornatu adstare non modo Graecis in urbibus, sed Romana apud templa numen praecipuum et praescium. nec iam sisti poterat, cum Senecae ac Burro visum, ne utraque pervinceret, alterum concedere. clausumque valle Vaticana spatium, in quo equos regeret, haud promisco spectaculo. mox ultro vocari populus Romanus laudibusque extollere, ut est vulgus cupiens voluptatum et, se eodem Princeps trahat, laetum. ceterum evulgatus pudor non satietatum, ut rebantur, sed incitamentum attulit. ratusque dedecus moliri, si plures foedasset, nobilium Familiarum Postos egestate venales in scaenam deduxit; quos fato perfunctos ne nominatim tradam, maioribus eorum tribuendum puto. [nam et eius flagitium est, qui pecuniam ob delicta potius dedit, quam ne delinquerent.] notos quoque equites Romanos Operas Arenae promittere subegit donis ingentibus, nisi quod merces ab eo, qui iubere potest, vim necessitatis adfert. [15] Ne tamen adhuc publico theatro dehonestaretur, instituit ludos Iuvenalium vocabulo, in quos passim nomina data. non nobilitas cuiquam, non aetas aut acti Honores Impedimento, quo minus Graeci Latinive histrionis artem exercerent usque ad gestus modosque haud viriles. quin et feminae inlustres deformia meditari; exstructaque apud nemus, quod navali stagnocircosuit Augustus, conventicula et cauponae et posita veno inritamenta luxui. dabantur stipes, quas boni necessitate, intemperantes gloria потребительский. inde gliscere flagitia et infamia, не считая ulla moribus olim cordis плюс либидинум, циркулирующий, как илла conluvies. vix artibus честный pudor retinetur, nedum inter certamina vitiorum pudicitia aut скромность aut quicquam probi moris reservaretur. postremus ipse scaenam incedit, multa cura temptans citharam et praemeditans adsistentibus ph[on]ascis. accesserat cohors militum, centuriones tribunique et maerens Burrus ac laudans. tuncque primum conscripti sunt equites Romani cognomento Augustianorum, aetate ac robore conspicui, et pars ingenio procaces, alii in spe[m] potentiae. ii dies ac noctes plausibus personare, formam principis vocemque deum vocabulis appellantes; квази за добродетель ясного почетного возраста. [16] Ne tamen ludicrae tantum imperatoris artes notecerent, carminum quoque studium adfectavit, Contractis quibus aliqua pangendi facultas necdum insignis aestimatio. привет, рассмотрите одновременно, et adlatos vel ibidem repertos против conectere atque ipsius verba quoquo modo prolata subplere. quod виды ipsa carminum docet, нон импульс и инстинкт нек руде уно флюенс. etiam sapientiae Doctoribus tempus impertiebat post epulas, utque contraria adseverantium discordia frueretur. nec deerant qui ore vultuque tristi inter oblectamenta regia spectari cuperent. [17] Sub idem tempus levi initio atrox caedes orta intercolos Nucerinos Pompeianosque Gladiatorio Spectaculo, quod Livineius Regulus, quem motum senatu rettuli, edebat. quippe oppidana lascivia in vicem incessente[s] probra, dein saxa, postremo Ferrum Sumpsere, validiore Pompeianorum plebe, apud quos Spectaculum edebatur. ergo deportati sunt in urbem multi e Nucerinis trunco per vulnera corpore, ac plerique liberorum aut parentum mortes deflebant. cuius rei iudicium Princeps senatui, senatus consulibus permisit. et rursus read ad patres relata, запретить публикацию в декабре прошлого года eius modi coetu Pompeiani colegiaque, quae contra leges instituerant, dissoluta; Livineius et qui alii seditionem concierant exilio multati sunt. [18] Motus senatu et Pedius Blaesus, accusantibus Cyrenensibus violatum ab eo thesaurum Aesculapii dilectumque militarem pretio et амбиции коррумпированных. idem Cyrenenses reum agebant Acilium Strabonem, praetoria potestate usum et Missum disceptatorem a Claudio agrorum, quos regis Apionis quondam avitos et populo Romano cum regno relictos proximus quisque владелец invaserat, diutinaque licentia et iniuria quasi iure et aequo nitebantur. igitur abiudicatis agris orta adversus iudicem invidia; et senatus ignota sibi esse mandata Claudii et consulendum principem responseit. Ne[ro], probata Strabonis cententia, se nihilo minus subvenire sociis et usurpata concedere [re]scripsit. [19] Sequuntur virorum inlustrium mortes, Domitii Afri et M. Servilii, qui summis Honoribus et multa eloquentia viguerant, ille orando causas, Servilius diu foro, mox tradendis rebus Romanis Celebris et Elegantia vitae, quod clariorem effecit, ut par ingenio, ita morum diversus. [20] Nerone quartum Cornelio Cosso consulibus quinquennale ludicrum Romae institutum est ad morum Graeci certaminis, varia fama, ut cunta Ferme nova. quippe erant qui Cn. quoque Pompeium incusatum a Senioribus Ferrent, quod mansuram theatri sedem posuisset. nam antea subitariis gradibus et scaena in tempus structa ludos edi solitos, vel si vetustiora repetas, stantem populum spectavisse, [ne], si thinket theatro, dies totos ignavia continuaret. [ne] spectaculorum quidem antiquitas servaretur, quotiens praetor sederet, nulla cuiquam civium necessitate certandi. ceterum abolitos paulatim patrios moresfunditus everti per accitam lasciviam, ut, quod usquam corrumpi et corrumpere queat, in urbe Visatur, degeneretque studiis externis iuventus, Gymnasia et otia et turpes amores exercendo, principe et senatu auctoribus, qui non modo licentiam vitiis permiserint, sed vim adhibeant, [ut] proceres Romani specie orationum et carminum scaena polluantur. quid superesse, nisi ut corpora quoque nudent et caestus adsuman easque pugnas pro Militia et Armis Meditentur? an iustitiam auctum iri et decurias equitum egregium iudicandi munus [melius] expleturos, si fractos sonos et dulcedinem vocum perite audissent? noctes quoque dedecori adiectas, ne quod tempus pudori relinquatur, sed coetu promisco, quod perditissimus quisque per diem concupiverit, per tenebras audeat. [21] Pluribus ipsa licentia Placebat, акт тамэн честное имя претендебант. maiores quoque non abhorruisse spectaculorum oblectamentis pro fortuna, quae tu[m] Erat, eoque a Tuscis Accitos Histriones, a Thuriis equorum Certamina; et containsa Achaia Asiaque ludos curatius editos, nec quemquam Romaeчестно loco ortum ad theatrales artes degeneravisse, ducentis iam annis a L. Mummi Triumpho, qui primus id genus spectaculi in urbe praebuerit. sed et Consultum parsimoniae, quod perpetua sedes theatro locata sit potius, quam immenso sumptu Singulos per annos consurgeret ac [de]strueretur. nec perinde magistratus rem familemem исчерпаны aut populo efflagitandi Graeca certamina [a] magistratibus causam fore, cum eo sumptu res publica fungatur. oratorum ac vatum victorias incitamentum ingeniis adlaturas; nec cuiquam iudici Grave Aures Studiis Holyris et voluptatibus Concessis Imperire. laetitiae magis quam lasciviae dari paucas totius quinquennii noctes, quibus tanta luce ignium nihil inlicitum occultari queat. sane nullo insigni dehonestamento id Spectaculum Transi[i]t. ac ne modica quidem studia plebis exarsere, quid redditi quamquam scaenae pantomimi certaminibus saris prohibebantur. eloquentiae primas nemo tulit, sed victorem esse Caesarem pronuntiatum. Graeci amictus, quis per eos dies plerique incesserant, tum exoleverunt. [22] Inter quae sidus Cometes Effulsit, de quo vulgi opinio est, tamquammutationem regis portendat. igitur, quasi iam depulso Nerone, quisnam deligeretur inquirebant. et omnium ore Rubellius Plautus celbra[ba]tur, cui nobilitas per matrem ex Iulia familia. ipse placita maiorum colebat, habitu severo, casta et secreta domo, quantoque metu occultior, tanto plus famae adeptus. auxit слухем пари ванитате орта интерпретатио фульгурис. nam quia discumbentis Neronis apud Simbruina stagna [на вилле], cui Sublaqueum nomen est, ictae dapes mensaque disiecta Erat, idque finibus Tiburtum Acciderat, unde paterna Plauto origo, hunc Illum numine deum destinari credebant, fovebantque multi, quibus nova et ancipitia praecolere avida et plerumque Fallax Ambitio est., ergo permotus his Nero componit ad Plautum Litteras, consuleret quieti urbis seque prava diffamantibus subtraheret: esse illi per Asiam avitos agros, in quibus tuta et inturbida iuventa frueretur. ita illuc cum coniuge Antistia et paucis familium concessit.] Isdem diebus nimia luxus cupido infamiam et periculum Neroni tulit, quia fontem aquae Marciae ad urbem deductae nando incesserat; videbaturque potus sacros et caerimoniam loci corpore loto polluisse. secutaque anceps valitudo iram deum adfirmavit. [23] В Корбулоне после удаления Артаксаты утендум недавний террор ratus ad occupanda Tigranocerta, quibus excisis metum hostium Inderet vel, si pepercisset, clementiae famam adipisceretur, illuc pergit, non infenso exercitu, ne spem veniae auferret, neque tamen remissa cura, gnarus facilem mutatu gentem, ut segnem ad pericula, это инфидам и случаи. Барбари, pro ingenio quisque, allii preces Offerre, quidam deserere vicos in avia digredi; ac fuere qui se speluncis et carissima secum abderent. igitur dux Romanus diversis artibus, misericordia adversum supplices, celeritate adversus profugos, immitis iis, qui latebras insederant, ora et exitus specuum sarmentis virgultisque completos igni exurit. Atque Illum Fines suos praegredientem incursavere Mardi, latrociniis exerciti contraque inrumpentem montibus defensi; quos Corbulo immissis Hiberis Vastavit Hostilemque audaciam externo sanguine ultus est. [24] Ipse exercitusque ut nullis ex proelio Damnis, ita per inopiam et fatiscebant, carne pecudum propulsare factem adacti. ad hoc penuria aquae, Fervida aetas, longinqua itinera sola ducis Patientia mitigabantur, eadem pluraque gregario milite toleranti[s]. ventum dehinc in locoscultos demessaeque segetes, et ex duobus castellis, inquae confugentArmenii, alterumimpetucaptum; qui primam vim depulerant, obsidione coguntur. унде в регионе Таураунитиум трансгрессус импровизум перикулум витавит. nam haud procul tentorio eius non ignobilis barbarus cum telo repertus ordinem insidiarum seque auctorem etsocias per tormenta edidit, convictique et puniti sunt qui specie amicitiae dolum parabant. nec multo post legati Tigranocerta Missi Patere Moenia Adferunt, Inentos Populares Ad Iussa; Simul Hospitale Donum, Coronam Auream, Tradebant. accepitque cum Honore, ne quicquam urbi detractum, quopromptius obsequium integri retinerent. [25] В президиуме Leger[d]a, quodferox iuventus Clausurarat, Non sine certamine expugnatum est; nam et proelium pro muris ausi erant et pulsi inter munimenta aggeri demum et inrumpentium Armis Cessere. quae facilius proniebant, qui Parthi Hyrcano bello distinebantur. miserantque Hyrcani ad principem Romanum societatem oratum, attineri a se Vologaesen pro pignore amicitiae ostentante [s]. eos regredientes Corbulo, ne Euphraten transgressi hostium custodiiscircuvenirentur, dato praesidio adlitora maris Rubri deduxit, unde vitatis Parthorum finibus patrias in sedes remeavere. [26] Quin et Tiridaten per Medos extrema Armye inrantem praemisso cum auxiliis Verulano legato atque ipse legionibus citis abire procul ac spem belli omittere subegit; quosque nobis aversos animis cognoverat, caedibus et incendiis perpopulatus владения Армении узурпировали, cum advenit Tigranes a Nerone ad capessendum imperium delectus, Cappadocum e nobilitate, regis Archelai nepos, sed quod diu obses apud urbem fuerat, usque ad servilem Pateriam Demissus. ne[c] consensu Acceptus, durante apud quosdam Favore Arsacidarum: at plerique superbiam Parthorum perosi datum a Romanis regem Malebant. additum et praesidium, mille legionarii, tressociarum cohortes duaeque equitum alae; et quo facilius novum regnum tueretur, pars Armye, ut cuique finitima, P[h]ar[a]s[ma]ni Pol[emon]ique et Aristobulo atque Antiocho parere iussae sunt. Corbulo в сирийском абсцессе, morte Ummidii legati vacuam ac sibi permissam. [27] Eodem anno ex inlustribus Asia urbibus Laodicea tremore terrae prolapsa nullo [a] nobis remedio propriis opibus revaluit. в Италии vetus oppidum Puteoliiuscoloniae et cognomentum a Nerone apiscuntur. ветераны Tarentum et Antium adscripti non tamen infrequentiae locorum subvenere, dilapsis pluribus in provincias, in quibus stipendia expleverant; neque coniugiis suscipiendis neque alendis liberis sueti orbas sine posteris domos relinquebant. non enim, ut olim, universae legiones decucebantur cum tribunis et centurionibus et sui cuiusque ordinis militibus, ut consensu et caritate rem publicam efficerent, sed ignoti inter se, diversis manipulis, sine rectore, sine adfectibus mutuis, quasi ex alio Genere Mortalium Repente in unum Collecti, numerus magis quamcolonia. [28] Comitia praetorum arbitrio senatus haberi solita, quo[d] acriore ambitu exarserant, Princeps Composuit, Tres, qui supra numerum petebant, legioni praeficiendo. auxitque patrum Honorem staticendo ut, qui a privatis iudicibus ad senatum provocavissent, eiusdem pecuniae periculum facerent, cuius si qui imperatorem appellare[nt]; нам антеа вакуум id solutumque poena fuerat. Fine Anni Vibius Secundus eques Romanus Accusantibus Mauris repetundarum Damnatur atque Italia exigitur, ne graviore poena adficeretur, Vibii Crispi fratris opibus enisus. [29] Caesen[n]io Paeto et Petronio Turpiliano consulibus gravis clades в Britannia Accepta; in qua neque А. Дидий легатус, ut memoravi, nisi parta retinuerat, у преемника Верания, modicis excursibus Silu[r]as populatus, quin ultra bellum proferret, morte Bantus est, magna, dum vixit, severitatis fama, supremis testamenti verbis амбициозный манифест: quippe multa in Neronem adulatione addidit subiecturum ei provinciam fuisse, si biennio proximo vixisset. Сед Тум Паулин Светоний обтинебат Британнос, scientia militiae и народные слухи, qui neminem sine aemulo sinit, Corbulonis concertator, receptaequeArmeniae decus aequare domitis perduellibus cupiens. igitur Monam insulam, incolis validam et receptaculum perfugarum, adgredi parat, navesque Fabricatur plano alveo adversus breve et incertum. sic pedes; equites vado secuti aut altiores inter undas adnantes equis tradesere. [30] Stabat prolitore diversa acies, densa Armis Virisque, intercursantibus feminis, [quae] in modum Furiarum Veste Ferali, crinibus disiectis face praeferebant; Druidaequecircle, preces diras sublatis ad caelum manibusfundentes, novitate adspectus perculere militem, ut quasi haerentibus membris immobile corpus vulneribus praeberent. dein cohortationibus ducis et se ipsi стимуляции, ne muliebre et fanaticum agmen pavescerent, inferuntsigna sternuntque obvios et igni suo involvunt. praesidium posthac impositum victis excisique luci saevis superstitionibus sari: nam cruore captivo adolere aras et hominum fibris consulere deos fas habebant. haec Agenti Suetonio repentina Defectio Provinciae Nuntiatur. [31] Rex Icenorum Prasutagus, longa opulentia clarus, Caesarem heredem duasque filias scripserat, tali obsequio ratus regnumque et domum suam procul iniuria fore. quod contra vertit, adeo ut regnum per centuriones, domus per servos velut capta Vastarentur. iam primum uxor eius Boudicca verberibus adfecta et filiae stupro violatae sunt; praecipui quique Icenorum, квази-кунктам регионем мунери акцеписсент, avitis bonis exuuntur, et propinqui regis inter mancipia habebantur. qua contumelia et metu graviorum, quando in formam provinciae cessant, rapiunt Arma, commotis ad rebellationem Trinovantibus et qui alii nondum servitio fracti, резюме libertatem occultis coniurationibus pepigerant, acerrimo in ветеранос одио. quippe в колонии Camulodunum recens deducti pellebant domibus, exturbabant agris, captivos, servos appellando, foventibus impotentiam ветеранорум militibus similitudine vitae et spe eiusdem licentiae. ad hoc templum divo Claudio constitutum quasi arx aeternae dominationibus adpiciebatur, delectique sacerdotes specie religis omnes fortunas efundebant. nec arduum videbatur exscinderecoloniam nullis munimentis saeptam; quod ducibus nostris parum provisum Erat, Dum Amoenitati Prius Quam Usui Consulitur. [32] Inter quae nulla palam causa delapsum Camuloduni simulacrum Victoriae ac Retro conversum, quasi cederet hostibus. et feminae in Furore[m] turbatae Adesse Exitium Canebant, Externosque Fremitus в Curia eorum Auditos, Consonuisse ululatibus Theatrum Visamque Speciem в Aestuario Tamesae Subversae Coloniae; iam Oceanus cruento adspectu, ac labente aestu humanorum corporum reffigies relictae, ut Britanni[s] ad spem, ita ветерани[s] ad metum trahebantur. sed qua procul Светоний aberat, petivere a Cato Deciano procuratore auxilium. ille haud amplius quam ducentos sine iustis Armis Missit; et inerat modica militum manus. tutela templi freti, et impedientibus qui occulti rebellionis conscii consilia turbabant, neque fossam aut vallum praeduxerunt, neque motis senibus et feminis iuventus sola restitit: quasi mediapaces incauti multitudine barbarorumcircveniuntur. et cetera quidem impetu direpta aut incensa sunt: templum, in quo se миль conglobaverat, biduo obsessum expugnatumque. et victor Britannus, Petil[l]o Ceriali, legato legionis nonae, in subsidium adventanti obvius, fudit legionem, et quod peditum interfecit: Cerialis cum equitibus evasit in castra et munimentis defensus est. qua clade et odiis provinciae, quam avaritia e[ius] in bellum egerat, trepidus procurator Кат в транзите Галлиама. [33] At Suetonius mira Constantia medios inter Hostes Londinium perrexit, cognomento quidemcoloniae non insigne, sed copyia negotiatorum et commeatuum maxime celebre. ibi ambiguus, an illam sedem bello deligeret, circumspecta infrequentia militis, satisque magnis documentis temeritatem Petil[l]ii coercitam, unius oppidi godno servare universa statuit. neque fletu et lacrimis auxilium eius orantium flexus est, quin Daret profectionis Signum et comitantes in partem agminis acciperet: si quos imbellis sexus aut fessa aetas vel loci dulcedo attinuerat, ab hoste oppressi sunt. eadem clades municipio Verulamio fuit, quia barbari omissis castellis praesidiisque militare [horre]um, quod uberrimum spoliant[i] et defentibus intutum, laeti praeda et Laborum segnes petebant. ad septuaginta milia civium etsociarum iis, quae memoravi, locis cecidisse constitit. neque enim capere aut venundare aliudve quod belli commercium, sed caedes patibula, ignes cruces, tamquam reddituri supplicium, at praerepta interim ultione, festinabant. [34] Iam Suetonio quarta decima legio cum vexillariis vicesimanis et [e] proximis auxiliares, decem Ferme Milia Armatorum, erant, cum omittere cunctationem et congredi acie parat. deligitque locum artis faucibus et a tergo silva clausum, satis cognito nihil hostium nisi in fronte et apertam planitiem esse, sine metu insidiarum. igitur legionarius frequens ordinibus, leviscircum Armatura, conglobatus pro cornibus eques astitit. at Britannorum copyiae passim per catervas et turmas exultabant, quanta non alias multitudo, et animo adeo fero[ci], ut coniuges quoque testes victoriae secum traherent plaustrisque imponerent, quae super extremum ambitum Campi posuerant. [35] Boudicca curru filias prae se vehens, ut quamque nationalem accesserat, solitum quidem Britannis feminarum ductu bellare testabatur, sed tunc non ut tantis maioribus ortam regnum et opes, verum ut unam e vulgo libertatem amissam, confectum verberibus corpus, contrectatam filiarum pudicitiam ulcisci. eo proectas Romanorum cupidines, ut non corpora, ne senectam quidem aut Virginitatem impollutam relinquant. adesse tamen deos iustae vindictae; cecidisse legionem, quae proelium ausa sit; ceteros castris occultari aut fugamcircspicere. ne strepitum quidem clamorem tot milium, nedum impetus et manus perlaturos. Если ты скопируешь оружие, если причины войны будут расточительны, Винсендум илла Ацие вел кадендум эссе. id mulieri destinatum: viverent viri et servirent. [36] Ne Suetonius quidem in tanto Discrimine silebat. quam[quam] conderet virtuti, tamen exhortationes et preces miscebat, ut spernerent sonores barbarorum et inanes minas: plus illic feminarum quam iuventutis adpici. imbelles inermes cessuros statim, ubiferrum virtutemque vincentium totiens fusi agnovissent. etiam in multis legionibus paucos, qui proelia расточительный; gloriaque eorum accessurum, quod modica manus universi exercitus famam adipiscerentur. conferti tantum et pilis emissis post umbonibus etgladiis stragem caedemque continuarent, praedae immemores: parta victoria cuncta ipsis cessura. является пылом verba ducis sequebatur, ita se ad intorquenda Pila Expedierat vetus Miles et multa proeliorum experientia, ut certus eventu[s] Светоний осмелится pugnae Signum. [37] Ac primum legio gradu immota et angustias loci pro munimento retinens, postquam [in] propius suggressos hostes certo iactu tela exhauserat, velut cuneo erupit. idem auxiliarium импульс; et eques protentis hastis perfringit quod obvium et validum Erat. ceteri terga praebure, difficili effugio, quiacirciecta vehicula saepserant abitus. et миль ne mulierum quidem neci temperabat, confixaque telis etiam iumenta corporum cumulum auxerant. clara et antiquis victoriis par ea die laus parta: quippe sunt qui paulo minus quam Octoginta Milia Britannorum cecidisse Tradant, Militum Quadringentis Ferme Interfectis nec multo amplius vulneratis. Boudicca vitam veneno finivit. et Poenius Postumus, praefectus castrorum secundae legionis, cognitis quartadecimanorum vicesimanorumque prosperis rebus, quia pari gloria legionem suam Fraaverat abnueratque contra ritum militiae iussa ducis, se ipsegladio transegit. [38] Contractus deinde omnis exercitus sub pellibus habitus est ad reliqua belli perpetranda. auxitque copyas Caesar Missis ex Germania duobus legionariorum milibus, Octo auxiliarium cohortibus ac mille equitibus quorum adventu нонани легионарио милите супплети сант. cohortes alaeque novis hibernaculis locatae, quodquenationum ambiguum aut adversum fuerat, igni atque Ferro Vasstatum. sed nihil aeque quamfames adfligebat serendis frugibus incuriosos, et omni aetate ad bellum versa, dum nostros commeatus sibi destinant. gentesque praeferoces tardius adpacem inclina[ba]nt, quia Iulius Classicianus, преемник Cato Missus et Suetonio Discors, bonum publicum privatis simultatibus impediebat dispersratque novum legatum opperiendum esse, sine Hostili ira et superbia victoris clementer deditis Consulturum. одновременно в urbe[m] mandabat, nullum proelio[rum] Finem exspectarent, nisi sucederetur Suetonio, cuius adversa pravitati ipsius, prospera ad fortunam reportebat. [39] Igitur ad spectandum Britanniae statum Missus est e libertis Polyclitus, magna Neronis spe posse auctoritate eius non modo inter legatum porcuratoremque concordiam gigni, sed et rebelles barbarorum animos temponi. nec defuit Polyclitus, quo minus ingenti agmine Italiae Galliaeque gravis, postquam Oceanum transmiserat, militibus quoque nostris terribilis incederet. sed hostibus inrisui fuit, apud quos flagrante etiam tum libertate nondum cognita libertinorum potentia Erat; mirabanturque, quod dux et exercitus tanti belli confector servitiis oboedirent. cuncta tamen id императорем в mollius relata; detentusque rebus gerundis Suetonius, quod paucas naves inlitore remigiumque in iis amiserat, tamquam durante bello tradere exercitu Pertronio Turpiliano, qui iam consulatu abierat, iubetur. не является inritato hoste neque Lacessitus Честность pacis nomen segni otio imposuit. [40] Eodem anno Romae insignia scelera, alterum senatoris, servili alterum audacia, admissa sunt. Домиций Бальб Erat Praetorius, Simul Longa senecta, Simul Orbitate et Pecunia Insidiis Obnoxius. ei propinquus Valerius Fabianus, capessendis Honoribus Destinatus, subdidit testamentum асцит Vin[i]cio Rufino et Terentio Lentino equitibus Romanis. illi Antonium Primum et Asinium Marcellum sociaverant. Антоний Аудасия Промптус, Марцелл Азинио Поллион proavo clarus neque morum spernendus habebatur, nisi quod paupertatem praecipuum malorum credebat. igitur Fabianus tabulas [adhibitis] iis quos memoravi et aliis minus inlustribus obsignat. quod apud patres convictum, et Fabianus Antoniusque cum Rufino et Terentio lege Cornelia Damantur. Marcellum memoria maiorum et preces Caesaris poenae magis quam infamiae exemere. [41] Perculit is dies Pompeium quoque Aelianum, iuvenem quaestorium, tamquam flagitiorum Fabiani gnarum, eique Italia et Hispania, in qua ortus Erat, interdictum est. pari ignominia Valerius Ponticus adficitur, quod reos, ne apud praefectum urbis споррентур, ad praetorem detulisset, промежуточный вид legum, mox praevaricando ultionem elusurus. Additur Senatus Consulto, qui Talem Operam emptitasset Vendidissetve, Perinde Poena Teneretur Ac Publico iudicio Calumniae осужденный. [42] Haud multo post praefectum urbis Pedanium Secundum servus ipsius interfecit, seu negata libertate, cui pretium pepigerat, sive amore exoleti incensus et dominum aemulum non tolerans. ceterum cum vetere ex more familiam omnem, quae sub eodem tecto mansitaverat, ad supplicium agi opporteret, concursu plebis, quae tot innoxios protegebat, usque ad seditionem ventum est senatusque [obsessus], in quo quo ipso erant studia nimiam severitatem aspernantium, pluribus nihil mutandum censentibus. ex quis C. Cassius cententiae loco in hunc modum disseruit: [43] «Saepe numero, patres conscripti, in hoc ordine interfui, cum contra instituta et leges maiorum nova senatus decreta postularentur; neque sum adversatus, non quia dubitarem, super omnibus negotiis melius atque rectius olim provisum et quae Convertentur [in] Deterius mutari, sed ne» nimio amore antiqui moris studium meum extollere viderer. Немо запретить aut prodidit quamvis nondum concusso senatus Consulto, quod supplicium toti familiae minitabatur. decernite Hercule Impunitatem: at quem dignitas sua defetet, cum praefecto urbis non profu[er]it? quem numerus servorum tuebitur, cum Pedanium Secundum Quadringenti non protexerint? cui Familia Opem Feret, что не в моей рекламе? an, ut quidam Fingere Non erubescunt, iniurias suas ultus est interfector, quia de paterna pecunia transegerat aut avitum mancipium detrahebatur? pronuntiemus ultro dominum iure caesum videri. [44] Libet Argumenta conquirere in eo, quod sapientioribus deliberatum est? sed et si nunc primum statendum haberemus, кредитный сервум interficiendi domini animum sumpsisse, но не vox minax excideret, nihil per temeritatem proloqueretur? sane consilium occul[ta]vit, telum inter ignaros paravit: num excubias transire, cubulifores recludere, lumen inferre, caedem patrare [poterat] omnibus nesciis? multa sceleri indicia praeveniunt: servi si prodant, possumus sinuli inter plures, tuti inter anxios, postremo, si pereundum sit, non inulti inter nocentes agere. подозреваемый maioribus nostris fuerunt ingenia servorum, etiam cum in agris aut domibus i[s]dem nascerentur caritatemque dominorum statim Acciperent. postquam vero nationales in familiis habemus, quibus diversi ritus, externa Sacra aut nulla sunt, conluviem istam non nisi metu coercueris. at quidam insontes перибунт. nam et ex fuso exercitu cum decimus quisque fusti feritur, etiam strenui sortiuntur. habet aliquid ex iniquo omne magnum examplum, quod contra Singulos utilitate publica rependitur». [45] Sententiae Cassii ut nemo unus contra ire ausus est, ita dissonae voces Responseebant numerum aut aetatem aut sexum ac plurimorum indubiam Indubiam Indubiam Indubiam Miserantium: Praevaluit Tamen Pars, Quae Supplicium Decernebat. sed obtemperari non poterat, conglobata multitudine et saxa ac face min[it]tante. tum Caesar populum edicto increpuit atque omne iter, quo Damnati ad poenam ducebantur, militaribus praesidiis saepsit. Цингоний Варрон, ut liberti quoque, qui sub eodem tecto fuissent, Italia deportarentur. id a principe запретум est, ne mos antiquus, quem misericordia non minuerat, per saevitiam Inderetur. [46] Damnatus isdem consulibus Tarquitius Priscus repetundarum Bithynis interrogantibus, magno patrum gaudio, quia accusatum ab eo Statilium Taurum pro consule ipsius meminerant. перепись по Gallias a Q. Volusio et Sextio Africano Trebellioque Maximo acti sunt, aemulis inter se per nobilitatem Volusio atque Africano: Trebellium dum uterque dedignatur, supra tulere. [47] Eo anno mortem obiit Memmius Regulus, auctoritate Constantia Fama, in Quantum Praeumbrante Imperialis Fastigio Datur, Clarus, Adeo ut Nero aeger valetudine, et adulantibuscircum, qui Finem Imperial Adesse dicebant, Si Quid Fato Pateretur, Ответить Habere Subsidium Rem Publicam. rogantibus dehinc, in quo potissimum, addiderat in Memmio Regulo. vixit tamen post haec Regulus, quiete defensus et quia nova Generis Claritudine neque Invidiosis Opibus Erat. гимназия eo anno decicatum a Nerone praebitumque oleum equiti ac senatui Graeca облегчить. [48] П. Марио Л. Афинио консулибус Антистиус претор, quem in tribunatu plebis licenter egisse memoravi probrosa adversus principem carmina factitavit vulgavitque celebri convivio, dum apud Ostorium Scapulam epulatur. exim a Cossutiano Capitone, qui nuper senatorium ordinem precibus Tigellini soceri sui receperat, maiestatis delatus est. tum primum revocata ea lex; credebaturque haud perinde exitium Antistio quam Emperori Gloriam Quaesit [там], но осуждает сенату Intercessione tribunicia morti eximeret. et cum Ostorius nihil audivisse pro testimonio dixisset, adversis testibuscreditum; censuitque Юния Марулла, назначенного консулом, adimendam reo praeturam necandumque more maiorum. при прочих равных условиях, Paetus Thrasea, multo cum Honore Caesaris et acerrime increpito Antistio, non quicquid nocens reus pati mereretur, id egregio sub principe et nulla necessitate obstricto senatui statusendum disseruit. carnificem et laqueum pridem abolita, et esse poenas legibus constitutas, quibus sine iudicum saevitia et temporum infamia supplicia decernerentur. quin insula publicatis bonis, quo longius sontem vitam traxisset, eo privatim miserior[em] et publicae clementiae Maximum examplum futurum. [49] Libertas Thrasea servitium aliorum rupit, et postquam discessionem consul permiserat, pedibus in cententiam eius iere, paucis, ex[c]eptis, in quibus adulatione propissimus fuit A. Vitellius, оптимальное quemque iurgio Lacessens et Answerenti Reticens, ut pavida ingenia solent. в консулах, perficere decretum senatus non ausi, de consensu scripsere Caesari. ille inter pudorem et iram cunctatus, postremo rescripsit: nulla iniuria provocatum Antistium gravissimas in principem contumelias dixisse; Earum ultionem a patribus postulatam, и про тяжкое правонарушение poenam statui par fuisse. ceterum se, qui severitatem decernentium impediturus fuerit, модерация нон прогибере: статуэрент ут веллент; datam et absolvendi licentiam. его atque talibus декламирует и манифест обиды, нон ideo aut consules mutavere Relationsem aut Thrasea decessit sendentia ceterive quae proaverant deseruere, pars, ne principem obiecisse invidiae viderentur, plures numero tuti, Thrasea sueta Firmitudine animi et ne gloria intercideret. [50] Хауд диспари криминал Фабрициус Вейенто конфликтатус est, quod multa et probrosa in patres et sacerdotes composuisset iis libris, quibus nomen codicillorum dederat. adiciebat Туллий Близнец обвинитель venditata ab eo munera principis et adipiscendorum Honorum ius. Quae causa Neroni fuit suscipiendi iudicii, convictumque Veientonem Italia depulit et libros exuri iussit, conquisitos lectitatosque, Donec cum Periculo Parabantur: mox licentia habendi oblivionem attulit. [51] Sed Gravescentibus in dies publicis Malis Subsidia Minuebantur, Concessitque Vita Burrus, Incertum valetudine an veneno. Valetudo ex eo coniectabatur, quod in se tumescentibus paulatim faucibus et impedito meatu Spiritum Finiebat. plures iussu Neronis, quasi remedium adhiberetur, inlitum palatum eius noxio medicamine adeverabant, et Burrum intellecto scelere, cum ad visendum eum Princeps venisset, adspectum eius aversatum sciscitanti hactenus responseisse: «ego me bene habeo». civitati grande desiderium eius mansit per memoriam virtutis et Successorum alterius segnem Invinciam, alterius flagrantissima flagitia [adulteria]. quippe Caesar duos praetoriis cohortibus imposuerat, Faenium Rufum ex vulgi Favore, quia rem frumentariam sine quaestu трактабат, Ofonium Tigellinum, veterem impudicitiam atque infamiam in eo secutus. atque illi pro cognitis moribus fuere, validior Tigellinus in animo principis et intimis libidinibus adumptus, prospera populi et militum fama Rufus, quod apud Neronem adversum experiebatur. [52] Mors Burri infregit Senecae potentiam, quia nec bonis artibus idem virium Erat altero velut duce amoto, et Nero ad deteriores inclinabat. hi variis criminationibus Senecam adoriuntur, tamquam ingentes et privatum modum evectas opes adhuc augeret, quodque studia civium in se verteret, hortorum quoque amoenitate et Villarum greatia quasi principem supergrederetur. obiciebant etiam eloquentiae ladem uni sibi adciscere et carmina crebrius factitare, postquam Neroni amor eorum venisset. nam oblectamentis principis palam iniquum detrectare vim eius equos regentis, inludere vocem, quotiens caneret. quem ad Finem Nihil in Re Publica Clarum Fore, Quod Non Ab illo Reperiri Credatur? certe Finitam Neronis pueritiam et robur iuventae adesse: exueret magistrum, satis amplis Doctoribus instructus maioribus suis. [53] У Сенеки криминантиум нон игнарус, продентибус иис, quibus aliqua честный кура, и фамильяритатем eius magis aspernante Caesare, tempus sermoni orat et Accepto ita incipit: «quartus decimus annus est, Caesar, ex quo spei tuae admotus sum, Octavus, ut imperium obtines: medio temporis tantum Honorum atque opum in me cumulasti, ut nihil felicitati meae desit nisi moderatio eius, utar magnis exemplis, ne[c] meae fortunae, sed tuae. социус, изменить Romae pluribus Laboribus iactatus ampla quidem sed pro ingentibus Meris, Premia Accepterant. ego quid aliud munificentiae [tuae] adhibere potui quam studia, ut sic dixerim, in umbra educata, et quibus claritudo venit, quod iuventae tuae rudimentis adfuisse videor, grande huius rei pretium. at tu gratiam immensam innumeram pecuniamcircdedisti, adeo ut plerumque Intra me ipse volvam: egone, equestri et provinciali loco ortus, proceribus civitatis adnumeror? inter nobiles et longa [de]cora praeferentes novitas mea enituit? Ubi est animus ille modicis контентус? сказки hortos exstruit et per haec пригородный incedit et tantis agrorum spatiis, tam lato faenore exuberat? произошла защита, quod muneribus tuis obniti non debui. [54] Sed uterque mensuram implevimus, et [tu], Quantum Princeps tribuere Amico posset, et ego, Quantum Amicus a Principe Accipere: cetera invidiam a[u]gent. Quae Quidem, ut omnia Morlia, infra tuam Magnitudinem iacet, sed mihi incumbit, mihi subveniendum est. quo modo in militia aut via fessus adminiculum orarem, ita in hoc itinere vitae senex et levissimis quoque curis impar, cum opes meas ultra sustire non possim, президиум пето. iube re[m] для прокуроров вашего администратора, в ваших удачных рецептах. nec me in paupertatem ipse detrumam, sed traditis quorum fulgore praestringor, quod temporis hortorum aut Villarum curae seponitur, in animum revocabo. Superest tibi robur et tot per annos summi fastigii режим: possumus Seniores amici Quietem Reposcere. hoc quoque in tuam gloriam cedet, eos ad summa vexisse, qui et modica tolerarent». [55] Ad quae Nero sic Ferme responseit: «quod meditatae orationi tuae statim Comeram, id primum tui muneris habeo, qui me non tantum praevisa, sed subita expedire docuisti. [ab]avus meus Augustus Agrippae et Maecenati узурпировали otium post Labores concessit, sed in ea ipse aetate, cuius auctoritas tueretur quicquid illud et qualecumque tribuisset; act tamen neutrum datis a se praemiis exuit bello et periculis meruerant; совет praeceptis pueritiam, dein iuventam meam fovisti. et tua quidem erga me munera, dum vita suppetet, aeterna erunt: quae a me habes, horti et faenus et Villae, casibus obnoxia sunt. ac licet multa videantur, plerique haudquaquam artibus tuis pares plura tenuerunt. pudet Referre Libertinos, qui ditiores spectantur: unde etiam Rubori Mihi est, Quod Praecipuus Caritate Nondum omnes Fortuna Antecellis. [56] Verum et tibi valida aetas rebusque et fructui rerum sufficiens, et nos prima imperii spatia ingredimur, nisi forte aut te Vitellio ter consuli aut me Claudio postponis, et Quantum Volusio longa parsimonia quaesivit, tantum in te mea liber[ali]tas explere non potest. quin, si qua in parte lubricum adulescentiae nostrae declinat, revocas ornatumque robur subsidio impensius regis? non tua moderatio si reddideris pecuniam, nec quies, si reliqueris principem, sed mea avaritia, meaeroughlitatis metus in ore omnium versabitur. quod si maxime kontinia tua laudetur, not tamen sapienti viro Decorum fuerit, unde amico infamiam paret, inde gloriam sibi рецепте». его adicit complexum et oscula, factus natura et consuetudine exercitus velare odium Fallacibus blanditiis Seneca, qui finis omnium cum доминирующей проповеди, раздражает sed instituta Prioris potentiae commutat, prohibet coetus salutantium, vitat comitantes, rarus per urbem, quasi valetudine. Infensa aut sapientiae studiis domi attineretur. [57] Перкульсо Сенека подсказал, что Rufum Faenium imminuere Agrippinae amicitiam in eo criminantibus. validiorque in dies Tigellinus et malas artes, quibus solis pollebat, gratiores ratus, si principem societate scelerum obstringeret, metus eius rimatur; compertoque Plautum et Sullam maxime timeri, Plautum в Asiam, Sullam в Galliam Narbonensem nuper amotos, nobilitatem eorum et propinquos huic Orientis, illi Germaniae exercitus Memorial. non se, ut Burrum, diversas spes, sed solam incolumitatem Neronis spectare; cui кавери utcumque ab Urbanis Insidiis Praesenti o[pe]ra: longinquos motus quonam modo comprimi posse? erectas Gallias ad nomen dictatorium, не считая минуса приостановки Asiae populos claritudine avi Drusi. Sullam inopem, unde praecipuam audaciam, et Simulatione segnitiae, dum temeritati locum repereriret. Plautum magnis opibus ne Fingere quidem cupidinem otii, sed veterum Romanorum imitamenta praeferre, adsumpta etiam Stoicorum adrogantia sectaque, quae turbidos et negotiorum adpetentes faciat. нек ультра мора. Sulla sexto die pervectis Massiliam percussoribus ante metum et слухи interficitur, cum epulandi causa discumberet. relatum caput eius inlusit Nero tamquam praematura canitie deforme. [58] Plauto parari necem non perinde occultum fuit, quia pluribus salus eius curabatur, et spatium itineris ac maris tempusque interiectum moverat famam. vulgoque fingebant petitum ab eo Corbulonem, magnis tum exercitibus praesidentem et, clari atque insontes si interficerentur, praecipuum ad pericula. quin et Asiam благоприятствует ювенису Arma Cepisse, nec milites ad scelus Missos aut numero validos aut animo Promptos, postquam iussa efficere nequiverint, ad spes novas transisse. v[a]na haec more famae credentium otio a[u]gebantur; ceterum libertus Plauti celeritate ventorum praevenit centurionem et mandata L. Antistii soceri attulit: effugeret segnem mortem, dum suffugium [ess]et: magni nominis miseratione reperturum bonos, consociaturum audaces; nullum interim subsidium aspernandum. si sexaginta milites (tot enim adveniebant) propulisset, дум рефертур нунтий Нерони, дум манус алиа проникающее, multa secutura, quae adusque bellum evalescerent. Denique aut salutem tali consilio quaeri, aut nihil gravius audenti quam ignavo patiendum esse. [59] Sed Plautum ea no movere, sive nullam opem Providebat inermis et exul, seu taedio ambiguae spei, an amore coniugis et liberorum, quibus placabiliorem for principem rebatur nulla sollicitudine turbatum. sunt qui alios a socero nuntios venisseferant, tamquam nihil atrox immineret; Doctoresque sapientiae, Coeranum Graeci, Musonium Tusci Generis, Constantiam Opperiendae mortis pro incerta et trepida vita suassisse. repertus est certe per medium diei nudus exercitando corpori. Talem eum centurio trucidavit coram Pelagone spadone, quem Nero centurioni et manipulo, quasi satellitibus ministrum regium, praeposuerat. captum interfecti relatum; cuius adspectu (ipsa principis verba Referam) «cur», inquit, «Nero * * *» et posito metu nuptias Poppaeae ob eius modi ужасов dilatas maturare parat Octaviamque coniugem amoliri, quamvis скромнее ageret, nomine patris et studiis populi Gravem. Sed Ad Senatum Litteras Missit de Caede Sullae Plautique haud исповедуется, verum utriusque turbidum ingenium esse, et sibi incolumitatem rei publicae magna cura haberi. decretae eo nomine pupplicationes, utque Sulla et Plautus senatu moverentur, gravioribus iam ludibriis quam malis. [60] Igitur Accepto Patrum Consulto, postquam cuncta scelerum suorum pro egregiis accipi videt, exturbat Octaviam, sterilem dictitans; exim Poppaeae coniungitur. ea diu paelex et Adulteri Neronis, mox mariti potens, quendam ex ministris Octaviae impulit servilem ei amorem obicere. destinaturque reus cognomento Eucaerus, nationale Alexandrinus, canere per tibias doctus. actae ob id de ancillis questiones, et vi tormentorum victis quibusdam, ut falsa adnuerent, plures perstitere Sanctitatem dominae tueri; ex quibus una Instanti Tigellino castiora esse muliebria Octaviae responseit quam os eius. Movetur Tamen Primo Civilis Discidii Specie Domumque Burri, Praedia Plauti Infausta Dona Accipit; mox в Кампании [m] pulsa est addita militari custodia. inde crebri questus nec occulti per vulgum, cui major sapientia [et] ex mediocritate fortunae pauciora pericula sunt. его * * * tamquam Nero paenitentia flagitii coniugem revocarit Octaviam. [61] Exim laeti Capitolium scandunt deosque tandem venerantur. чучела Poppaeae proruunt, Octaviae представляют себе беременных умерис, spargunt floribus foroque ac templis statuunt. itur etiam in principis laudes, repetitum [certamen] venerantium. iamque et Palatium multitudine et clamoribus complebant, cum emissi militum globi verberibus et Inento Ferro turbatos disiecere. mutataque quae per seditionem verterant, et Poppaeae honos repositus est. quae semper odio, tum et metu atrox, ne aut vulgi acrior vis ingrueret aut Nero inclinatione populi mutaretur, provoluta genibus eius: non eo loci res suas agi, ut de matrimonio certet, quamquam id sibi vita potius, sed vitam ipsam in extremum adductam a clientelis et servitiis Octaviae, quae plebis sibi nomen indiderint, ea in pac ausi, quae vix bello Evenirent. Arma illa adversus principem sumpta; ducem tantum defuisse, qui motis rebus facile reperiretur: omitteret modo Campaniam et in urbem ipsa pergeret, ad cuius nutum отсутствующий tumultus cierentur. quod alioquin suum delictum? quam cuiusquam offensionem? an quia veram progeniem penatibus Caesarum datura сидеть? malle populum Romanum tibicinis Aegyptii subolem imperatorio fastigio induci? Denique, si id rebus conducat, libens quam coactus Acciret Dominam, vel Consuleret Securitati. iusta ultione et modicis remediis primos motus consedisse: at si desperent uxorem Neronis for Octaviam, illi maritum daturos. [62] Varius sermo et ad metum atque iram adcommodatus terruit simul audientem at accendit. sed parum valebat подозрительно в сервоприводе, et quaestionibus ancillarum elusa Erat. ergo исповедь, alicuius quaeri Placet, Cui Rerum quoque novarum Crimen Adfingeretur. et visus idoneus maternae necis patrator Anicetus, classi apud Misenum, ut memoravi, praefectus, levi post admissum scelus gratia, dein graviore odio, quia Malorum facinorum ministri quasi exprobrantes adpiciuntur. igitur accitum eum Caesar Operae Prioris Admonet: solum incolumitati principis adversus insidiantem matrem subvenisse; место нахождения несовершеннолетних в безвозмездной помощи, если они несут инфенсам депеллерет. nec manu aut telo opus: судьба Октавии прелюбодеяния. occulta quidem ad praesens, sed magna ei praemia et secessus amoenos promittit, vel, si negavisset, necem намерения. ille, insita vaecordia et облегчить Priorum flagitiorum, plura etiam quam iussum Erat fingit Fateturque Apud Amicos, quos velut consilio adhibuerat Princeps. tum in Sardiniam pellitur, ubi non inops exilium toleravit et fato obiit. [63] У Нерона префектума в spem sociandae classis коррупции, et incusatae paulo ante sterilitatis oblitus, abactos partus conscientia libidinum, eaque sibi comperta edicto memorat insulaque Pandateria Octaviam claudit. Non alia exul visentium oculos maiore misericordia adfecit. meminerant adhuc quidam Agrippinae в Тиберии, recentior Iuliae memoria obversabatur в Claudio pulsae; sed illis robur aetatis adfuerat; laeta aliqua viderant et praesentem saevitiam melioris olim fortunae Recordatione adlevabant: huic primum nuptiarum dies loco funeris fuit, deductae in domum, in qua nihil nisi luctuosum haberet, erepto per venenum patre et statim fratre; tum ancilla domina validior et Poppaea non nisi in perniciem uxoris nupta; postremo Crimen omni Exitio Gravius. [64] Ac puella vicesimo aetatis anno inter centuriones et milites, praesagio Malorum iam vita[e] exempta, nondum tamen morte adquiescebat. paucis dehinc interiectis diebus mori iubetur, cum iam viduam se et tantum sororem testaretur communesque Germanicos et postremo Agrippinae nomen cieret, qua incolumi infelix quidem matrimonium, sed sine exitio pertulisset. restringitur vinclis venaeque eius per omnes artus exsolvuntur; et quia pressus pavore sanguis tardius labebatur, praefervidi balnei steame enecatur. additurque atrocior saevitia, quod caput amputatum latumque в urbem Poppaea vidit. dona ob haec templis decreta que[m] ad Finem memorabimus? quicumque casus temporum illorum nobis vel aliis auctoribus noscent, praesumptum habeant, quotiens fugas et caedes iussit Princeps, totiens grates deis actas, quaeque rerum secundarum olim, tum publicae cladis insignia fuisse. neque tamen silebimus, si quod senatus Consultum adulatione novum aut paenitentia postremum fuit. [65] Eodem anno libertorum potissimos veneno interfecisse Creditus, Doryphorum quasi adversatum nuptiis Poppaeae, Pallantem, quod immensam pecuniam longa senecta detineret. Romanus secretis criminationibus incusaverat Senecam ut C. Pisonis socium, sed validius a Seneca eodem crimine perculsus est. unde Pisoni timor, et orta insidiarum in Neronem magna moles et improspera. LIBER QVINTVS DECIMVS [1] Interea rex Parthorum Vologaeses, cognitis Corbulonis rebus regemque Alinigenam Tigranen Armye impositum, simul Fratre Tiridate pulso spretum Arsacidarum fastigium ire ultum volens, Magnitudine rursum Romana et continui foederis reverentia diversas ad curas trahebatur, cunctator ingenio et detectione Hyrcanorum, gentis validae, multisque ex eo bellis inligatus. atque illum ambiguum novus insuper nuntius contumeliae extimatet: quippe egressus Армения Тигран Адиабенос, conterminam nationalem, latius ac diutius quam per latrocinia Vasaverat, idque primores gentium aegre tolerabant: eo contemptionis descensum, ut ne duce quidem Romano incursarentur, sed temeritate obsidis tot per annos inter mancipia habiti. accendebat dolorem eorum Monobazus, quem penes Adiabenum, quod praesidium aut unde peteret rogitans: iam de Armenia concessum, proxima trahi; et nisi ответчик Парти, levius servitium apud Romanos deditis quam captis esse. Tiridates quoque, regni profugus, per Silentium aut modice querendo Gravior Erat: нон эним игнавиа великая империя континери; virorum Armorumque Faciendum certamen; id in summa fortuna aequius quod validus, et sua retinere privatae domus, de Alienis certare Regiam Laudem esse. [2] Igitur commotus his Vologaeses concilium vocat et proximum sibi Tiridaten constituit atque ita orditur: «hunc ego eodem mecum patre genitum, cum mihi per aetatem summo nomine concessisset, во владении Армении дедукси, qui tertius potentiae gradus habetur (nam Medos Pacorus ante) ceperat), videbarque contra vetera fratrum odia et certamin[a] familiae nostrae penates rite composuisse, prohibent Romani etpacem numquam ipsis prosperelacessitam nunc quoque in exitium suum abrumpunt non ibo infitias: aequitate quam sanguine, causa quamarmis retinere parta. майорибус малуэрам. cunctatione deliqui, virtute corrigam. Vestra quidem vis et gloria [in] integro est, addita скромняе fama, quae neque summis Mortalium Spernenda est et a dis aestimatur». simul diademate caput Tiridatis evinxit, propam equitum manum, quae regem ex more sectatur, Monaesi nobili viro tradidit, adiectis Adiabenorum auxiliis, mandavitque Tigranen Armenia exturba[re], dum ipse positis adversus Hyrcanos discordiis vires intimas molemque belli ciet, provinciis Romanis minitans. [3] Quae ubi Corbuloni certis nuntiis Audita Sunt, legiones duas cum Verulano Severo et Vettio Bolano subsidium Tigrani mittit, occulto praecepto, compositius cuncta quam festinantius agerent. quippe bellum habere quam gerere Malebat, scripseratque Caesari proprio duce opus esse, qui Armym Deferet: сирийцы проникнуты вологезскими акриорами в дискриминации esse. atque interim reliquas legiones pro ripa Euphratis locat, tumultuariam provincialium manum Armat, Hostiles Ingressus Praesidiis Intercipit. et quia egena aquarum regio est, castella Fontibus Imposita; quosdam rivos congestu harenae abdidit. [4] Ea dum a Corbulone tuendae Zealande parantur, acto raptim agmine Mon[a]eses, ut famam sui praeiret, non ideo nescium aut incautum Tigranen offendit. occupaverat Tigranocertam, urbem copyia defensorum et Magnitudine moenium validam. ad hoc Никифорий амнис имел широкую широту, часть мурорума, и ducta ingens fossa, qua fluvio diffidebatur. inerantque milites et provisi ante commeatus, quorum subvectu pauci avidius Progressi et repentinis hostibuscircventi ira magis quam metu ceteros Accenderant. sed Partho ad exsequendas obsidiones nulla comminus audacia: raris sagittis neque clausos exterret et semet frustratur. Adiabeni cum promovere scalas et machinamenta inciperent, facile detrusi, mox erumpentibus nostris caeduntur. [5] Corbulo tamen, quamvis secundis rebus suis, moderandum fortunae ratus misit ad Vologaesen, qui expostularent vim provinciae inlatam: socium amicumque regem, cohortes Romanascircsederi. omitteret potius obsidionem, aut se quoque in agro Hostili castra positurum. Casperius centurio in eam leg[at]ionem delectus apud oppidum Nisibin, septem et triginta milibus passuum a Tigranocerta distanceem, adit regem et mandataferociter edidit. Vologaesi vetus et penitus infixum Erat Arma Romana Vitandi, nec praesentia prospere fluebant. inritum obsidium, tutus manu et copyis Tigranes, fugati qui expugnationem sumpserant, Missae in Armym legiones и т. д. за Сирию paratae ultro inrumpere; sibi imbecillum equitem pabuli inopia; нам exorta vi locustarum aberat quicquid herbidum aut frondosum. igitur metu abstruso mitiora obtendens, Missurum Ad Imperialem Romanum Legatos Super Petenda Armenia et Firmanda Pace Answeret; Mon[a]esen опускает Tigranocertam iubet, ipse Retro Concedit. [6] Haec plures ut formidine regis et Corbulonis minis patrata ac Magnifica extollebat. alii occulte pepigisse интерпретабантур, ut omisso utrimque bello et abeunte вологезский Тигран quoque Армения абсцедерет. cur enim exercitum Romanum и Tigranocertis deductum? Ваша пустыня за otium quae bello обвиняемого? an melius hibernavisse in extrema Cappadocia, raptim erectis tuguriis, quam in sede regni modo retenti? dilata prorsus Arma, ut Vologaeses cum alio quam cum Corbulone certaret, Corbulo Meritae tot Per Annos Gloriae Non Ultra Periculum Faceret. nam, ut rettuli, proprium ducem tuendae Armye poposcerat, et adventare Caesennius Paetus audiebatur. iamque aderat, copyii ita divisis, ut quarta et duodecima legiones addita quinta, quae recens e Moesis excita Erat, simul Pontica et Galatarum Cappadocumque auxilia Paeto oboedirent, tertia et sexta et decima legiones prique сирийские мили apud Corbulonem manerent; так далее ex rerum usu sociarent partirenturve. sed neque Corbulo aemuli patiens, et Paetus, cui satis ad gloriam Erat, si proximus haberetur, despiciebat gesta, nihil caedis aut praedae, узурпировали nomine tenus urbium expugnationes dictitans: se tributa ac leges et pro umbra regis Romanum ius victis impositurum. [7] Sub idem tempus legati Vologaesis, quos ad principem Missos Memoravi, revertere inriti bellumque propalam sumptum a Parthis. nec Paetus detrectavit, sed duabus legionibus, quarum quartum Funisulanus Vettonianus eo in tempore, duodecimam Calavius Sabinus regebant, Armym intrat tristi omine. nam in transgressu Euphratis, quem pontetramittebant, nulla palam causa turbatus equus, qui consularia insignia gestabat, Retro evasit; Hostiaque, Quae Muniebantur Hibernaculis Adsistens, Semifacta Opera Fuga Perrupit Seque vallo Extulit; etpila militum arsere, magis insigni prodigio, quia [Parthus] hostis Missilibus telis decertat. [8] Ceterum Paetus spretis ominibus, necdum satis Firmatis Hibernaculis, nullo rei frumentariae provisu, rapit exercitum trans montem Taurum Рецептрандис, ut Ferebat, Tigranocertis обширный регионибус, quas Corbulo integras omisisset. et capta quaedam castella, gloriaeque et praedae nonnihil partum, si aut gloriam cum modo aut praedam cum cura habuisset: longinquis itineribus percursando quae obtineri nequibant, conrupto qui captus Erat Commeatu et Instante Iam Hieme, Reduxit Exercitum Composuitque ad Caesarem Litteras Quasi Confecto Bello, verbis Magnificis, rerum vacuas. [9] Временный Corbulo numquam ignoream Euphratis ripam crebrioribus praesidiis insedit; et ne ponti iniciendo impedimentum hostiles turmae adferrent (iam enim subiectis magna specie volitabant), naves magnitudine praestantes et conexas trabibus ac turribus auctas agit per amnem catapultisque et balistis proturbat barbaros, in quo[s] saxa et hastae longius permeabant, quam ut contrario sagittarum iactu adaequarentur. Dein pons continuatus continuatus continuatus continuatus adversi per socias cohortes, post legionum castris occupantur, tanta celeritate et ostentatione virium, ut Parthi omisso paratu вторжения сирийцев spem omnem в Армении вертерент, ubi Paetus imminentium nescius quintam legionem procul в Ponto habebat, reliquas promiscis Militum commeatibus Infirmaverat, Donec Adventare Vologaesen Magno et Infenso Agmine Auditum. [10] Accitur legio duodecima, et unde famam aucti exercitus speraverat, prodita infrequentia. qua tamen retineri castra et eludi Parthus tractu belli poterat, si Paeto aut in suis aut in Alienis Consiliis Constantia Fuisset: Verum Ubi a Viris Militaribus Adversus Urgentes casus Firmatus Erat, rursus, ne Alienae Sententiae Indigens Videretur, in Diversa Ac Deteriora Transibat. et tunc relictis hibernis non fossam neque vallum sibi, sed corpora et Arma in hostem data clamitans, duxit legiones quasi proelio certaturus. deinde amisso centurione et paucis militibus, quos visendis hostium copyiis praemiserat, trepidus remeavit. et quia minus acriter Vologaeses institerat, vana rursus fiducia tria milia delicti peditis proximo Tauri iugo imposuit, quo transitum regis arcerent; alares quoque Pannonios, robur equitatus, in parte Campi locat. coniux ac filius castello, cui Arsamosata nomen est, abditi, данные в президиуме когорте ac disperso milite, qui ino habitus vagum hostem Promptius sustentavisset aegre Compulum Ferunt, ut Instantem Corbuloni Fateretur. не являясь собственностью Corbulone, quo gliscentibus periculis etiam subsidii laus augeretur. expediri tamen itineri Singula Milia ex tribus legionibus et alarios Octingentos, parem numerum e cohortibus iussit. [11] В Вологезе, quamvis obsessa a Paeto itinera hinc peditatu inde equite accepisset, nihil mutato consilio, sed vi ac minis alares exterruit, legionarios obtrivit, uno tantum centurion Tarquitio Crescente turrim, in qua praesidium agitabat, Defere auso factaque saepius eruptione et caesis, qui barbarorum propius suggrediebantur, donec ignium iactucircuveniretur. peditum si quis целое, longinqua et avia, vulnerati castra repetivere, virtutem regis, saevitiam et copyas gentium, cuncta metu extollentes, facili credulitate eorum, qui eadem pavebant. ne dux quidem obniti adversis, sed cuncta militiae munia deseruerat, Missis iterum ad Corbulonem Precibus, veniret prope, Signa et Aquilas et nomen reliquum infelicis infelicis exercitus tueretur: se fidem interim, donec vita suppeditet, retenturos. [12] Ille interritus et parte copyarum apud сирийская реликвия, ut munimenta Eupfrati imposita retinerentur, qua proximum et commeatibus non egenum, Regionem Commagenam, exim Cappadociam, inde Armenios petivit. comitabantur exercitum praeter alia sueta bello magna vis Camelorum onusta frumenti, но одновременно хостем слава депеллерет. primum e perculsis Paccium primi pili centurionem obvium habuit, dein plerosque militum; quos diversas fugae causas obtendentes redire ad Signa et Clementiam Paeti experiri monebat: se nisi victoribus immitem esse. одновременно суас легионес восхищаются, хортари; Priorum Admonere, novam Gloriam ostendere. Non vicos aut oppida Armeniorum, sed castra Romana duasque in iis legiones pretium Laboris Peti. si Singulis Manipularibus Praecipua servati Civis Corona Imperatoria Manu Triberetur, Quod Illud et Quantum Decus, Ubi Par eorum Numerus Aspiceretur, Qui Adtulissent Salutem et Qui Acceptissent! его atque talibus in commune alacres (et erant quos pericula fratrum aut propinquorum propriis стимуляции incenderent) continuum diu noctuque iter propabant. [13] Eoque Intius Vologaeses premere obsessos, modo vallum legionum, modo castellum, quo imbellis aetas defebatur, adpugnare, propius incedens quam mos Parthis, si ea temeritate hostem in proelium eliceret. at illi vix contuberniis extracti, nec aliud quam munimenta propugnabant, pars iussu ducis, et alii propria ignavia aut Corbulonem opperientes, ac vis [si] ingrueret, provisis exemplis Caudinae Numantinaeque [pacis; neque] andem vim Samnitibus, Italico populo, aut [Hispanis quam] Parthis, Romani imperii aemulis. validam quoque et laudatam antiquitatem, quotiens fortuna contra Daret, saluti consuluisse. qua desperatione exercitus dux subactus primas tamen Litteras ad Vologaesen Non Supplices, sed in modum querentis comosuit, quod pro Armeniis semper Romanae dicionis aut subiectis re[g]i, quem Emperor delegisset, Hostilia faceret: темп ex aequo utilem. ne praesentia tantum spectaret: ipsum adversus duas legiones totis regni viribus advenisse; at Romanis orbem terrarum reliquum, quo bellum iuvarent. [14] Ad eo Vologaeses nihil pro causa, sed opperiendos sibi fratres Pacorum ac Tiridaten rescripsit; Illum locum tempusque consilio destinatum, quid de Armenia cernerent; adiecisse deos dignum Arsacidarum, одновременно со статуей легионибуса Романиса. Missi posthac Paeto nuntii et regis conloquium petitum, qui Vasacen praefectum equitatus ire iussit. tum Paetus Lucullos, Pompeios et si qua C[a]esa[res] obtinendae donandaeve Armye egerant, Vasaces Imaginem retinendi largiendive penes nos, vim penes Parthos memorat. et multum in vicem disceptato, Monobazus Adiabenus in diem Posterum Testis iis Quae Pepigissent Adhibetur. placuitque liberari obsidio legiones et decedere omnem militem finibus Armeniorum castellaque et commeatus Partthis tradi, quibus perpetratis copia Vologaesi fieret mittendi ad Neronem legatos. [15] Interim flumini Arsaniae (is castra praefluebat) pontem imposuit, specie sibi illud iter expedientis, sed Parthi quasi documentum victoriae iusserant; namque iis usui fuit, nostri per diversum iere. addidit слухи о суб iugum Missas Legiones и др. ex rebus infaustis, quorum simulacrum ab Armeniis usurpatum est. namque et munimenta ingressi sunt, antequam agmen Romanum excederet, etcircstetere vias, captiva olim mancipia aut iumenta adgnoscentes abstrahentesque; raptae etiam Vetes, retenta Arma, pavido milite et concedente, ne qua proelii causa existeret. Vologaeses Armis et corporibus caesorum aggeratis, quo cladem nostram testaretur, visu fugientium legionum abstinuit: fama moderationis quaerebatur, postquam superbiam expleverat. Flumen Arsaniam Elephanto Insidens, proximus quisque regem vi equorum perrupere, quia слух, продолжающийся pontem cessurum oneri dolo Fabricantium; sed qui ingredi ausi sunt, validum et fidum intellexere. [16] Ceterum obsessis adeo suppeditavisse rem frumentariam constitit, ut horreis ignem inicerent, contraque prodiderit Corbulo Parthos inopes copyiarum et pabulo attrito relicturos oppugnationem, neque se plus tridui itinere afuisse. adicit iure iurando Paeti cautum apud Signa, adstantibus iis, quos testificando rex misisset, neminem Romanum Armym ingressurum, donec Referrentur Litterae Neronis, a paci adnueret. Quae ut augendae infamiae composita, sic reliqua non in obscuro habentur, una die Quadraginta milium spatium emensum esse Paetum, Desertis passim sauciis, neque minus deformem illam fugientium trepidationem, quam si terga in acie vertissent. Corbulo cum suis copyis apud ripam Euphratis obvius non eam speciem insignium et Armorum Praetulit, ut diversitatem exprobraret: maesti manipuli ac vicem commilitonum miserantes ne lacrimis quidem tempare; vix prae fletu usurpata consalutatio. decesserat certamen virtutis et ambitio gloriae, felicium hominum adfectus: sola misericordia valebat, et apud majores magis. [17] Ducum inter se brevis sermo secutus est, hoc convenente inritum Laborem, potuisse bellum fuga Parthorum finiri; ille integra utrique cuncta responseit: конвертер аквил и иункти, вторгшийся в Армению, абсцессу Вологезис инфирматам. non ea imperatoris habere mandata Corbulo: periculo legionum commotum e provincia egressum; quando in incerto habeantur Parthorum conatus, сирийский повтор. sic quoque optimam fortunam orandam, ut pedes confectus spatiis itinerum alacrem et облегчить Camporum Praevenientem equitem Adsequeretur. exim Paetus per Cappadociam hibernavit. at Vologaesi ad Corbulonem Missi Nuntii, detraheret castella trans Euphraten amnemque, ut olim, medium faceret; ille Armym quoque diversis praesidiis vacuam fieri expostulabat. et postremo concessit rex; dirutaque quae Euphraten ultra communiverat Corbulo, et Armenii sine arbito relicti sunt. [18] В Romae tropaea de Parthis arcusque medio Capitolini montis sistebantur, decreta ab senatu integro adhuc bello neque tum omissa, dum adspectui consulitur spreta conscientia. quin et dissimulandis rerum externarum curis Nero frumentum plebis vetustate коррупции в Тибериме iecit, quo securitatem annonae sustentaret. cuius pretio nihil additum est, quamvis ducentas Ferme Naves Portu in ipso richia tempestatis et centum alias Tiberi subvectas fortuitus ignis absumpsisset. tres dein consulares, L. Pisonem, Ducenium Geminum, Pompeium Paulinum vectigalibus publicis praeposuit, cum Insectatione Priorum Principum, qui gravitate sumptuum iustos reditus anteissent: se annuum sexcenties sestertium rei publicae largiri. [19] Percrebuerat et tempestate pravus mos, cum propinquis comitiis aut sorte provinciarum plerique orbi fictis усыновление adsciscerent filios, praeturasque et provincias inter patres sortiti statim emitterent manu, quos Adaptaverant. [igitur qui filios genuerant] magna cum invidia senatum adeunt, ius naturae, Labores educandi adversus Fraemem et artes et brevitatem усыновление перечислимое. satis pretii esse orbis, quod multa securitate, nullis oneribus gratiam Honores, cuncta Prompta et Obvia Haberent. sibi Promissa legum diu exspectata in ludibrium verti, quando quis sine sollicitudine parens, sine luctu orbus longa patrum vota repente adaequaret. factum ex eo senatus Consultum не симулирует усыновление в ulla parte muneris publici iuvaret ac ne usurpandis quidem hereditatibus prodesset. [20] Exim Клавдий Тимарх Кретенсис reus agitur, ceteris criminibus, ut solent praevalidi provincialium et opibus nimiis ad iniurias majorum elati: una vox eius usque ad contumeliam senatus penetraverat, quod dictitasset in sua potestate situm, an proconsulibus, qui Cretam упрямый, gratesagerentur. quam Случайем Paetus Thrasea ad bonum publicum vertens, postquam de reo censuerat provincia Creta depellendum, haec addidit: «usu probatum est, patres conscripti, leges egregias, exampla faira apud bonos ex delictis aliorum gigni. sic oratorum licentia Cinciam rogationem, candidatorum ambitus Iulias leges, magistratuum avaritia Calpurnia scita pepererunt nam culpa quam poena tempore Prior, emendari quam peccare Postius est. ergo adversus novam provincialium superbiam dignum fide Constantiaque Romana capiamus consilium, quo tutelaesociarum nihil derogetur, nobis opinio decedat, qualis; киск хабеатур, алиби quam in civium iudicio esse. [21] Olim quidem non modo praetor aut consul, sed privati etiam mittebantur, qui provincias viserent et quid de cuiusque obsequio videretur Referrent, trepidabantque gentes de aestimatione Singulorum: at nunc colimus externos et adulamur, et quo modo ad nutum alicuius grates, ita Promptius обвинение decernitur. decernaturque et maneat provincialibus potentiam suam tali modo ostentandi: sed laus falsa et precibus expressa perinde cohibeatur quam malitia, quamroughlitas. множественное число saepe peccantur, dum demeremur quam dum offendimus. quaedam immo virtutes odio sunt, severitas obstinata, invictus adversum gratiam animus. inde initia magistratuum nostrorum melioraferme etfinis inclinat, dum in modum candidatorum suffragia conquirimus: quae si arcantur, aequalibus atque Constantius provinciae regentur. nam ut metu repetundarum infracta avaritia est, ita vetita gratiarum actione ambitio cohibe[bi]tur». [22] Magno adsensu Celebrata Sententia. non tamen senatus Consultum perfici potuit abnuentibus consulibus ea de relatum. mox auctore principe sanxere, ne quis ad concilium sociarum Referret повестки дня apud сената про преторибус, доказывают, что консульские решетки, neu quis ea legatione fungeretur. Isdem consulibus Gymnasium ictu fulminibus conflagravit, изображения в eo Neronis ad information aes liquefacta. et motu terrae celebre Campaniae oppidum Pompei magna ex parte proruit; несуществующая дева Vestalis Laelia, in cuius locum Cornelia ex familia Cossorum capta est. [23] Memmio Regulo et Verginio Rufo consulibus natam sibi ex Poppaea filiam Нерон ультра смертный gaudium accepit appelavitque Augustam, dato et Poppaea eodem cognomento. locus puerperiocolonia Antium fuit, ubi ipse Generatus Erat. iam senatus uterum Poppaeae commendaverat dis votaque publice susceperat, quae multiplicata exsolutaque. et additae pupplicationes templumque fecunditatis et certamen ad exmpler Actiacae recretumis decretum, utque Fortunarum effigies aureae in solio Capitolini Iovis locarentur, ludicrum circense, ut Iuliae genti apud Bovillas, ita Claudiae Domitiaeque apud Antium ederetur. Quae Fluxa Fuere, Quartum Intra Mensem несуществующий инфанте. rursusque exortae adulationes censentium Honorem divae et pulvinar aedemque et sacerdotem. atque ipse ut laetitiae, it maeroris immodicus egit. adnotatum est, omni senatu Antium subrecentem partum effuso, Thraseam запретум immoto animo praenuntiam imminentis caedis contumeliam excepisse. secutam dehinc vocem Caesaris frunt, qua reconciliatum se Thraseae apud Senecam iactaverit, ac Senecam Caesari gratulatum. unde gloria egregiis viris et pericula gliscebant. [25] Inter quae veris principio legati Parthorum mandata regis Vologaesis Litterasque в andem formam attulere: se Priora et totiens iactata super obtineneda Армения nunc omittere, quoniam dii, quamvis potentium populorum arbitri, овладение Партисом не sine ignominia Romana tradidissent. nuper clausum Tigranen, post Paetum legionesque, cum opprimere posset, incolumes dimisisse. satis adprobatam vim; datum et lenitatis Experimentum. nec recusaturum Tiridaten Accipiendo Diademati in Urbem Venire, Nisi Sacerdotii Recusaturum Attineretur: Iturum Ad Signa et effigies Principis, Ubi Legionibus Coram regnum Auspicaretur. [25] Talibus Vologaesis litteris, qui Paetus diversa tamquam rebus integris scribebat, interrogatus centurio, qui cum legatis advenerat, quo in statuArmenia esset, omnes inde Romanosexpressisseresponitit. tum intellecto barbarorum inrisu, qui peterent quod eripuerant, consuluit inter primores civitatis Nero, bellum anceps an pax inho[ne]sta Placeret. nec dubitatum de bello. et Corbulo militum atque hostium tot per annos gnarus gerendae rei praeficitur, ne cuius alterius inscitia rursum peccaretur, quia Paeti piguerat. igitur inriti remittuntur, cum donis tamen unde spes fieret non frustra eadem oraturum Tiridaten, si preces ipse attulisset. сирийское исполнение [C.] Ce[s]tio, copiae militares Corbuloni permissae; et quinta decima legio ducente Mario Celso e Pannonia adiecta est. Pompeio bellum piraticum gesturo dederat. regressum Paetum, cum Graviora Metueret, Facetiis Insectari satis Habuit Caesar, его Ferme verbis: ignoscere se statim, ne tam Promptus in pavorem longiore sollicitudine aegresceret. [26] В Корбулоне, quarta et duodecima legionibus, quae fortissimo quoque amisso et ceteris exterritis parum habiles proelio videbantur, in сирийском translatis, sextam inde ac tertiam legiones, integrum militem et crebris ac prosperis Laboribus Exercitum в армянском ducit. addiditque legionem quintam, quae per Pontum agens expers cladis fuerat, simul quintadecimanos recens adductos et vexilla delectorum ex Illyrico et Aegypto, quodque alarum cohortiumque, et auxiliae regum in unum Conducta apud Melitenen, qua tramitre Euphraten parabat. tum lustratum rite exercitum ad contionem vocat orditurque Magnifica de auspiciis Emperoris rebusque a se gestis, adversa in inscitiam Paeti declinans, multa acutoritate, quae viro militari pro facundia Erat. [27] Mox iter L. Lucullo quondam penetratum, apertis quae vetustas obsaepserat, pergit. et venientes Tiridatis Bologaesisque de pace legatos haud aspernatus, adiungit iis centuriones cum mandatis non immitibus: nec enim adhuc eo ventum, ut certamine extremo opus esset. multa Romanis secunda, quaedam Parthis Evenisse, documento adversus superbiam. proinde et Tiridati conducere нетронутым обширным обширным пространством, regnum dono accipere, et Bologaesen melius societate Romana quam Damnis Mutuis Genti Parthorum Consulturum. scire, Quantum Intus Discordiarum, Quamque Indomitas et Praeferoces Nations Regeret: Contra Imperatori Suo Immotam Ubique Pacem et Unum id Bellum esse. Simul Consilio Terrorem Adicere, et megistanas Armenios, qui primi a nobis decerant, pellit sedibus, castella eorum exscindit, plana edita, validos validosque pari metu complet. [28] Non infensum nec cum hostili odio Corbulonis nomen etiam barbaris habebatur, eoque consilium eius fidum credebant. ergo Bologaeses neque atrox in summam, et quibusdam praefecturis indutias petit: Tiridates locum diemque conloquio poscit. tempus propinquum, locus, in quo nuper obsessae cum Paeto legiones erant, barbaris delectus est ob memoriam laetioris ibi rei, Corbuloni non vitatus, ut dissimilitudo fortunae gloriam augeret. neque infamia Paeti angebatur, quod eo maxime patuit, quia filio eius tribuno ducere manipulos atque operire reliquias Malae Pugnae Imperavit. die pacta Тиберий Александр inlustris eques Romanus, министр bello datus, et Vini[ci]anum Annius, gener Corbulonis, nondum senatoria aetate et pro legato quintae legioni impositus, in castra Tiridatis venere, Honor[e] eius ac ne metueret insidias tali pignore; viceni dehinc equites adumpti. et viso Corbulone rex Prior equo desiluit; nec cunctatus Corbulo, et pedes uterque dexteras miscuere. [29] Exim Romanus laudat iuvenem omissis praecipitibus tuta et salutaria capessentem. ille de nobilitate Generis multum Praefatus, cetera tempanter adiungit: iturum quippe Romam laturumque novum Caesari decus, non adversis Parthorum rebus supplicem Arsaciden. tum placuit Tiridaten ponere apud effigiem Caesaris insigne regium nec nisi manu Neronis summaryre; et conloquium osculo finitum. dein paucis diebus interiectis magna utrimque specie inde eques compositus per turmas et insignibus patriis, hinc agmina legionum stetere fulgentibus aquilis Signisque et simulacris deum in modum templi: medio tribunal sedem curulem et sedes effigiem Neronis sustinbat. ad quam Progressus Tiridates, caesis ex moreжертвы, sublatum capiti diadema imagini subiecit, magnis apud cunctos animorum motibus, quos augebat insita adhuc oculis exercituum Romanorum caedes aut obsidio. at nunc versos casus: iturum Tiridaten ostentui gentibus, quanto minus quam captivum? [30] Addidit gloriae Corbulo comitatem epulasque; et rogitante rege causas, quotiens novum aliquid adverterat, ut initia vigiliarum per centurionem nuntiari, convivium bucina dimitti et structam ante augurale aram subdita face Accendi, cuncta in maius attolens ammiratione prisci moris adfecit. postero die spatium oravit, quo tantum itineris aditurus fratres ante matremque viseret; obsidem interea filiam tradit Litterasque Suplices Ad Neronem. [31] Et digressus Pacorum apud Medos, Vologaesen Ecbatanis reperit, non incuriosum fratris: quippe et propriis nuntiis a Corbulone petierat, ne quam Imaginem servitii Tiridates perferret neuferrum traderet aut complexu provincias obtinentium arceretur foribusve eorum adisteret, tantusque ei Romae Quantus Consulibus Honor Esset. scilicet externae superbiae sueto non inerat notitia nostri, apud quos vis emperii valet, inania tremittuntur. [32] Eodem anno Caesarnationes Alpium maritimarum in ius Latii transtulit. equitum Romanorum locos sedilibus plebis anteposuit apudcircum; namque ad eam diem diem indiscreti inibant, quia lex Roscia nihil nisi de quattuordecim ordinibus sanxit. spectacula Gladiatorum idem annus habuit pari greatia ac Priora; sed feminarum inlustrium senatorumque plures per Arenam foedati sunt. [33] К. Лаеканио М. Licinio consulibus acriore in dies cupidine adigebatur Nero promiscas scaenas частотные. нам adhuc per domum aut hortos cecinerat Iuvenalibus ludis, quos ut parum celebres et tantae voci angustos spernebat. non tamen Romae incipere ausus Neapolim quasi Graecam urbem delegit; inde initium fore, ut transgressus в Achaiam insignesque et antiquitus Sacras Coronas Adeptus Maiore Fama Studia Civium Eliceret. ergo Contractum oppidanorum vulgus, et quos e proximiscoloniis et municipiis eius rei fama civerat, quique Caesarem per Honorem aut varios usus sectantur, etiam militum manipuli, theatrum Neapolitanorum complent. [34] Illic, plerique ut arbita[ba]ntur, triste, ut ipse, providum potius et secundis numinibus event: nam egresso qui adfuerat populo Vacuum et sine ullius noxa theatrum коллапсум est. ergo per compositos cantus grates dis atque ipsam недавний случай удачи знаменитостей petiturusque maris Hadriae traiectus apud Beneventum interim consedit, ubigladiatorium munus a Vatinio celebre edebatur. Vatinius inter foedissima eius aulae ostenta fuit, sutrinae tabernae alumnus, corpore detorto, facetiis scurrilibus; Прежде всего, в contumelias adumptus, dehinc optimi cuiusque criminatione eo usque value, ut gratia pecunia vi nocendi etiam Malos praemineret. [35] Eius minus частый Neroni ne inter voluptates quidem a sceleribus cessabatur. isdem quippe illis diebus Torquatus Silanus mori adigitur, quia super Iuniae familiae claritudinem divum Augustum abavum ferebat. iussi accusatores obicere prodigum largitionibus, neque aliam spem quam in rebus novis esse; quin [innobiles] habere, quos ab epistulis et libellis etrationibus appellet, nomina summae curae et meditamenta. tum intimus quisque libertorum vincti abreptique; et cum Damnatio Instaret, brachiorum venas Torquatus interscidit. secutaque Neronis oratio ex more, quamvis sontem et defensioni Merto diffisum victurum tamen fuisse, si clementiam iudicis exspectasset. [36] Nec multo post omissa in praesens Achaia (causae in incerto fuere) urbem revisit, provincias Orientis, maxime Aegyptum, secretis Imagineibus agitans. dehinc [e]dicto testificatus non longam sui заочно и cuncta in re publica perinde immota ac prospera for, super ea profectione adiit Capitolium. illic veneratus deos, cum Vestae quoque templum inisset, repente cunctos per artus whites, seu numine exterrente, seu facinorum Recordatione numquam timore vacuus, deseruit inceptum, cunctas sibi curas amore patriae leviores dictitans. vidisse maestos civium vultus, audire secretas querimonias, quod tantum [itineris] aditurus esset, cuius ne modicos quidem egressus tolerarent, sueti adversum fortuita adspectu principis refoveri. ergo ut in privatis necessitudinibus proxima pignora praevalerent, ita [in re publica] populum Romanum vim plurimam habere parendumque retinenti. haec atque talia plebi volentia fuere, voluptatum cupidine et, quae praecipua cura est, rei frumentariae angustias, si abesset, metuenti. senatus et primores incerto erant, procul an coram atrocior haberetur; dehinc, quae natura magnis timoribus, deterius credebant quod Evenerat. [37] Ipse quo fidem adquireret nihil usquam perinde laetum sibi, publicis locis struere convivia totaque urbe quasi domo uti. et celeberrimae luxu famaque epulae fuere, quas Tigellino paratas ut examplum Referam, ne saepius eadem prodigentia narranda sit. igitur in stagno Agrippae Fabricatus estratem, cui superpositum convivium navium aliarumtractu moveretur. naves auro et ebore Отличные; remigesqe exoleti per aetates et scientiam libidinum componebantur. volucres et Feras Diversis et Terris и Animalia Maris Oceano Abusque Petiverat. crepidinibus stagni lupanaria adstabant inlustribus feminis completa и contra scorta visebantur nudis corporibus. я gestus motusque непристойный; et postquam tenebrae incedebant, Quantum iuxta nemoris et circiumiecta tecta consonare cantu et luminibus clarescere. ipse per licita atque inlicita foedatus nihil flagitii reliquerat, quo cortior ageret, nisi paucos post dies uni ex illo contaminatorum grege (nomen Pythagorae fuit) в modum solemnium coniugiorum denupsisset. inditum Emperori flammeum, Missi auspices; dos et genialis torus et face nuptiales, cuncta denique spectata, quae etiam in femina nox operit. [38] Sequitur clades, forte an dolo principis incertum (nam utrumque auctores prodidere), sed omnibus, quae huic urbi per richiam ignium Acciderunt, Gravior Atque Atrocior. initium in ea parte circi ortum, quae Palatino Caelioque montibus contigua est, ubi per tabernas, quibus id mercimonium inerat, quo flamma alitur, simul coeptus ignis et statim validus ac vento citus longitudinem circi conripuit. neque enim domus munimentis saeptae vel templa muris cincta aut quid aliud morae interiacebat. Impetus pervagatum incendium plana primum, deinde in edita adsurgens et rursus lessa populando anteiit remedia velocitate mali et obnoxia urbe artis itineribus hucque et illuc flexis atque enoribus vicis, qualis vetus Roman fuit. ad hoc lamenta paventium feminarum, fessa aetate aut rudis pueritiae [aetas], quique sibi quique aliis consulebat, dum trahunt инвалидос aut opperiuntur, pars mora, pars festinans, cuncta impediebant. et saepe, dum in Tergum Respectant, Lateribus aut Fronte Circlebantur, vel si in proxima evaserant, illis quoque igni correptis, etiam quae longinqua crediderant in eodem casu repiebant. postremo, quid vitarent quid peterent ambigui, complere vias, sterni per agros; quidam amissis omnibus fortunis, diurni quoque victus, alii caritate suorum, quos eripere nequiverant, quamvis Patente effugio interiere. nec quisquam defencere audebat, crebris multorum minis restinguere prohibentium, et quia allii palam facies iaciebant atque esse sibi auctorem vociferabantur, sive ut raptus licentius exercerent seu iussu. [39] Eo in tempore Nero Anti agens non ante in urbem regressus est, quam domui eius, qua Palantium et Maecenatis hortos continuaverat, ignis propinquaret. neque tamen sisti potuit, quin et Palatium et domus et cunctacircum haurirentur. sed solacium populo exturbato ac profugo Campum Martis ac Monumenta Agrippae, hortos quin etiam suos patefacit et subitaria aedificia exstruxit, quae multitudinem inopem Acciperent; subvectaque utensilia ab Ostia et propinquis municipiis, pretiumque frumenti minutum usque ad ternos nummos. quae quamquam Popularia in inritum cadebant, quia pervaserat слух ipso tempore flagrantis urbis inisse eum отечественный scaenam et cecinisse Troianum excidium, praesentia mala vetustis cladibus adsimulantem. [40] Sexto demum die apud imas Esquilias finis incendio factus, prorutis per immensum aedificiis, ut continuae насильственные действия в кампусе и velut Vacuum Caelum происходят. necdum pos[i]t[us] metus aut redierat [p]lebi s[pes]: rursum Grassatus ignis, patulis magis urbis locis; eoque strages hominumminor: delubra deum et porticus amoenitati dicatae latius procidere. plusque infamiae id incendium habuit, quia praediis Tigellini Aemilianis proruperat videbaturque Nero condendae urbis novae et cognomento suo appellandae gloriam quaerere. quippe in Regiones Quattuordecim Romam Dividitur, Quarum Quattuor integrae Manebant, Tres Solo Tenus Deiectae, septem Reliquis Pauca Tectorum Vestigia Supererant, Lacera et Semusta. [41] Domum et insularum et templorum, quae amissa sunt, numerum inire haud Promptum Fuerit; sed vetustissima религию, quod Servius Tullius Lunae, et magna ara fanumque, quae praesenti Herculi Arcas Evander Sacreverat, aedesque Statoris Iovis vota Romulo Numaeque regia et delubrum Vestae cum penatibus populi Romani exusta; iam opes tot victoriis quaesitae et Graecarum artium Decora, exim Monumenta Ingeniorum Antiqua et Incorrupta, [ut] quamvis in tanta resurgentis urbis pulchritudine multa Seniores meminerint, quae reparari nequibant. fuere qui adnotarent XIIII Кал. Sextiles principium incendii huius ortum, quo et Seneones captam urbem urbem inflammaverint. alii eo usque cura Progressi Sunt, ut totidem annos, mensesque et dies inter utraque incendia numer[ar]ent. [42] Ceterum Nero usus est patriae руинис exstruxitque domum, in qua haud proinde gemmae et aurum miraculo essent, solita pridem et luxu vulgata, quam arva et stagna et in modum solitudinem hinc silvae, inde aperta spatia et prospetus, magistris et machinatoribus Severo et Celere, quibus ingenium et audacia aret etiam, quae natura denegavisset, per artem temptare et viribus principis inludere. название ab lacu Averno navigabilem fossam usque ad ostia Tibernia depressuros, обещающее squalenti Litore Aut Per montes Adversos. neque enim aliud umidum gignendis aquis occirrit quam Pomptinae paludes: cetera abrupta aut arentia, ac si perrumpi possent, inlerandus Labor nec satis causae. Nero tamen, ut Erat Incredibilium Cupitor, effodere proxima Averno iuga conisus est, manentque Vestigia Inritae Spei. [43] Ceterum urbis quae domui supererant not, ut post Gallica incendia, nulla Отличительная черта, не связанная с passim erecta, sed dimensis vicorum ordinibus et latis viarum spatiis cohibitaque aedificiorum altitudine ac patefactis areis additisque porticibus, quae frontem insularum protegerent. eas proticus Nero sua pecunia exstructurum purgatasque area dominis traditurum pollicitus est. addidit praemia pro cuiusque ordine et rei familiris copyis, finivitque tempus, intra quod effectis domibus aut insulis apiscerentur. рудери акципиендо Остиенсес палюдес дестинабат, утик неф, квае фрументум Тибери субвекта[в]иссент, онустае рудер декуррерент, aedificiaque ipsa certa sui parte sine trabibus saxo Габино Альбанове солидарентур, quod is lapis ignibus impervius est; iam aqua privatorum licentia intercepta quo largior et pluribus locis in publicum flueret, custodes; et subsidia reprimendis ignibus in propatulo quisque haberet; nec communie parietum, sed propriis queque muris ambirentur. ea ex utilitate Accepta Decorem quoque novae urbi attulere. erant tamen qui crederent veterem illam formam salubritati magis conduxisse, quoniam angustiae itinerum et altitudo tectorum Non Perinde Solis Vape Perrumperentur: at nunc patulam latitudinem et nulla umbra defensam graviore aestu ardescere. [44] Et haec quidem humanis consiliis Providebantur. mox petita [a] dis piacula aditique Sibyllae libri, ex quibus supplicatum Volcano et Cereri Proserpinaeque, ac propitiata Iuno per matronas, primum in Capitolio, deinde apud proximum mare, unde hausta aqua templum et simulacrum deae perspersum est; et Sellisternia ac pervigilia celebravere feminae, quibus mariti erant. Sed non ope humana, non largitionibus principis aut deum placamentis decedebat infamia, quin iussum incendium crederetur. ergo abolendo слухи Нерон subdidit reos et quaesitissimis poenis adfecit, quos per flagitia invisos vulgus Chrestianos appellabat. auctor nominis eius Christus Tibero imperitante per procuratorem Pontium Pilatum supplicio adfectus Erat; repressaque in praesens exitiablilis superstitio rursum erumpebat, non modo per Iudaeam, originem eius mali, sed per urbem etiam, quo cuncta undique atrocia aut pudenda confluunt celebranturque. Igitur Primum Correpti qui Fatebantur, deinde indicio eorum multitudo ingens Haud Proinde in Crimine Incendii Quam Odio Humani Generis Convicti Sunt. et pereuntibus addita ludibria, utferarum tergis contecti laniatu canum interirent aut Crubus adfixi [aut flammandi atque], ubi defecisset умирает, in usu[m] nocturni luminis urerentur. hortos suos ei spectaculo Nero obtulerat, et circense ludicrum edebat, привычка aurigae permixtus plebi vel curriculo настаивает. unde quamquam adversus sontes et novissima exampla meseratio oriebatur, tamquam non utilitate publica, sed in saevitiam unius absumerentur. [45] Interea conferendis pecuniis pervastata Italia, provinciae eversae sociique populi et quae civitatium liberae vocantur. inque eam praedam etiam dii cessere, spoliatis in urbe templis egestoque auro, quod Triumtis, quod votis omnis populi Romani aetas prospere aut in metu Sacraverat. Enimvero per Asiam Atque Achaiam Non Dona Tantum, sed Simulacra Numinum Abripiebatur, Missis in eas Provincias Acrato et Secundo Carrinate. ille libertus cuicumque flagitio Promptus, hic Graeca doctrina ore tenus exercitus animum bonis artibus non imbuerat. Ferebatur Seneca, quo invidiam sacrelegii a semet averteret, longinqui ruris secessum oravisse, et postquam non concedebatur, ficta valetudine, quasi aeger nervis, cabiculum non egressus. tradidere quidam venenum ei per libertum ipsius, cui nomen Cleonicus, paratum iussu Neronis vitatumque a Seneca proditione liberti seu propria formidine, dum per simplice[m] victu[m] et agrestibus pomis, ac si sitis admoneret, profluente aqua vitam tolerat. [46] Per idem tempus Gladiatores apud oppidum Praeneste temptata eruptione praesidio militis, qui custos adesset, coerciti sunt, я - Спартак и vetera мала слухи ференте народные, но est novarum rerum cupiens pavidusque. nec multo post clades rei navalis accipitur, non bello (quippe haud alias tam immota pax), sed certum ad diem в Campaniam redire classem Nero iusserat, Non Exclusives Maris Casibus. ergo gubernatores, quamvis saeviente pelago, Formiis movere; et gravi Africo, dum promunturium Miseni superare contendunt, Cumanislitoribus Impacti triremium pleraasque et minora navigia passim amiserunt. [47] Fine anni vulgantur prodigia imminentium malorum nuntia: vis fulgurum non alias crebrior, et sidus Cometes, sanguine inlustri semper [Neroni] expiatum; bicipites hominum aliorumve Animalium partus abiecti in publicum aut inжертвенность, quibus gradidashostias immolare mos est, reperti. et in agro Placentino viam propter natus vitulus, cui caput in crure esset; secutaque haruspicum интерпретация, parari rerum humanarum aliud caput, sed non for validum neque occultum, quin in utero repressum aut iter iuxta editum sit. [48] Ineunt deinde consulatum Silius Nerva et Atticus Vestinus, coepta simul et aucta coniuratione, in quam certatim nomina dederant senatores mies, feminae etiam, cum odio Neronis, tum Favorite в C. Pisonem. это Calpurnio Genere Ortus ac multas Insignesque Familias Paterna Nobilitate Complexus, Claro Apud vulgum слухи эрат per virtutem aut виды virtutibus similes. namque facundiam tuendis civibus exercebat, largitionem adversum amicos, et ignotis quoque comi sermone et congressu; aderant etiam fortuita, corpus procerum, decora facies; sed procul gravitas morum aut vuloptatum persimonia: levitati ac greatiae et aliquando luxu потворствуйте. idque pluribus probatur, qui in tanta vitiorum dulcedine summum imperium nonstrictum nec praeseverum volunt. [49] Initium coniurationi non a cupidine ipsius fuit; nec tamen facile memoraverim, qui primus auctor, cuius инстинкту concitum sit quod tam multi sumpserunt. Promptissimos Subrium Flavum tribunum praetoriae cohortis et Sulpicium Asprum centurionem extitisse Constantia Exitus Docuit. et Lucanus Annaeus Plautiusque Lateranus [назначенный консул] Vivida odia intulere. Lucanum propriae causae accendebant, quod famam carminum eius premebat Nero prohibueratque ostentare, vanu adsimulatione: Lateranum consulem designatum nulla iniuria, sed amor rei publicae sociavit. у Флавия Сцевина и Афрания Квинтиана, uterque senatorii ordinis, contra famam sui principium tanti facinoris capessivere: nam Scaevino dissoluta luxu menes et proinde vita somno languida; Quintianus mollitia corporis infamis и Nerone probroso carmine diffamatus contumeliam ultum ibat. [50] Ergo Dum Scelera Principis, et Finem Adesse Imperial Diligendumque, qui fessis rebus succurreret, inter se aut inter amicos iaciunt, adgregavere Claudium Senecionem, Cervarium Proculum, Vulcacium Araricum, Iulium Augurinum, Munatium Gratum, Antonium Natalem, Marcium Festum, equites Романос. ex quibus Senecio, e praecipua familitate Neronis, speciem amicitiae etiam tum retinens eo pluribus перикулис конфликтабатур; Natalis particeps ad omne secretum Pisoni Erat; при прочих равных условиях spes ex novis rebus petebatur. adcitae sunt super Subrium et Sulpicium, de quibus rettuli, militares manus Gavius silvanus и Statius Proxumus tribuni cohortium praetoriarum, Maximus Scaurus и Venetus Paulus centuriones. sed summum robur in Faenio Rufo praefecto videbatur, quem vita famaque laudatum per saevitiam impudicitiamque Tigellinus in animo principis anteibat, fatigabatque criminationibus ac saepe in metum adduxerat quasi Adulterum Agrippinae et desiderio eius ultioni намерения. igitur ubi coniuratis praefectum quoque praetorii in partes downisse crebro ipsius sermone facta fides, Promptius iam de tempore ac loco caedis agitabant. et cepisse impetum Subrius Flavusferebatur in scaena canentem Neronem adgrediendi, aut cum [ardente domo] per noctem huc illuc cursaret incustoditus. hic occasio solitudinis, ibi ipsa Frequencyia Tanti Decoris Testis Pulcherrima Animum Extimateaverunt, Nisi Impunitatis Cupido Retinuisset, Magnis Semper Conatibus Adversa. [51] Interim cunctantibus prolatantibusque spem ac metum Epicharis quaedam, incertum quonam modo sciscitata (neque illi ante ulla rerum fairarum cura fuerat), Accendere et споры coniuratos; ac postremum lentitudinis eorum pertaesa et in Campania agens primores classiariorum Misenensium labefacere et conscientia inligare conisa est tali initio. Erat [na]uarchus в каждом классе Volusius Proculus, occidendae matris Neroni inter ministros, non ex Magnitudine sceleris proctus, ut rebatur. is mulieri olim cognitus, seu recens orta amicitia, dum Merita erga Neronem sua et quam in inritum cecidissent aperit adicitque questus et Destinet vindictae, si facultas oreretur, spem dedit posse imelli et plures conciliare: nec leve auxilium in classe, crebrascases, quia Nero multo apud Puteolos et Misenum maris usu laetabatur. следовательно, Epicharis plura; et omnia scelera principis orditur, neque Santi quid[quam] manere. При условии, что quonam modo poenas eversae rei publicae осмелится: Accingeretur modo navareoperam et militum acerrimos ducere in partes, ac digna pretia exspectaret. nomina tamen coniuratorum reticuit. unde Proculi indicium inritum fuit, quamvis ea, quae audierat, ad Neronem detulisset. Accita Quippe Epicharis et cum indice Composita Nullis Testibus Innisum Facile Confutavit. sed ipsa in custodia retenta est, подозреваемый Нероне имел ложь esse etiam quae vera non probabantur. [52] Coniuratis tamen metu proditionis permotis placitum maturare caedem apud Baias in Villa Pisonis, cuius amoenitate captus Caesar crebro ventitabat balneasque et epulas inibat omissis excubiis et fortunae suae mole. sed abnuit Piso, invidiam praetendens, si sacra mensae diique Hospitales caede qualiscumque principis cruentarentur: melius apud urbem in illa invisa et spoliis civium exstructa domo vel in publico patraturos quod pro re publica suscepissent. haec in commune, ceterum timore occulto, ne L. Silanus exilia nobilitate disciplinaque C. Cassii, apud quem educatus Erat, ad omnem claritudinem sublatus imperium вторгается, подскажет дату, которая является целостной, которая является неотъемлемой частью того, что несчастье Неронем тамквам для scelus interfectum. plerique Vestini quoque consulis acre ingenium vitavisse Pisonem crediderunt, ne ad libertatem oreretur, vel delecto Emperore alio sui muneris rem publicam faceret. etenim expers coniurationis Erat, quamvis super eo crimine Nero vetus adversum insontem odium expleverit. [53] Тандемная статуя circensium ludorum die, qui Cereri Celebratur, exsequi destinata, quia Caesar rarus egressu domoque aut hortis clausus ad ludicra circi ventitabat Promptioresque aditus erant laetitia spectaculi. ordinem insidiis composuerant, ut Lateranus, quasi subsidium rei familiari oraret, deprecabundus et genibus principis accidens prosterneret incautum premeretque, animi validus et corpore ingens; tum iacentem et impeditum tribuni et centuriones et ceterorum ut quisque audentiae habuisset, adcurrerent, trucidarentque, primas sibi partes expostulante Scaevino, qui pugionem templo Salutis [in Etruria] sive, ut alii tradidere, Fortunae Ferentino in oppido detraxerat гештабатка велют магно опери крестец. interim Piso apud aedem Cereris opperiretur, unde eum praefectus Faenius et ceteri Accitum Ferrent in Castra, comitante Antonia, Claudii Caesaris filia, ad eliciendum vulgi Favoritem, quod Cl. Меморат Плиния. nobis quoquo modo traditum non occultare in animo fuit, quamvis абсурдум videretur aut inane[m] ad spem Antoniam nomen et periculum commodavisse, aut Pisonem notum amore uxoris alii matrimonio se obstrinxisse, nisi si cupido dominandi cunctis adfectibus flagrantior est. [54] Sed mirum quam inter diversi Generis Ordines, aetates sexus, dites pauperes taciturnitate omnia cohibita sint, donec proditio coepit e domo Scaevini. qui pridie insidiarum multo проповедь с Антонио Натале, dein regressus domum testamentum obsignavit, proptum vagin pugionem, de quo super rettuli, vetustate obtusum increpans, asperari saxo et in mucronem ardescere iussit eamque curam liberto Milicho mandavit. simul adfluentius solito convivium initum, servorum carissimi libertate et alii pecunia donati; atque ipse maestus et magnae cogitationis Manifestus Erat, Quamvis Laetitiam vagis Sermonibus Simularet. postremo vulneribus ligamenta quibusque sistitur sanguis par[ar]i iubet [id]que eundem Milichum monet, sive gnarum coniurationis et illuc usque fidum, seu nescium et tunc primum arreptisподозрительныйбус, ut plerique tradidere. де консеквенцибус [консентитур]. nam cum secum servilis animus praemia perfidiae Reptuavit simulque immensa pecunia et potentia obversabantur, cessit fas et salus Patoni et Acceptae libertatis memoria. etenim uxoris quoque consilium adumpserat, muliebre ac deterius: quippe ultro metum намерение, многократный аститиссе либертос с сервоприводами, qui eadem viderint: nihil profuturum unius silientium, at praemia penes unum fore, qui indicio praevenisset. [55] Igitur coepta luce Milichus in hortos Servilianos pergit; et cum foribus arceretur, magna et atrocia adferre dictitans deductusque ab ianitoribus ad libertum Neronis Epaphroditum, mox ab eo ad Neronem, urgens periculum, Graves coniuratos et cetera, quae audiverat coniectaverat, docet; telum quoque in necem eius paratum ostendit accirique reum iussit. является raptus per milites et defensionem orsus, Ferrum, cuius спорретур, olim Religiee patria Cultum и в кубическом жилище ac мошенничество liberti subreptum ответить. tabulas testamenti saepius a se et incustodia dierum Observee Signatas. pecunias et libertates servis et ante dono datas, sed ideo tunc largius, quia tenui iam re Familii et Instantibus Creditoribus Testamento Diffideret. enimvero liberales semper epulas struxisse, [dum ageret] vitam amoenam et duris iudicibus parum probatam. fomenta vulneribus nulla iussu suo, sed quia cetera palam vana obiecisset, adiungere Crimen, [cu]ius se pariter indicem et testem faceret. адичит диктис константиам; incusat ultro intestabilem et consceleratum, tanta vocis ac vultus securitate, ut labaret indicium, nisi Milichum uxor admonuisset Antonium Natalem multa cum Scaevino ac secreta Collocutum et esse utrosque C. Pisonis intimos. [56] Ergo Accitur Natalis, et Diversi interrogantur, quisnam is sermo, qua de re fuisset. tum exorta suspicio, quia non congruentia респондент, inditaque vincla. et tormentorum adspectum ac minas not tulere: Prior tamen Natalis, totius conspirisis magis gnarus, simul Congressendi Peritior, de Pisone primum Fatetur, deinde adicit Annaeum Senecam, sive internuntius inter eum Pisonemque fuit, sive ut Neronis gratiam pararet, qui infensus Senecae omnes ad eum opprimendum artes conquirebat. tum cognito Natalis indicio Scaevinus quoque pari imbecillitate, an cuncta iam patefacta credens nec ullum Silentii emolumentum, edidit ceteros. ex quibus Lucanus Quintianusque et Senecio diu abnuere: post promissa imunitate коррупции, quo tarditatem excusarent, Lucanus Aciliam matrem suam, Quintianus Glitium Gallum, Senecio Annium Pollionem, amicorum praecipuos, nominavere. [57] Atque interim Nero Recordatus Volusii Proculi indico Epicharin attineri ratusque muliebre corpus impar dolori tormentis dilacerari iubet. at illam non verbera, non ignes, non ira eo acrius Torcentium, ne a femina spernerentur, pervicere, quin obiecta denegaret. sic primus quaestionis умирает презрение. постер кум ад эосдем крестиатус ретрахеретур гестамин спины (нам диссолутис мембрис настаивает некибат), винкло фасция, квам грудная клетка детраксерат, в модум лакей ад аркум седла ограничено индидит цервикем и тело пондере кониса тенуэм ям спиритум экспрессит, явный пример свободы мулер в танте необходимы иностранцы, ac prope ignotos protegendo, cum ingenui et viri et equites Romani senatoresque неповреждённые tormentis carissima suorum quisque pignorum proderent. [58] Non enim omittebant Lucanus quoque et Senecio et Quintianus passim conscios edere, magis magisque pavido Nerone, quamquam multiplicatis excubiis semet saepsisset. quin et urbem per manipulos occupatis moenibus, insesso etiam mari et amne, velut in custodiam dedit. volitabantque per fora, per domos, rura quoque et proxima municipiorum pedites equitesque, permixti Germanis, quibus fidebat Princeps quasi externis. continua hinc et vincta agmina trahi ac foribus hortorum adiacere. atque ubi dicendam ad causam introissent, [non stud]ia tantum erga coniuratos, sed fortuitus sermo et subitiprofitus, si convivium, si spectaculum simul inissent, procrimine accipi, cum super Neronis ac Tigellini saevas percunctationes Faenius quoque Rufus насильственный urgueret, nondum ab indicibus nominatus et quo fidem inscitiae pararet, atrox adversussocias. idem Subrio Flavo adsistenti adnuentique, an inter ipsam cognitionem destringeretgladium caedemque patraret, renuit infregitque impetum iam manum ad capulumrefentis. [59] Fuere qui prodita coniuratione, дум аудитор Милих, дум дубитат Сцевин, hortarentur Pisonem pergere in castra aut rostra escendere studiaque militum et populi temptare. si conatibus eius conscii adgregarentur, secuturos etiam integros; magnamque motae rei famam, quae plurimum in novis consiliis valeret. nihil adversum haec Neroni provisum. Etaim fortes viros subitis terreri, nedum ille scaenicus, Tigellino scilicet cum paelicibus suis comitante, Arma contra cieret. много экспериментов, которые вы можете увидеть, когда будете видеть. frustra Silentium et Fidem in tot consciorum animis et corporibus sperare: crucatui aut praemio cuncta pervia esse. venturos qui ipsum quoque vincirent, postremo indigna nece adficerent. quanto laudabilius periturum, dum amplectitur rem publicam, dum auxilia libertati invocat! миль потиус deesset et plebes desereret, dum ipse maioribus, dum posteris, si vita praeriperetur, mortem adprobaret. immotus his et paululum in publico versatus, post domi secretus animum adversum suremafirmabat, donec manus militum adveniret, quos Nero tirones aut stipendiis недавние делегерат: nam vetus миль timebatur tamquam favore imbutus. obiit abruptis brachiorum venis. testamentum foedis adversus Neronem adulationibus amori uxoris dedit, quam degenerem et sola corporis forma commendatam amici matrimonio abstulerat. nomen mulieri Satria Galla, Priori Marito Domitius Silus: hic пациента, illa impudica Pisonis infamiam propagavere. [60] Proximam necem Plautii Laterani consulis designati Nero adiungit, adeo prope, ut non complect liberos, non Illud breve mortis arbitium разрешено. raptus in locum servilibus poenis sepositum manu Statii tribuni trucidatur, plenus Constantis Silentii nec tribuno obiciens andem conscientiam. Sequitur caedes Annaei Senecae, laetissima principi, non quia coniurationis Manifetum Compererat, sed ut Ferro Grasaretur, quando venenum Non Processerat. Solus quippe Natalis et hactenus prompsit, Missum se ad aegrotum Senecam, uti viseret convereturque, cur Pisonem aditu arceret: melius fore, si amicitiam familiti congressu exercuissent. et responseisse Senecam sermone mutuos et crebra conloquia neutri conducere; ceterum salutem suam incolumitate Pisonis inniti. haec Ferre Gavius Silvanus tribunus praetoriae cohortis, et an dicta Natalis suaque responsa nosceret percunctari Senecam iubetur. это forte an prudens ad eum diem ex Campania remeaverat quartumque apud lapidem substiterat substiterat. illo propinqua vespera tribunus venit et Villam globis militum saepsit; tum ipsi cum Pompeia Paulina uxore et amicis duobus epulanti mandata Emperoris Editid. [61] Сенека Missum ad se Natalem conquestumque nomine Pisonis, quod a visendo eo prohiberetur, seque rationem valetudinis et amorem quietis excusavisse responseit. cur salutem privati hominis incolumitati suae anteferret, causam non habuisse; nec sibi Promtum in adulationes ingenium. idque nulli magis gnarum quam Neroni, qui saepius libertatem Senecae quam servitium expertus esset. ubi haec a tribuno relata sunt Poppaea et Tigellino coram, quod Erat saevienti principi intimum consiliorum, допросил Сенеку добровольно посмертно. tum tribunus nulla pavoris Signa, nihil triste in verbis eius aut vultu deprensum Confirmavit. ergo regredi et indicere mortem iubetur. tradit Fabius Rusticus non eo quo venerat intinere redi[sse] t[ribun]um, sed flexisse ad Faenium praefectum et expositis Caesaris iussis an obtemperaret interrogavisse, monitumque ab eo ut exsequeretur, Fatali omnium ignavia. nam et Silvanus inter coniuratos Erat Augebatque Scelera, in quorum ultionem consenserat. voci tamen et adspectui pepercit intromisitque ad Senecam unum ex centurionibus, qui necessitatem ultimam denuntiaret. [62] Ille interritus poscit testamenti tabulas; ac denegante centurion conversus ad amicos, quando Meris eorum Referre Gratiam Prohoberetur, quod unum iam et tamen pulcherrimum habeat, Imaginem vitae suae relinquere testatur, cuius si memores essent, bonarum artium famam tam Constantis amicitiae [pretium] laturos. simul lacrimas eorum modo проповедь, modo Intior in modum coercentis adfirmitudinem revocat, rogitans ubi praecepta sapientiae, ubi tot per annos meditata Ratio adversum imminentia? cui enim ignaram fuisse saevitiam Neronis? neque aliud superesse post matrem fratremque interfectos, quam ut educatoris praeceptorisque necem adiceret. [63] Ubi haec atque talia velut in commune disseruit, complectitur uxorem, et paululum adversus praesentem mollitus rogat oratque temparet dolori [neu] aeternum susciperet, sed in contemplatione vitae per virtutem actae desiderium mariti solaciisчестный терпимый. illa contra sibi quoque destinatam mortem adeverat manumque percussoris exposcit. tum Seneca gloriae eius non adversus, simul amore, ne sibi unice dilectam ad iniurias relinqueret, «vitae» inquit «delenimenta monstraveram tibi, tu mortis decus mavis: non invidebo exemplo. sit huius tam fortis exitus Constantia penes utrosque par, claritudinis plus in tuo Fine». Post Quae eodem ictu brachia Ferro Exsolvunt. Сенека, quoniam senile corpus et parco victu tenuatum lenta effugia sanguini praebebat, crurum quoque et poplitum venas abrumpit; saevisque Cruatibus Defessus, ne dolore suo animum uxoris, нарушающее права на ipse visendo eius tormenta ad нетерпеливость delaberetur, suadet в aliud cabiculum abscedere. et novissimo quoque momento suppeditante eloquentia advocatis scriptoribus pleraque tradidit, quae in vulgus edita eius verbisverte supersedeo. [64] У Нерона nullo in Paulinam proprio odio, ac ne glisceret invidiaroughlitas, [iubet] inhiberi mortem. hortantibus militibus servi libertique obligant brachia, premunt sanguinem, incertum an ignarae. nam, ut est vulgus ad deteriora Promtum, non defuere qui credent, donec implacabilem Neronem timuerit, famam sociatae cum marito mortis petivisse, deinde oblata mitiore spe blandimentis vitae evictam; cui addidit paucos postea annos, laudabili in maritum memoria et ore ac membris in eum pallorem albentibus, ut ostentui esset multum vitalis Spiritus egestum. Временный Сенека, durantetractu et lentitudine mortis, Statium Annaeum, diu sibi amicitiae fide et arte medicinae probatum, orat provisum pridem venenum, quo d[am]nati publico Atheniensium iudicio exstinguerentur, promeret; adlatumque hausit frustra, frigidus iam artus et cluso corpore adversum vim veneni. postremo stagnum calidae aquae introiit, respergens proximos servorum addita voce libare se liquorem illum Iovi liberatori. exim balneo inlatus et steame eius exanimatus, sine ullo funeris sollemni crematur. ita codicillis praescripserat, cum etiam tum praedives et praepotens supremis suis consuleret. [65] Fama fuit Subrium Flavum cum centurionibus occulto consilio, neque tamen ignorante Seneca, destinavisse, ut post occisum Opera Pisonis Neronem Piso quoque interficeretur tradereturque imperium Senecae, quasi insonti et claritudine virtutum ad summum fastigium delecto. quin et verba Flavi vulgabantur, non Referre dedecori, si citharoedus demoveretur et tragoedus succederet (quia ut Nero cithara, ita Piso трагически ornatu canebat). [66] Ceterum militaris quoque conspiratio нон ультра фефеллит, Accensis [quoque] indicibus ad prodendum Faenium Rufum, quem eundem conscium et inquisitorem non tolerabant. ergo Instanti Minitantique renidens Scaevinus neminem ait plura scire quam ipsum, hortaturque ultro redderet tam bono principi vicem. non vox adversum ea Faenio, non Silentium, sed verba sua praepediens et pavoris Manifestus, ceterisque ac maxime Cervario Proculo equite Romano ad убедить eum conisis, iussu Imperialis a Cassio Milite, qui ob insigne corporis robur adstabat, corripitur vinciturque. [67] Mox eorundem indicio Subrius Flavus tribunus pervertitur, primo dissimilitudinem morum ad defensionem trahens, neque se Armatum cum Inermibus et effeminatis tantum facinus consociaturum; dein, postquam urgebatur, исповедание славы amplexus interrogatusque a Nerone, quibus causis ad oblivionem сакраменти процессиссет, «oderam te», inquit. «nec quisquam tibi fidelior militum fuit, dum amari meruisti: odisse coepi, postquam parricida matris et uxoris, auriga et histrio et incendiarius extitisti». ipsa rettuli verba, quia non, ut Senecae, vulgata erant, nec minus nosci decebat militaris viri sensus incomptos et validos. ничего в illa coniuratione gravius auribus Neronis Accidisse Constitit, qui ut faciendis sceleribus Promptus, ita audiendi quae faceret Insolens Erat. poena Flavi Veianio Nigro tribuno mandatur. is proximo in agro scrobem effodi iussit, quam Flavus ut humilem et angustam increpans, circstantibus militibus, «ne hoc quidem», inquit, «ex disciplina». admonitusque fortiter protendere cervicem, «utinam», ait «tu tam fortiter ferias!» et ille multum tremens, cum vix duobus ictibus caput amputavisset, saevitiam apud Neronem iactavit, sesquiplaga interfectum a se dicendo. [68] Proximum Constantiae examplum Sulpicius Asper centurio praebuit, percunctanti Neroni, cur in caedam suam conspiravisset, breviter responsens non aliter tot flagitiis eius subveniri potuisse. тум юссам поенам субиит. nec ceteri centuriones in perpetiendis supliciis degeneravere: at non Faenio Rufo par animus, sed lamentationes suas etiam in testamentum contulit. Opperiebatur Nero, ut Vestinus quoque consul in Crimen traheretur,насильственный и infensum ratus, sed ex coniuratis consilia cum Vestino Non Miscuerant quidam vetustis in eum simultatibus, plures, quia praecipitem et insociabilem credebant. ceterum Neroni odium adversus Vestinum ex intima sodalitate coeperat, dum hic ignaviam principis penitus Dognitam despicit, illeferociam amici metuit, saepe asperis facetiis inlusus, quae ubi multum ex vero traxere, acrem sui memoriam relinquunt. accesserat repens causa, quod Vestinus Statiliam Messalinam matrimonio sibi iunxerat, haud nescius inter Adulteros eius et Caesarem esse. [69] Igitur не преступник, нон обвинитель существует, quia speciem iudicis induere non poterat, ad vim dominationis conversus Gerellanum tribunum cum cohorte militum immittit. iubetque praevenire conatus consulis, occupare velut arcem eius, opprimere delectam iuventutem, quia Vestinus imminentes foro aedes Decoraque servitia et pari aetate habebat. cuncta eo die munia consulis impleverat conviviumque Celebra[ba]t, nihil metuens an dissimulando metu, cum ingressi milites vocari eum a tribuno dixere. ille nihil demoratus exsurgit, et omnia simul propantur: clauditur Cubaculo, Praesto est medicus, abscinduntur venae, vigens adhuc balneo infertur, Calida Aqua Mersatur, nulla Edita Voce, Qua Semet Miseraretur. circumdati interim custodia qui simul discubuerant, nec nisi provecta nocte omissi sunt, postquam pavorem eorum, ex mensa exitium opperientium, et imaginatus et inridens Nero satis supplicii luisse ait pro epulis consularibus. [70] Exim Annaei Lucani caedem imperat is profluente sanguine ubi frigescere pedes manusque et paulatim ab extremis cedere Spiritum Fervido adhuc et compote mentis pectore intellegit, Recordatus Carmen a se compositum, quo vulneratum militem per eius modi mortis Imaginem obisse tradiderat, vs ipsos rettulit, Eaque Illi Suprema Vox Fuit. Senecio posthac et Quintianus et Scaevinus non ex Priore vitae mollitia, mox reliqui coniuratorum periere, nullo facto dictove memorando. [71] Sed compleri interim urbs funeribus, Capitoliamжертвы; alius filio, fratre alius aut propinquo aut amico interfectis, agere grates dies, ornare lauru domum, genua ipsius advolvi et dextram osculis fatigare. atque ille gaudium id credens Antonii Natalis et Cervarii Proculi festinata indicia unpunitate remuneratur. Milichus praemiis ditatus conservatoris sibi nomen Graeco eius rei vocabulo adumpsit. e tribunis Gavius Silvanus, quamvis absolutus, sua manu cecidit: Statius Proxumus veniam, quam ab imperatore acceperat, vanitate exitus conrupit. exuti dehinc tribunatu Pompeius * * * , Гай Мартиалис, Флавий Непот, Статий Домиций, quasi principem non quidem odissent, sed tamen ex[is]timarentur. Novio Prosco per amicitiam Senecae et Glitio Gallo atque Annio Pollioni infamatis magis quam convictis data exilia. Priscum Artoria Flaccilla coniux comitata est, Gallum Egnatia Maximilla, magnis primum et integris opibus, post ademptis; quae utraqe gloriam eius auxere. pellitur et Rufrius Crispinus, случается coniurationis, sed Neroni invisus, quod Poppaeam quondam matrimonio tenuerat. Verginium [Flavum et Musonium] Rufum claritudo nominis exulit: nam Verginius studia iuvenum eloquentia, Musonius praeceptis sapientiae fovebat. Клувидьено Кьето, Юлио Агриппе, Блитио Катулино, Петронио Приско, Юлио Альтино, velut in agmen et numerum, Aegaei maris insulae Permittuntur. в Ca[e]dicia uxor Scaevini et Caesennius Maximus Italia prohibentur, reos fuisse se tantum poena experti. Acilia mater Annaei Lucani sine absolutione, sine supplicio dissimulata. [72] Quibus perpetratis Nero et contione militum habita bina nummum milia viritim manipularibus divisit addiditque sine pretio frumentum. quo ante ex modo annonae utebantur. tum quasi gesta bello expositurus, vocat сенатум и триумфальный декус Петронио Турпи[li]ano consulari, Cocceio Nervae praetori designato, Tigellino praefecto praetorii tribuit, Tigellinum et Nervam ita extollens, но super Triumples in foro воображает apud Palatium quoque effigies eorum сестрат. consularia insignia Nymphidio [Sabino decrecta, de quo] qu[i]a nunc primum oblatus est, pauca repetam: nam et ipse pars Romanarum cladium erit. igitur matre libertine ortus, quae corpus Decorum inter servos libertosque principum vulgaverat, ex C. Caesare se genitum ferebat, quoniam forte quadam habitu procerus et torvo vultu Erat, sive C. Caesar, scortorum quoque cupiens, etiam matri eius inlusit. * * * [73] Sed Nero [vocato senatu], oratione inter patres habita, edictum apud populum et conlata in libros indicia исповедескского проклятия adiunxit. etenim crebro vulgi слухи lacrabatur, tamquam viros [claros] et insontes ob invidiam aut metum extinxisset. ceterum coeptam Adultamque et revictam coniurationem neque tunc dubitavere, quibus verum noscendi cura Erat, et fatentur, qui post interitum Neronis in urbem regressi sunt. at in senatu cunctis, ut cuique plurimum maeroris, in adulationem demissis, Iunium Gallionem, Senecae fratris morte pavidum et pro sua incolumitate supplicem, increpuit Salienus Clemens, hostem et parricidam vocans, donec consensu patrumritus est, ne publicismalis abuti ad chanceem privati odii videretur, neu compostia aut obliterata mansuetudine principis novam ad saevitiam retraheret. [74] Tum [decreta] dona et grates deis decernuntur, propriusque honos Soli, cum est vetus aedes apudcircum, in quo facinus parabatur, qui occulta coniurationis [suo] numine retexisset; utque circensium Cerialium ludicrum pluribus equorum cursibus celbraretur mensisque Aprilis Neronis cognomentum acciperet; templum Saluti exstrueretur eius loco, ex quo Scaevinus Ferrum Prompserat. ipse eum pugionem apud Capitolium sacravit inscripsitque Iovi Vindici, [quod] in praesens haud animadversum post Arma Iulii Vindicis ad auspicium et praesagium futurae ultionis trahebatur. reperio в комментариях сената Cerialem Anicium consulem designatum pro sendentia dixisse, ut templum divo Neroni quam maturrime publica pecunia poneretur. quod quidem ille decernebat tamquam Morale fastigium egresso et venerationem hominum Merto, [sed ipse prohibuit, ne интерпретация] quorundam ad omen [dolum] sui exitus verteretur: nam deum Honor Principi Non ante Habetur, quam Agere inter homines desierit. LIBER SEXTVS DECIMVS [1] Inlusit dehinc Neroni fortuna per vanitatem ipsius et promissa Caeseili Bassi, qui origine Poenus, mente turbida, nocturnae quietis Imaginem ad spem haud dubiae rei traxit, vectusque Romam, principis aditum emercatus, expromit repertum in agro suo specum altitudine immensa, magna vis auri contineretur, not in formam pecuniae sed rudi et antiquo pondere. Lateres quippe praegravis iacere, adstantibus parte alia columnsis; quae per tantum aevi occulta augendis praesentibus bonis. ceterum, ut coniectura demostrabat, Dido Phoenissam Tyro profugam condita Carthagine illas opes abdidisse, ne novus populus Nimia pecunia lasciviret aut reges Numidarum, et alias infensi, Cupidine auri ad bellum Accenderentur. [2] Igitur Nero, non auctoris, non ipsius negotii fide satis spectata nec Missis per quos nosceret an vera adferrentur, auget ultro слухем mittitque qui velut paratam praedam adveherent. dantur triremes et delectum remigium iuvandae festinationi. nec aliud per illos dies populus credulitate, prudentes diversa fama tulere. ac forte quinquennale ludicrum secundo lustro celebrabatur, ab oratoribusque praecipua materia in laudem principis adumpta est. non enim solitas tantum fruges nec confusum metallis aurum gigni, sed nova ubertateprovire terram et obvias opes deferre deos, quaeque alia summa facundia nec второстепенных adulatione servilia fingebant, securi de облегчить credentis. [3] Gliscebat interim luxuria spe inani Consumerbanturque veteres opes quasi oblatis quas multos per annos prodigeret. quin et inde iam largiebatur; et divitiarum ожидаемо inter causas paupertatis publicae Erat. nam Bassus effosso agro suo latisque round arvis, dum hunc vel illum locum promissi specus adeverat, sequunturque non modo milites sed populus agrestium efficiendo operi adumptus, tandem posita vaecordia, non falsa antea somnia sua seque tunc primum elusum admirans, pudorem et metum morte voluntaria effugit. quidam vinctum ac mox dimissum tradidere ademptis bonis in locum regiae gazae. [4] Interea senatus propinquo iam lustrali certamine, ut dedecus averteret, Offert Ictoriam Victoriam Cantus Adicitque Facundiae Coronam Qua ludicra deformitas velaretur. sed Nero nihil ambitu nec potestate senatus opus esse. dictitans, se aequum adversum aemulos et религиозных показателей, заслуживающих похвалы, adsecuturum, primo carmen in scaena recitat; mox flagitante vulgo ut omnia studia sua publicaret (haec enim verba dixere) ingreditur theatrum, cunctis citharae legibus obtemperans, ne fessus resideret, ne sudorem nisi ea quam indutui gerebat veste detergeret, ut nulla oris aut narium excrementa viserentur. postremo flexus genu et coetum illum manu veneratus cententias indicum opperiebatur ficto pavore. et plebs quidem urbis, histrionum quoque gestus iuvare solita, personabat certis modis plausuque composito. crederes laetari, ac fortasse laetabantur per incuriam publici flagitii [5] Sed qui remotis e municipiis severaque adhuc et antiqui moris retinente Italia, quique per longinquas provincias lascivia inexperti officio legationum aut privata utilitate advenerant, neque аспектum illum tolerare neque worki inhonesto sufficere, cum manibus nesciis fatiscerent, turbarent gnaros ac saepe a militibus verberarentur, qui per cuneos stabant ne quod temporis momentum impari clamore aut quietio segni praeteriret. constitit plerosque equitum, dum per angustias aditus et ingruentem multitudinem enituntur, obtritos и др., dum diem noctemque sedilibus continunnt, morbo exitiabili correptos. quippe gravior inerat metus, si spectaculo defuissent, multis palam et pluribus occultis, ut nomina ac vultus, alacritatem tristitiamque coeuntium scrutarentur. unde tenuioribus statim inrogata supplicia, adversum inlustris dissimulatum ad praesens et mox redditum odium. Ferebantque Vespasianum, tamquam somno coniveret, Phoebo liberto increpitum aegreque meliorum precibus obtectum, mox imminentem perniciem maiore fato effugisse. [6] Post Finem ludicri Poppaea mortem obiit, fortuita mariti Iracundia, a quo gradida ictu Calcis adflicta est neque enim venenum crediderim, quamvis quidam scriptores tradant, odio magis quam ex fide: quippe liberorum copiens et amori uxoris obnoxius Erat. corpus non igni abolitum, ut Romanus mos, sed regum externorum consuetudine Differenttum odoribus conditur tumuloque Iuliormn infertur. ductae tamen publicae exequiae laudavitque ipse apud rostra formam eius et quod divinae infantis parens fuisset aliaque fortunae munera pro virtutibus. [7] Mortem Poppaeae ut palam tristem, ita Recordantibus laetam ob impudicitiam eius saevitiamque, nova insuper invidia Nero complevit prohibendo C. Cassium officio exequiarum, quod primum indicium mali. neque in longum dilatum est, sed Silanus additur, nullo crimine nisi quod Cassius opibus vetustis et gravitate morum, Silanus claritudine Generis et Modeta iuventa praecellebant. igitur Missa ad senatum oratione Removendos a re publica utrosque disseruit, obiectavitque Cassio quod inter Imagines maiorum etiam C. Cassi effigiem coluisset, ita inscriptam 'duci partium': quippe Semina Belli Civilis et Derefionem a Domo Caesarum Quaesitam; ac ne memoria tantum infensi nominis ad discordias uteretur, adumpsisse L. Silanum, iuvenem Genere Nobilem, animo praeruptum, quem novis rebus ostentaret. [8] Ipsum dehinc Silanum increpuit isdem quibus patruum eius Torquatum, tamquam disponeret iam imperii curas praeficeretquerationibus et libellis et epistulis libertos, inania simul et falsa: nam Silanus Intior Metu et Exitio Patrui Ad Praecavendum Exterritus Erat. inducti posthac vocabulo indicum qui in Lepidam, Cassii uxorem, Silani amitam, incestum cum fratris fiiio et diros sacorum ritus coningerent. trahebantur ut conscii Вулкаций Туллин и Марцелл Корнелий сенаторы и Кальпурний Fabatus Eques Romanus; qui appellato principe Instantem Damationem Frustrati, mox Neronem circa summa scelera distentum quasi majores evasere. [9] Tunc Consulto Senatus Cassio et Silano exilia decernuntur: de Lepida Caesar статуэтка deportatusque in insulam Sardiniam Cassius, et senectus eius waitabatur. Silanus tamquam Naxum deveheretur Ostiam amotus, post municipio Apuliae, cui nomen Barium est, clauditur. illic indignissimum casum sapienter tolerans a centurion ad caedem Misso Corripitur; suadentique venas abrumpere animum quidem morti destinatum ait, sed non remittere percussori gloriam Ministryii. at centurio quamvis inermem, praevalidum tamen et irae quam timori propiorem cernens premi a militibus iubet. не следует опускать Silanus obniti et намеренно ictus, квантовый manibus nudis valebat, сделанный центурионом vulneribus adversis tamquam в pugna caderet. [10] Haud minus prope L. Vetus socrusque eius Sextia et Pollitta filia necem subiere, invisi principi tamquam vivendo exprobrarent interfectum esse Rubellium Plautum, рода Luci Veteris. sed initium detegendae saevitiae praebuit interversis патрони rebus ad accusandum transgrediens Fortunatus libertus, adcito Клаудио Демиано, quem ob flagitia vinctum a Vetere Asiae pro consule exolvit Nero in priemium Accusationis. quod ubi cognitum reo seque et libertum pari sorte componi, Formianos in agros digreditur: illic eum milites occulta custodiacircudant. aderat filia, super ingruens perculum longo dolore atrox, ex quo percussores Plauti mariti sui viderat; cruentamque cervicem eius amplexa servabat sanguinem et vitis respersas, vidua inpexa luctu continuo nec ullis alimentis nisi quae mortem arcerent. tum hortante patre Neapolim pergit; et quia aditu Neronis prohibebatur, egressus obsidens, audiret insontem neve consulatus sui quondam colegam dederet liberto, modo muliebri eiulatu, aliquando sexum egressa voce infensa clamitabat, Donec Princeps immobilem se precibus et invidiae iuxta ostendit. [11] Ergo nuntiat patri abicere spem et uti necessitate: simul adfertur parari cognitionem senatus et trucem sendentiam. nec defuere qui monerent magna ex parte heredem Caesarem nuncupare atque ita nepotibus de reliquo consulere. quod aspernatus, ne vitam proxime libertatem actam novissimo servitio foedaret, largitur in servos Quantum aderat pecuniae; et si qua asportari possent, sibi quemque deducere, tres modo lectulos ad suprema retineri iubet. Tunc eodem в кубикуло, eodem Ferro Abscindunt вен, Propertyique et Singulis Vestibus Ad Verecundiam velati Balineis Inferuntur, Pater Filiam, Avia Neptem, illa Utrosque Intuens, et Certatim Precantes labenti Animae Celerem Exitum, ut relinquerent suos superstites et morituros. servavitque ordinem fortuna, ac Seniores Prius, tum cui prima aetas extinguuntur. Accusati post sepulturam decretumque ut more maiorum punirentur, et Nero intercessit, mortem sine Arbitro Peractens: ea cacdibus peractis ludibria adiciebantur. [12] Публий Галл eques Romanus, quod Faenio Rufo intimus et Veteri Non Alienus Fuerat, aqua atque Igni Bantus est. liberto et Accusatori Praemium Operae locus in theatro inter viatores tribunicios datur. et menses, qui Aprilem eundemque Neroneum sequebantur, Maius Claudii, Iunius Germanici vocabulis mutantur, testificante Cornelio Orfito, qui id censuerat, ideo Iunium mensem transmissum, quia duo iam Torquati ob scelera interfecti infaustum nomen Iunium fecissent. [13] Tot facinoribus foedum annum etiam dii tempestatibus et morbis insignivere. васата Кампания турбина венторум, ки виллы арбуста фругес пассим дисиечит пертулитке насильственниам ад вичина урби; in qua omne Mortalium genus vis pestilentiae depopulabatur, nulla caeli intemperie quae eventeret oculis. sed domus corporibus exanimis, itinera funeribus complebantur; нон пол, нон аэтас перикуло вакуум; servitia perinde et ingenua plebes raptim extingui, inter coniugum et liberorum lamenta, qui dum adsidident, dum deflent, saepe eodem rogo cremabantur. equitum senatorumque interitus quamvis promisci minus flebiles erant, tamquam communi deathate saevitiam principis praevenirent. Eodem anno dilectus per Galliam Narbonensem Africamque et Asiam habiti sunt supplendis Illyrici legionibus, ex quibus aetate aut valetudine fessi sacramentosolvebantur. cladem Lugdunensem Quadragies sestertio solatus est Princeps, ut amissa urbi reponent; quam pecuniam Lugdunenses ante obtulerant urbis casibus. [14] C. Suetonio Luccio Telesino consulibus Antistius Sosianus, factitatis in Neronem carminibus probrosis exilio, ut dixi, multatus, postquam id Honoris Indicibus Tamque Promtum Ad Caedes Principem Acceptit, Inquies Animo et Случайум Haud Segnis Pammenem, Eiusdem Loci Exulem et Chaldaeorum Arte famosum eoque multorum amicitiis innexum, similitudine fortunae sibi conciliat, ventitare ad eum nuntios et communicationes non frustra ratus; Simul annuam pecuniam a P. Anteio ministrari cognoscit. neque nescium habebat Anteium caritate Agrippinae invisum Neroni opesque eius praecipuas ad eliciendam cupidinem eamque causam multis exitio esse. igitur interceptis Antei litteris, furatus etiam libellos, quibus diesogenicis eius et eventura secretis Pammenis occultabantur, simul repertis quae de ortu vitaque Ostorii Scapulae composita erant, scribit ad principem magna se et quae incolumitati eius conducerent adlaturum, si brevem exilii veniam impetravisset: quippe Anteium et Ostorium imminere rebus et sua Caesarisque fata scrutari. exim Missae liburnicae advehiturque prope Sosianus. ac vulgato eius indicio inter dumpatos magis quam inter reos Anteius Ostoriusque habebantur, adeo ut testamentum Antei nemo obsignaret, nisi Tigellinus auctor extitisset monito prius Anteio ne supremas tabulas moraretur. atque ille hausto veneno, tarditatem eius perosus intercisis venis mortem adproperavit. [15] Ostorius longinquis in agris apud Finem Ligurum id temporis Erat: eo Missus centurio qui caedem eius maturaret. causa festinandi ex eo oriebatur quod Ostorius multa militari fama et civicam coronam apud Britanniam заслуги, ingenti corpore Armorumque scientia metum Neroni fecerat ne захватчик pavidum semper et reperta nuper coniuratione magis exterritum. igitur centurio, ubi effugia Villae Clausit, iussa Emperoris Ostorio аперит. является fortitudinem saepe adversum hostis spectatam in se vertit; et quia venae quamquam Interruptae parum sanguinis effundebant, hactenus manu servi usus ut immotum pugionem extolleret, adpressit dextram eius iuguloque Comerit. [16] Etiam si bella externa et obitas pro re publica mortis tanta casuum similitudine memorarem, meque ipsum satias cepisset aliorumque taedium ожидаемый, quamvisчестнос civium exitus, tristis tamen et continuos aspernantium: at nunc Patientia servilis tantumque sanguinis domi perditum fatigant animum et maestitia restringunt. neque aliam defensionem ab iis quibus ista noscentur exegerim, quam ne oderim tam segniter pereuntis. ira illa numinum in res Romanas fuit, quam non, ut in cladibus exercituum aut captivitate urbium, semel edito transire licet. detur hoc inlustrium virorum posteritati, ut quo modo exequiis a promisca sepultura separantur, ita in Traditionale supremorum accipiant habeantque propriam memoriam. [17] Paucos quippe intra dies eodem agmine Анней Мела, Цериалис Аниций, Руфрий Криспин, К. Петроний цесидере, Мела и др. Криспинус equites Romani dignitate сенаторий. nam hic quondam praefectus praetorii et consularibus insignibus donatus ac nuper crimine coniurationis на Сардинии точное принятие iussae mortis nuntio semet interfecit. Мела, quibus Gallio et Seneca parenibus natus, петиция почетного воздержания за амбиции praeposteram ut eques Romanus consularibus potentia aequaretur; Simul adquirendae pecuniae brevius iter credebat per procurationes administandis principis negotiis. idem Annaeum Lucanum genuerat, grande adiumentum claritudinis. quo Interfecto Dum Rem Familiesem eius Acriter Requirit, Accusatorem Concivit Fabium Romanum, ex intimis Lucani amicis. mixta inter patrem filiumque coniurationis scientia fingitur, adsimilatis Lucani Litteris: quas Inspectas Nero Ferri adeum iussit, opibus eius inhians. в Меле, quae tum Promptissima mortis via, exolvit venas, scriptis codicillis quibus grandem pecuniam в Tigellinumgenerumque eius Cossutianum Capitonem erogabat quo cetera manerent. additur codicillis, tamquam de iniquitate exitii querens ita scripsisset, se quidem mori nullis supplicii causis, Rufrium autem Crispinum et Anicium Cerialem vita frui infensos principi. Quae composita credebantur de Crispino, quia interfectus Erat, de Ceriale, ut interficeretur. neque enim multo post vim sibi attulit, minore quam ceteri miseratione, quia proditam G. Caesari coniurationem ab eo meminerant. [18] Де К. Петронио Паука выше повторения солнца. nam illi dies per somnum, nox officiis et oblectamentis vitae transigebatur; utque alios industria, ita hunc ignavia ad famam protulerat, habebaturque non ganeo et profligator, ut plerique sua haurientium, sed erudito luxu. ac dicta factaque eius quanto solutiora et quandam sui neglegentiam praeferentia, tanto gratius in speciem simplicitatis accipiebantur. проконсул tamen Bithyniae et mox consul vigentem se ac parem negotiis ostendit. Dein revolutus ad vitia seu vitiorum imitatione inter paucos familitium Neroni adumptus est, Elegantiae arbiter, dum nihil amoenum et molle adfluentia putat, nisi quod ei Petronius adprobavisset. unde invidia Tigellini quasi adversus aemulum et scientia voluptatum potiorem. ergoroughlitatem principis, cui ceterae libidines cedebant, adgreditur, amicitiam Scaevini Petronio obiectans, коррупционное объявление indicium servo ademptaque defensione et maiore parte familiae в победившей рапте. [19] Forte illis diebus Campaniam petiverat Caesar, et Cumas usque Progressus Petronius illic attinebatur; nec tulit ultra timoris aut spei moras. neque tamen praeceps vitam expulit, sed incisas venas, ut libitum, obligatas aperire rursum et adloqui amicos, not per seria aut quibus gloriam Constantiae Peteret. audiebatque Referentis Nihil de Immortalitate Animae et sapientium placitis, sed levia carmina et facilis vs. servorum alios largitione, quosdam verberibus adfecit. iniit epulas, somno indulsit, ut quamquam coacta mors fortuitae similis esset. ne codicillis quidem, quod plerique pereuntium, Neronem aut Tigellinum aut quem alium potentium adulatus est, sed flagitia principis sub nominibus exoletorum feminarumque et novitatem cuiusque stupri perscripsit atque obsignata misit Neroni. fregitque anulum ne mox usui esset ad facienda pericula. [20] Ambigenti Neroni quonam modo noctium suarum ingenia Notescerent, Offertur Silia, matrimonio senatoris haud ignota et ipsi ad omnem libidinem adcita ac Petronio perquam familiis. agitur in exilium tamquam non siluisset quae viderat pertuleratque, proprio odio. at Minucium Thermum praetura functum Tigellini simultatibus dedit, quia libertus Thermi quaedam de Tigellino criminose detulerat, quae Cruatibus Tormentorum ipse, патронус eius nece immerita luere. [21] Trucidatis tot insignibus viris ad postremum Нерон virtutem ipsam excindere concupivit interfecto Thrasea Barea Sorano, olim utrisque infensus et accedentibus causis во Фрасиме, quod senatu egressus est cum de Agrippina Referretur, ut memoravi, quodque Iuvenalium ludicro parum спектабилем операм пребурат; eaque offensio altius penetrabat, quia idem Thrasea Patavi, unde ortus Erat, ludis +cetastis+ a Troiano Antenore institutis привычный трагический cecinerat. die quoque quo претор Антистий ob probra in Neronem composita ad mortem Damnabatur, mitiora censuit obtinuitque; et cum deum Honores Poppaeae decernuntur sponte absens, funeri non interfuerat. Quae oblitterari non sinebat Capito Cossutianus, praeter animum ad flagitia praecipitem iniquus Thraseae quod auctoritate eius concidisset, iuvantis Cilicum legatos dum Capitonem repetundarum interrogant. [22] Quin et illa obiectabat, principio anni vitare Thraseam sollemne ius iurandum; nuncupationibus votorum non adesse, quamvis quindecimvirali sacerdotio praeditum; numquam pro salute principis aut caelesti voce immolavisse; adsiduum olim et indefessum, qui vulgaribus quoque patrum Consultis semet fautorem aut adversarium ostenderet, triennio non introisse curiam; nuperrimeque, cum ad coercendos Silanum et Veterem certatim concurreretur, privatis potius clientium negotiis vacavisse. отделение Iam id et partis et, si idem multi audeant, bellum esse. 'ut quondam C. Caesarem' inquit 'et M. Catonem, ita nunc te, Nero, et Thraseam avida discordiarum civitas loquitur. et habet sectatores vel potius Satellites, qui nondum contumaciam sendentiarum, sed Habet vultumque eius sectantur,rigdi et tristes, quo tibi lasciviam exprobrent. huic uni incolumitas tua sine cura , artes sine Honore. prospera principis respuit: etiamne luctibus et doloribus non satiatur? eiusdem animi est Poppaeam divam non credere, cuius in acta divi Augusti et divi Iuli non iurare. отменить религии, отменить законы. diurna populi Romani per provincias, per exercitus curatius leguntur, ut noscatur quid Thrasea non fecerit. aut transeamus ad illa instituta, si potiora sunt, aut nova cupientibus auferatur dux et auctor. ista secta Tuberones et Favonios, veteri quoque rei publicae ingrata nomina, genuit. ut imperium evertant libertatem praeferunt: si perverterint, libertatem ipsam adgredientur. frustra Cassium amovisti, si gliscere et vigere Brutorum aemulos passurus es. denique nihil ipse de Thrasea scripseris: disceptatorem senatum nobis relinque». превозносить и подсказку Cossutiani animum Nero adicitque Marcellum Eprium acri eloquentia. [23] At Baream Soranum iam sibi Ostorius Sabinus eques Romanus poposcerat reum ex proconsulatu Asiae, in quo proncipis auxit iustitia atque industria, et quia portui Ephesiorum aperiendo curam insumpserat vimque civitatis Pergamenae prohibentis Acratum, Caesaris libertum, статуи и картины всегда здесь inultam omiserat. sed crimini dabatur amicitia Plauti et ambitio conciliandae provinciae ad spes novas. tempus Damationi Delectum, quo Tiridates Accipiendo Armye Regno Adventabat, ut Ad Externa слухи Bus intestinum scelus Obscuraretur, и ut Magnitudem Imperialam Caede Insignium Virorum Quasi Regio Facinore Ostentaret. [24] Igitur omni civitate ad excipiendum principem spectandumque regem effusa, Thrasea возникновение запрета на уничтожение животных, sed codicillos ad Neronem comosuit, requirens obiecta et expurgaturum adeverans, si notitiam criminum et copiam diluendi habuisset. eos codicillos Nero propanter accepit, spe exterritum Thraseam scripsisse, per quae claritudinem principis extolleret suamque famam dehonestaret. quod ubi нон даже vultumque et Spiritus et libertatem insontis ultro extimuit, vocari patres iubet. [25] Tum Thrasea inter proximos Consultavit, temptaretne defensionem an sperneret. diversa consilia adferebantur. quibus Intrari Curiam Placebat, Securos esse de Constantia Eius Disserunt; nihil dicturum nisi quo gloriam augeret. segnis et pavidos supremis suis secretumcircudare: aspiceret populus virum morti obvium, audiret senatus voces quasi ex aliquo numine supra humanas: posse ipso miraculo etiam Neronem permoveri: sinгрубелитати настаивает, distingui certe apud Postos Memoriam честный выход ab ignavia per Silentium Pereuntium. [26] Contra qui opperiendum domi censebant, de ipso Thrasea eadem, sed ludibria et contumelias imminere: subtraheret auris conviciis et proris. non solum Cossutianum aut Eprium ad scelus Promptos: superesse qui forsitan manus ictusque per immanitatem ausuri sint; etiam bonos metu sequi. detraheret potius senatui quem perornavisset infamiam tanti flagitii et relinqueret incertum quid viso Thrasea reo decreturi patres fuerint. ut Neronem flagitiorum pudor caperet inrita spe agitari; multoque magis timendum ne in coniugem, in filiam, in cetera pignora eius saeviret. proinde intemperatus, impollutus, quorum Vestigiis et studiis vitam duxerit, eorum gloria peteret Finem. aderat consilio Rusticus Arulenus, flagrans iuvenis, et cupidine laudis Offerebat se intercessurum senatus Consulto: nam plebei tribunus Erat. cohibuit Spiritus eius Thrasea ne vana et reo non profutura, intercessori exitiosa inciperet. sibi actam aetatem, et tot per annos continuum vitae ordinem non deserendum: illi initium magistratuum et integra quae supersint. multum ante secum expenderet quod tali in tempore capessendae rei publicae iter ingrederetur. ceterum ipse an venire in senatum deceret Meditationi suae reliquit. [27] At postera luce duae praetoriae когорты Armatae templum Genetricis Veneris insedere; aditum senatus globus togatorum obsederat non occultisgladiis, рассеивающийся для fora ac basilicas cunei militares. inter quorumspectus et minas ingresi curiam senatores, et oratio principis per quaestorem eius Audita est: nemine nominatim compellato patres ignorebat quod publica munia desererent eorumque exemplo equites Romani ad segnitiam verterentur: etenim quid mirum e longinquis provinciis haud veniri, cum plerique adepti consulatum et sacerdotia hortorum potius amoenitati inservirent. quod velut telum corripuere обвинителей. [28] Et initium faciente Cossutiano, maiore vi Marcellus summam rem publicam agi clamitabat; contumacia нижняя lenitatem imperitantis deminui. nimium mitis ad eam diem patres, qui Thraseam desciscentem, qui Generum eius Helvidium Priscum in isdem Furoribus, simul Paconium Agrippinum, paterni in principes odii heredem, et Curtium Montanum detestanda carmina factitantem eludere imune sinerent. requirere se in senatu consularem, in votis sacerdotem, in iure iurando civem, nisi contra instituta et caerimonias maiorum proditorem palam et hostem Thrasea induisset. denique agere senatorem et principis obtrectatores protegere solitus veniret, censeret quid corrigi aut mutari vellet: facilius perlaturos Singula increpantem quam nunc Silentium Perferrent omnia Damantis. «Pacem illi per orbem terrae», «победа без проклятия» в упражнениях? ne hominem bonis publicis maestum, et qui fora theatra templa pro solintdine haberet, qui minitaretur exilium suum, амбиции правае compotem facerent. нон illi Consulta haec, non magistratus aut Romanam urbem vieri. abrumperet vitam ab ea civitate cuius caritatem olim, nunc etspectum exuisset. [29] Cum per haec atque talia Marcellus, ut Erat torvus ac minax, voce vultu oculis ardesceret, non illa nota et Celebritate periculorum sueta iam senatus maestitia, sed novus et altior pavor manus et tela militum cernentibus. simul ipsius Thraseae venerabilis виды obversabatur; et erant qui Helvidium quoque miserarentur, innoxiae adfinitatis poenas daturum. quid Agrippino obiectum nisi tristem patris fortunam, quando et ille perinde innocens Tiberii saevitia concidisset. enimvero Montanum probae iuventae neque famosi carminis, quia protulerit ingenium, extorrem agi. [30] Atque временный Осторий Сабин, обвинитель Сорани, ingreditur orditurque de amicitia Рубелли Плаути, quodque proconsulatum Asiae Soranus pro claritate sibi potius accommodatum quam ex utilitate communi egisset, alendo seditiones civitatium. vetera haec: sed recens et quo Discrimini patris filiatn conectebat, quod pecuniam magis dilargita esset. Acciderat sane pietate Serviliae (id enim nomen puellae fuit), quae caritate erga parentem, simul imprudentia aetatis, non tamen aliud Consultaverat quam de incolumitate domus, et an placabilis Nero, an cognitio senatus nihil atrox adferret. igitur Accita est в сенате, steteruntque diversi ante трибунал consulum grandis aevo parens, contra filia inter vicesimum aetatis annum, nuper marito Аннио Поллион в exilium pulso viduata desolataque, ac ne patrem quidem intuens cuius onerasse pericula videbatur. [31] Tum допрашиваемый обвинитель в культе dotalis, an detractum cervici monile venum dedisset, quo pecuniam faciendis Magicis Saris contraheret, primum Strata Humi Longoque Fletu et Silentio, post altaria et aram complexa 'nullos' inquit impios deos, nullas преданности, nec aliud infelicibus precibus invocavi quam ut hunc Optimum Patrem Tu, Caesar, vos, patres, servaretis incolumem. sic gemmas et Vetis et Dignitatis Insignia Dedi, quo modo si sanguinems et vitam poposcissent. viderint isti, antehac mihi ignoti, quo nomine sint, quas artes exerceant: nulla mihi principismentio nisi inter numina fuit. nescit tamen miserrimus pater et, si Crimen est, sola deliqui». [32] Loquentis adhuc verba excipit Soranus proclamatque non illam in provinciam secum profectam, non Plauto per aetatem nosci potuisse, non criminibus mariti conexam: nimiae tantum pietatis ream separent, atque ipse quamcumque sortem subiret. simul in amplexus evententis filiae ruebat, nisi interiecti lictores utrisque obstitissent. локус mox datus testibus; et Quantum Misericordiae Saevitia Accusationis Permoverat, Tantum irae P. Egnatius Testis Concivit. cliens hic Sorani et tunc emptus ad opprimendum amicum auctoritatem Stoicae sectae praeferebat, привычка и руда ad exprimendam Imaginem, честные упражнения, ceterum animo perfidiosus, subdolus, avaritiam ac libidinem occultans; quae postquam pecunia reclusa sunt, dedit exemplum praecavendi, quo modo Frasibus involutos aut flagitiis commaculatos, sic specie bonarum artium falsos et amicitiae Fallacis. [33] Idem tamen dies et честный пример tulit Cassii Asclepiodoti, qui Magnitudine opum praecipuus inter Bithynos, quo obsequio florentem Soranum celebraverat, labantem non deseruit, exutusque omnibus fortunis et in exilium actus, aequitate deum erga bona malaque documenta. Thraseae Soranoque et Serviliae datur mortis arbitium; Гельвидий и Паконий Италия depelluntur; Montanus patri concessus est, praedicto ne in re publica haberetur. Accusatoribus Eprio et Cossutiano quinquagies sestertium Singulis, Ostorio duodecies et quaestoria insignia tribuuntur. [34] Tum ad Thraseam in hortis Agentem Questor Consulis Missus vesperascente Iam die. Inlustrium virorum feminarumque coetus частый эгерат, maxime Intentus Demetrio Cynicae Institutionis Doctori, cum quo, ut coniectare Erat Intenties Vultus et Auditis, si qua clarius proloquebantur, de natura animae et dissociatione Spiritus Corporisque Inquirebat, Donec Advenit Domitius Caecilianus ex intimis amicis et ei quid разоблачение сенатусской цензуры. igitur flentis queritantisque qui aderant facesere prope Thrasea neu pericula sua miscere cum sorte motherti hortatur, Arriamque temptantem mariti surema et examplum Arriae matris sequi monet retinere vitam filiaeque communi subsidium unicum non adimere. [35] Tum Progressus in porticum illic a quaestore reperitur, laetitiae propior, quia Helvidiumgenerum suum Italia tantum arceri cognoverat. Accepto Dehinc senatus Consulto Helvidium et Demetrium в кубическом индуците; porrectisque utriusque brachii venis, postquam cruorem effudit, humum super spargens, propius vocato quaestore 'libamus' inquit 'Iovi liberatori specta, invenis; et omen quidem dii prohibeant, ceterum in ea tempora natus es quibus Firmare Animum Expediat Constantibus Exemplis». post lentitudine exitus gravis crucatus adferente, obversis в Деметрии * * * Двойные тексты Курия Юлия на Римском форуме, резиденция императорского Сената, где Тацит произнес несколько речей. Из Сената он стал суффектом-консулом в 97 году н.э., во время правления Нервы, став первым в своей семье, кто достиг этого положения. В период своего пребывания на этом посту он достиг вершины своей славы как оратор, произнеся погребальную речь в честь знаменитого ветерана Луция Вергиния Руфа. ДВОЙНОЙ ТЕКСТ НА ЛАТИНСКОМ И АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКАХ В этом разделе читатели могут просмотреть текст по абзацам, чередуя латинские тексты Тацита и английские переводы, ранее опубликованные в электронной книге. СОДЕРЖАНИЕ DE VITA IULII AGRICOLAE - Жизнь Агриколы DE ORIGINE ET SITU GERMANORUM - Германия DIALOGUS DE ORATORIBUS - Диалог об ораторском искусстве ИСТОРИИ – Исторические труды ЛИБЕР ПРИМВС — КНИГА I LIBER SECVNDVS — КНИГА II LIBER TERTIVS — КНИГА III ЛИБЕР КВАРТВС — КНИГА IV LIBER QVINTVS — КНИГА V AB EXCESSU DIVI AUGUSTI – Анналы ЛИБЕР ПРИМВС — КНИГА I LIBER SECVNDVS — КНИГА II LIBER TERTIVS — КНИГА III ЛИБЕР КВАРТВС — КНИГА IV LIBER QVINTVS — КНИГА V LIBER SEXTVS — КНИГА VI LIBER VNDECIMVS — КНИГА XI LIBER DVODECIMVS — КНИГА XII LIBER TERTIVS DECIMVS — КНИГА XIII LIBER QVARTVS DECIMVS — КНИГА XIV LIBER QVINTVS DECIMVS — КНИГА XV LIBER SEXTVS DECIMVS — КНИГА XVI   DE VITA IULII AGRICOLAE - Жизнь Агриколы [1] Clarorum virorum facta moresque postis tradere, antiquitus usitatum, ne nostris quidem temporibus quamquam incuriosa suorum aetas omisit, quotiens magna aliqua ac nobilis virtus vicit ac supergressa est vitium parvis magnisque civitatibus commune, ignorantiamrecti et invidiam. Sed apud Priores ut agere digna memoratu pronum magisque in aperto erat, ita celeberrimus quisque ingenio ad prodendam virtutis memoriam sine gratia aut амбиции bonae tantum conscientiae pretio ducebantur. Ac plerique suam ipsi vitam narrare fiduciam potius morum quam adrogantiam arbitati sunt, nec id Rutilio et Scauro citra fidem aut obtrectationi fuit: adeo virtutes isdem temporibus optime aestimantur, quibus facillime gignuntur. At nunc narraturo mihi vitam defuncti hominis venia opus fuit, quam non petissem incusaturus: tam saeva et infesta virtutibus tempora. 1. Древний обычай передавать потомкам поступки и нравы знаменитых людей не был забыт даже в наши дни, хотя и не проявляет особого интереса к тем, кто к ним принадлежит, всякий раз, когда какая-либо возвышенная и благородная степень добродетели торжествует над ложной оценкой заслуг и недоброжелательностью к ним, которыми одинаково заражены как малые, так и большие государства. Однако в прежние времена, поскольку существовала большая склонность и больше свободы для совершения поступков, достойных памяти, каждый человек, обладавший выдающимися способностями, был побужден, сознательно получая удовлетворение от самой задачи, без учета личных интересов или выгоды, записывать примеры добродетели. И многие считали это скорее искренней уверенностью в своей честности, чем предосудительной высокомерием, стать собственными биографами. Примерами тому служат Рутилий и Скаврус; их никогда не осуждали за это, и достоверность их повествования не ставилась под сомнение; настолько откровеннее всегда оцениваются добродетели в те периоды, которые наиболее благоприятны для их создания. Однако лично мне, взявшему на себя роль историка покойного, показалось необходимым принести извинения; чего я бы не сделал, если бы мой путь пролегал через времена менее жестокие и враждебные добродетели. [2] Legimus, cum Aruleno Rustico Paetus Thrasea, Herennio Senecioni Priscus Helvidius laudati essent, Capitale Fuisse, neque in ipsos modo auctores, sed in libros quoque eorum saevitum, delegato triumviris Ministryio ut Monumenta clarissimorum ingeniorum in comitio ac foro urerentur. Scilicet illo igne vocem populi Romani et libertatem senatus et conscientiam Generis Humani Aboleri Arbitabantur, expulsis insuper sapientiae Professoribus atque omni bona arte in exilium acta, ne quid usquam честный случай. Dedimus profecto grande Patientiae Documentum; et sicut vetus aetas vidit quid ultimum in libertate esset, ita nos quid in servitute, adempto per inquisitiones etiam loquendi audiendique commercio. Memoriam quoque ipsam cum voce perdidissemus, si tam in nostra potestate esset oblivisci quam tacere. 2. Мы читаем, что когда Арулен Рустик опубликовал восхваления Пэта Тразеи, а Геренний Сенецион — Приска Гельвидия, это было расценено как преступление, караемое смертной казнью; и ярость тирании обрушилась не только на авторов, но и на их сочинения; так что эти памятники возвышенного гения были сожжены на месте выборов на форуме триумвирами, назначенными для этой цели. В этом огне они намеревались поглотить голос римского народа, свободу сената и сознательные чувства всего человечества; увенчав деяние изгнанием мудрецов и запретом всякого свободного искусства, чтобы ничего благородного или почетного не осталось. Мы, поистине, продемонстрировали свое терпение наилучшим образом; и как в далекие века мы видели крайнюю степень свободы, так и мы, лишенные инквизицией всякого общения, испытали крайнюю степень рабства. Если бы в наших силах было забывать так же, как и молчать, мы бы утратили и саму память, то и память. [3] Nunc demum redit анимус; et quamquam primo statim beatissimi saeculi ortu Nerva Caesar res olim dissociabilis miscuerit, principatum ac libertatem, augeatque cotidie felicitatem temporum Nerva Traianus, nec spem modo ac votum securitas publica, sed ipsius voti fiduciam ac robur adumpserit, natura tamen infirmitatis Humanae tardiora sunt remedia quam Mala; et ut corpora nostra lente augescunt, cito extinguuntur, sic ingenia studiaque oppresseris facilius quam revocaveris: subit quippe etiam ipsius inertiae dulcedo, et invisa primo desidia postremo amatur. Quid, si per quindecim annos, grande Mortalis aevi spatium, multi fortuitis casibus, Promtissimus quisque saevitia principis interciderunt, pauci et, ut ita dixerim, non modo aliorum sed etiam nostri superstites sumus, exemptis e media vita tot annis, quibus iuvenes ad senectutem, senes prope ad ipsos точные aetatis terminos per Silentium venimus? Non tamen pigebit vel incondita ac rudi voce memoriam Prioris servitutis ac testimonium praesentium bonorum composuisse. Hic interim liber Honori Agricolae soceri mei destinatus, professionale pietatis aut laudatus erit aut excusatus. 3. Теперь наш дух начинает возрождаться. Но хотя на заре этого счастливого периода император Нерва объединил две прежде несовместимые вещи: монархию и свободу; и Траян теперь ежедневно приумножает счастье империи; и общественная безопасность не только вселила надежды и желания, но и привела к тому, что эти желания переросли в уверенность и стабильность; тем не менее, по природе человеческой немощи, средства лечения действуют медленнее, чем болезни; и, поскольку тела медленно растут, но быстро гибнут, так легче подавить трудолюбие и талант, чем вернуть их. Ибо сама лень приобретает очарование; и лень, какой бы отвратительной она ни была поначалу, в конце концов становится привлекательной. За пятнадцать лет большая часть человеческой жизни, как много людей погибло из-за случайных событий и, как участь постигла всех самых выдающихся, из-за жестокости князя; В то время как мы, немногие выжившие, — не только из числа других, но, если позволите, и из числа самих себя, — обнаруживаем пустоту в нашей жизни, растянувшуюся на столько лет, которая незаметно привела нас от юности к зрелости, от зрелого возраста к самому порогу жизни! И всё же я не пожалею, что написал, пусть и грубым и простым языком, воспоминание о прошлом рабстве и свидетельство о нынешних благах. [4] Гней Юлий Агрикола, vetere et inlustri Foroiuliensiumcolonia ortus, utrumque avum procuratorem Caesarum habuit, quae equestris nobilitas est. Pater illi Iulius Graecinus senatorii ordinis, studio eloquentiae sapientiaeque notus, iisque ipsis virtutibus iram Gai Caesaris Meritus: namque Marcum Silanum Accusare iussus et, quia abnuerat, interfectus est. Mater Iulia Procilla fuit, rarae castitatis. В huius sinu снисходительном образовании для всех честного искусства artiumcultum pueritiam adulescentiamque transegit. Arcebat eum ab inlecebris peccantium praeter ipsius bonam integramque naturam, quod statim parvulus sedem ac magistram studiorum Massiliam habuit, locum Graeca comitate et provinciali parsimonia mixtum ac bene compositum. Memoria teneo solitum ipsum narrare se prima in iuventa studium philosophiae acrius, ultra quam concessum Romano ac senatori, hausisse, ni prudentia matris incensum ac flagrantem animum coercuisset. Scilicet sublime et erectum ingenium pulchritudinem ac speciem magnae excelsaeque gloriae vehementius quam caute adpetebat. Mox mitigavit Ratio et aetas, retinuitque, quod est difficillimum, ex sapientia modum. 4. Кней Юлий Агрикола родился в древней и прославленной колонии Форумюлии. Оба его деда были императорскими прокураторами, должностью, дающей право на владение оружием всаднической знати. Его отец, Юлий Грецин, сенаторского происхождения, славился своими знаниями в области красноречия и философии; и этими способностями он навлёк на себя недовольство Гая Цезаря, ибо, получив приказ взяться за обвинение Марка Силана, — за отказ был казнён. Его матерью была Юлия Процилла, женщина образцовой целомудренности. Воспитанный с нежностью в груди, он провёл детство и юность, осваивая все свободные искусства. Он был уберегён от соблазнов порока не только благодаря своему доброму характеру, но и благодаря тому, что его очень рано отправили учиться в Массилию — место, где греческая учтивость и провинциальная бережливость счастливо сочетаются. Помню, он рассказывал, что в юности с большим рвением занимался философскими размышлениями, чем подобало римлянину и сенатору, если бы благоразумие его матери не сдержало пылкость и пылкость его характера: его возвышенный и праведный дух, воспламененный прелестями славы и высокой репутации, вел его к этому занятию с большей страстью, чем рассудительностью. Разум и более зрелые годы смягчили его пылкость; и благодаря изучению мудрости он сохранил то, что труднее всего постичь, — умеренность. [5] Prima castrorum rudimenta в Britannia Suetonio Paulino, diligenti ac moderato duci, adprobavit, selectus quem contubernio aestimaret. Nec Agricola licenter, more iuvenum qui militiam in lasciviam vertunt, neque segniter ad voluptates et commeatus titulum tribunatus et inscitiam rettulit: sed noscere provinciam, nosci exercitui, discere a peritis, sequi optimos, nihil adpetere in iactationem, nihil ob formidinem recusare, simulque et anxius et Inentus Agere. Невменяемый псевдоним exercitatior magisque in ambiguo Britannia fuit: trucidati ветерани, incensae Coloniae, intercepti exercitus; tum de salute, mox de victoria certavere. Quae cuncta etsi consiliis ductuque alterius agebantur, ac summa rerum et recuperatae provinciae gloria in ducem cessit, artem et usum et стимуляции addidere iuveni, intravitque animum militaris gloriae Cupido, ingrata temporibus quibus sinistra erga eminentis интерпретация nec minus перикулум ex magna fama quam ex мала. 5. Он освоил основы войны в Британии под руководством Светония Пауллина, активного и рассудительного полководца, который выбрал его своим спутником в палатке, чтобы оценить его заслуги. Агрикола, в отличие от многих молодых людей, превращающих военную службу в легкомысленное развлечение, не использовал свое титульное положение или неопытность с распущенностью или ленью, чтобы проводить время в удовольствиях и отгулах; вместо этого он занимался изучением местности, знакомился с армией, учился у опытных и подражал лучшим; не стремясь к службе из тщеславия и не отказываясь от нее из-за робости; и исполнял свой долг с одинаковой заботой и энтузиазмом. По правде говоря, никогда еще Британия не была так взволнована и не находилась в таком состоянии неопределенности. Наши ветераны были убиты, наши колонии сожжены, наши армии отрезаны — тогда мы боролись за безопасность, а затем за победу. В этот период, хотя все дела велись под руководством и контролем другого лица, и вся ответственность, а также слава возвращения провинции, легли на плечи генерала, тем не менее, они передали молодому Агриколе навыки, опыт и вдохновение; и страсть к военной славе проникла в его душу; страсть, неблагодарная тому времени, когда известность воспринималась неблагоприятно, а высокая репутация была не менее опасна, чем плохая. [6] Hinc ad capessendos magistratus in urbem degressus Domitiam Decidianam, splendidis natalibus ortam, sibi iunxit; idque matrimonium ad maiora nitenti decus ac robur fuit. vixeruntque mira concordia, per mutuam caritatem et in vicem se anteponendo, nisi quod in bona uxore tanto maior laus, quanto in mala plus culpae est. Sors quaesturae provinciam Asiam, pro consule Salvium Titianum dedit, quorum neutro коррупции est, quamquam et provincia ныряет с parata peccantibus, et pro consule in omnem aviditatem pronus quantalibet облегчить redempturus esset mutuam dissimulationem mali. Auctus est ibi filia, in subsidium simul ac solacium; нам filium ante sublatum brevi amisit. Mox inter quaesturam ac tribunatum plebis atque ipsum etiam tribunatus annum quiete et otio transiit, gnarus sub Nerone temporum, quibus inertia pro sapientia fuit. Idem praeturae tenor et Silentium; nec enim jurisdictio obvenerat. Ludos et inania Honoris Medio Ratios Atque изобилие Duxit, uti Longe a luxuria Ita Famae Propior. Tum selectedus a Galba ad dona templorum recognoscenda diligentissima conquisitione effecit, ne cuius alterius sacrelegium res publica quam Neronis sensisset. 6. Отправившись оттуда в Рим для занятия должностей магистрата, он женился на Домиции Децидиане, даме знатного происхождения, благодаря чему получил поддержку и уважение в своих стремлениях к большему. Они жили вместе в удивительной гармонии и взаимной привязанности, каждый отдавал предпочтение другому; такое поведение было одинаково похвальным у обоих, за исключением того, что хорошей жене следует оказывать больше похвалы, чем плохой – больше порицания. Судьба квестора дала ему Азию в качестве провинции и проконсула Сальвия Тициана в качестве начальника; ни одно из этих обстоятельств не развратило его, хотя провинция была богата и открыта для грабежа, а проконсул, в силу своего хищнического нрава, с готовностью согласился бы на взаимное сокрытие вины. Его семья пополнилась дочерью, которая была и опорой его дома, и утешением; ведь он потерял старшего сына в младенчестве. В период между его службой на должностях квестора и народного трибуна, и даже в год его пребывания на посту магистрата, он пребывал в покое и бездействии, хорошо зная нравы времен Нерона, в которых лень считалась мудростью. Он сохранил тот же образ поведения и в качестве претора, поскольку судебная часть его полномочий не доставалась ему. В организации публичных игр и показной роскоши он руководствовался приличиями и мерилом своего состояния, ни в коем случае не прибегая к расточительности, но скорее склоняясь к народному служению. Когда впоследствии Гальба назначил его руководителем расследования по поводу подношений, принесенных в храмы, благодаря своей строгой внимательности и усердию он уберег государство от дальнейших святотатств, кроме тех, что были совершены при Нероне. [7] Sequens annus gravi vulnere animum domumque eius adflixit. Nam classis Othoniana licenter vaga dum Intimilium (Liguriae pars est) hostiliter populatur, matrem Agricolae in praediis suis interfecit, praediaque ipsa et magnam patrimonii partem diripuit, quae causa caedis fuerat. Igitur ad sollemnia pietatis profectus Agricola, nuntio adfectati a Vespasiano imperii deprehensus ac statim in partis transgressus est. Initia principatus ac statum urbis Mucianus regebat, iuvene admodum Domitiano et ex paterna fortuna tantum licentiam licentiam usurpante. Is Missum ad dilectus agendos Agricolam integreque ac strenue versatum vicesimae legioni tarde ad Sacramentum transgressae praeposuit, ubi decessor seditiose agere narrabatur: quippe legatis quoque consularibus Nimia ac formidolosa Erat, nec Legatus Praetorius ad Cohibendum Potens, Incertum Suo An военная изобретательность. Это преемник одновременно и последний избранный rarissima модерация малуит видери invenisse bonos quam fecisse. 7. Следующий год нанёс ему серьёзный удар по душевному спокойствию и семейным делам. Флот Отона, беспорядочно бороздивший побережье, совершил враждебное нападение на Интемелии, часть Лигурии, в результате которого мать Агриколы была убита в своём имении, её земли были разорены, а большая часть её имущества, которое и привлекло убийц, была украдена. Когда Агрикола, узнав об этом, спешил исполнить обязанности сыновней почтительности, его застала новость о стремлении Веспасиана к власти в империи, и он немедленно перешёл на его сторону. Первые акты власти и управление городом были поручены Муциану; Домициан в то время был очень молод и не пользовался никакими привилегиями, кроме как потакать своим распутным пристрастиям, благодаря возвышению отца. Муциан, одобрив энергичность и верность Агриколы в деле набора ополчения, поручил ему командование двадцатым легионом, который, как только он узнал о подрывных действиях своего командира, проявил нерешительность в принесении присяги. Этот легион оказался неуправляемым и грозным даже для консульских лейтенантов; а его бывший командир, преторианского ранга, не обладал достаточной властью, чтобы обеспечить его послушание; хотя было неясно, исходило ли это от его собственного характера или от характера его солдат. Поэтому Агрикола был назначен его преемником и мстителем; но, с необычайной умеренностью, он предпочел, чтобы легион выглядел послушным, чем чтобы он сам обеспечил его послушание. [8] Praeerat tunc Britanniae Vettius Bolanus, placidius quamferoci provincia dignum est. Temperavit Agricola vim suam ardoremque compescuit, ne incresceret, peritus obsequi eruditusque utilia fairis miscere. Brevi deinde Britannia consularem Petilium Cerialem принимается. Habuerunt virtutes spatium exemplorum, sed primo Cerialis Labores modo et Discrimina, mox et gloriam communicationbat: saepe parti exercitus in Experimentum, aliquando maioribus copyis ex eventu praefecit. Nec Agricola umquam in suam famam gestis exultavit; ad actorem ac ducem ut министр удачи реферибат. Ita virtute in obsequendo, verecundia in praedicando extra invidiam nec extra gloriam Erat. 8. Ветций Болан в то время был правителем Британии и правил с меньшей властью, чем это было подобает столь неспокойной провинции. Под его управлением Агрикола, привыкший к повиновению и наученный учитывать как выгоду, так и славу, смягчил свой пыл и обуздал свой предприимчивый дух. Вскоре его добродетели получили более широкое поле для проявления, начиная с назначения на должность главы государства Петилия Цереала, человека консульского достоинства. Сначала он лишь разделял тяготы и опасности своего полководца, но вскоре ему позволили разделить его славу. Цереал часто доверял ему часть своей армии в качестве проверки его способностей, и в результате иногда расширял его командование. В этих случаях Агрикола никогда не выставлял напоказ заслуги своих подвигов, но всегда, как подчиненный офицер, отдавал честь своей удачи своему начальнику. Таким образом, благодаря своему усердию в исполнении приказов и скромности в сообщениях о своих успехах, он избежал зависти, но при этом не лишился репутации. [9] Revertentem ab legatione legionis divus Vespasianus inter patricios adcivit; ac deinde provinciae Aquitaniae praeposuit, splendidae inprimis dignitatis Administratione ac spe consulatus, cui destinarat. Credunt plerique militaribus ingeniis subtilitatem deesse, quia castrensis iurisdictio secura et obtusior ac plura manu agens calliditatem fori not exerceat: Agricola naturali prudentia, quamvis inter togatos, facile iusteque agebat. Iam vero tempora curarum remissionumque divisa: ubi conventus ac iudicia poscerent, gravis Inentus, severus et saepius misericors: ubi officio satis factum, nulla ultra potestatis persona[; tristitiam et adrogantiam et avaritiam exuerat]. Nec illi, quod est rarissimum, aut facilitas auctoritatem aut severitas amorem deminuit. Integritatem atque abstinentiam in tanto viro Referre iniuria virtutum fuerit. Ne famam quidem, cui saepe etiam boni снисходительный, ostentanda virtute aut per artem quaesivit; Procul Ab aemulatione Adversus Collegas, Procul a Contione Adversus Procuratores, et vincere inglorium et atteri Sordidum Arbitabatur. Минус трехлетний срок в ea legatione detentus ac statim ad spem consulatus revocatus est, comitante reviewe Britanniam ei provinciam dari, nullis in hoc ipsius sermonibus, sed quia par videbatur. Haud semper errat fama; aliquando et eligit. Consul egregiae tum spei filiam iuveni mihi despondit ac post consulatum collocavit, et statim Britaniae praepositus est, adiecto pontificatus sacerdotio. 9. По возвращении с командования легионом Веспасиан возвел его в патрицианский сан, а затем назначил на должность главы правительства Аквитании — выдающееся повышение, как в отношении самой должности, так и в отношении надежд консульства, в которое оно его направило. Распространено мнение, что военные, привыкшие к беспринципным и быстрым процедурам лагерей, где дела решаются жесткой рукой, не обладают необходимыми для гражданской юрисдикции навыками и тонкостью ума. Однако Агрикола, благодаря своей природной рассудительности, мог действовать легко и точно даже среди гражданских лиц. Он различал рабочие часы и часы отдыха. Когда суд или трибунал требовал его присутствия, он был серьезен, сосредоточен, внушал страх, но в целом был склонен к снисхождению. Когда исполнение обязанностей заканчивалось, влиятельный человек мгновенно отходил в сторону. Ничего от суровости, высокомерия или алчности не проявлялось; И, что было удивительным, его приветливость не подрывала его авторитет, а его строгость не делала его менее любимым. Упомянуть честность и отсутствие коррупции в таком человеке было бы оскорблением его добродетелей. Он даже не стремился к репутации, объекту, которым достойные люди часто жертвуют, прибегая к показной роскоши или хитрости: он одинаково избегал конкуренции со своими коллегами и споров с прокурорами. Победу в такой борьбе он считал бесславной, а поражение — позором. Он проработал на этом посту чуть меньше трех лет, после чего его отозвали на должность консула; в то же время царило общественное мнение, что ему будет поручено управление Великобританией; мнение, основанное не на каких-либо его собственных предположениях, а на том, что его считали достойным этого положения. Общественное мнение не всегда ошибается, иногда оно даже направляет выбор. Будучи консулом, он заключил со мной, тогда еще совсем молодым человеком, брачный союз со своей дочерью, девушкой, уже подававшей самые счастливые надежды; А после истечения срока его полномочий я принял её в жены. Он был немедленно назначен губернатором Британии, и к его иным почестям добавилась должность понтификата. [10] Britanniae situm populosque multis scriptoribus memoratos not in comparationem curae ingeniive Referam, sed quia tum primum perdomita est. Ita quae Priores nondum comperta eloquentia percoluere, rerum fide tradentur. Британия, insularum quas Romana notitia complectitur maxima, spatio ac caelo in orientem Germaniae, in occidentem Hispaniae obtenditur, Gallis in meridiem etiam inspicitur; septentrionalia eius, nullis contra terris,vasto atque aperto mari pulsantur. Formam totius Britanniae Livius veterum, Fabius Rusticus недавний eloquentissimi auctores oblongae scutulae vel bipenni adsimulavere. Et est ea facies citra Caledoniam, unde et in universum fama [est]: transgressis inmensum et enorme spatium procurrentium extremo iamlitore terrarum velut in cuneum tenuatur. Hanc oram novissimi maris tunc primum Romana classiscirciscirca insulam esse Britanniam adfirmavit, ac simul incognitas ad id tempus insulas, quas Orcadas vocant, invenit domuitque. Disspecta est et Thule, quia hactenus iussum, et hiems adpetebat. Sed mare pigrum et Grave remigantibus perhibent ne ventis quidem perinde attolli, credo quod rariores terrae montesque, causa ac materia tempestatum, et profunda moles continui maris tardius imellitur. Naturam Oceani atque aestus neque quaerere huius operis est, ac multi rettulere: unum addiderim, nusquam latius dominari mare, multum fluminum huc atque illucferre, neclitore tenus adcrescere aut resorberi, sed influere penitus atque ambire, et iugis etiam ac montibus inseri велут в суо. 10. Положение и жители Британии были описаны многими писателями; и я не буду увеличивать их число, стремясь соперничать с ними в точности и изобретательности, а потому что она была впервые полностью покорена в период нынешней истории. Те вещи, которые, будучи еще не установленными, они украшали своим красноречием, здесь будут изложены с верным соблюдением известных фактов. Британия, самый большой из всех островов, попавших в поле зрения римлян, простирается на восток в сторону Германии, на запад в сторону Испании, а на юге она находится даже в пределах видимости Галлии. Ее северная оконечность не имеет противоположной суши, но омывается широким и открытым морем. Ливий, самый красноречивый из древних писателей, и Фабий Рустик, из современных, уподобляли форму Британии продолговатой мишени или обоюдоострому топору. И это в действительности ее облик, за исключением Каледонии; отсюда его в народе приписывают всему острову. Но этот участок земли, нерегулярно простирающийся на огромную длину к самому дальнему берегу, постепенно сужается, принимая форму клина. Римский флот, впервые обогнувший это отдалённое побережье, дал неопровержимые доказательства того, что Британия — остров; и одновременно открыл и покорил Оркады, до тех пор неизвестные острова. Также отчётливо была видна Туле, которую до сих пор скрывали зима и вечный снег. Сообщается, что море вялое и трудное для гребца; и даже почти не подвержено воздействию ветра. Причиной этой застойности, как я полагаю, является недостаток земли и гор, где возникают бури; и трудность, с которой такая огромная масса воды в непрерывном море приводится в движение. В задачи этой работы не входит исследование природы океана и приливов; эта тема уже была затронута многими авторами. Я лишь добавлю одно обстоятельство: нигде власть над морем не является столь обширной; что оно несет множество течений в том и ином направлении; и его приливы и отливы не ограничиваются берегом, но проникают в самое сердце страны и прокладывают себе путь среди холмов и гор, как будто находятся в своей собственной области. [11] Ceterum Britanniam qui Mortales initio coluerint, indigenae an advecti, ut inter barbaros, parum comertum. Habitus corporum varii atque ex eo аргумента. Namque rutilae Caledoniam habitantium comae, magni artus Germanicam originem adeverant; Silurum colorati vultus, torti plerumque crines et posita contra Hispania Hiberos veteres traiecisse easque sedes occupasse fidem faciunt; proximi Gallis et similes sunt, seu durante originis vi, seu procurrentibus in diversa terris positio caeli corporibus habitum dedit. In universum tamen aestimanti Gallos vicinam insulam occupasse credibile est. Eorum Sacra deprehendas ac superstitionum persuasiones; sermo haud multum diversus, in deposcendis periculis eadem audacia et, ubi advenere, in detrectandis eadem formido. Плюс tamenferociae Britanni praeferunt, ut quos nondum longa pax emollierit. Nam Gallos quoque in bellis floruisse accepimus; mox segnitia cum otio intravit, amissa virtute pariter ac libertate. Quod Britannorum olim victis Evenit: ceteri manent quales Galli fuerunt. 11. Кто были первыми жителями Британии, коренные жители или иммигранты, — это вопрос, окутанный неясностью, характерной для варваров. Их телосложение различно, отсюда и выводы об их различном происхождении. Так, румяные волосы и крупные конечности каледонцев указывают на германское происхождение. Смуглый цвет лица и вьющиеся волосы силуров, а также их расположение напротив Испании, делают вероятным, что колония древних иберов овладела этой территорией. Те, кто ближе всего к Галлии, похожи на жителей этой страны; то ли из-за длительного наследственного влияния, то ли потому, что когда земли выступают в противоположных направлениях, климат придает одинаковое телосложение жителям обеих стран. Однако при общем обзоре представляется вероятным, что галлы первоначально овладели соседним побережьем. Священные обряды и суеверия этих народов прослеживаются среди бриттов. Языки двух народов не сильно различаются. У обоих народов наблюдается одинаковая дерзость в провоцировании опасности и нерешительность в противостоянии ей, когда она присутствует. Однако бритты проявляют большую свирепость, еще не смягченные длительным миром: из истории следует, что галлы когда-то славились войной, пока, утратив свою доблесть вместе со свободой, не впали в апатию и безделье. Подобные изменения произошли и среди тех бриттов, которые давно покорены; но остальные остаются такими, какими были галлы прежде. [12] In pedite robur; quaedam nationales et curru proeliantur. Honestior auriga, clientes propugnant. Olim regibus parebant, nunc per principes factionibus et studiis trahuntur. Nec aliud adversus validissimas gentis pro nobis utilius quam quod in commune non consulunt. Rarus duabus tribusve civitatibus ad propulsandum Commune Periculum Conventus: Ita Singuli pugnant, Universi Vincuntur. Caelum crebris imbribus ac nebulis foedum; Асперитас Фригорум Абест. Dierum spatia ultra nostri orbis mensuram; nox clara et extrema Britanniae parte brevis, но Finem atque initium lucis exiguo различает внутренние органы. Quod si nubes non officiant, aspici per noctem solis fulgorem, nec occidere et exurgere, sed transire adfirmant. Scilicet extrema et plana terrarum humili umbra non erigunt tenebras, infraque caelum etsidera nox cadit. Solum praeter oleam vitemque et cetera Calidioribus terris oriri sueta patiens frugum pecudumque fecundum: tarde mitescunt, citoveniunt; eademque utriusque rei causa, multus umor terrarum caelique. Fert Britannia aurum et argentum и другие металлические, pretium victoriae. Gignit et Oceanus margarita, sed subfusca ac lientia. Quidam Artem Abesse Legentibus Arbitantur; нам в рубро мари вива ac spirantia saxis avelli, в Британии, prout expulsa sint, Colligi: ego facilius crediderim naturam margaritis deesse quam nobis avaritiam. 12. Их военная мощь состоит в пехоте; некоторые народы также используют колесницы в войне; в управлении ими самый почтенный человек управляет вожжами, в то время как его подчиненные сражаются с колесницы. Британцами раньше правили короли, но в настоящее время они разделены на фракции и партии среди своих вождей; и это отсутствие единства для согласования какого-либо общего плана является для нас наиболее благоприятным обстоятельством в наших замыслах против столь могущественного народа. Редко когда две или три общины сходятся во мнении, чтобы отразить общую опасность; и таким образом, пока они сражаются поодиночке, все они повержены. Небо в этой стране искажено облаками и частыми дождями; но холод никогда не бывает особенно суровым. Длина дня значительно превышает нашу часть мира. Ночи светлые, а на краю острова настолько короткие, что конец и наступление дня едва различимы. Утверждается даже, что, когда нет облаков, великолепие солнца видно всю ночь, и оно не восходит и не заходит, а движется по небу. Причина этого в том, что крайние плоские части земли, отбрасывающие низкую тень, не создают темноты, и поэтому ночь опускается под небо и звезды. Почва, хотя и не подходит для оливок, винограда и других культур более теплого климата, плодородна и пригодна для выращивания зерна. Рост быстрый, но созревание медленное; и то, и другое объясняется одной и той же причиной – высокой влажностью почвы и атмосферы. Земля дает золото, серебро и другие металлы – награду за победу. Океан производит жемчуг, но мутного и бледного цвета; некоторые приписывают это неумению собирателей; ведь в Красном море рыбу вылавливают из скал живой и сильной, а в Британии ее собирают, когда море выбрасывает ее на поверхность. Лично я с большей вероятностью могу предположить, что недостаток заключается в природе жемчуга, чем в нашей жадности. [13] Ipsi Britanni dilectum ac tributa et iniuncta imperii munia impigre obeunt, si iniuriae absint: имеет aegre толерантный, iam domiti ut pareant, nondum ut serviant. Igitur primus omnium Romanorum divus Iulius cum exercitu Britanniam ingressus, quamquam prospera pugna terruerit incolas aclitore potitus sit, potest videri ostendisse posteris, non tradidisse. Mox bella Civilia et in rem publicam versa principum Arma, ac longa oblivio Britanniae etiam inpaces: consilium id divus Augustus vocabat, Tiberius praeceptum. Agitasse Gaium Caesarem de intranda Britannia satis constat, ni velox ingenio mobili paenitentiae, et ingentes adversus Germaniam conatus frustra fuissent. Divus Claudius auctor iterati operis, transvectis legionibus auxiliisque et adumpto in partem rerum Vespasiano, quod initium venturae mox fortunae fuit: domitae gentes, capti reges et monstratus fatis Vespasianus. 13. Британцы охотно подчиняются сборам, дани и другим государственным услугам, если с ними не обращаются несправедливо; но такое обращение они терпят с нетерпением, их подчинение распространяется только на повиновение, а не на рабство. Соответственно, Юлий Цезарь, первый римлянин, вошедший в Британию с армией, хотя и напугал жителей успешным сражением и стал хозяином берега, скорее, передал потомкам открытие страны, чем её владение. Вскоре последовали гражданские войны; оружие вождей было обращено против своей страны; и последовало долгое забвение Британии, которое продолжалось даже после установления мира. Август приписывал это политике, а Тиберий — указаниям своего предшественника. Несомненно, Гай Цезарь замышлял экспедицию в Британию; но его вспыльчивый характер, поспешность в разработке планов и непостоянство в их реализации, а также неудачные попытки его могущественных нападений на Германию, сделали этот замысел несостоятельным. Клавдий осуществил это предприятие, перебросив свои легионы и вспомогательные войска и привлек Веспасиана к управлению делами, что заложило основу его будущей судьбы. В ходе этой экспедиции были покорены народы, взяты в плен цари, а Веспасиан был предан судьбе. [14] Consularium primus Aulus Plautius praepositus ac subinde Ostorius Scapula, uterque bello egregius: redactaque paulatim in formam provinciae proxima pars Britanniae, addita insuper ветеранорум колония. Quaedam civitates Cogidumno regi donatae (является ad nostram usque memoriam fidissimus mansit), vetere ac iam pridem recepta populi Romani consuetudine, ut haberet Instrumenta servitutis et reges. Mox Didius Gallus parta apriribus continuit, paucis admodum castellis in ulteriora promotis, per quae fama aucti officii quaereretur. Didium Veranius excepit, isque intra annum вымерший est. quorum fiducia Monam insulam ut vires rebellibus ministrantem adgressus terga eventi patefecit. 14. Авл Плавтий, первый консульский наместник, и его преемник, Осторий Скапула, оба отличались выдающимися военными способностями. Под их руководством ближайшая часть Британии постепенно была преобразована в провинцию, и там была основана колония ветеранов. Некоторые районы были переданы царю Когидуну, принцу, который оставался верен своим верностям и в нашей памяти. Это было сделано в соответствии с древней и давно устоявшейся практикой римлян, которые даже королей делали орудиями рабства. Дидий Галл, следующий наместник, сохранил приобретения своих предшественников и добавил несколько укрепленных постов в отдаленных районах, чтобы укрепить репутацию держав, расширяющих свою провинцию. Веран сменил его на посту, но умер в течение года. Светоний Пауллин затем успешно командовал в течение двух лет, покоряя различные народы и создавая гарнизоны. Вдохновленный этим, он предпринял экспедицию против острова Мона, который снабжал повстанцев припасами; и тем самым подверг населенные пункты позади себя неожиданной опасности. [15] Намк заочно легати удаленно мету Британни агитаре между се мала сервитис, давать инициации и интерпретандо аксендере: нихил профессиональных пациентов ниси ут гравиора тамквам экс фацили толерантибус имперентур. Singulos sibi olim reges fuisse, nunc binos imponi, e quibus legatus в крови, прокуратор в bona saeviret. Aeque discordiam praepositorum, aeque concordiam subiectis exitiosam. Alterius manus centuriones, alterius servos vim et contumelias miscere. Nihil iam cupiditati, nihil libidini исключая. In proelio fortiorem esse qui spoliet: nunc ab ignavis plerumque et imbellibus eripi domos, abstrahi liberos, iniungi dilectus, tamquam mori tantum pro patria nescientibus. Quantulum enim transisse militum, если эти Британии многочисленны? Sic Germanias excussisse iugum: et flumine, non Oceano defendi. Sibi patriam coniuges parentes, illis avaritiam et luxuriam causas belli esse. Recessuros, ut divus Iulius Recessisset, modo virtutem maiorum suorum aemularentur. Neve proelii unius aut alterius eventu pavescerent: plusimpetus felicibus, maiorem Constantiam penes miseros esse. Iam Britannorum etiam deos misereri, qui Romanum ducem отсутствующий, qui relegatum in alia insula exercitum detinerent; Iam ipsos, quod difficillimum fuerit, diberare. Porro in eius modi consiliis periculosius esse deprehendi quam audere. 15. Британцы, избавившись от нынешнего страха благодаря отсутствию правителя, начали проводить совещания, на которых описывали страдания рабства, сравнивали свои различные обиды и разжигали друг в друге такие заявления: «Единственным следствием их терпения стали более тяжкие тяготы для народа, который покорялся с такой легкостью. Прежде у них был один король; теперь над ними были поставлены два: наместник и прокуратор, первый из которых изливал свою ярость на их кровь, второй — на их имущество; союз или раздор этих правителей был одинаково губителен для тех, кем они правили, в то время как офицеры одного и центурионы другого объединялись в угнетении их всевозможным насилием и оскорблениями; так что ничто не было освобождено от их алчности, ничто от их похоти. В битве самые храбрые брали добычу; но те, кому они позволяли захватывать их дома, отнимать их детей и взимать пошлины, были, по большей части, Трусливые и женоподобные; словно единственным уроком страданий, о котором они не знали, было то, как умереть за свою страну. И все же, насколько незначительным казалось бы число захватчиков, если бы британцы подсчитали свои собственные силы! Исходя из таких соображений, Германия сбросила иго, хотя его преградой была река, а не океан. Благополучие их страны, их жен и родителей призывало их к оружию, в то время как только алчность и роскошь подстрекали их врагов; которые отступили бы, как это сделал даже обожествленный Юлий, если бы нынешний род британцев подражал доблести своих предков и не был бы обескуражен в случае первого или второго сражения. Выдающийся дух и упорство всегда были уделом несчастных; и сами боги, казалось, теперь сострадали британцам, предопределив отсутствие генерала и задержание его армии на другом острове. Самый сложный вопрос, сбор для обсуждения, уже был решен; и всегда существовала еще большая опасность со стороны «Лучше обнаружить подобные проекты, чем наблюдать за их воплощением». [16] Его atque talibus in vicem Instincti, Boudicca Generis regii Femina Duce (neque Enim Sexum in Empireis Discernunt) Sumpsere Universi Bellum; ac sparsos per castella milites consectati, expugnatis praesidiis ipsamcoloniam invasere ut sedem servitutis, nec ullum in barbaris [ingeniis] saevitiae genus omisit ira et victoria. Quod nisi Paulinus cognito provinciae motu prope subvenisset, amissa Britannia foret; quam unius proelii fortuna veteri Pateriiae restituit, tenentibus Arma plerisque, quos Conscientia Defionis et Proprius ex legato timor agitabat, ne quamquam egregius cetera adroganter in deditos et ut suae cuiusque iniuriae ultor durius consuleret. Missus igitur Petronius Turpilianus tamquam exorabilior et delictis hostium novus eoque paenitentiae mitior, compositis priribus nihil ultra ausus Trebellio Maximo provinciam tradidit. Trebellius segnior et nullis castorum Experimentis, comitate quadam curandi provinciam tenuit. Didicere iam barbari quoque ignoscere vitiis blandientibus, et interventus Civilium Armum Praebuit iustam segnitiae excusationem: sed discordia Laboratum, cum Aduetus Expeditionibus Miles otio lasciviret. Требеллиус, fuga ac latebris vitata exercitus ira, indecorus atque humilis precario mox praefuit, ac velut pacta exercitus licentia, ducis salute, [et] seditio sine sanguine stetit. Nec Vettius Bolanus, manentibus adhuc Civilibus Bellis, agitavit Britanniam Disciplina: eadem inertia erga hostis, similis petulantia castrorum, nisi quod innocens Bolanus et nullis delictis invisus caritatem paraverat loco auctoritatis. 16. Подстрекаемые такими предложениями, они единодушно подняли оружие во главе с Боадицеей, женщиной царского происхождения (ибо они не делали различий между полами при престолонаследии), и, атаковав солдат, рассеянных по гарнизонам, штурмовали укрепленные посты и вторглись в саму колонию, рассматривая её как центр рабства. Они не упускали ни одной жестокости, которой ярость и победа могли бы вдохновить варваров; и если бы Пауллин, узнав о беспорядках в провинции, не двинулся быстро на помощь, Британия была бы потеряна. Однако судьба одной битвы вернула её в прежнее подчинение; хотя многие всё ещё оставались в строю, которых осознание восстания и особый страх губернатора довели до отчаяния. Пауллин, хотя и был образцовым в своем управлении, обращался с сдавшимися сурово и применял слишком жесткие меры, словно мстя за собственную обиду. Вместо него был послан Петроний Турпилиан, более склонный к снисхождению и незнакомый с преступностью противника, который мог легче принять их раскаяние. Восстановив прежнее спокойствие, он передал командование Требеллию Максиму. Требеллий, ленивый и неопытный в военных делах, поддерживал спокойствие в провинции народными нравами; ведь даже варвары теперь научились прощать под соблазнительным влиянием пороков; а гражданские войны служили законным оправданием его бездействия. Однако мятеж поразил солдат, которые вместо своей обычной военной службы бесчинствовали в безделье. Требеллий, избежав ярости своей армии бегством и укрытием, опозоренный и униженный, восстановил шаткое положение; и возник некий негласный договор о безопасности для полководца и вседозволенности для армии. Этот мятеж не сопровождался кровопролитием. Ветций Болан, преуспевающий во время гражданских войн, не смог навести порядок в Британии. Сохранилось то же бездействие по отношению к врагу и та же дерзость в лагере; за исключением того, что Болан, безупречный в своем характере и не отвратительный никакими преступлениями, в некоторой степени заменил власть привязанностью. [17] Sed ubi cum cetero orbe Vespasianus et Britanniam recuperavit, magni duces, egregii exercitus, minuta hostium spes. Eterrorem statim intulit Petilius Cerialis, Brigantum civitatem, quae numerosissima provinciae totius perhibetur, adgressus. Multa proelia, et aliquando non incruenta; magnamque Brigantum partem aut victoria amplexus est aut bello. Et Cerialis quidem alterius Successoris Curam Famamque Obruisset: Subiit Sustinuitque Molem Iulius Frontinus, vir Magnus, Quantum licebat, validamque et pugnacem Silurum gentem Armis Subegit, Super virtutem Hostium Locorum quoque Трудно eluctatus. 17. Наконец, когда Веспасиан получил во владение Британию вместе с остальным миром, великие полководцы и хорошо оснащенные армии, посланные туда, подорвали уверенность врага; и Петилий Цереалис вселил ужас, напав на бригантов, которые, как говорят, составляли самое густонаселенное государство во всей провинции. Произошло множество сражений, некоторые из которых сопровождались большим кровопролитием; и большая часть бригантов была либо покорена, либо вовлечена в опустошительные войны. Поведение и репутация Цереалиса были настолько блестящими, что могли бы затмить великолепие преемника; однако Юлий Фронтин, поистине великий человек, поддерживал это трудное состязание, насколько позволяли обстоятельства. Он покорил сильный и воинственный народ силуров, в этом походе, помимо доблести врага, ему приходилось бороться с трудностями, которые представляла собой эта страна. [18] Hunc Britanniae statum, имеет военные пороки, медиа iam aestate transgressus Agricola invenit, cum et milites velut omissa экспедиции ad securitatem et hostes ad chanceem verterentur. Ordovicum civitas haud multo ante adventum eius alam in finibus suis Agentem prope universam obtriverat, eoque initio erecta provincia. Et quibus bellum volentibus Erat, Probare Examplum ac недавний легати animum opperiri, cum Agricola, quamquam transvecta aestas, sparsi per provinciam numeri, praesumpta apud militem illius anni quies, tarda et contraria bellum incohaturo, et plerisque custodiri подозреваемый потенциальный вид, ire obviam дискриминационная статуя; Contractisque Legionum vexillis et modica auxiliorum manu, quia in aequum degredi Ordovices non audebant, ipse ante agmen, quo ceteris par animus simili periculo esset, erexit aciem. Caesaque prope universa gente, non ignarus instandum famae ac, prout prima cessissent, Terrorem ceteris for, Monam insulam, cuius assetse revocatum Paulinum rebellione totius Britanniae supra memoravi, redigere in potestatem animo намерения. Sed, ut in subitis consiliis, naves deerant: Ratio et Constantia ducis transvexit. Depositis omnibus sarcinis lectissimos auxiliarium, quibus nota vada et patrius nandi usus, quo simul seque et Arma et equos regunt, ita repente inmisit, ut obstupefacti hostes, qui classem, qui navis, qui mare ожидаемый, nihil arduum aut invictum crediderint sic ad bellum Вениентибус. Ita petita pace ac dedita insula clarus ac magnus haberi Agricola, quippe cui ингридиенты провинции, quod tempus alii per ostentationem et officiorum ambitum transigunt, труд и перикулум плакуиссет. Nec Agricola процветает снова в vanitatem usus, экспедиции aut victoriam vocabat victos continuisse; ne laureatis quidem gesta prosecutus est, sed ipsa dissimulatione famae famam auxit, aestimantibus quanta futuri spe tam magna tacuisset. 18. Таково было положение дел в Британии, и таковы были превратности войны, когда Агрикола прибыл в середине лета; в то время, когда римские солдаты, полагая, что годовые экспедиции завершены, думали беззаботно наслаждаться жизнью, а туземцы — воспользоваться предоставленной им возможностью. Незадолго до его прибытия ордовики уничтожили почти целый корпус кавалерии, дислоцированный на их границах; и жители провинции, впавшие в тревожное напряжение из-за этого начала, поскольку война была тем, чего они желали, либо одобряли этот пример, либо ждали, чтобы узнать о намерениях нового губернатора. Сезон уже давно прошел, войска рассредоточены по стране и полны решимости оставаться бездействующими до конца года; обстоятельства, которые способствовали замедлению и снижению боевой готовности к любым военным действиям; Таким образом, в целом считалось наиболее целесообразным ограничиться обороной предполагаемых позиций; тем не менее, Агрикола решил выступить и встретить приближающуюся опасность. Для этой цели он собрал отряды легионов и небольшой отряд вспомогательных войск; и когда он понял, что ордовики не осмелятся спуститься на равнину, он лично возглавил передовой отряд в атаку, чтобы вселить в остальных своих войск такой же пыл. Результатом сражения стало почти полное истребление ордовиков; когда Агрикола, понимая, что славу нужно поддерживать и что будущие события войны будут определяться первым успехом, решил предпринять попытку захвата острова Мона, с которого, как уже говорилось, Пауллин был призван всеобщим восстанием в Британии. Обычный недостаток непредвиденной экспедиции, проявляющийся в нехватке транспортных судов, был восполнен благодаря способностям и решимости полководца. Отборному отряду вспомогательных войск, освободившемуся от обвоза, хорошо знавшему броды и привыкшему, по обычаю своей страны, управлять лошадьми и оружием вплавь, был внезапно отдан приказ броситься в пролив; этим движением противник, ожидавший прибытия флота и формального морского вторжения, был поражен ужасом и изумлением, не видя ничего трудного или непреодолимого для войск, которые таким образом двинулись в атаку. Поэтому они были вынуждены просить мира и сдать остров; событие, которое омрачило имя Агриколы, который, вступив в свою провинцию, в труде и опасностях потратил время, обычно посвящаемое показным парадам и служебным почестям. И он не поддался искушению, в гордости за успех, назвать это экспедицией или победой, которая лишь сдерживала побежденных, и даже не стал объявлять о своем успехе в лавровом донесении. Но это сокрытие его славы лишь усиливало её; поскольку люди, умолчав о столь важных заслугах, начинали питать завышенные представления о величии его будущих планов. [19] Ceterum animorum provinciae prudens, simulque doctus per Aliana Experimenta parum profici Armis, si iniuriae sequerentur, causas bellorum statuit excidere. A se suisque orsus primum domum suam coercuit, quod plerisque haud minus arduum est quam provinciam regere. Ничто за свободу публичного служения в стране, приватное обучение, не являющееся excommendatione aut precibus centurionem militesve adcire, sed оптимальное quemque fidissimum putare. Omnia scire, non omnia exsequi. Parvis peccatis veniam, magnis severitatem commodare; nec poena semper, sed saepius paenitentia contentus esse; должностные лица и администрация, ibus potius, не peccaturos praeponere, Quam Damnare cum Peccassent. Frumenti et tributorum requireionem aequalitate munerum mollire, обрезание, которое было в quaestum reperta ipso tributo gravius tolerabantur. Namque per ludibrium adsidere clausis horreis et emere ultro frumenta ac luere pretio cogebantur. Divortia itinerum et longinquitas Regionum indicebatur, но civitates proximis hibernis in remota et avia deferrent, Donec Quod omnibus in Promptu Erat Paucis lucrosum Fieret. 19. Хорошо зная нравы провинции и наученный опытом прежних губернаторов тому, насколько мало пользы приносило оружие, когда за успехом следовали ранения, он затем взялся искоренить причины войны. Начав с себя и своих приближенных, он сначала ввел ограничения для своего собственного окружения — задача, не менее сложная для большинства губернаторов, чем управление провинцией. Он не позволял никаким государственным делам проходить через руки своих рабов или вольноотпущенников. Принимая солдат на регулярную службу и обеспечивая их присутствие при себе, он не руководствовался личным расположением, рекомендациями или просьбами центурионов, а считал, что лучшие люди, скорее всего, окажутся наиболее верными. Он хотел знать всё, но довольствовался тем, что некоторые вещи оставались незамеченными. Он мог прощать мелкие проступки и проявлять суровость к крупным; однако не всегда наказывал, а часто довольствовался покаянием. Он предпочитал предоставлять должности и обязанности тем, кто не согрешит, чем осуждать тех, кто согрешил. Увеличение дани и взносов он смягчил справедливой и равной оценкой, отменив частные поборы, которые были более обременительными, чем сами налоги. Жителей в насмешку заставляли сидеть у своих закрытых зернохранилищ, покупать зерно без необходимости и продавать его по установленной цене. Им также приходилось совершать долгие и трудные поездки; вместо того чтобы снабжать ближайшие зимние квартиры, различные районы были вынуждены возить зерно в отдаленные и окольные места; таким образом, то, что было легко достать всем, превращалось в источник прибыли для немногих. [20] Haec primo statim anno comprimendo egregiam famam paci rounddedit, quae vel incuria vel intolerantia Priorum haud minus quam bellum timebatur. Sed ubi aestas advenit, Contracto Exercitu multus in Agmine, Laudare Modetiam, Disiectos Coercere; loca castris ipse capere, aestuaria ac silvas ipse praetemptare; et nihil interim apud hostis quietum pati, quo minus subitis excursibus Popularetur; atque ubi satis terruerat, parcendo rursus invitamenta pacis ostentare. Quibus rebus multae civitates, quae in illum diem ex aequo egerant, datis obsidibus iram posuere et praesidiis castellisquecircdatae, et tantaratione curaque, ut nulla ante Britanniae nova pars [pariter] inlacessita transierit. 20. Пресекая эти злоупотребления в первый год своего правления, он создал благоприятную атмосферу мира, которая из-за небрежности или притеснений его предшественников вызывала не меньший страх, чем война. С наступлением лета он собрал свою армию. Во время похода он хвалил регулярные и регулярные войска, сдерживал отставших; он разметил лагеря и лично исследовал устья рек и леса. В то же время он постоянно беспокоил врага внезапными набегами; и, достаточно напугав его, с периодом сдержанности, он держал в поле зрения врага соблазны мира. Благодаря такому управлению многие государства, которые до этого времени отстаивали свою независимость, теперь были вынуждены отложить свою вражду и освободить заложников. Эти районы были окружены замками и фортами, расположенными с таким вниманием и рассудительностью, что ни одна часть Британии, доселе не принадлежавшая римскому оружию, не осталась нетронутой. [21] Sequens hiems saluberrimis consiliis absumpta. Namque ut homines dispersi ac грубые вещи eoque in bella faciles quieti et otio per voluptates adsuescerent, hortari privatim, adiuvare publice, ut templa fora domos extruerent, laudando Prompos, castigando segnis: ita Honoris aemulatio pro necessitate Erat. Я vero principum filios liberibus artibus erudire, et ingenia Britannorum studiis Gallorum anteferre, ut qui modo linguam romanam abnuebant, eloquentiam concupiscerent. Inde etiam habitus nostri Honor et Frequens Toga; paulatimque Discessum ad delenimenta vitiorum, портик и балинеа и элегантный конвивиорум. Idque apud imperitos humanitas vocabatur, cum pars servitutis esset. 21. Последующая зима была использована в самых благотворных целях. Чтобы, посредством пристрастия к удовольствиям, вывести туземцев из того грубого и беспокойного состояния, которое побудило их к войне, и примирить их с миром и спокойствием, он подстрекал их частными подстрекательствами и публичными поощрениями к возведению храмов, судов и жилых домов. Он осыпал похвалами тех, кто оперативно выполнял его намерения, и порицал тех, кто медлил; таким образом, он способствовал развитию духа соперничества, который имел всю силу необходимости. Он также уделял внимание обеспечению хорошего образования для сыновей их вождей, отдавая предпочтение природному таланту бриттов перед достижениями галлов; и его усилия увенчались таким успехом, что те, кто еще недавно пренебрегал использованием римского языка, теперь стремились стать красноречивыми. Поэтому римский облачение стало почитаться, и тогу стали носить часто. В конце концов, они постепенно пристрастились к тем предметам роскоши, которые подталкивают к пороку: портикам, баням и изысканности стола; и это, по своей неопытности, они назвали учтивостью, тогда как в действительности это составляло часть их рабства. [22] Tertius expeditionum annus novas gentis aperuit, Vasstatis usque ad Tanaum (aestuario nomen est) nationalibus. Qua formdine territi hostes quamquam contextatum saevis tempestatibus exercitum Lacessere Non Ausi; ponendisque insuper castellis spatium fuit. Adnotabant periti non alium ducem дает возможность locorum sapientius legisse. Nullum ab Agricola positum castellum aut vi hostium expugnatum aut pactione ac fuga Desertum; нам adversus moras obsidionis annuis copyiisfirmabantur. Ita intrepida ibi hiems, crebrae eruptiones et sibi quisque praesidio, inritis hostibus eoque desperantibus, quia soliti plerumque Damna aestatis hibernis eventibus pensare tum aestate atque hieme iuxta pellebantur. Nec Agricola umquam per alios gesta avidus intercepit: seu centurio seu praefectus incorruptum facti testem habebat. Apud quosdam acerbior in conviciis narrabatur; [et] ut Erat comis bonis, ita adversus Malos iniucundus. Ceterum ex iracundia nihil supererat secretum, ut Silentium eius non timeres: честный putabat offendere quam odisse. 22. Военные экспедиции третьего года открыли римлянам новые народы, и их опустошения распространились до устья реки Тей. Враги были настолько напуганы, что не осмеливались нападать на армию, несмотря на сильные бури; таким образом, у них было достаточно возможностей для возведения крепостей. Опытные люди отмечали, что ни один полководец не проявлял большего мастерства в выборе выгодных позиций, чем Агрикола; ни один из его укрепленных постов не был взят штурмом или сдан в плен. Гарнизоны часто совершали вылазки; они были защищены от блокады годовым запасом продовольствия. Таким образом, зима прошла без происшествий, и каждый гарнизон оказался достаточно сильным для своей обороны; в то время как враг, который обычно компенсировал потери лета успехами зимы, теперь одинаково несчастлив в оба времени года, был сбит с толку и доведен до отчаяния. В этих событиях Агрикола никогда не пытался присвоить себе славу других, но всегда беспристрастно свидетельствовал о достойных поступках своих офицеров, от центуриона до командира легиона. Некоторые изображали его как довольно сурового в упреках, как будто тот же характер, который делал его приветливым к достойным, склонял его к аскетизму по отношению к никчемным. Но его гнев не оставлял после себя следов; его молчание и сдержанность не вызывали опасений; и он считал более почетным открыто выражать недовольство, чем питать тайную ненависть. [23] Quarta aestas obtinendis quae percucurrerat insumpta; ac si virtus exercituum et Romani nominis gloria pateretur, изобретатель в ipsa Britannia terminus. Namque Clota et Bodotria diversi maris aestibus per inmensum revectae, angusto terrarum spatio dirimuntur: quod tum praesidiisfirmabatur atque omnis propior sinus tenebatur, summotis velut in aliam insulam hostibus. 23. Четвертое лето было потрачено на обеспечение безопасности захваченной страны; и если бы доблесть армии и слава римского имени позволили, наши завоевания достигли бы предела в пределах самой Британии. Ибо приливы противоположных морей, протекающие очень далеко вверх по эстуариям Клоты и Бодотрии, почти пересекают страну, оставляя лишь узкий перешеек, который тогда был защищен цепью фортов. Таким образом, вся территория на этой стороне была подчинена, а оставшиеся враги были, так сказать, перемещены на другой остров. [24] Quinto expeditionum anno nave prima transgressus ignotas ad id tempus gentis crebris simul ac prosperis proeliis domuit; eamque partem Britanniae quae Hiberniam aspicit copyis instruxit, in spem magis quam ob formidinem, si quidem Hibernia medio inter Britanniae atque Hispaniam sita et Gallico quoque mari opportuna валентиссимам империи partem magnis в vicem usibus miscuerit. Spatium eius, si Britanniae Comparetur, angustius nostri maris insulas superat. Solum caelumque et ingeniacultusque hominum haud multum a Britannia Different; [в] melius aditus portusque для коммерции и переговоров и познания. Agricola expulsum seditione ownica unum ex regulis gentis exceperat ac specie amicitiae в случае с сетчаткой. Saepe ex eo audivi legione una et modicis auxiliis debellari obtinerique Hiberniam posse; idque etiam adversus Britanniam profuturum, si Romana ubique Arma et velut e conspectu libertas tolleretur. 24. В пятой кампании Агрикола, переправившись на первом корабле, благодаря частым и успешным сражениям покорил несколько доселе неизвестных народов и разместил войска в той части Британии, которая находится напротив Ирландии, скорее с целью получения будущей выгоды, чем из-за опасений опасности с этой стороны. Ибо владение Ирландией, расположенной между Британией и Испанией и удобно примыкающей к Галльскому морю, создало бы очень выгодную связь между наиболее могущественными частями империи. Этот остров меньше Британии, но больше, чем острова нашего моря. Его почва, климат, а также обычаи и нравы его жителей мало чем отличаются от Британии. Его порты и гавани лучше известны благодаря скоплению купцов, занимающихся торговлей. Агрикола взял под свою защиту одного из его мелких королей, изгнанного в результате внутреннего мятежа, и удерживал его под видом дружбы до тех пор, пока не представится возможность воспользоваться его услугами. Я часто слышал, как он утверждал, что одного легиона и нескольких вспомогательных войск было бы вполне достаточно, чтобы завоевать Ирландию и держать её в подчинении; и что такое событие также способствовало бы сдерживанию бриттов, внушая им страх перед римским оружием, окружающим их со всех сторон, и, так сказать, изгоняя свободу из их поля зрения. [25] Ceterum aestate, qua sextum officii annum incohabat, amplexus civitates trans Bodotriam sitas, quia motus universarum ultra gentium et infesta hostilis exercitus itinera timebantur, portus classe exploravit; quae ab Agricola primum adumpta in partem virium sequebatur egregia specie, cum simul terra, simul mari bellum impelleretur, ac saepe isdem castris pedes equesque et nauticus миль mixti copyis et laetitia sua quisque facta, suos casus attollerent, ac modo silvarum ac montium profunda, modo tempestatum ac fluctuum adversa, hinc terra et hostis, hinc victus Oceanus militari iactantia compararentur. Britannos quoque, ut ex captivis audiebatur, виза classis obstupefaciebat, tamquam aperto maris sui secreto ultimum victis perfugium clauderetur. Ad manus et Arma Conversi Caledoniam incolentes populi magno paratu, maiore fama, uti mos est de ignotis, oppugnare ultro castellum adorti, metum ut provocantes addiderant; regrediendumque citra Bodotriam et cedendum potius quam pellerentur ignavi specie prudentium admonebant, cum interim cognoscit hostis pluribus agminibus inrupturos. Ac ne superante numero et peritia locorumcirciretur, diviso et ipso in tris partes exercitu incessit. 25. Летом, положившим начало шестому году правления Агриколы, когда он распространил свои планы на страны, расположенные за Бодотрией, опасаясь всеобщего восстания в отдаленных регионах и небезопасного передвижения вражеской армии, он приказал своему флоту исследовать гавани. Флот, действуя теперь первым на помощь сухопутным войскам, представлял собой грозное зрелище войны, разворачивающейся одновременно на море и на суше. Кавалерия, пехота и морская пехота часто собирались в одном лагере и с удовольствием рассказывали друг другу о своих подвигах и приключениях, сравнивая, в хвастливых выражениях военных, темные уголки лесов и гор с ужасами волн и бурь, а покоренные землю и врага — с покоренным океаном. Также от пленных стало известно, что бритты были потрясены видом флота, посчитав, что последнее убежище побежденных отрезано, поскольку теперь были обнаружены тайные убежища в их морях. Различные жители Каледонии немедленно взялись за оружие, тщательно готовясь, однако, к большому преувеличению, как это обычно бывает, когда правда неизвестна; и, начав военные действия и напав на наши крепости, они внушили ужас, посмеиваясь действовать наступательно; до такой степени, что некоторые, скрывая свою робость под маской благоразумия, немедленно отступили на эту сторону залива и покинули страну, вместо того чтобы ждать, пока их выгонят. Тем временем Агрикола, узнав, что враг намерен наступать несколькими отрядами, разделил свою армию на три части, чтобы численное превосходство противника и незнание местности не дали ему возможности окружить его. [26] Quod ubi cognitum hosti, mutato repente consilio universi nonam legionem ut maxime инвалидам nocte adgressi, inter somnum ac trepidationem caesis vigilibus inrupere. Iamque in ipsis castris pugnabatur, cum Agricola iter hostium ab exploratoribus edoctus et Vestigiis insecutus, velocissimos equitum peditumque adultare tergis pugnantium iubet, mox ab universis adici clamorem; et propinqua luce fulsere Signa. Ita ancipiti Malo Territi Britanni; et notanis rediit animus, ac securi pro salute de gloria certabant. Ultro quin etiam erupere, et fuit atrox in ipsis portarum angustiis proelium, donec pulsi hostes, utroque exercitu certante, his, ut tulisse opem, illis, ne eguisse auxilio viderentur. Quod nisi paludes et silvae fugientis texissent, debellatum illa victoria foret. 26. Когда враг узнал об этом, он внезапно изменил свой замысел и, совершив ночью генеральную атаку на девятый легион, самый слабый, в смятении и панике перебил часовых и прорвался через укрепления. В это время они сражались внутри лагеря, когда Агрикола, получивший от своих разведчиков информацию об их марше и следовавший по их следу, отдал приказ самым быстрым из своих конных и пеших бойцов атаковать тыл врага. Вскоре вся армия подняла общий крик, и знамена засияли с приближением дня. Британцы были отвлечены противоположными опасностями, в то время как римляне в лагере, восстановив мужество и обретя безопасность, начали бороться за славу. Теперь они по очереди бросились в атаку, и у ворот лагеря завязалась ожесточенная схватка; В результате непрестанных усилий обеих римских армий — одна оказывала помощь, другая старалась не казаться в ней нуждающейся — враг был разгромлен; и если бы леса и болота не дали убежище беглецам, в тот день война бы закончилась. [27] Cuius conscientia ac famaferox exercitus nihil virtuti suae invium et penetrandam Caledoniam inveniendumque tandem Britanniae terminum continuo proeliorum cursu fremebant. Atque illi modo cauti ac sapientes Rapidi Post Eventum Ac Magniloquierant. Iniquissima haec bellorum condicio est: prospera omnes sibi vindicant, adversa uni imputantur. В Британии нон добродетель является победителем, sed evente et arte ducis rati, nihil ex adrogantia remittere, quo minus iuventutem Armarent, coniuges ac liberos in loca tuta Transferrent, coetibus etжертвенные заговоры civitatum sancirent. Atque ita inritatis utrimque animis discessum. 27. Солдаты, воодушевленные стойкостью, которая отличала эту победу, и славой, которая ее сопровождала, воскликнули: «Ничто не сможет противостоять их доблести; теперь настало время проникнуть в самое сердце Каледонии и в ходе непрерывных сражений в конечном итоге открыть самые дальние границы Британии». Те, кто прежде рекомендовал осторожность и благоразумие, теперь, движимые успехом, стали опрометчивыми и хвастливыми. Суровое условие военного командования заключается в том, что все претендуют на долю в благоприятных событиях, а несчастья приписываются только одному. Британцы же, приписывая свое поражение не превосходной храбрости противников, а случайности и мастерству полководца, не ослабили своей уверенности; они приступили к вооружению молодежи, отправке жен и детей в безопасные места и ратификации конфедерации своих государств торжественными собраниями и жертвоприношениями. Таким образом, стороны разделились, испытывая взаимное раздражение. [28] Eadem aestate cohors Usiporum per Germanias conscripta et in Britanniam transmissa magnum ac memorabile facinus ausa est. Occiso centurione ac militibus, qui ad tradendam disciplinam inmixti manipulis examplum et rectores habebantur, tris liburnicas adactis per vim gubernatoribus восходящих; et uno remigante, подозреваемый duobus eoque interfectis, nondum vulgato слухи ut miraculum praevehebantur. Mox ad aquam atque utilia raptum [ubi adpul]issent, cum plerisque Britannorum sua defensantium proelio congressi ac saepe victores, aliquando pulsi, eo ad extremum inopiae venere, ut infirmissimos suorum, mox sorte ductos vescerentur. Atque ita circvecti Britanniam, amissis per inscitiam regendi navibus, pro praedonibus habiti, primum a Suebis, mox a Frisiis intercepti sunt. Ac fuere quos per commercia venumdatos et in nostram usque ripammutate ementium adductos indicium tanti casus inlustravit. 28. Тем же летом группа усипиев, набранная в Германии и отправленная в Британию, совершила чрезвычайно дерзкий и запоминающийся поступок. Убив центуриона и нескольких солдат, которые были включены в их состав для обучения военной дисциплине, они захватили три лёгких судна и заставили капитанов подняться на борт вместе с ними. Однако, одно из них, сбежав на берег, они убили два других по подозрению; и прежде чем дело стало достоянием общественности, они, словно по волшебству, отплыли. Вскоре они оказались во власти волн и часто вступали в конфликты с бриттами, защищая своё имущество от грабежа. В конце концов, они оказались в таком крайнем бедственном положении, что были вынуждены питаться друг другом; сначала приносили в жертву самых слабых, а затем тех, кого брали по жребию. Таким образом, обогнув остров, они потеряли свои корабли из-за недостатка мастерства; И, будучи сочтены пиратами, были перехвачены сначала свевами, а затем фризами. Некоторые из них, после продажи в рабство, при смене хозяев были доставлены на римскую сторону реки и прославились рассказами о своих необычайных приключениях. [29] Initio aestatis Agricola owno vulnere ictus, anno ante natum filium amisit. Quem casum neque ut plerique fortium virorum ambitiose, neque per lamenta rursus ac maerorem muliebriter tulit, et in luctu bellum inter remedia erat. Igitur praemissa classe, quae pluribus locis praedata magnum et incertum террористический Faceret, expedito exercitu, cui ex Britannis fortissimos et longa темп exploratos addiderat, ad montem Graupium pervenit, quem iam hostis insederat. Nam Britanni nihil fracti pugnae Prioris Eventu et ultionem aut servitium vires exciverant, tandemque docti commune periculum concordia propulsandum, legationibus et foederibus omnium civitatium vires exciverant. Iamque super triginta milia Armatorum aspiciebantur, et adhuc adfluebat omnis iuventus et quibus cruda ac viridis senectus, clari bello et sua quisque Decora gestantes, cum inter pluris duces virtute et Genere Praestans nomine Calgacus apud Contractam multitudinem proelium poscentem in hunc modum locutusfertur: 29. В начале следующего лета Агрикола получил тяжелую семейную травму — потерю сына, которому было около года. Он перенес это горе не с той показной стойкостью, которую многие изображали, и не со слезами и причитаниями женской скорби; и война стала одним из лекарств от его горя. Отправив свой флот вперед, чтобы распространить свои разрушения по различным частям побережья и вызвать масштабную и сомнительную тревогу, он двинулся с армией, подготовленной к экспедиции, к которой он присоединил самых храбрых бриттов, чья верность была подтверждена долгой преданностью, и прибыл к Грампианским холмам, где уже расположился лагерь противника. Британцы, не испугавшись последствий предыдущего сражения, ожидая мести или порабощения, и наконец поняв, что общую опасность можно отразить только союзом, собрали силы всех своих племен посредством посольств и союзов. Было видно, что к тому моменту собралось более тридцати тысяч вооруженных людей; и молодежь, вместе с крепкими и энергичными людьми, прославленными в войне и несущими свои почетные награды, все еще стекались внутрь; когда, как говорят, Калгакус, самый выдающийся по происхождению и доблести среди вождей, обратился к собравшейся толпе, жаждущей битвы, следующим образом: — [30] «Quotiens causas belli et necessitatem nostram intueor, magnus mihi animus est hodiernum diem consensumquevestrum initium libertatis toti Britanniae for: nam et universi co[i]stis et servitutis expertes, et nullae ultra terrae ac ne mare quidem securum inminente nobis classe Romana. Ita proelium atque Arma, quae fortibus faira, eadem etiam ignavis tutissima sunt Priores pugnae, quibus adversus Romanos varia fortuna certatum est, spem ac subsidium in nostris manibus habebant, quia nobilissimi totius Britanniae eoque in ipsis penetralibus siti nec ulla servientium. литора аспициентес, oculos quoque a contactu dominationis inviolatos habebamus. Nos terrarum ac libertatis extremosreacessus ipse ac sinus famae in hunc diem Defenseit: nunc terminus Britanniae patet, atque omne ignotum pro Magnifico est; sed nulla iam ultra gens, nihil nisi fluctus ac saxa, et infestiores Romani, quorum superbiam frustra per obsequium ac Modetiam effugias. Raptores orbis, postquam cuncta vanillabus defuere terrae, mare scrutantur: si locuples hostis est, avari, si pauper, ambitiosi, quos non Oriens, non Occidens satiaverit: soli omnium opes atque inopiam pari adfectu сладострастник. Auferre trucidare rapere falsis nominibus imperium, atque ubi solitudinem faciunt, padem appellant. 30. «Размышляя о причинах войны и обстоятельствах нашего положения, я твердо убежден, что наши объединенные усилия сегодня положат начало всеобщей свободе Британии. Ибо все мы не унижены рабством; и за нами нет земли, и даже море не может служить убежищем, пока вокруг кружит римский флот. Таким образом, применение оружия, которое всегда почетно для храбрых, теперь предлагает единственную безопасность даже трусам. Во всех битвах, которые еще были с переменным успехом проведены против римлян, можно считать, что наши соотечественники возложили свои последние надежды и ресурсы на нас: ибо мы, благороднейшие сыны Британии, и поэтому расположенные в ее последних укромных уголках, вдали от взора рабских берегов, сохранили даже наши глаза незапятнанными соприкосновением с подчинением. Мы, на самых дальних границах как земли, так и свободы, до сих пор защищались удаленностью нашего положения и нашей славой. Крайность Британии теперь очевидна; и что бы ни случилось Неизвестное становится объектом огромного значения. Но за пределами нашей страны нет никакой нации; только волны и скалы, и еще более враждебные римляне, от чьей высокомерия мы не можем убежать ни подобострастием, ни покорностью. Эти грабители мира, истощив землю своими разорениями, рыщут по океану: движимые алчностью, если их враг богат; амбициями, если беден; ненасытные Востоком и Западом: единственный народ, который с одинаковой жадностью смотрит на богатство и нищету. Опустошать, убивать, узурпировать под ложными титулами они называют империей; а там, где они создают пустыню, они называют это миром. [31] «Liberos cuique ac propinquos suos natura carissimos esse voluit: hi per dilectus alibi servituri auferuntur; coniuges sororesque etiam si hostilem libidinem effugerunt, nomine amicorum atque hospitum polluuntur. Bona fortunaeque in tributum, ager atque annus in frumentum, corpora» ipsa ac manus silvis ac paludibus emuniendis inter verbera et contumelias conteruntur. специальный orbis terrarum vetere famulatu novi novi nos et viles in excidium petimur; neque enim arva nobis aut metalla aut portus sunt, quibus exercendis Reservemur. virtus porro acferocia subiectorum ingrata imperantibus; et longinquitas ac secretum ipsum quo tutius, eo подозреваемый. Ita sublata spe veniae tandem sumite animum, tam quibus salus quam quibus gloria carissima est. Brigantes femina duce exurerecoloniam, expugnare castra, ac nisi felicitas in socordiam vertisset, exuere iugum potuere: nos integri et indomiti et in libertatem, not in paenitentiam [бел]латури; primo statim congressu ostendamus, quos sibi Caledonia viros seposuerit. 31. «Наши дети и родственники по воле природы — самое дорогое для нас. Их забирают на службу в чужие страны. Наши жены и сестры, хотя и избежали бы насилия со стороны враждебной силы, оскверняются под предлогом дружбы и гостеприимства. Наши имения и имущество расходуются на дань; наше зерно — на взносы. Даже наши тела изнашиваются от побоев и оскорблений при расчистке лесов и осушении болот. Несчастных, рожденных в рабстве, сначала покупают, а затем содержат их хозяева: Британия каждый день покупает и каждый день кормит своих рабов. И как среди домашних рабов каждый новоприбывший служит на посмешище и издевательства своих собратьев, так и в этом древнем доме мира нас, как самых молодых и гнусных, ищут для уничтожения. Ибо у нас нет ни обработанных земель, ни шахт, ни гаваней, которые могли бы побудить их сохранить нас для нашего труда. Доблесть и непокорный дух подданных также...» Это делает их еще более неприятными для их хозяев; в то время как удаленность и секретность самого положения, в той мере, в какой они способствуют безопасности, склонны внушать подозрение. С тех пор все милосердные Лопесы тщетны, наконец, наберитесь мужества, и вы, кому дорога безопасность, и вы, кому дорога слава. Тринобанты, даже под предводительством женщины, обладали достаточной силой, чтобы сжечь колонию, штурмовать лагеря и, если бы успех не ослабил их пыл, смогли бы полностью сбросить иго; и разве мы, нетронутые, непокоренные и борющиеся не за приобретение, а за безопасность свободы, не покажем с самого начала, каких людей Каледония приготовила для своей защиты? [32] «An eandem Romanis in bello virtutem quam in pace lasciviam adesse Creditis? Nostris illi dissensionibus ac discordiis clari vitia hostium in gloriam exercitus sui vertunt; quem Contractum ex diversissimis gentibus ut secundae res tenent, ita adversae растворяющий: nisi si Gallos et Germanos et (pudet) dictu) Britannorum plerosque, licet domination Aliae sanguinem commodent, diutius tamen Hostis Quam Servos, Fide et Adfectu Teneri Putatis Metus ac Terror Sunt infirma Vincla Caritatis; Quae Ubi Removeris, qui Timere Desierint, Omnia Victoriae Incitamenta Pro Nobis Sunt: Nullae Romanos. coniuges accendunt, nulli pares fugam exprobratur sunt; aut nulla plerisque patria aut alia est. Paucos numero, trepidos ignorantia, caelum ipsum ac mare et silvas, ignota omniacircspectantis, clausos quodam modo ac vinctos di nobis tradiderunt. Не терреат ванус аспектус и аури фулгор в серебряном цвете, что не является уязвимым. In ipsa hostium acie inveniemus nostras manus: провозгласивший Британни suam causam, Recordabuntur Galli Priorem libertatem, tam deserent illos ceteri Germani quam nuper Usipi reliquerunt. Nec quicquam ultra formidinis: vacua castella, senumcoloniae, inter мужской родитель и iniuste imperantis aegra municipia et discordantia. Hic dux, hic exercitus: ibi tributa et metalla et ceterae servientium poenae, quas in aeternum perferre aut statim ulcisci in hoc Campo est. Proinde Ituri in Aciem et maiores Vestros et Postos Cogitate». 32. «Можете ли вы представить, что римляне столь же храбры на войне, сколь и распутны в мирное время? Приобретая славу на наших раздорах и разногласиях, они обращают ошибки своих врагов в славу своей армии; армии, состоящей из самых разных народов, которую только успех сплотил, и которую несчастье непременно рассеет. Если, конечно, вы не можете предположить, что галлы, германцы и (мне стыдно это признать) даже бритты, которые, хотя и пролили свою кровь, чтобы установить чужеземное господство, были его врагами дольше, чем подданными, будут сохранены верностью и привязанностью! Только ужас и страх — слабые узы привязанности; однажды разорванные, те, кто перестает бояться, начнут ненавидеть. Все подстрекательства к победе на нашей стороне. У римлян нет жен, которые могли бы их воодушевлять; нет родителей, которые могли бы упрекнуть их в бегстве. У большинства из них либо нет дома, либо он находится далеко. Немногие, не знающие местности, оглядываются вокруг. В безмолвном ужасе перед лесами, морями и даже неведомым им небом, они, словно заключенные и связанные, по воле богов, попадают в наши руки. Не пугайтесь пустой показухи и блеска серебра и золота, которые не могут ни защитить, ни ранить. В самых рядах врага мы найдем свои собственные отряды. Британцы признают свое дело. Галлы вспомнят свою прежнюю свободу. Остальные германцы покинут их, как это недавно сделали усипии. И позади них нет ничего грозного: незащищенные форты; поселения стариков; городки, раздираемые противоречиями между несправедливыми хозяевами и непослушными подданными. Здесь генерал; здесь армия. Там дань, рудники и вся цепочка наказаний, которым подвергались рабы; что из этого — вечное наказание или немедленная месть — определит это поле боя. Итак, идите в бой и подумайте о своих предках и своем потомстве. [33] Excepere orationem alacres, ut barbaris moris, fremitu cantuque et clamoribus dissonis. Iamque agmina etarmum fulgores audentissimi cuiusque procursu; одновременно, cum Agricola quamquam laetum et vix munimentis coercitum militem accendendum adhuc ratus, ita disseruit: 'septimus annus est, commilitones, ex quo virtute et auspiciis Imperial Romani, fide atque Opera Vestra Britanniam vicistis. Тот экспедиционибус, тот проелиис, seu fortitudine adversus hostis seu Patenia ac Labore Paene Adversus ipsam rerum naturam opus fuit, neque me militum neque vos ducis paenituit. Ergo egressi, ego veterum legatorum, vos Priorum exercituum terminos, Finem Britanniae non fama nec слухи, sed castris etarmis tenemus: inventa Britannia et subacta. Equidem saepe in agmine, cum vos paludes montesve et flumina fatigarent, fortissimi cuiusque voces audiebam: «quando dabitur hostis, quando in manus [veniet]?» Veniunt, e latebris suis extrusi, et vota virtusque in aperto, omniaque prona victoribus atque eadem victis adversa. Nam ut superasse tantum itineris, evasisse silvas, transisse aestuaria pulchrum acdecorum in frontem, ita fugientibus periculosissima quae hodie prosperrima sunt; neque enim nobis aut locorum eadem notitia aut commeatuum eademimmunia, sed manus et Arma et in his omnia. Что касается меня, то я считаю, что мои декретумы - это не упражнения, которые не должны делать все это. Proinde et faira mors turpi vita potior, et incolumitas ac decus eodem loco sita sunt; nec inglorium fuerit in ipso terrarum ac naturae Fine cecidisse. 33. Они с готовностью приняли эту пламенную речь и выразили свои аплодисменты в варварском стиле песнями, криками и диссонансными воплями. И вот, различные дивизии пришли в движение, было видно сверкание оружия, самые смелые и стремительные спешили на передовую, и формировался боевой порядок; Когда Агрикола, несмотря на приподнятое настроение своих солдат, едва удерживаемых в окопах, разжег дополнительный пыл этими словами: — «Вот уже восьмой год, мои товарищи-солдаты, в течение которого под высоким покровительством Римской империи вы, благодаря своей доблести и упорству, покоряете Британию. Во многих походах, во многих сражениях, будь то проявление мужества против врага или терпеливый труд против самой природы страны, я никогда не был недоволен ни своими солдатами, ни вами — вашим полководцем. В этом взаимном доверии мы продвинулись за пределы возможностей прежних командиров и армий; и теперь мы познакомились с оконечностью острова не по сомнительным слухам, а фактически захватив его с оружием и лагерями. Британия открыта и покорена. Как часто в походе, когда нас окружали горы, болота и реки, я слышал, как самые храбрые из вас восклицали: «Когда же мы наконец-то...» «Обнаружить врага? Когда же нас поведут на поле боя?» Наконец, они освободились из своих укрытий; ваши желания и ваша доблесть теперь имеют полную свободу действий; и любые обстоятельства одинаково благоприятны для победителя и губительны для побежденного. Ибо чем больше наша слава, достигнутая благодаря прохождению огромных земель, проникновению в леса и пересечению морских рукавов на пути к врагу, тем больше будет опасность и трудности, если мы попытаемся отступить. Мы уступаем врагам в знании местности и менее способны распоряжаться запасами продовольствия; но у нас в руках оружие, и в нем у нас есть все. Что касается меня, то я давно придерживаюсь принципа, что отступающий генерал или армия никогда не находятся в безопасности. Поэтому нам следует лишь помнить, что смерть с честью предпочтительнее жизни с позором, но и что безопасность и слава находятся в одном месте. Даже падение на этом самом краю земли и природы нельзя считать бесславной судьбой. [34] "Si novae gentes atque ignota acies constitisset, aliorum exercituum exemplis vos hortarer: nunc Vestra Decora Recensete, Westros Oculos Interrogate. Hi sunt, quos proximo anno unam legionem Furto Noctis adgressos clamore debelllastis; hi ceterorum Britannorum fugacissimi ideoque" там диу суеверия, Quo modo silvas saltusque penetrantibus fortissimum quodque Animal contra ruere, pavida et inertia ipso agminis sono pellebantur, sic acerrimi Britannorum iam pridem ceciderunt, reliquus est numerus ignavorum et metuentium Quos quod tandem invenistis, non restiterunt. sed deprehensi sunt; novissimae res et extremus metus torpore defixere aciem в его рудиментах, в quibus pulchram et spectabilem victoriam ederetis. Transigite cum Expeditionibus, imponite quinquaginta annis magnum diem, adprobate rei publicae numquam exercitui imputari potuisse aut moras belli aut causas rebellandi». 34. «Если бы против вас выступили неизвестные народы или неопытные войска, я бы призвал вас не следовать примеру других армий. Сейчас же вспомните о своих собственных почестях, взгляните себе в глаза. Это те, кто в прошлом году, внезапно атаковав в темноте ночи единственный легион, были обращены в бегство криком: самые большие беглецы среди всех бриттов, и, следовательно, самые долгоживущие. Как в пронизывающих лесах и зарослях свирепые животные смело бросаются на охотников, в то время как слабые и робкие убегают от их шума; так и самые храбрые бритты давно пали: оставшееся число состоит исключительно из трусливых и безвольных; которых вы наконец видите в пределах досягаемости не потому, что они устояли, а потому, что их настигли. Оцепеневшие от страха, их тела прикованы цепями в том поле, которое вскоре станет для вас местом славной и памятной победы. Принесите сюда свои труды и услуги…» В заключение: завершите пятидесятилетнюю борьбу одним великим днем; и убедите своих соотечественников, что армии не следует приписывать ни затягивание войны, ни причины восстаний». [35] Et adloquente adhuc Agricola militum ardor eminebat, et Finem orationis ingens alacritas consecuta est, statimque ad Arma Discursum. Instinctos ruentisque ita disposuit, ut peditum auxilia, quae Octo milium erant, mediam aciemfirmarent, equitum tria milia cornibus adfunderentur. Legiones pro vallo stetere, ingens victoriae decus citra Romanum sanguinem bellandi, et auxilium, si pellerentur. Britannorum acies in speciem simul acerrorem editioribus locis constiterat ita, ut primum agmen in aequo, ceteri per adclive iugum conexi velut insurgerent; media Campi Covinnarius Eques Strepitu Ac Discursu Complebat. Tum Agricola superante hostium multitudine veritus, ne in frontem simul et Latera suorum pugnaretur, diductis ordinibus, quamquam porretior acies futura Erat et arcessendas plerique legiones admonebant, Promtior in spem etfirmus adversis, dimisso equo pedes ante vexilla constitit. 35. Пока Агрикола ещё говорил, пыл солдат дал о себе знать; как только он закончил, они разразились радостными возгласами и тотчас же бросились в бой. В таком рвении и порыве он выстроил их так, что в центре расположилась вспомогательная пехота численностью восемь тысяч человек, а три тысячи всадников были рассредоточены по флангам. Легионы были размещены в тылу, перед укреплениями; такое расположение сделало бы победу особенно славной, если бы она была одержана без кровопролития римлян; и обеспечило бы поддержку в случае отступления остальной части армии. Британские войска, для большей видимости и более внушительного вида, были выстроены на возвышенностях, так что первая линия стояла на равнине, а остальные, словно связанные между собой, возвышались друг над другом на подъёме. Колесничие и всадники заполнили середину поля своим шумом и стремительностью. Тогда Агрикола, опасаясь численного превосходства противника, что ему придётся сражаться как на флангах, так и впереди, растянул свои ряды; и хотя это ослабило его боевой порядок, и несколько офицеров посоветовали ему подтянуть легионы, всё же, исполненный надежды и решительный перед лицом опасности, он отпустил конницу и занял позицию пешком перед знаменем. [36] Ac primo congressu eminus certabatur; Simulque Constantia, Simul Arte Britanni ingentibus Gladiis et brevibus caetris Missilia Nostrorum vitare vel Excutere, Atque Ipsi Magnam Vim telorum Superfundere, Donec Agricola Quattuor Batavorum Cohortis Ac Tungrorum Duas Cohortatus est, ut Rem Ad Mucrones Ac Manus Adducerent; quod et ipsis vetustate militiae exercitatum et hostibus inhabile [parva scuta et Enormis Gladios gerentibus]; nam Britannorum Gladii sine Mucrone Complexum Armum и др. In Arto Pugnam непереносимы. Igitur ut Batavi miscere ictus, Ferire umbonibus, ora fodere, et stratis qui in aequo adstiterant, erigere incollis aciem coepere, ceterae cohortes aemulatione et impetu conisae proximos quosque caedere: ac plerique semineces aut integri festinatione victoriae relinquebantur. Interim equitum turmae, [ut] fugere covinnarii, peditum se proelio miscuere. Et quamquam недавним террором нетерпеливым, densis tamen hostium agminibus et inaequalibus locis haerebant; minimeque aequa nostris iam pugnae facies Erat, cum aegre clivo Instantes simul equorum corporibus imellerentur; ac saepe vagi currus, exterriti sine rectoribus equi, ut quemque formido tulerat, transversos aut obvios incursabant. 36. Сначала бой велся на расстоянии. Британцы, вооруженные длинными мечами и короткими мишенями, с упорством и ловкостью уклонялись от наших метательных орудий или сбивали их, одновременно обрушивая на противника свой собственный поток огня. Затем Агрикола подстрекал три батавских и две тунгрийские когорты приблизиться и вступить в ближний бой; этот метод боя был знаком этим опытным солдатам, но создавал трудности для противника из-за особенностей их доспехов; огромные британские мечи, затупленные на конце, непригодны для ближнего боя и сражения в ограниченном пространстве. Поэтому, когда батавцы начали удваивать удары, нанося удары щитами и калеча лица врагов, и, сбивая всех, кто оказывал им сопротивление на равнине, продвигали свои ряды вверх по склону; Другие когорты, охваченные пылом и стремлением к победе, присоединились к атаке и сокрушили всех, кто встал у них на пути; их стремление к победе было настолько велико, что они оставили многих своих врагов полумертвыми или невредимыми. Тем временем кавалерийские войска обратились в бегство, а вооруженные колесницы вмешались в бой с пехотой; но хотя их первый толчок вызвал некоторое замешательство, вскоре они запутались в плотных рядах когорт и неровностях местности. От кавалерийского боя не осталось и следа, поскольку солдаты, долгое время с трудом удерживавшие позиции, были вынуждены уступать место вместе с конями; и часто отставшие колесницы и испуганные лошади без всадников, разбегаясь в разные стороны в зависимости от страха, мчались по диагонали или прямо сквозь ряды противника. [37] Et Britanni, qui adhuc pugnae expertes summa collium insederant et paucitatem nostrorum vacui spernebant, degredi paulatim etcircire terga vincentium coeperant, ni id ipsum veritus Agricola quattuor equitum, увы, ad subita belli retentas, venientibus opposuisset, quantoque Ferocius adcucurrerant, tanto acrius pulsos in fugam disiecisiset. Ita consilium Britannorum in ipsos versum, transvectaeque praecepto ducis a fronte pugnantium alae aversam hostium aciem invasere. Tum vero Patentibus locis grande et atrox spectaculum: блестки, уязвимые места, мысы, atque eosdem oblatis aliis trucidare. Я хозяин, prout cuique ingenium Erat, Catervae Armatorum Paucioribus terga Praestare, quidam Inermes ultro ruere ac se morti Offerre. Passim Arma et corpora etlaceri artus et cruenta humus; et aliquando etiam victis ira virtusque. Nam postquam silvis adpropinquaverunt, primos sequentium incautoscollecti et locorum gnaricircveniebant. Quod ni frequens ubique Agricola validas et expeditas cohortis indaginis modo et, sicubi artiora erant, partem equitum dimissis equis, simul rariores silvas equitem persultare iussisset, Acceptum aliquod vulnus per nimiam fiduciam foret. Ceterum ubi compositosfirmis ordinibus sequi rursus videre, in fugam versi, non agminibus, ut prius, nec alius alium respectantes: rari e vitabundi in vicem longinqua atque avia petiere. Finis sequendi nox et satietas fuit. Caesa hostium ad decem milia: nostrorum trecenti sexaginta cecidere, in quis Aulus Atticus praefectus cohortis, iuvenili ardore etferocia equi hostibus inlatus. 37. Те из бриттов, которые, отступив от боя, сидели на вершинах холмов и с безразличным презрением смотрели на малочисленность наших войск, начали постепенно спускаться; и пали бы в тыл победоносных войск, если бы Агрикола, предвидя это, не противопоставил их атаке четырем резервным эскадронам конницы, которые, чем яростнее продвигались, тем быстрее отбрасывали их назад. Таким образом, их замысел обернулся против них самих; и эскадронам было приказано развернуться с передовой и атаковать тыл противника. На равнине предстало поразительное и ужасное зрелище: одни преследовали, другие атаковали, третьи брали пленных и убивали их, когда те попадались им на пути. Теперь, по их собственному желанию, толпы вооруженных бриттов бежали перед численным превосходством противника, или же несколько человек, даже безоружных, бросались на врагов и добровольно умирали. Оружие, туши и изувеченные конечности были разбросаны повсюду, поле боя было залито кровью. Даже среди побежденных наблюдались проявления ярости и храбрости. Когда беглецы приблизились к лесу, они собрались и окружили самых сильных преследователей, продвигавшихся неосторожно и не зная местности; и если бы Агрикола, который был повсюду, не приказал нескольким сильным и легковооруженным когортам окружить местность, в то время как часть кавалерии, спешившись, пробиралась через заросли, а часть верхом на лошадях прочесывала открытые леса, то чрезмерная самоуверенность привела бы к катастрофе. Но когда враг увидел, что его преследователи снова выстроились в плотный порядок, они возобновили бегство, не группами, как прежде, и не ожидая своих товарищей, а рассеявшись и избегая друг друга; и таким образом направились к самым отдаленным и окольным путям. Ночь и обилие бойни положили конец преследованию. Из числа врагов погибло десять тысяч человек; с нашей стороны пало триста шестьдесят; среди них был Авл Аттик, префект когорты, который своим юношеским рвением и огнем коня был унесен в гущу врага. [38] Et nox quidem gaudio praedaque laeta victoribus: Britanni palantes mixto virorum mulierumque ploratu trahere vulneratos, vocare integros, deserere domos ac per iram ultro incendere, eligere latebras et statim relinquere; проступок в vicem consilia aliqua, dein separare; aliquando frangi аспекту pignorum suorum, saepius concitari. Satisque constabat saevisse quosdam in coniuges ac liberos, tamquam misererentur. Proximus dies faciem victoriae latius aperuit: обширное молчание, секреты коллес, фуманция прокул текта, немо эксплораторибус очевидец. Quibus in omnem partem dimissis, ubi incerta fugae Vestigia neque usquam conglobari Hostis Compertum (et точно iam aestate spargi bellum nequibat), in finis Borestorum exercitum deducit. Ibi Acceptis Obsidibus, Praefecto Classis Circles Circlevehi Britanniam Praecipit. Datae ad id vires и praecesserat террор. Ipse peditem atque equites lento itinere, quo novarum gentium animi ipsa Transitus Mora terrerentur, in hibernis locavit. Et simul classis secunda tempestate ac fama Trucculensem portum tenuit, unde proximo Britanniae Latere praelecto omni redierat. 38. Успех и грабеж сделали ночь радостной для победителей; в то время как бритты, блуждая и одинокие, среди беспорядочных рыданий мужчин и женщин, тащили раненых, звали невредимых, покидали свои жилища и в ярости отчаяния поджигали их, выбирали места для укрытия, а затем покидали их, советовались, а затем расходились. Иногда, увидев дорогие клятвы родства и привязанности, они смягчались, а чаще впадали в ярость; до такой степени, что некоторые, согласно достоверным сведениям, подстрекаемые диким состраданием, нападали на своих собственных жен и детей. На следующий день огромная тишина вокруг, пустынные холмы, далекий дым горящих домов и ни одной живой души, замеченной разведчиками, более наглядно демонстрировали лик победы. После того, как отряды были рассредоточены по всем сторонам света, но не обнаружили никаких достоверных следов бегства противника или каких-либо вооруженных тел, поскольку позднее время года делало нецелесообразным распространение войны по всей стране, Агрикола повел свою армию к берегам Хорести. Получив заложников от этого народа, он приказал командующему флотом обогнуть остров; для этой экспедиции он был обеспечен достаточными силами и сопровождался ужасом римского имени. Затем сам Пие повел обратно конницу и пехоту, медленно продвигаясь, чтобы внушить еще больший трепет новопокоренным народам; и наконец распределил свои войска по зимним квартирам. Примерно в то же время флот, под попутным ветром и с честью, вошел в гавань Трутуленса, откуда, обойдя все берега Британии, вернулся целиком на свое прежнее место дислокации. [39] Hunc rerum cursum, quamquam nulla verborum iactantia epistulis Agricolae auctum, ut Erat Domitiano moris, fronte laetus, pectore anxius excepit. Inerat conscientia derisui fuisse nuper falsum e Germanyia Triumphum, emptis per commercia, quorum habitus et crinis in captivorum speciem formarentur: at nunc veram magnamque victoriam tot milibus hostium caesis ingenti fama celebrari. Id sibi maxime formidolosum, privati hominis nomen supra principem attolli: frustra studia fori et Civilium Artium Decus In Silentium Acta, Si Militarem Gloriam Alius Occuparet; cetera utcumque facilius dissimulari, ducis boni imperatoriam virtutem esse. Talibus curis exercitus, quodque saevae cogitationis indicium Erat, secreto suo satiatus, оптимум in praesentia statuit reponere odium, Donec Impetus Famae et Favor exercitus languesceret: nam etiam tum Agricola Britanniam obtinebat. 39. Рассказ об этих событиях, хотя и не украшенный помпезными словами, как в письмах Агриколы, был воспринят Домицианом, как это было принято у этого князя, с внешним выражением радости, но внутренней тревогой. Он осознавал, что его недавний показной триумф над Германией, во время которого он выставлял напоказ купленных рабов, чьи одеяния и прически были специально сделаны так, чтобы придать им вид пленников, был предметом насмешек; тогда как здесь реальная и важная победа, в которой были убиты тысячи врагов, была отмечена всеобщими аплодисментами. Его величайшим страхом было то, что имя рядового человека будет возвеличено выше имени князя. Напрасно он заставил замолчать красноречие форума и омрачил все гражданские почести, если военная слава все еще принадлежала кому-то другому. Другие достижения можно было бы легче осмеять, но таланты великого полководца были поистине имперскими. Мучимый такими тревожными мыслями и тайно обдумывающий их, что явно указывало на недобрые намерения, он счел наиболее разумным на данный момент отложить свою злобу, позволить первому всплеску славы утихнуть, ибо Агрикола все еще командовал войсками в Британии. [40] Igitur Triumphalia Decorationa et Inlustris Statuae Honorem et Quidquid Pro Triumbo Datur, multo verborum Honore cumulata, Decerni in Senatu iubet Addique Insuper Мнение, сирийские провинции Agricolae destinari, vacuam tum morte Atili Rufi consularis et maioribus reservatam. Credidere plerique libertum ex secretioribus Ministryiis Missum Ad Agricolam Codicillos, quibus ei Zealand dabatur, tulisse, cum eo praecepto ut, si in Britannia foret, traderentur; eumque libertum in ipso freto Oceani obvium Agricolae, ne appellato quidem eo ad Domitianum remeasse, sive verum istud, sive ex ingenio principis fictum ac compositum est. Ac ne notabilis celebritate et Frequencyia evententium introitus esset, vitato amicorum officio noctu in urbem, noctu in Palatium, ita ut praeceptum Erat, venit; кроме brevi osculo et nullo sermone turbae servientium inmixtus est. Ceterum uti militare nomen, Grave inter otiosos, aliis virtutibus temparet, транквиллитатем atque otium penitus hausit,cultu modicus, sermone facilis, uno aut altero amicorum comitatus, adeo ut plerique, quibus magnos Вирос для амбиций, которые мы оцениваем больше всего, видим аспект Агриколы, который знает, немного интерпретирует. 40. Поэтому он распорядился, чтобы сенат удостоил его триумфальных украшений — статуи, увенчанной лавровым венком, и всех прочих почестей, которые заменяют настоящий триумф, а также обрушил на него множество хвалебных выражений; и также распорядился, чтобы возникла надежда, что провинция Сирия, освободившаяся после смерти Атилия Руфа, консула, и обычно предназначенная для лиц, занимающих самые высокие должности, была предназначена для Агриколы. Широко распространено было мнение, что один из вольноотпущенников, работавших на секретных службах, был отправлен с документом о назначении Агриколы на пост главы Сирии с приказом доставить его, если он все еще будет находиться в Британии; но этот посланник, встретив Агриколу в проливе, вернулся прямо к Домициану, даже не обратившись к нему. Было ли это на самом деле или всего лишь вымысел, основанный на гении и характере принца, неизвестно. Тем временем Агрикола передал провинцию в мире и безопасности своему преемнику; Чтобы его въезд в город не был слишком заметен из-за толп и приветствий народа, он отказался от приветствий друзей, прибыв ночью, и, как ему было приказано, отправился ночью во дворец. Там, после того как его слегка обняли, но не произнесли ни слова, он смешался с раболепной толпой. В этом положении он старался смягчить блеск военной репутации, которая оскорбительна для тех, кто сам живет в лени, проявляя добродетели иного рода. Он смирился с беззаботностью и спокойствием, был скромен в одежде и снаряжении, приветлив в разговоре, и на публике его сопровождал лишь один или два друга; так что многие, привыкшие составлять представления о великих людях по их свите и внешности, глядя на Агриколу, были склонны сомневаться в его славе: мало кто мог понять его поведение. [41] Crebro per eos dies apud Domitianum absens accusatus, absens absolutus est. Causa periculi non Crimen ullum aut querela laesi cuiusquam, sed infensus virtutibus Princeps et Gloria viri ac pessimum inimicorum genus, laudantes. Et ea insecuta sunt rei publicae tempora, quae sileri Agricolam not sinerent: tot exercitus in Moesia Daciaque et Germany et Pannonia temeritate aut per ignaviam ducum amissi, tot militares viri cum tot cohortibus expugnati et capti; nec iam de limite imperii et ripa, sed de hibernis legionum et communicatione dubitatum. Ita cum Damna Damnis Continuarentur atque omnis annus funeribus et cladibus insigniretur, poscebatur ore vulgi dux Agricola, comparantibus cunctis vigorem, Constantiam et Expertum bellis animum cum inertia et formidine aliorum. Quibus sermonibus satis constat Domitiani quoque auris verberatas, dum optimus quisque libertorum amore et fide, pessimi malignitate et livore pronum deterioribus principem extimulabant. Sic Agricola simul suis virtutibus, simul vitiis aliorum в ipsam gloriam praeceps agebatur. 41. В тот период его часто заочно обвиняли перед Домицианом, а также оправдывали за его отсутствие. Источником опасности для него были не какие-либо уголовные преступления или жалобы пострадавших, а князь, враждебно настроенный к добродетели, его собственная высокая репутация и самые отъявленные враги – хвалебные речи. Ибо сложившаяся ситуация в государственных делах не позволяла имени Агриколы оставаться в тени: столько армий в Мёзии, Дакии, Германии и Паннонии потерпели поражение из-за дерзости или трусости своих генералов; столько воинственных людей с многочисленными когортами были разбиты и взяты в плен; в то время как велась сомнительная борьба не за границы империи и берега граничащих рек, а за зимние квартиры легионов и владение нашими территориями. В таких условиях, когда потери сменяли друг друга, и каждый год был отмечен бедствиями и резнями, общественный голос громко требовал Агриколы в качестве генерала: все сравнивали его силу, стойкость и опыт в войне с ленью и малодушием других. Несомненно, уши самого Домициана были поражены такими рассуждениями, в то время как лучшие из его вольноотпущенников подталкивали его к выбору, руководствуясь мотивами верности и привязанности, а худшие — завистью и злобой, эмоциями, которым он сам был достаточно склонен. Таким образом, Агрикола, как своими собственными добродетелями, так и пороками других, стремительно приближался к славе. [42] Aderat iam annus, quo proconsulatum Africae et Asiae sortiretur, et occiso Civica nuper nec Agricolae consilium deerat nec Domitiano examplum. Accessere quidam cogitationum principis periti, qui iturusne esset in provinciam ultro Agricolam interrogarent. Ac primo occultius quietem et otium laudare, mox Operam suam in adprobanda excusatione Offerre, postremo non iam obscuri suadentes simul terrentesque pertraxere ad Domitianum. Qui paratus Simulation, in adrogantiam compositus, et audiit preces excusantis, et, cum adnuisset, agi sibi gratias passus est, nec erubuit beneficii invidia. Salarium tamen proconsulare solitum Offerri et quibusdam a se ipso concessum Agricolae non dedit, sive offensus non petitum, sive ex conscientia, ne quod vetuerat videretur emisse. Proprium humani ingenii est odisse quem laeseris: Domitiani vero natura praeceps in iram, et quo obscurior, eo inrevocabilior, moderatione tamen prudentiaque Agricolae leniebatur, quia non contumacia neque inani iactatione libertatis famam fatumque provocabat. Ученый, quibus moris est inlicita mirari, posse etiam submalis principibus magnos viros esse, obsequiumque ac скромный, si industria ac vigor adsint, eo laudis excedere, quo plerique per abrupta, sed in nullum rei publicae usum ambitiosa morte inclaruerunt. 42. Настал год, когда должность проконсула Азии или Африки по жребию должна была достаться Агриколе; и поскольку Чивика недавно был казнен, Агриколе не было недостатка в уроке, а Домициану — в примере. Несколько человек, знакомых с тайными намерениями императора, пришли к Агриколе и поинтересовались, намерен ли он отправиться в свою провинцию; сначала, несколько отстраненно, начали хвалить его за беззаботную и спокойную жизнь; затем предложили свою помощь в получении освобождения от должности; и наконец, сбросив все маски, после того как убедили и запугали его аргументами, заставили его сопровождать их к Домициану. Император, готовый притвориться и приняв величественный вид, принял его прошение об освобождении и позволил выразить ему формальную благодарность за его удовлетворение, не смущаясь столь несправедливой милостью. Однако он не назначил Агриколе жалование, обычно предлагаемое проконсулу и которое сам же предоставлял другим; либо обидевшись на то, что его не попросили, либо осознавая, что это выглядело бы как взятка за то, что он фактически вымогал своей властью. Человеческая природа такова, что мы ненавидим тех, кому причинили вред; и Домициан был по своей природе склонен к гневу, который было тем труднее предотвратить, чем больше он был скрыт. Тем не менее, его смягчили нрав и благоразумие Агриколы, который не считал необходимым, из-за упрямства или тщеславного стремления к свободе, оспаривать славу или диктовать свою судьбу. Пусть те, кто привык восхищаться любым противодействием, поймут, что даже при плохом правителе люди могут быть по-настоящему великими; Покорность и скромность, если они сопровождаются энергией и трудолюбием, возвысят человека до такого уровня общественного уважения, которого многие достигли, ступив на резкий и опасный путь, не принеся пользы своей стране, путем амбициозной смерти. [43] Finis vitae eius nobis luctuosus, amicis tristis, extraneis etiam ignotisque non sine cura fuit. vulgus quoque et hic aliud agens populus et ventitavere ad domum et per fora et circulos locuti sunt; nec quisquam Audita morte Agricolae aut laetatus est aut statim oblitus. Augebat miserationem constans слухи veneno interceptum: nobis nihil comperti, [ut] adfirmare ausim. Ceterum per omnem valetudinem eius crebrius quam ex more principatus per nuntios visentis et libertorum primi et medicorum intimi venere, sive cura illud sive inquisitio Erat. Supremo quidem die momenta ipsa deficientis for dispositos курсоры nuntiata constabat, nullo credente sic adcelerari quae tristis audiret. Speciem tamen doloris animi vultu prae se tulit, securus iam odii et qui facilius dissimularet gaudium quam metum. Satis constabat lecto testamento Agricolae, quo coheredem optimae uxori et piissimae filiae Domitianum scripsit, laetatum eum velut Honore iudicioque. Tam caeca et corrata mens adsiduis adulationibus Erat, ut nesciret a bono patre non scribi heredem nisi malum principem. 43. Его смерть стала тяжелым ударом для его семьи, горем для его друзей и поводом для сожаления даже для иностранцев и тех, кто не знал его лично. Простые люди, а также те, кто мало интересуется общественными делами, часто навещали его дом во время его болезни и делали его предметом разговоров на форуме и в частных кругах; никто не радовался известию о его смерти и не забыл об этом быстро. Их сочувствие усугублялось распространенным слухом о том, что он умер от яда. Я не могу утверждать ничего достоверного по этому поводу; тем не менее, на протяжении всей его болезни главный из имперских вольноотпущенников и самый доверенный из врачей приезжал гораздо чаще, чем это было принято при дворе, визиты которого оплачивались главным образом посланиями; делалось ли это из искренней заботы или в целях государственного расследования. В день его кончины, несомненно, известия о его скорой смерти мгновенно передавались императору курьерами, дежурившими для этой цели; и никто не верил, что информация, которую так тщательно пытались ускорить, может быть воспринята с сожалением. Однако он изобразил на лице и в поведении видимость скорби: ведь теперь он был защищен от объекта ненависти и мог легче скрыть свою радость, чем страх. Было хорошо известно, что, прочитав завещание, в котором он был назначен сонаследником вместе с прекрасной женой и самой преданной дочерью Агриколы, он выразил большое удовлетворение, как если бы это было добровольное свидетельство чести и уважения: настолько слепым и развращенным был его разум от постоянного восхищения, что он не знал, что только плохой принц может быть назначен наследником хорошего отца. [44] Natus Erat Agricola Gaio Caesare tertium consule idibus Iuniis: Exxit Quarto et quinquagesimo anno, decimum kalendas Septembris Collega Priscoque consulibus. Quod si habitum quoque eius posteri noscere velint, Decentior Quam Sublimior Fuit; nihil impetus in vultu: gratia oris supererat. Bonum virum facile crederes, magnum libenter. Et ipse quidem, quamquam medio in spatio integrae aetatis ereptus, Quantum Ad Gloriam, Longissimum Aevum Peregit. Quippe et vera bona, que in virtutibus sita sunt, impleverat, et consulari actricumalibus Decorationis praedito quid aliud adstruere fortuna poterat? Opibus nimiis non gaudebat, speciosae [non] contigerant. Filia atque uxore superstitibus potest videri etiam beatus incolumi dignitate, florente fama, salvis adfinitatibus et amicitiis futura effugisse. Nam sicut ei [non licuit] durare in hanc beatissimi saeculi lucem ac principem Traianum videre, quod augurio votisque apud nostras auris ominabatur, ita festinatae mortis grande solacium tulit evasisse postremum illud tempus, quo Domitianus not iam per Intervalla ac spiramenta temporum, sed continuo et velut uno ictu rem publicam exhausit. 44. Агрикола родился в иды июня, во время третьего консульства Гая Цезаря; он умер на пятьдесят шестом году жизни, десятого числа сентября, когда консулами были Коллега и Приск. Потомкам, возможно, захочется составить представление о его личности. Его фигура была скорее привлекательной, чем величественной. В его лице не было ничего, что могло бы внушать благоговение; его характер был любезным и располагающим. Вы бы с готовностью поверили, что он хороший человек, и, конечно же, великий. И действительно, хотя он ушел из жизни в самом расцвете сил, если судить по его славе, это был период наибольшей продолжительности. Ибо после полного наслаждения всем истинным добром, которое находится лишь в добродетельных занятиях, украшенных консульскими и триумфальными украшениями, что еще могла принести судьба в его возвышение? Ему не досталось чрезмерного богатства, но он обладал достойным достатком. Оставшись в живых после смерти жены и дочери, сохранив своё достоинство, укрепив репутацию и обеспечив безопасность родственников и друзей, можно даже считать дополнительным счастьем то, что он был таким образом избавлён от надвигающихся бедствий. Ибо, как мы слышали, он выражал желание дожить до рассвета нынешнего благоприятного дня и увидеть Траяна на императорском престоле — желание, в котором он предвосхитил это событие; так и великим утешением является то, что своей безвременной кончиной он избежал того последнего периода, в котором Домициан, не посредством отсрочек и помилований, а непрерывным и, так сказать, единым актом, стремился к разрушению государства. [45] Non vidit Agricola obsessam curiam et clausum Armis Senatum et eadem strage tot consularium caedes, tot nobilissimarum feminarum exilia et fugas. Una adhuc victoria Carus Mettius censebatur, et inter Albanam arcem cententia Messalini strepebat, et Massa Baebius iam tum reus Erat: mox nostrae duxere Helvidium in carcerem manus; nos Maurici Rusticique visus [федавит]; нос невинный сангвиник Сенесио перфудит. Nero tamen subtraxit oculos suos iussitque scelera, non spectavit: praecipua sub Domitiano miseriarum pars erat videre et aspici, cum suspiria nostra subscriberentur, cum denotandis tot hominum palloribus sufficeret saevus ille vultus et Rubor, quo se contra pudorem muniebat. Tu vero felix, Agricola, non vitae tantum claritate, sed etiam opportunitate mortis. Но возможно, что они вмешиваются в новые проповеди, константы и свобода фатум исключительны, тамквам про вирили порцию невиновных принципам даров. Sed mihi filiaeque eius praeter acerbitatem Parenis erepti auget maestitiam, quod adsidere valetudini, fovere deficientem, satiari vultu complexuque non contigit. Excepissemus certe mandata vocesque, quas penitus animo figeremus. Noster hic dolor, nostrum vulnus, nobis tam longae opensiae condicione ante Quadiennium amissus est. Omnia sine dubio, optime родительум, адсиденте амантиссима uxore superfuere Honori Tuo: paucioribus tamen lacrimis comploratus es, et novissima in luce desideravere aliquid oculi tui. 45. Агрикола не видел осажденного здания сената и сенаторов, окруженных оружейным кругом; и в одном акте резни стольких консулов, бегства и изгнания стольких почтенных женщин. Карус Метий до сих пор отличался лишь одной победой; советы Мессалина звучали лишь в албанской цитадели; и сам Масса Бэбий был среди обвиняемых. Вскоре после этого мы сами заточили Гельвидия в тюрьму; нас самих мучили зрелищем Маврика и Рустика, и мы были окроплены невинной кровью Сенеция. Даже Нерон отводил глаз от жестокостей, которые он повелевал. При Домициане главной частью наших страданий было созерцание и наблюдение: тогда наши вздохи были зафиксированы; и это суровое лицо с его неизменной краснотой, его защита от стыда, использовалось для того, чтобы заметить бледный ужас стольких зрителей. Счастлив ты, Агрикола! не только в великолепии своей жизни, но и в своевременности своей смерти. С покорностью и радостью, по свидетельству тех, кто присутствовал в твои последние минуты, ты встретил свою судьбу, словно изо всех сил стараясь сделать императора невиновным. Но для меня и твоей дочери, помимо скорби от потери родителя, остается мучительное горечь от того, что нам не выпала честь присматривать за твоей больной, поддерживать тебя, когда ты изнемогала, и довольствоваться тем, что мы смотрели на тебя и обнимали тебя. С каким вниманием мы должны были бы принять твои последние наставления и запечатлеть их в наших сердцах! Это наша скорбь; это наша рана: четыре года назад тебя не стало для нас мучительным отсутствием. Все, несомненно, о лучшие родители! было сделано для твоего утешения и чести, пока рядом с тобой сидела самая любящая жена; Однако слез на вашем гробу было пролито меньше, и в последнем свете, который вы увидели, чего-то все еще не хватало. [46] Si quis piorum manibus locus, si, ut sapientibus Placet, non cum corpore extinguuntur magnae animae, placid quiescas, nosque domum tuam ab infirmo desiderio et muliebribus lamentis ad contemplationem virtutum tuarum voces, quas neque lugeri neque plangi fas est. Admiratione te potius et immortalibus laaudibus et, si natura suppeditet, similitudine colamus: is verus honos, ea coniunctissimi cuiusque pietas. Id filiae quoque uxorique praeceperim, sic patris, sic mariti memoriam venerari, ut omnia facta dictaque eius secum revolvant, formamque ac figuram animi magis quam corporis complectantur, non quia intercedendum putem imaginibus quae marmore aut aere finguntur, sed ut vultus hominum, ita simulacra vultus imbecilla ac Mortalia Sunt, forma mentis aeterna, quam tenere et exprimere not per Alienam materiam et artem, sed tuis ipse moribus possis. Quidquid ex Agricola amavimus, quidquid mirati sumus, manet mansurumque est in animis hominum in aeternitae temporum, fama rerum; nam multos veterum velut inglorios et ignobilis oblivio obruit: Agricola posteritati narratus et traditus superstes erit. 46. Если есть пристанище для душ добродетельных; если, как полагают философы, возвышенные души не погибают вместе с телом; да упокоится с миром твой дом, и призови нас, твоих домочадцев, от тщетных сожалений и женских сетований к созерцанию твоих добродетелей, в которых нет места скорби или жалобам! Пусть же мы украсим твою память своим восхищением, своими недолговечными похвалами и, насколько позволит наша природа, подражанием твоему примеру. Это поистине почтить память умерших; это благочестие каждого близкого родственника. Я бы также посоветовал жене и дочери этого великого человека проявлять почтение к памяти мужа и отца, вспоминая его поступки и слова и стараясь сохранить представление о его характере и чертах, а не о его личности. Я не отвергаю тех подобий человеческой фигуры, которые выгравированы на бронзе или мраморе, но, как их оригиналы хрупки и бренны, так и они: тогда как форма разума вечна и не может быть сохранена или выражена каким-либо чужеродным материалом или мастерством художника, а лишь манерами оставшихся в живых. Что бы ни вызывало в Агриколе нашу любовь и восхищение, это остается и будет оставаться в памяти людей, передаваясь в летописях славы на протяжении вечности. Ибо, в то время как многие великие личности древности будут преданы забвению вместе с низкими и бесславными, Агрикола будет жить, представленный и преданный будущим векам. DE ORIGINE ET SITU GERMANORUM - Германия [1] Germany omnis a Gallis Raetisque et Pannoniis Rheno et Danuvio fluminibus, a Sarmatis Dacisque mutuo metu aut montibus separatur: cetera Oceanus ambit, latos sinus et insularum inmensa spatia complectens, nuper cognitis quibusdam gentibus ac regibus, quos bellum aperuit. Rhenus, Raeticarum Alpium inaccesso ac praecipiti vertice ortus, modico flexu in occidentem по сравнению с septentrionali Oceano miscetur. Danuvius molli et clementer edito montis Abnobae iugo effusus pluris populos adit, donec in Ponticum mare sex meatibus erumpat: septimum os paludibus hauritur. 1. Германию от Галлии, Реции и Паннонии отделяют реки Рейн и Дунай; от Сарматии и Дакии — горы и взаимный страх. Остальная часть страны окружена океаном, охватывающим широкие мысы и обширные островные территории, на которых наши военные экспедиции недавно обнаружили различные народы и королевства. Рейн, берущий начало на труднодоступной и крутой вершине Речских Альп, плавно изгибается на запад и впадает в Северный океан. Дунай, берущий начало на пологом и слегка приподнятом хребте горы Абноба, протекает через несколько народов, пока, наконец, не впадает шестью каналами в Понтийское море; седьмой канал уходит в болота. [2] Ipsos Germanos indigenas crediderim minimeque aliarum gentium adventibus et hospitiis mixtos, quia nec terra olim, sed classibus advehebantur qui mutare sedes querebant, et inmensus ultra utque sic dixerim adversus Oceanus raris ab orbe nostro navibus aditur. Quis porro, praeter periculum horridi et ignoti maris, Азия, Африка или Италия, Relicta Germaniam Peteret, Informem terris, asperam caelo, tristemcultu adspectuque, nisi si patria sit? Празднующий carminibus antiquis, quod unum apud illos memoriae et annalium genus est, Tuistonem deum terra editum. Ei filium Mannum, originem gentis conditoremque, Manno tris filios adsignant, e quorum nominibus proximi Oceano Ingaevones, medi Herminones, ceteri Istaevones vocentur. Quidam, ut in licentia vetustatis, pluris deo ortos plurisque gentis appellations, Marsos Gambrivios Suebos Vandilios, подтверждающий, eaque vera et antiqua nomina. Ceterum Germaniae vocabulum Recens et nuper additum, quoniam qui primi Rhenum transgressi Gallos expulerint ac nunc Tungri, tunc Germani vocati sint: ita nationalis nomen, non gentis evaluisse paulatim, ut omnes primum a victore ob metum, mox etiam a se ipsis, invento nomine Germani vocarentur. 2. Народ Германии представляется мне коренным, свободным от смешения с иностранцами, будь то поселенцы или случайные гости. Ведь эмигранты прошлых веков совершали свои экспедиции не по суше, а по воде; и этот огромный, и, если можно так сказать, враждебный океан, редко пересекают корабли из нашего мира. Так кто же, помимо опасности бушующего и неизвестного моря, отказался бы от Азии, Африки или Италии ради Германии — земли грубой на поверхности, суровой по климату, безрадостной для любого наблюдателя и земледельца, кроме коренного жителя? В своих древних песнях, которые являются единственными их летописями или летописями, они прославляют бога Туисто, рожденного из земли, и его сына Маннуса как отцов и основателей своего рода. Маннусу они приписывают трех сыновей, от имен которых народы, граничащие с океаном, называются ингаэвонами; те, кто населяет центральные части, — герминонами; остальные — истаэвонами. Однако некоторые, принимая во внимание допущения древности, утверждают, что существовало больше потомков бога, от которых произошло больше названий, таких как марсы, гамбривии, свевы и вандалы; и что это подлинные и первоначальные названия. Название Германии, с другой стороны, они считают современным дополнением; ибо народ, который первым пересёк Рейн и изгнал галлов, и теперь называется тунгри, тогда назывался германцами; это название отдельного племени, а не всего народа, постепенно распространилось; так что титул германцев, первоначально принятый победителями для того, чтобы внушить ужас, впоследствии был принят нацией в целом. У них также есть предание о Геракле их страны, которого они воспевают перед всеми другими героями, идущими в бой. [3] Fuisse apud eos et Herculem memorant, primumque omnium virorum fortium ituri in proelia canunt. Sunt illis haec quoque carmina, quorum relatu, quem barditum vocant, accendunt animos futuraeque pugnae fortunam ipso cantu augurantur. Terrent enim trepidantve, prout sonuit acies, nect tam vocis ille quam virtutis concentus videtur. Adfectatur praecipue asperitas soni et fractum murmur, obiectis ad os scutis, quo plenior et gravior vox repercussu intumescat. Ceterum et Ulixen quidam opinantur longo illo и fabuloso errore in hunc Oceanum delatum adisse Germaniae terras, Asciburgiumque, quod in ripa Rheni situm hodieque incolitur, ab illo constitutum nominatumque; aram quin etiam Ulixi consecratam, adiecto Laertae patris nomine, eodem loco olim repertam, Monumentaque et tumulos quosdam Graecis litteris inscriptos in confinio Germaniae Raetiaeque adhuc exstare. Что не подтверждает аргументы, которые не отражают анимо: ex ingenio suo quisque demat vel addat fidem. 3. Среди них также распространен особый вид стихов, чтение которых, называемых «бардингом», вселяет в них мужество; сам звук служит предзнаменованием предстоящего сражения. Ибо, в зависимости от характера крика, исходящего из ряда, внушается или ощущается ужас; это больше похоже не на членораздельную песню, а на дикий хор доблести. Резкий, пронзительный звук и прерывистый рев — излюбленные тона; они делают их более полными и звучными, прижимая губы к щитам. Некоторые предполагают, что Одиссей в ходе своих долгих и невероятных странствий был изгнан в этот океан и высадился в Германии; и что Аскибургий, место, расположенное на Рейне и ныне обитаемое, было основано им и названо Аскипургионом . Они утверждают, что здесь когда-то был обнаружен алтарь, посвященный Одиссею, с добавлением имени его отца Лаэрта; и что некоторые памятники и гробницы с надписями греческими буквами до сих пор сохранились на территории Германии и Ретии. Я не буду ни подтверждать, ни опровергать эти утверждения: пусть каждый верит им так, как считает нужным. [4] Ipse eorum commentibus accedo, qui Germaniae populos nullis aliis aliarum nationalum conubiis infectos propriam et искренний и тантум sui similem gentem exstitisse arbitantur. Unde habitus quoque corporum, tamquam in tanto hominum numero, idem omnibus: truces et caerulei oculi, rutilae comae, magna corpora et tantum ad impetum valida: Laboris Atque operum Non eadem Patientia, minimeque sitim aestumque tolerare, frigora atque inediam caelo solove adsueverunt. 4. Я согласен с теми, кто считает, что немцы никогда не вступали в браки с другими народами, а представляют собой чистую, несмешанную расу, отличающуюся ярко выраженным характером. Поэтому, несмотря на многочисленность, их объединяет общее сходство: суровые голубые глаза, рыжие волосы, крупные тела, сильные при резких движениях, но нетерпеливые к труду и работе, и уж тем более не способные переносить жажду и жару. Холод и голод они привыкли терпеть в силу своего климата и почвы. [5] Terra etsi aliquanto specie Different, in universum tamen aut silvis horrida aut paludibus foeda, umidior qua Gallias, ventosior qua Noricum ac Pannoniam adpicit; satisferax, frugiferarum arborum inpatiens, pecorum fecunda, sed plerumque improcera. Ne Armentis quidem Suus Honor aut Gloria Frontis: numero gaudent, eaeque Solae et gratissimae Opes Sunt. Argentum et aurum пропитывают и вызывают отрицательные сомнения. Nec tamen adfirmaverim nullam Germaniae venam argentum aurumve gignere: quis enim scrutatus est? Possessione et usu haud perinde adficiuntur. Est videre apud illos argentea vasa, legatis et principibus eorum muneri data, но не в том числе и не вредит quam quae humo finguntur; quamquam proximi ob usum commerciorum aurum et argentum in pretio habent formasque quasdam nostrae pecuniae adgnoscunt atque eligunt. Interiores simplicius et antiquius permutatione mercium utuntur. Pecuniam protant veterem et diu notam, serratos bigatosque. Argentum quoque magis quam aurum sequuntur, nulla adfectione animi, sed quia numerus argenteorum facilior usui est promiscua ac vilia mercantibus. 5. Земля, хотя и значительно разнообразна по своему облику, повсеместно покрыта лесами или изрезана болотами: более влажная в Галлии, более суровая в Норвегии и Паннонии. Она плодородна для зерновых, но неблагоприятна для фруктовых деревьев. Здесь много овец и коров, но в основном мелких пород. Даже коровы лишены своей обычной величественности и достоинства головы: однако они многочисленны и составляют наиболее почитаемый и, по сути, единственный вид богатства. Боги, не знаю, в свою пользу или в гневе, отказали этой стране в серебре и золоте. Не то чтобы я утверждал, что в Германии нет месторождений этих металлов; ибо кто их искал? Обладание ими не является для этого народа таким же желанным, как для нас. Среди них действительно можно увидеть сосуды из серебра, подаренные их послам и вождям; Но они не ценятся выше, чем глиняная посуда. Однако пограничники ценят золото и серебро для целей торговли и научились различать несколько видов наших монет, некоторые из которых они предпочитают другим: более отдаленные жители продолжают использовать более простой и древний способ бартера. Немцы предпочитают старые и хорошо известные виды денег, такие как серрати и бигати . Они также больше довольны серебром, чем золотом; не из-за какой-либо привязанности к этому металлу, а потому что мелкие деньги удобнее в их обычных и мелких товарах. [6] Ne Ferrum Quidem Superest, sicut ex Genere Telorum Colligitur. Rari Gladiis aut maioribus lanceis utuntur: hastas vel ipsorum vocabuloframeas gerunt angusto et brevi Ferro, sed ita acri et ad usum habili, ut eodem telo, prout Ratio poscit, vel comminus vel eminus pugnent. Et eques quidem scuto Frameaque Contentus est; pedites et Missilia spargunt, pluraquesinguli, atque in inmensum, яркие, nudi aut sagulo leves. Nullacultus iactatio; scuta tantum lectissimis coloribus distinguunt. Paucis loricae, vix uni alterive cassis aut galea. Equi non forma, non velocitate conspicui. Sed nec variare gyros in morem nostrum docentur: в прямой кишке aut uno flexu dextros agunt, ita coniuncto orbe, но не может быть сзади. In universum aestimanti plus penes peditem roboris; eoque mixti proeliantur, apta et congruente ad equestrem pugnam velocitate peditum, quos ex omni iuventute delectos ante aciem locant. Definitur et numerus; centeni ex Singulis Pagis Sunt, idque ipsum inter suos vocantur, et quod primo numerus fuit, iam nomen et Honor est. Acies per cuneos componitur. Cedere loco, dummodo rursus instes, consilii quam formidinis arbitantur. Corpora suorum etiam in dubiis proeliis Referunt. Scutum reliquisse praecipuum flagitium, nec aut saris adesse aut concilium inire ignominioso fas; многочисленные суеверия bellorum infamiam laqueo finierunt. 6. Даже железа у них не так уж много, о чем можно судить по характеру их оружия. Мечи или широкие копья используются редко; но обычно они носят копье (называемое на их языке framea ), имеющее железное лезвие, короткое и узкое, но настолько острое и удобное в обращении, что, в зависимости от ситуации, они используют его как в ближнем, так и в дальнем бою. Это копье и щит составляют все доспехи кавалерии. Пехота, кроме того, имеет метательное оружие, по несколько на каждого человека, которое они метают на огромное расстояние. Они либо голые, либо слегка прикрыты небольшими мантиями; и не гордятся своим снаряжением: их щиты украшены только отборными цветами. Немногие снабжены кольчугой; и едва ли кто-то носит шлем или каску. Их лошади не отличаются ни красотой, ни быстротой, и их не обучают различным приемам, практикуемым у нас. Кавалерия либо движется прямо вперед, либо разворачивается направо, настолько плотно, что никто не отстает от остальных. Их главная сила, в целом, состоит в пехоте: поэтому в бою она смешивается с кавалерией; так же хорошо вписывается в природу конных боев ловкость пехотинцев, которых они отбирают из всего корпуса своей молодежи и ставят в начало линии. Их численность также определена: сто человек из каждого кантона; и дома их отличают именем, выражающим это обстоятельство; так что то, что сначала было лишь обозначением численности, отныне становится почетным титулом. Их боевой порядок выстроен клиньями. Отступить, если они снова соберутся, считается скорее благоразумной стратегией, чем трусостью. Они уносят своих убитых, даже когда исход битвы еще не определен. Величайший позор, который может их постигнуть, — это оставить свои щиты. Человеку, заклеймённому этим позором, не разрешается участвовать в их религиозных обрядах или входить в их собрания; поэтому многие, спасшись с поля боя, положили конец своей бесславности, прибегнув к веревке. [7] Reges ex nobilitate, duces ex virtute sumunt. Nec regibus infinita aut libera potestas, et duces exemplo potius quam imperio, sipromti, si conspicui, si ante aciem agant, ammiratione praesunt. Ceterum neque animadvertere neque vincire, ne verberare quidem nisi sacerdotibus permissum, non quasi in poenam nec ducis iussu, sed velut deo imperante, quem adesse bellantibus credunt. Effigiesque etsigna quaedam detracta lucis in proeliumferunt; quodque praecipuum fortitudinis incitamentum est, non casus, nec fortuita conglobatio turmam aut cuneum facit, sed familiae et propinquitates; et in proximo pignora, unde feminarum ululatus audiri, unde vagitus infantium. Привет, cuique Santissimi Testes, hi Maximi Laudatores. Ad matres, ad coniuges vulnera verunt; nec illae numerare aut exigere plagas pavent, cibosque et hortamina pugnantibus gestant. 7. При избрании царей они учитывают происхождение; при избрании полководцев — доблесть. Их цари не обладают абсолютной или неограниченной властью; а их полководцы командуют не столько силой авторитета, сколько примером. Если они смелы, авантюрны и заметны в своих действиях, то добиваются повиновения благодаря восхищению, которое внушают. Однако только жрецам разрешается судить нарушителей, налагать узы или наказания; так что наказание представляется не как акт военной дисциплины, а как повеление бога, которого они считают присутствующим рядом с воинами. Они также берут с собой на битву определенные изображения и знамена, взятые из священных рощ. Главным стимулом для их храбрости является то, что их эскадроны и батальоны формируются не из случайно собранных людей, а из объединения семей и кланов. Их клятвы также всегда под рукой; они слышат крики своих женщин и плач своих детей. Это тоже самые почитаемые свидетели поступков каждого из них, самые щедрые их поклонники. Они приносят своим матерям и женам свои раны, чтобы облегчить боль, и те не боятся считать или искать раны. Женщины также угощают и подбадривают тех, кто сражается. [8] Memoriae proditur quasdam acies inclinatas iam et labantes a feminis restitutas Constantia precum et obiectu pectorum et monstrata comminus captivitate, quam longe in Patientius feminarum suarum nomine timement, adeo ut efficacius obligentur animi civitatum, quibus inter obsides puellae quoque nobiles имперантур. Inesse quin etiam Sanctum aliquid et providum putant, nec aut consilia Earum aspernantur aut responsa neglegunt. Видимус суб диво Веспасиано Веледам диу апуд плероске нуминис локо хабитам; sed et olim Albrunam et compluris alias venerati sunt, non adulatione nec tamquam facerent deas. 8. Предание гласит, что армии, начинающие отступать, были сплочены женщинами благодаря искренности их мольб, заступничеству их тел и рисункам, которые они рисовали, изображая надвигающееся рабство — бедствие, которое эти люди переносят с большим нетерпением за своих женщин, чем за себя самих; так что те государства, которые были вынуждены отдать в заложники дочерей знатных семей, наиболее прочно связаны верностью. Они даже предполагают, что женщинам присущи некая святость и прозорливость; и поэтому не презирают их советы и не игнорируют их ответы. Мы видели во времена правления Веспасиана Веледу, которую многие долгое время почитали как божество. Кроме того, Аурима и несколько других богинь прежде почитались с таким же почтением, но не с рабской лестью и не как будто они были богинями. [9] Deorum maxime Mercurium colunt, cui certis diebus humanis quoque Hostiis Litare Fas Habent. Herculem et Martem concessis Animalibus Placant. Pars Sueborum et Isidiжертвенный: unde causa et origo peregrino Sacro, parum comperi, nisi quod Signum ipsum in modum liburnae figuratum docet advectam религиозныхэм. Ceterum nec cohibere parietibus deos neque in ullam humani oris speciem adsimulare ex magnitudine caelestium arbitantur: lucos ac nemora consecrant deorumque nominibus appellant secretum illud, quod sola reverentia vident. 9. Из всех богов Меркурий является главным объектом их поклонения; в определенные дни они считают допустимым умилостивлять его даже человеческими жертвами. Гераклу и Марсу они приносят в жертву животных, обычно предназначенных для жертвоприношения. Некоторые свевы также совершают священные обряды в честь Исиды. Какова была причина и происхождение этого чужеземного культа, мне не удалось выяснить; кроме того, что её изображение с символом галеры, кажется, указывает на заимствованную религию. Они считают недостойным величия небесных существ заключать своих божеств в стены или изображать их в человеческом обличье: леса и рощи являются их храмами; и они присваивают имена божеств этой тайной силе, которую они созерцают лишь взором поклонения. [10] Auspicia sortesque ut qui maxime наблюдательный: sortium consuetudo simplex. Virgam frugiferae arbori decisam in surculos amputant eosque notis quibusdam Discretos super candidam vetem temere ac fortuito spargunt. Mox, si publice Consultetur, sacerdos civitatis, sin privatim, ipse pater familiae, precatus deos caelumque suspiciens ter Singulos tollit, sublatos secundum impressam ante notam интерпретатор. Если вы запретите, nulla de eadem re in eundem diem Consultatio; грех разрешен, auspiciorum adhuc fides exigitur. Et illud quidem etiam hic notum, avium voces volatusque interrogare; proprium gentis equorum quoque praesagia ac monitus experiri. Publice aluntur isdem nemoribus ac lucis, candidi et nullo Mortali opere Contacti; quos pressos sacro curru sacerdos ac rex vel Princeps civitatis comitantur hinnitusque ac fremitus наблюдательный. Nec ulli auspicio maior fides, non solum apud plebem, sed apud proceres, apud sacerdotes; se enim ministros deorum, illos conscios putant. Est et alia observatio auspiciorum, qua gravium bellorum eventus explorant. Eius gentis, cum qua bellum est, captivum quoquo modo interceptum cum Electo Popularium Suorum, Patriis quemque Armis, Committunt: victoria huius vel illius pro praeiudicio Accipitur. 10. Ни один народ не пристрастился к гаданию по знакам и жребию так сильно, как немцы. Последнее совершается следующим простым способом. Они срезают веточку с плодового дерева и делят ее на мелкие кусочки, которые, отличающиеся определенными знаками, беспорядочно бросают на белую одежду. Затем жрец кантона, если случай публичный; если частный, то глава семьи; после обращения к богам, подняв глаза к небу, трижды достает каждый кусочек и, по мере того как они появляются, истолковывает их значение в соответствии с отмеченными на них знаками. Если результат оказывается неблагоприятным, в этот день больше не проводится никаких консультаций по этому вопросу; если благоприятным, все еще требуется подтверждение знаками. Как и другие народы, немцы знакомы с практикой гадания по пению и полету птиц; но для них характерно также получать предостережения и предсказания от лошадей. Некоторые из этих животных, молочно-белые и нетронутые земным трудом, пасутся за счет государственных средств в священных лесах и рощах. Запряженные в освященные колесницы, они сопровождаются жрецом и королем, или главным лицом общины, которые внимательно наблюдают за их ржанием и фырканьем; и никакое другое гадание не пользуется большим доверием не только среди простого народа, но и среди знати и жрецов. Последние считают себя служителями богов, а лошадей — посвященными в божественную волю. Другой вид гадания, с помощью которого они предсказывают исход важных войн, заключается в том, чтобы заставить пленного, взятого любыми средствами из нации, с которой они враждуют, сражаться с отборным воином из их страны, каждый со своим оружием; и, в зависимости от исхода победы, они предсказывают успех той или иной стороне. [11] Консультант по принципам deminoribus rebus; de maioribus omnes, ita tamen, ut ea quoque, quorum penes plebem artrium est, apud principes pertractentur. Coeunt, nisi quid fortuitum et subitum incidit, certis diebus, cum aut incohatur luna aut impletur; nam agendis rebus hoc auspicatissimum initium credunt. Nec dierum numerum, ut nos, sed noctium computant. Sic constituunt, sic condicunt: nox ducere diem videtur. Illud ex libertate vitium, quod non simul nec ut iussi conveniunt, sed et alter et tertius dies cunctatione coeuntium absumitur. Ut turbae placuit, considunt Armati. Silentium per sacerdotes, quibus tum et coercendiius est, imperatur. Mox rex vel Princeps, prout aetas cuique, prout nobilitas, prout decus bellorum, prout facundia est, audiuntur, auctoritate suadendi magis quam iubendi potestate. Si displicuit sendentia, fremitu aspernantur; грех placuit,frameas concutiunt. Honoratissimum Adsensus Genus est Armis Laudare. 11. По вопросам меньшей важности вожди совещаются; по вопросам большей важности – вся община; однако следует учитывать, что все, что отводится на рассмотрение народа, сначала тщательно обсуждается вождями. Они собираются, за исключением случаев внезапной чрезвычайной ситуации, в установленные дни, либо в новолуние, либо в полнолуние, которые они считают наиболее благоприятным временем для начала любого дела. И они, в своих расчетах времени, не полагаются, как мы, на число дней, а на число ночей. Таким образом они организуют свои дела; таким образом они назначают встречи; так что для них ночь, кажется, опережает день. Неудобство, вызванное их свободой, заключается в том, что они не все собираются в установленное время, как если бы это было в соответствии с приказом; два или три дня теряются из-за задержек созыва. Когда все сочтут нужным, они садятся, вооружившись. Священники, обладающие в этом случае принудительной властью, объявляют молчание. Затем выслушиваются король, или вождь, и другие, отличающиеся возрастом, происхождением, военной славой или красноречием; и привлекают внимание скорее своей способностью убеждать, чем своим авторитетом командовать. Если какое-либо предложение вызывает недовольство, собрание отклоняет его невнятным ропотом; если же оно оказывается приемлемым, они скрещивают свои копья; ибо самым почетным выражением согласия среди них является звук оружия. [12] Licet apud concilium Accusare quoque et Discrimen Capitis Indere. Distinctio poenarum ex delicto. Proditores et transfugas arboribus suspendunt, ignavos et imbelles et corpore infames caeno ac palude, iniecta insuper crate, mergunt. Diversitas supplicii illuc respicit, tamquam scelera ostendi oporteat, dum puniuntur, flagitia abscondi. Sed et levioribus delictis pro modo poena: equorum pecorumque numero convicti multantur. Pars multae regi vel civitati, pars ipsi, qui vindicatur, vel propinquis eius exsolvitur. Eliguntur in isdem conciliis et principes, qui iura per pagos vicosque reddunt; Centeni Singulis Ex plebe Comites Consilium Simul et auctoritas Adsunt. 12. Перед этим собором также разрешается выдвигать обвинения и преследовать в судебном порядке преступления, караемые смертной казнью. Наказания различаются в зависимости от характера преступления. Предателей и дезертиров вешают на деревьях; трусов, негодяев и виновных в противоестественных действиях душат в грязи под изгородью. Это различие в наказаниях имеет целью показать, что злодеяние должно быть разоблачено, а порочность скрыта. Наказания за менее тяжкие преступления также соразмерны преступлению. Осужденных штрафуют лошадьми и скотом: часть штрафа идет королю или государству; часть – пострадавшему или его родственникам. В тех же собраниях избираются также вожди, которые вершит правосудие в кантонах и округах. Сто сподвижников, избранных из народа, сопровождают каждого из них, помогая им советами и авторитетом. [13] Nihil autem neque publicae neque privatae rei nisi Armati agunt. Sed Arma Sumere Non ante Cuiquam Moris, Quam civitas suffecturum Proverit. Tum in ipso concilio vel principum aliquis vel pater vel propinqui scuto Frameaque iuvenem ornant: haec apud illos toga, hic primus iuventae honos; ante hoc domus pars videntur, mox rei publicae. Insignis Nobilitas Aut Magna Patrum Merita Principis Dignationem etiam Adulescentulis Adsignant: ceteris Robustioribus AC iam Pridem Probatis Adgregantur, nec Rubor Inter Comites Adspici. Gradus quin etiam ipse comitatus habet, iudicio eius quem sectantur; magnaque et comitum aemulatio, quibus primus apud principem suum locus, et principum, cui plurimi et acerrimi comites. Haec dignitas, hae vires, magno semper et electorum iuvenum globocircumdari, in pace decus, in bello praesidium. Nec solum in sua gente cuique, sed apud finitimas quoque civitates id nomen, ea gloria est, si numero ac virtute comitatus emineat; expetuntur enim legationibus et muneribus ornantur et ipsa plerumque fama bella profligant. 13. Немцы не ведут никаких дел, государственных или частных, без оружия; однако, ни один человек не обязан брать в руки оружие, пока государство не одобрит его способность им пользоваться. Затем, посреди собрания, один из вождей, отец или родственник снабжает юношу щитом и копьем. Это для них мужественная одежда; это первая честь, оказываемая молодежи: до этого они считаются частью семьи, а затем – частью государства. Достоинство вождя даруется даже юношам, чье происхождение весьма знатное или чьи отцы оказали выдающиеся услуги обществу; однако они связаны с теми, кто уже обладает достаточной силой и признан способным к службе; и они не стесняются быть в рядах товарищей. Ибо само положение товарища имеет свои степени, определяемые суждением того, за кем они следуют; и среди товарищей существует большое соперничество, которое должно занять высшее место в благосклонности своего вождя; Среди вождей тот, кто превзойдет всех по численности и доблести своих соратников, будет обладать особым достоинством и силой, всегда окруженным многочисленным отрядом отборной молодежи – украшением в мирное время и оплотом в войне. И не только в своей стране, но и среди соседних государств слава и почет каждого вождя заключаются в том, что он отличается численностью и храбростью своих соратников. Таких вождей приглашают посольства; их чествуют подарками; и часто именно их репутация решает исход войны. [14] Cum ventum in aciem, turpe principi virtute vinci, turpe comitatui virtutem principis non adaequare. Я действительно позорен в omnem vitam ac probrosum superstitem principi suo ex acie periodisse. Illum deferere, tueri, sua quoque fortia facta gloriae eius adsignare praecipuum Sacramentum est. Principes pro victoria pugnant, comites pro principe. Si civitas, in qua orti sunt, longa pace et otio torpeat, plerique nobilium adulescentium petunt ultro eas nationales, quae tum bellum aliquod gerunt, quia et ingrata genti quies et facilius inter ancipitia clarescunt magnumque comitatum non nisi vi belloque tueare; exigunt enim principis sui liberitate illum bellatorem equum, illam cruentam victricemqueframeam. Nam epulae et quamquam incompti, largi tamen аппарат для выплаты стипендий. Materia munificentiae per bella et raptus. Nec arare terram aut exspectare annum tam facile persuaseris quam vocare hostem et vulnera mereri. Pigrum quin immo et iners videtur sudore adquirere quod possis sanguine parare. 14. На поле боя позорно, если вождь уступает в доблести; позорно, если товарищи не могут сравниться со своим вождем; но отступление с поля боя, пережив его, — это позор и бесчестие на всю последующую жизнь. Помочь ему, защитить его; воздать должное его славе своими доблестными поступками — это их первое и самое священное обязательство. Вожди сражаются за победу; товарищи — за своего вождя. Если их родина долгое время пребывает в мире и бездействии, многие молодые вельможи отправляются в другие государства, охваченные войной. Ибо, кроме того, покой нежелателен для их рода, а труды и опасности предоставляют им лучшую возможность отличиться; без войны и насилия они не могут содержать большой отряд последователей. Спутник требует от щедрости своего вождя воинственного коня, кровавого и победоносного копья; и вместо платы он рассчитывает получить стол, пусть и скромный, но обильный. Средства для такой щедрости должны быть найдены в войне и грабеже; их не так легко убедить обрабатывать землю и ждать урожая, как бросить вызов врагу и подвергнуть себя ранениям; более того, они даже считают низким и бессердечным зарабатывать потом то, что можно купить кровью. [15] Quotiens bella non ineunt, non multum venatibus, plus per otium transigunt, dediti somno ciboque, fortissimus quisque ac bellicosissimus nihil agens, delegata domus et penatium et agrorum cura feminis senibusque et infirmissimo cuique ex familia; ipsi hebent, mira diversitate naturae, cum idem homines sic ament inertiam et oderint quietem. Mos est civitatibus ultro ac viritim conferre principibus vel Armentorum vel frugum, quod pro Honore Acceptum etiam necessitatibus subvenit. Gaudent praecipue finitimarum gentium donis, quae non modo a Singulis, sed et publice mittuntur, Equi Equi, Magna Arma, phalerae Torquesque; iam et pecuniam accipere docuimus. 15. В перерывах между войнами они проводят время не столько на охоте, сколько в вялом отдыхе, чередуя сон и трапезу. Все самые храбрые воины, вверяя заботу о доме, семейных делах и землях женщинам, старикам и более слабой части прислуги, пребывают в оцепенении от бездействия: настолько удивителен контраст, создаваемый природой, что одни и те же люди любят безделье и ненавидят спокойствие! В разных государствах принято дарить своим вождям скот или зерно в качестве добровольных и индивидуальных пожертвований; эти дары принимаются как почетные подарки, пока они служат необходимыми припасами. Они особенно рады подаркам от соседних народов, предлагаемым не только отдельными лицами, но и всем обществом в целом, таким как прекрасные лошади, тяжелые доспехи, богатые жилища и золотые цепи. Мы теперь научили их также принимать деньги. [16] Nullas Germanorum populis urbes habitari satis notum est, ne pati quidem inter se iunctas sedes. Колонт дискретный и разнообразный, в фонах, в кампусе, в одном месте. Vicos locant не in nostrum morem conexis et cohaerentibus aedificiis: suam quisque domum spatiocircumdat, sive adversus casus ignis remedium sive inscitia aedificandi. Ne caementorum quidem apud illos aut tegularum usus: materia ad omnia utuntur information et citra speciem aut delectationem. Quaedam loca diligentius inlinunt terra ita pura ac splendente, но картина ac lineamenta colorum imitetur. Solent et subterraneos specus aperire eosque multo insuper fimo onerant, suffugium hiemis et receptaculum frugibus, quia rigorem frigorum eius modi loci molliunt, et si quando hostis advenit, aperta populatur, abdita autem et defossa aut ignorantur aut eo ipso Fallunt, quod quaerenda солнце. 16. Хорошо известно, что ни один из немецких народов не живёт в городах и даже не допускает существования сплошных поселений. Они живут разрозненно и обособленно, словно родник, луг или роща могут их пригласить. Их деревни расположены не в рядах соседних зданий, как наши, а каждый окружает свой дом свободным пространством, либо для защиты от пожара, либо из-за незнания строительного искусства. Ведь они не знакомы с использованием строительного раствора и черепицы и для любых целей используют грубую, необработанную древесину, обработанную без учёта эстетической привлекательности. Они прилагают невероятные усилия, покрывая некоторые части своих зданий своего рода глиной, настолько чистой и блестящей, что она выглядит как живопись. Они также роют подземные пещеры и засыпают их большим количеством навоза. Они используют их как зимние убежища и зернохранилища, чтобы поддерживать умеренную температуру. А во время вторжения, когда открытая местность разграблена, эти укромные места остаются нетронутыми либо потому, что враг о них не знает, либо потому, что он не хочет утруждать себя их поиском. [17] Tegumen omnibus sagum fibula aut, si desit, spina consertum: cetera intecti totos dies iuxta focum atque ignem agunt. Locupletissimi Veste Distinguuntur, Non Fluitante, sicut Sarmatae ac Parthi, sed stricta et Singulos artus exprimente. Gerunt etferarum pelles, proximi ripae neglegenter, ulteriores exquisitius, ut quibus nullus для коммерческого культа. Eligunt feras et detracta velamina spargunt maculis pellibusque beluarum, quas external Oceanus atque ignotum mare gignit. Nec alius feminis quam viris habitus, nisi quod feminae saepius lineis amictibus velantur eosque purpuravariant, partemquevestitus Superioris in manicas not Extendunt, nudae brachia aclacertos; sed et proxima pars pectoris patet. 17. Одежда, общая для всех, — это сагум, застегивающийся на застежку, или, если его нет, на терновый шнур. Не имея другой одежды, они проводят целые дни у очага, перед огнем. Более состоятельные отличаются жилетом, не свободным, как у сарматов и парфян, а плотно прилегающим, подчеркивающим форму каждой конечности. Они также носят шкуры животных, которые жители приграничных районов выбирают и обрабатывают менее тщательно, чем жители более отдаленных мест, которые не могут приобрести другую одежду путем торговли. Последние выбирают особые шкуры, которые они украшают пятнами и полосками меха морских животных, добытых в открытом океане и морях, нам неизвестных. Одежда женщин не отличается от одежды мужчин, за исключением того, что они чаще носят льняную одежду, которую окрашивают пурпуром; и не удлиняют верхнюю одежду до рукавов, а оставляют открытой всю руку и часть груди. [18] Quamquam severa illic marrimonia, nec ullam morum partem magis laudaveris. Nam prope soli barbarorum синглы uxoribus contenti sunt, кроме admodum paucis, qui non libidine, sed ob nobilitatem plurimis nuptiis ambiuntur. Dotem нон уксор марито, сед уксори маритус предложение. Intersunt Parentes et propinqui ac munera protant, munera non ad delicias muliebres quaesita nec quibus nova nupta comatur, sed boves et frenatum equum et scutum cum Framea Gladioque. In haec munera uxor accipitur, atque in vicem ipsaarmum aliquid viro adfert: hoc Maximum vinculum, haec arcana Sacra, hos coniugales deos arbitantur. Ne se mulier extra virtutum cogitationes extraque bellorum casus putet, ipsis incipientis matrimonii auspiciis admonetur venire se Laborum periculorumque sociam, idem in темпе, idem in proelio passuram ausuramque. Hoc iuncti boves, hoc paratus equus, hoc data Arma Denuntiant. Sic vivendum, sic pereundum: Accipere se, quae liberis inviolata ac digna reddat, quae nurus accipiant, urrsusque ad nepotes Referantur. 18. Брачный союз у них, тем не менее, строг и жесток; и нет ничего более похвального в их обычаях, чем это. Почти все варвары довольствуются одной женой; за исключением очень немногих, которые, не из-за невоздержанности, а потому что их брак заключен из-за их положения, практикуют многоженство. Жена не приносит мужу приданое, а получает его от него. Родители и родственники собираются и одобряют подарки — подарки, не предназначенные для того, чтобы угодить женскому вкусу или украсить невесту; а быки, украшенный конь, щит, копье и меч. Благодаря этому жена становится невестой; и она, в свою очередь, дарит мужу какое-то оружие. Это они считают самым прочным союзом; это — священные тайны, супружеские божества. Чтобы женщина не считала себя освобожденной от усилий стойкости или от потерь войны, сам обряд ее бракосочетания предписывает ей приходить к мужу как соучастница в трудах и опасностях; страдать и дерзить наравне с ним, в мирное и военное время: на это указывают запряженные волы, запряженный конь, предлагаемое оружие. Так она должна жить; так она должна умереть. Она получает то, что должна вернуть своим детям в неприкосновенности и с честью; то, что должны получить ее невестки и передать ее внукам. [19] Ergo saepta pudicitia agunt, nullis spectaculorum inlecebris, nullis conviviorum inritationibus corruptae. Litterarum secreta viri pariter ac feminae невежественны. Paucissima in tam numerosa gente Adulteria, quorum poena praesens et maritis permissa: abscisis crinibus nudatam coram propinquis expellit domo maritus ac per omnem vicum verbere agit; publicatae enim pudicitiae nulla venia: нон форма, нон аэтат, нон опибус моритум инвенерит. Nemo enim illic vitia ridet, nec corrumpere et corrumpi saeculum vocatur. Melius quidem adhuc eae civitates, in quibus tantum Virgines nubunt et eum spe votoque uxoris semel transigitur. Sic unum accipiunt maritum quo modo unum corpus unamque vitam, ne ulla cogitatio ultra, ne longior cupiditas, ne tamquam maritum, sed tamquam matrimonium ament. Numerum liberorum finire aut quemquam ex adgnatis necare flagitium habetur, plusque ibi boni mores валентен quam alibi bonae leges. 19. Поэтому они живут, окруженные целомудрием; не развращенные соблазнительными зрелищами, не подверженные соблазнительным побуждениям. И мужчины, и женщины одинаково не знакомы с тайной перепиской. Прелюбодеяние крайне редко встречается среди столь многочисленного народа. Наказание за него мгновенное и зависит от воли мужа. Он отрезает волосы прелюбодейки, раздевает ее и в присутствии ее родственников выгоняет из дома, преследуя ее с побоями по всей деревне. Проститут также не проявляют снисхождения. Ни красота, ни молодость, ни богатство не могут обеспечить ей мужа: ибо никто там не смотрит на порок с улыбкой и не называет взаимное соблазнение мирским путем. Еще более показательной является практика тех государств, где вступают в брак только девственницы, и ожидания и желания жены сразу же сводятся к минимуму. Таким образом, они принимают одного мужа как одно тело и одну жизнь, чтобы никакая мысль, никакое желание не выходили за его пределы; И его могут любить не только как мужа, но и как супруга. Ограничение рождаемости или казнь потомства считается позором; и там добрые привычки имеют большее влияние, чем в других местах — законы. [20] In omni domo nudi ac sordidi in hos artus, in haec corpora, quae miramur, excrescunt. Sua quemque mater uberibus alit, nec ancillis ac nutricibus delegantur. Dominum ac servum nullis educationis deliciis dignoscas: inter eadem pecora, in eadem humo degunt, donec aetas separet ingenuos, virtus adgnoscat. Sera iuvenum venus, eoque inexhausta pubertas. Nec Virgines festinantur; eadem iuventa, similis proceritas: pares validaeque miscentur, ac robora родительум liberi Referunt. Sororum filiis idem apud avunculum qui ad Patrem Honor. Quidam Sanchiorem Artioremque hunc Nexum sanguinis Arbitantur et in Accipiendis Obsidibus Magis Exigunt, Tamquam et Animum Firmius et domum latius Teneant. Heredes tamen преемник sui cuique liberi, et nullum testamentum. Si liberi non sunt, proximus gradus во владении братьев, патруев, авункулов. Quanto plus propinquorum, quanto maior adfinium numerus, tanto gratiosior senectus; nec ulla Orbitatis Pretia. 20. В каждом доме дети вырастают, худые и скудно одетые, до той полноты тела и конечностей, которую мы с изумлением видим. Каждая мать кормит грудью своих детей и не отдает их в руки слуг и кормилиц. Никакие поблажки не отличают молодого господина от раба. Они лежат вместе среди одного и того же скота, на одной и той же земле, пока возраст не разделит, а доблесть не выделит свободнорожденных. Юноши поздно вкушают наслаждения любви и поэтому проходят возраст полового созревания неисчерпаемыми; девственниц не торопят вступать в брак; требуется та же зрелость, тот же полный рост: полы соединяются одинаково сильными и крепкими; и дети наследуют силу своих родителей. Дети пользуются одинаковой любовью как у своих дядей по материнской линии, так и у отцов: некоторые даже считают это более священной связью кровного родства и предпочитают её при взыскании заложников, как если бы она скрепляла разум более крепкой связью, а семью — более широким обязательством. Однако наследниками и преемниками человека являются его собственные дети; завещания не составляются. Если детей нет, то следующими по порядку наследования являются братья, дяди по отцовской и материнской линии. Чем больше родственников и соплеменников у человека, тем комфортнее ему старость; и бездетность здесь тоже не является преимуществом. [21] Suscipere tam inimicitias seu patris seu propinqui quam amicitias necesse est; nec implacabiles durant: luitur enim etiam homicidium certo Armentorum ac pecorum numero recipitque satiseem universa domus, utiliter in publicum, quia periculosiores sunt inimicitiae iuxta libertatem. Convictibus et hospitiis non alia gens effusius потворствовали. Quemcumque Mortalium Arcere tecto nefas Habetur; pro fortuna quisque apparatis epulis excipit. Cum defecere, qui modo hospes fuerat, monstrator hospitii et Comes; proximam domum non invitati adeunt. Другие интересы: pari humanitate accipiuntur. Notum ignotumque Quantum Ad ius Hospitis Nemo Discernit. Abeunti, si quid poposcerit, concedere moris; et poscendi in vicem eadem facilitas. Gaudent muneribus, sed nec data imputant nec Acceptis Obligantur: victus inter hospites comis. 21. Неотъемлемой обязанностью является принятие вражды с отцом или родственником, а также их дружеских отношений; однако они не являются непримиримыми или вечными. Даже убийство искупается определенным штрафом в виде крупного рогатого скота и овец; и вся семья принимает это удовлетворение, что идет на пользу общественному благу, поскольку ссоры наиболее опасны в свободном государстве. Ни один народ не питает большей любви к общественным развлечениям и не проявляет большей щедрости в гостеприимстве. Отказать кому-либо в доступе под свою крышу считается гнусным поступком. Каждый, по мере своих возможностей, угощает своего гостя: когда его запасы исчерпаны, тот, кто ранее был хозяином, теперь становится проводником и компаньоном на другой гостеприимный обед. Они входят в соседний дом без приглашения и принимаются с такой же сердечностью. Никто не делает различий в отношении прав гостеприимства между незнакомцем и знакомым. Уходящему гостю предлагают все, что он попросит; и с той же свободой просят ответную услугу. Они рады подаркам; но не считают, что при дарении или получении чего-либо возникают какие-либо обязательства. [22] Statim e somno, quem plerumque in diem extrahunt, lavantur, saepius Calida, ut apud quos plurimum hiems occupat. Lauti cibum capiunt: separatae sinulis sedes et sua cuique mensa. Tum ad negotia nec минус saepe ad convivia procedunt Armati. Diem noctemque continuare potando nulli prorum. Crebrae, ut inter vinolentos, rixae raro conviciis, saepius caede et vulneribus transiguntur. Sed et de reconciliandis in vicem inimicis et iungendis adfinitatibus et adsciscendis principibus, de pace denique ac bello plerumque in conviviis консультант, tamquam nullo magis tempore aut ad simplices cogitationes pateat animus aut ad magnas incalescat. Gens non astuta nec callida aperit adhuc secreta pectoris licentia ioci; ergoDetecta et nuda omnium mens. Postera die retractatur, et salva utriusque temporis Ratio est: сознательно, dum Fingere nesciunt, constituunt, Dum errare non possunt. 22. [Их манера общения с гостями непринужденна и дружелюбна] Как только они просыпаются, сон которых они обычно затягивают до позднего вечера, они купаются, как правило, в теплой воде, поскольку там преимущественно холодная погода. После купания они принимают пищу, каждый на отдельном месте и за отдельным столом. Затем они, вооруженные, отправляются по делам, и не реже — на дружеские вечеринки, где не считается позором проводить дни и ночи без перерыва за выпивкой. Частые ссоры, возникающие между ними в состоянии опьянения, редко заканчиваются ругательствами, но чаще — кровопролитием. На своих пирах они обычно обсуждают примирение врагов, семейные союзы, назначение вождей и, наконец, мир и войну; считая, что никогда душа не бывает так открыта искренности или так согрета героизмом. Эти люди, естественно лишенные притворства и маскировки, раскрывают самые сокровенные чувства своих сердец в свободе праздника. После того, как все участники обсуждения без каких-либо оговорок высказывают свои мысли, темы их дискуссии вновь поднимаются на следующий день; и каждый раз это имеет свои преимущества. Они совещаются, когда не могут притворяться; они принимают решения, когда не подвержены ошибкам. [23] Potui umor ex hordeo aut frumento, in quandam similitudinem vini коррупции: proximi ripae et vinum mercantur. Cibi simplices, agrestia poma, Recens Fera Aut lac Concretum: sine apparatu, sine blandimentis expelunt Famem. Adversus sitim non eadem tempantia. Si indulseris ebrietati suggerendo Quantum Concupiscunt, haud minus facile vitiis quam Armis vincentur. 23. Их напиток — это спиртное, приготовленное из ячменя или пшеницы, ферментированное до состояния, отдаленно напоминающего вино. Те, кто живет на границе с Рейном, также покупают вино. Их пища проста: дикие фрукты, свежая оленина или свернувшееся молоко. Они утоляют голод, не стремясь к изысканности и деликатесам за столом. Их жажда спиртного не утоляется столь же умеренно. Если их склонность к пьянству удовлетворяется в меру, то невоздержанность оказывается столь же действенной в подавлении их, как и сила оружия. [24] Род Spectaculorum unum atque in omni coetu idem. Nudi iuvenes, quibus id ludicrum est, inter Gladios se atque Infestas Frameas Saltu iaciunt. Exercitatio artem paravit, ars Decorem, Non in quaestum tamen aut mercedem: quamvis audacis lasciviae pretium est voluptas spectantium. Конечно, quod mirere, sobrii inter seria exercent, tanta lucrandi perdendive temeritate, но, cum omnia defecerunt, extremo ac novissimo iactu de libertate ac de corpore contendant. Victus voluntariam servitutem adit: quamvis iuvenior, quamvisrobstior adligari se ac venire patitur. Eest in re prava pervicacia; ипси фидем вокант. Сервоприводы condicionis huius для коммерческой торговли, но se quoque pudore victoriae exsolvant. 24. У них есть только один вид публичного зрелища, которое демонстрируется в каждом собрании. Молодые люди, сделавшие это своим развлечением, танцуют обнаженными среди обнаженных мечей и поданных копий. Практика наделила их мастерством в этом действе, а мастерство – грацией; но они не выставляют это напоказ ради наживы или выгоды: единственная награда за это развлечение, хотя и рискованное, – удовольствие зрителей. Что удивительно, в трезвом состоянии они играют в кости как в серьезное дело: и делают это с таким отчаянным риском, что, когда все остальное уже потеряно, они ставят свою свободу и личности на последний бросок. Проигравший добровольно становится рабом; и, хотя он самый молодой и сильный, терпеливо позволяет себя связать и продать. Таково их упрямство в этом дурном деле – они сами называют это честью. Приобретенные таким образом рабы обмениваются в торговле, чтобы победитель мог избавиться от скандала своей победы. [25] Ceteris servis non in nostrum morem, descriptis per familiam Ministryiis, utuntur: suam quisque sedem, suos penates regit. Frumenti modum dominus aut pecoris aut Vestis ut Colono Iniungit, et servus hactenus paret: cetera domus officia uxor ac liberi exsequuntur. Verberare servum ac vinculis et opere coercere rarum: occidere solent, non disciplina et severitate, sed impetu et ira, ut inimicum, nisi quod impune est. что regnantur. Ibi enim et super ingenuos et super nobiles восходящий: apud ceteros impares libertini libertatis Argumentum Sunt. 25. Остальные их рабы, в отличие от наших, не имеют особых обязанностей в семье, отведенных им. Каждый является хозяином собственного жилища и домашнего хозяйства. Хозяин требует от него определенное количество зерна, скота или ткани, как от арендатора; и в этом отношении распространяется только подчинение раба. Его домашние обязанности выполняют его собственная жена и дети. Обычно раба бьют плетью или наказывают цепями или тяжелым трудом. Иногда их убивают хозяева; не из-за суровости наказания, а в пылу страсти, как врага; с той разницей, что это делается безнаказанно. Освобожденные мало чем превосходят рабов; редко занимают какие-либо важные должности в семье; никогда в государстве, за исключением тех племен, которые находятся под царским управлением. Там они возвышаются над свободными и даже знатными людьми: в остальных случаях подчиненное положение освобожденных является доказательством их свободы. [26] Faenus agitare et in usuras Extendere ignotum; ideoque magis servatur quam si vetitum esset. Agri pro numerocultorum ab universis в пороках оккупации, quos mox inter se secundum dignationem partiuntur; облегчить участие в лагерях Spatia Praestant, Arva Per Annos Mutant и et Superest Ager. Nec enim cum ubertate et amplitudine Soli Labore Contendunt, ut pomaria conserant et prata separent et hortos rigent: sola terrae seges imperatur. Unde annum quoque ipsum не входит в число разных видов: hiems et ver et aestas intellectum ac vocabula habent, Autumni perinde nomen ac bona ignorantur. 26. Займы под проценты и увеличение их путем ростовщичества среди них неизвестны, и это незнание предотвращает данную практику гораздо эффективнее, чем запрет. Земли заняты поселениями, наделенными пропорционально числу земледельцев; а затем распределяются между жителями района в долях в соответствии с рангом и положением каждого человека. Обширная равнина облегчает это разделение. Пахотные земли ежегодно меняются, а часть остается под паром; они также не пытаются в полной мере использовать плодородие и богатство почвы, занимаясь собственным трудом по посадке садов, огораживанию лугов и поливу огородов. Из земли требуется только зерно: поэтому их год не делится на столько времен года, как наш; ибо, хотя они знают и различают по имени Зиму, Весну и Лето, они также не знакомы с названием и щедростью Осени. [27] Funerum nulla ambitio: id solum observatur, ut corpora clarorum virorum certis lignis crementur. Struem rogi nec Vestibus nec odoribus cumulant: sua cuique Arma, quorundam igni et equus adicitur. Sepulcrum caespes erigit: Monumentorum arduum et operosum Honorem ut Gravem Defunctis Aspernantur. Lamenta ac lacrimas cito, dolorem et tristitiam tarde ponunt. Feminis lugere честный est, viris meminisse. Haec in commune de omnium Germanorum origine ac moribus accepimus: nunc сингулярум gentium instituta ritusque, quatenus Differentant, quaenationes e Germanyia in Gallias commigraverint, expediam. 27. Их похороны проходят без шествия. Единственное, на что они обращают внимание, — это сожжение тел выдающихся личностей с использованием определённых видов древесины. Ни облачения, ни благовония не возлагаются на могилу: в огонь отдают руки покойного, а иногда и его коня. Могила представляет собой груду дерна. Они презирают пышные и дорогостоящие почести монументальных сооружений, считая их всего лишь бременем для умерших. Они быстро отбрасывают слёзы и причитания; медленно — печаль и сожаление. Они считают, что оплакивать своих друзей — это прерогатива женщин, а помнить о них — прерогатива мужчин. [28] Validiores olim Gallorum res fuisse summus auctorum divus Iulius tradit; eoque credibile est etiam Gallos in Germaniam transgressos: quantulum enim amnis obstabat quo minus, ut quaeque gens evaluerat, occuparet permutaretque sedes promiscuas adhuc et nulla regnorum potentia divisas? Igitur inter Hercyniam silvam Rhenumque et Moenum amnes Helvetii, ulteriora Boii, Gallica utraque gens, tenuere. Manet adhuc Boihaemi nomen snificatque loci veterem memoriam quamvis mutatiscultoribus. Sed utrum Aravisci in Pannoniam ab Osis, Germanorum nationale, an Osi ab Araviscis in Germaniam commigraverint, cum eodem adhuc sermone institutis moribus utantur, incertum est, quia pari olim inopia ac libertate eadem utriusque ripae bona malaque erant. Treveri et Nervii circa adfectationem Germanicae originis ultro ambitiosi sunt, tamquam per hanc gloriam sanguinis a similitudine et inertia Gallorum separentur. Ipsam Rheni ripam haud dubie Germanorum populi colunt, Vangiones, Triboci, Nemetes. Ne Ubii quidem, quamquam Romana Colonia esse meruerint ac libentius Agrippinenses conditoris sui nomine vocentur, origine erubescunt, transgressi olim et Experimento fidei super ipsam Rheni ripam conlocati, ut arcerent, not ut custodirentur. 28. Это всё, что мне удалось узнать о происхождении и обычаях германцев в целом. Теперь я перейду к упоминанию тех особенностей, в которых они отличаются друг от друга; а также расскажу о народах, мигрировавших из Германии в Галлию. Великий писатель, обожествлённый Юлий, утверждает, что галлы прежде были высшим народом; отсюда, вероятно, некоторые галльские колонии переселились в Германию: ведь насколько незначительным препятствием была бы река, чтобы помешать любому народу, по мере роста его численности, занимать или изменять поселения, которые ещё находились в общем пользовании и не были присвоены монархической властью! Соответственно, территория между Герцинским лесом и реками Рейн и Майн принадлежала гельветам, а та, что за ним, — беям; оба племени были галльскими. Название Бойемум сохранилось до сих пор, как напоминание о древнем поселении, хотя его жители теперь изменились. Но мигрировали ли арависки в Паннонию из ос, германского народа; или оси, переселившиеся в Германию из арависков; язык, институты и обычаи обеих групп остаются одинаковыми, что вызывает сомнения; ибо в своем первозданном состоянии равной нищеты и равной свободы одни и те же преимущества и недостатки были общими для обеих сторон реки. Треверы и Нервы стремятся считаться потомками германских народов, как будто репутация их происхождения должна отличать их от галлов, на которых они похожи внешне и изнеженно. Вангионы, трибоки и неметы, населяющие берег Рейна, несомненно, являются германскими племенами. Убии, хотя и считались достойными стать римской колонией и с удовольствием носят имя агриппинцев в честь своего основателя, не стесняются признать свое происхождение из Германии, откуда они ранее мигрировали и за свою проверенную верность поселились на берегу Рейна не для того, чтобы их самих охраняли, а для того, чтобы они служили охраной от захватчиков. [29] Omnium harum gentium virtute praecipui Batavi non multum ex ripa, sed insulam Rheni amnis colunt, Chattorum quondam populus et seditione Domestica in eas sedes transgressus, in quibus pars Romani imperii fierent. Manet honos et antiquae societatis insigne; nam nec tributis contemnuntur nec publicanus atterit; exempti oneribus et conlationibus et tantum в usum proeliorum sepositi, velut tela atque Arma, bellis reservantur. Est in eodem obsequio et Mattiacorum gens; protulit enim Magnitudo Populi Romani Ultra Rhenum Ultraque Veteres Terminos Imperii Reverentiam. Ita sede finibusque in sua ripa, mente animoque nobiscum agunt, cetera similes Batavis, nisi quod ipso adhuc terrae suae Solo et caelo acrius animantur. Non numeraverim inter Germaniae populos, quamquam trans Rhenum Danuviumque consederint, eos qui decumates agros exercent. Levissimus quisque Gallorum et inopia audax dubiae Owneris solum Occupavere; mox limite acto promotisque praesidiis sinus imperii et pars provinciae habentur. 29. Из всех этих народов наибольшую славу своей доблестью прославили батавы, чьи территории занимают лишь небольшую часть берегов Рейна, но состоят главным образом из острова в его пределах. Ранее они были племенем каттов, которые из-за внутреннего раскола переселились в свои нынешние поселения, чтобы стать частью Римской империи. Они до сих пор сохраняют эту честь, а также память о своем древнем союзе; ибо их не оскорбляют налоги и не притесняют сборщики налогов. Освобожденные от налоговых обременений и чрезвычайных взносов и содержащиеся исключительно для военных нужд, они, подобно оружейному складу, предназначены для военных целей. Народ маттиаков находится в подобной степени подчинения: ибо величие римского народа породило почтение к империи за Рейном и ее древними границами. Поэтому маттиаки, хотя и занимают поселение и граничат на противоположном берегу реки, из чувства привязанности действуют вместе с нами; Они во всем похожи на батавов, за исключением того, что их более энергичный дух вдохновляет земля и воздух их собственной страны. Я не отношу к народу Германии тех, кто занимает земли Декумата, хотя они и живут между Рейном и Дунаем. Некоторые из самых непостоянных галлов, осмеливаясь на это из-за нищеты, захватили этот район с неопределенной собственностью. Впоследствии, после того как наша граница была продвинута и была создана цепь укрепленных постов, он стал границей империи и частью римской провинции. [30] Ultra hos Chatti initium sedis ab Hercynio saltu incohant, non ita effusis ac palustribus locis, ut ceterae civitates, in quas Germania patescit; Durant Siquidem Colles, Paulatim Rarescunt, et Chattos suos saltus Hercynius prosequitur simul atque deponit. Duriora genti corpora, stricti artus, minax vultus и maior animi vigor. Multum, ut inter Germanos,rationis ac sollertiae: praeponerelectos, audire praepositos, nosse ordines, intellegerecases, Differentre impetus, disponere diem, vallare noctem, fortunam inter dubia, virtutem inter certa numerare, quodque rarissimum nec nisiratione disciplinae concessum, plus reponere in duce quam in exercitu. Omne robur in pedite, quem super Arma Ferramentis quoque et copyis onerant: alios ad proelium ire videas, Chattos ad bellum. Rari excursus et fortuita pugna. Equestrium sane virium id proprium, cito parare victoriam, cito cedere: velocitas iuxta formidinem, cunctatio propior Constantiae est. 30. За ними живут Катты, чьи поселения, начиная от Герцинского леса, расположены на местности менее открытой и болотистой, чем те, что покрывают другие земли Германии; ибо она представляет собой непрерывную цепь холмов, которые постепенно становятся все более разрозненными; и Герцинский лес одновременно сопровождает и оставляет позади своих Каттов. Этот народ отличается более крепким телосложением, крепкими конечностями, свирепым лицом и превосходной силой духа. Немцы обладают значительной долей интеллекта и проницательности; они выбирают способных людей для командования и подчиняются им, когда их выбирают; поддерживают свои ряды; используют возможности; сдерживают импульсивные движения; правильно распределяют дела дня; окапываются на случай ночи; считают судьбу сомнительной, а доблесть — лишь несомненной; и, что крайне редко и является лишь следствием дисциплины, больше зависят от полководца, чем от армии. Их сила полностью состоит из пехоты, которая, помимо оружия, обязана носить орудия труда и провизию. Другие народы, кажется, идут на битву; Катти стремятся к войне. Экскурсии и случайные столкновения среди них редки. Кавалерия, действительно, отличается склонностью к быстрой победе, а затем и к быстрой её потере. Скорость граничит с робостью; медленные движения больше похожи на непоколебимую храбрость. [31] Et aliis Germanorum populis usurpatum raro et privata cuiusque audentia apud Chattos in consensum vertit, ut primum adoleverint, crinem barbamque submittere, nec nisi hoste caeso exuere votivum obligatumque virtuti oris habitum. Super sanguinem et spolia revelant frontem, seque tum demum pretia nascendi rettulisse dignosque patria ac Parentibus Ferunt: ignavis et imbellibus manet убожество. Fortissimus quisqueferreum insuper anulum (ignominiosum id genti) velut vinculum gestat, donec se caede hostis absolvat. Plurimis Chattorum hic Placet Habitus, iamque canent insignes et hostibus simul suisque monstrati. Omnium penes hos initia pugnarum; haec prima semper acies, visu nova; нам не нужно идти в ногу со временем, чтобы сделать это. Nulli domus aut ager aut aliqua cura: prout ad quemque venere, aluntur, prodigi Alieni, contemptores sui, donec exsanguis senectus tam durae virtuti impares faciat. 31. Обычай, распространенный среди других немецких народов лишь немногими, отличавшимися большей смелостью, чем остальные, принят среди каттов по общему согласию. С достижения совершеннолетия они отращивают волосы и бороду и не снимают этот обетный знак, символ доблести, пока не убьют врага. Над кровью и добычей они открывают лица и провозглашают, что наконец-то заплатили долг существования и доказали свою достойность своей страны и родителей. Трусливые и женоподобные продолжают носить свой убогий облик. Самые храбрые из них также носят железное кольцо (знак позора в этом народе) как своего рода цепь, пока не освободятся от него, убив врага. Многие катты принимают этот знак и отращивают седые волосы под ним, становясь заметными как для врагов, так и для друзей. Именно с их помощью в каждом сражении начинается атака: они составляют передовую линию, представляя собой новое зрелище ужаса. Даже в мирное время они не смягчают суровости своего облика. У них нет дома, земли или домашних забот: их содержат те, кого они посещают, щедро используя чужое имущество, не обращая внимания на своё собственное; до тех пор, пока слабость старости не сделает их неспособными к столь строгому пребыванию в воинской доблести. [32] Proximi Chattis certum iam alveo Rhenum, quique terminus esse sufficiat, Usipi ac Tencteri colunt. Tencteri super solitum bellorum decus equestris disciplinae arte praecellunt; nec maior apud Chattos peditum laus quam Tencteris equitum. Sic institute maiores; задний имитационтур. Привет lusus infantium, haec iuvenum aemulatio: настойчивые чувства. Inter familiam et penates et iura Successionum equi Traduntur: excipit filius, non ut cetera, maximus natu, sed proutferox bello et melior. 32. Рядом с Катти, на берегах Рейна, где, теперь обосновавшись в его русле, он стал достаточной границей, живут Усипии и Тенктеры. Последние, помимо обычной военной репутации, славятся дисциплиной своей конницы; и пехота Катти не ценится выше, чем конница Тенктеров. Их предки основали её, и потомки подражают им. Наездничество — это спорт их детей, предмет подражания для их юности и упражнение, которым они занимаются до глубокой старости. Лошади передаются по наследству вместе с домашними животными, домашними богами и правами наследования: однако, в отличие от других вещей, они достаются не старшему сыну, а самому храброму и воинственному. [33] Iuxta Tencteros Bructeri olim arerebant: nunc Chamavos et Angrivarios inmigrasse Narratur, pulsis Bructeris ac penitus excisis vicinarum consensu nationalum, seu superbiae odio seu praedae dulcedine seu Favore quodam erga nos deorum; нам не зрелищно, если бы они были инвидерами. Super sexaginta milia nonarmis telisque Romanis, sed, quod greatius est, oblectationi oculisque ceciderunt. Maneat, quaeso, duretque gentibus, si non amor nostri, at certe odium sui, quando Urentibus Empire Fatis Nihil Iam Praestare Fortuna Maius Potest Quam Hostium Discordiam. 33. Ранее к Тенктерам граничили Бруктеры; но теперь ходят слухи, что Хамави и Ангривари, переселившись в их страну, изгнали и полностью истребили их с согласия соседних народов, вызванного либо ненавистью к их высокомерию, либо любовью к грабежу, либо благосклонностью богов к римлянам. Ибо они даже порадовали нас зрелищем битвы, в которой было убито более шестидесяти тысяч германцев, не римским оружием, а, что еще более грандиозно, взаимной враждой, как бы ради нашего удовольствия и развлечения. Пусть народы сохранят и увековечат, если не привязанность к нам, то хотя бы вражду друг с другом! Ибо, пока судьба империи так важна, судьба не может принести нам большей пользы, чем раздоры наших врагов. [34] Angrivarios et Chamavos a tergo Dulgubnii et Chasuarii cludunt, aliaeque gentes haud perinde memoratae, a fronte Frisii excipiunt. Maioribus minoribusque Frisiis vocabulum est ex modo virium. Utraeque nationales usque ad Oceanum Rheno praetexuntur, ambiuntque inmensos insuper lacus et Romanis classibus navigatos. Ipsum quin etiam Oceanum illa temptavimus: et superesse adhuc Herculis columnsas fama vulgavit, sive adiit Hercules, seu quidquid ubique Magnificum est, in claritatem eius Referre Consensimus. Nec defuit audentia Druso Germanico, он обститил Океана в se simul atque in Herculem inquiri. Mox nemo temptavit, Santusque Ac Reverentius visum de actis deorum credere quam scire. 34. По соседству с Ангривариями и Хамави, позади них, лежат Дульгибины, Хазавры и другие менее известные народы. Впереди идут Фризии, которых называют Большими и Малыми в силу их пропорциональной мощи. Поселения обоих народов простираются вдоль берега Рейна до океана и включают в себя, помимо прочего, обширные озера, по которым курсировали римские флоты. Мы даже исследовали сам океан на той стороне; и известно, что колонны Геракла до сих пор сохранились на этом побережье; то ли Геракл когда-либо действительно там находился, то ли все великое и величественное, что где бы то ни было, по общему мнению, приписывается его знаменитому имени. Попытка Друза Германика сделать открытия в этих местах была достаточно смелой; но океан препятствовал любым дальнейшим исследованиям себя и Геракла. Через некоторое время никто не возобновил попытку; и считалось более благочестивым и почтительным верить в действия богов, чем исследовать их. [35] Hactenus in occidentem Germaniam novimus; в септентрионе ingenti flexu redit. Ac primo statim Chaucorum gens, quamquam incipiat a Frisiis ac partemlitoris occupet, omnium quas exposui gentium Lateribus obtenditur, donec in Chattos usque sinuetur. Tam inmensum terrarum spatium non tenent tantum Chauci, sed et implent, populus inter Germanos nobilissimus, quique Magnitudinem suam malit iustitia tueri. Sine cupididate, sine impotentia, quieti secretique nulla provocant bella, nullis raptibus aut latrociniis populantur. Id praecipuum virtutis ac virium аргументум est, quod, ut Superiores agant, not per iniurias adsequuntur; Prompta Tamen omnibus Arma AC, si res poscat, exercitus, plurimum virorum equorumque; et quiescentibus eadem fama. 35. До сих пор мы прослеживали западную часть Германии. Оттуда она обширно простирается на север, и первым появляется страна хауков, которая, хотя и начинается непосредственно от Фризии и занимает часть морского побережья, тем не менее, простирается настолько, что граничит со всеми упомянутыми ранее народами, пока не огибает их, соприкасаясь с территориями каттов. Эта огромная территория не только принадлежит хаукам, но и населена ими; народом благороднейшим из немцев, который предпочитает сохранять свое величие справедливостью, а не насилием. Без амбиций, без необузданных желаний, спокойные и уединенные, они не провоцируют войн, не совершают грабежа и хищнических действий; и главным доказательством их силы и храбрости является то, что их превосходство не было приобретено несправедливым путем. Тем не менее, у всех есть оружие наготове; и, если необходимо, армия быстро собирается: ибо у них много людей и лошадей, и они сохраняют свою военную репутацию даже в бездействии. [36] In Latere Chaucorum Chattorumque Cherusci nimiam ac marcentem diu pestem inlacessiti nutrierunt: idque iucundius quam tutius fuit, quia inter impotentes et validos falso quiescas: ubi manu agitur,скромность ac probitas nomina Superioris Sunt. Ita qui olim boni aequique Cherusci, nunc inertes ac stulti vocantur: Chattis victoribus fortuna in sapientiam cessit. Tracti Ruina Cheruscorum et Fosi, contermina gens. Adversarum rerum ex aequo socii sunt, cum in secundis smalles fuissent. 36. На границе с племенами хауци и катти находятся херуски, которые, за неимением врагов, долгое время лелеяли слишком прочный и ослабляющий мир: состояние скорее лестное, чем безопасное, поскольку покой, которым они наслаждались среди амбициозных и могущественных соседей, был коварен; и когда в ход шла речь о мече, победители присваивали себе имена умеренности и честности. Таким образом, херуски, которые прежде носили титулы справедливых и честных, теперь обвиняются в трусости и безрассудстве; а удача катти, которые их покорили, переросла в мудрость. Гибель херусков повлекла за собой гибель фоси, соседнего племени, равноправных участников их бедствия, хотя они и пользовались меньшей долей их процветания. [37] Eundem Germaniae sinum proximi Oceano Cimbri tenent, parva nunc civitas, sed gloria ingens. Veterisque Famae lata Vestigia Manent, utraque ripa castra ac spatia, quorum ambitu nunc quoque metiaris molem manusque gentis et tam magni exitus fidem. Sescentesimum et Quadragesimum annum urbs nostra agebat, cum primum Cimbrorum Audita Sunt Arma, Caecilio Metello et Papirio Carbone consulibus. Ex quo si ad alterum Imperialis Traiani Consulatum Computemus, ducenti Ferme et Decem Anni Colliguntur: Tam diu Germania vincitur. Medio tam longi aevi spatio multa in vicem Damna. Non Samnis, not Poeni, non Hispaniae Galliaeve, ne Parthi quidem saepius admonuere: quippe regno Arsacis acrior est Germanorum libertas. Quid enim aliud nobis quam caedem Crassi, amisso et ipse Pacoro, infra Ventidium deiectus Oriens obiecerit? В Germani Carbone et Cassio et Scauro Aurelio et Servilio Caepione Gnaeoque Mallio fusis vel captis quinque simul consularis exercitus populo Romano, Varum trisque cum eo legiones etiam Caesari abstulerunt; nec impune К. Марий в Италии, божество Юлий в Галлии, Друз ак Нерон и Германик in suis eos sedibus perculerunt. Mox ingentes Gai Caesaris minae in ludibrium versae. Inde otium, Donec Causee Discordiae Nostrae et Civilium Armum Expugnatis Legionum Hibernis etiam Gallias Adfectavere; ac rursus inde pulsi proximis temporibus Triumphati magis quam victi sunt. 37. В той же части Германии, граничащей с океаном, живут кимвры; сейчас это небольшое государство, но оно славится своей мощью. От их былого величия до сих пор сохранились обширные следы в виде лагерей и линий на обоих берегах, по которым до сих пор можно подсчитать численность и силу нации, и можно с уверенностью сказать, что у них была такая огромная армия. Впервые о гербе кимвров стало известно в 640-м году Римской империи, во времена консульства Цецилия Метелла и Папирия Карба; от этой эпохи до второго консульства императора Траяна прошло почти 210 лет. Так долго Германия противостояла оружию Рима. За этот долгий период было нанесено множество взаимных ран. Ни самниты, ни карфагеняне, ни Испания, ни Галлия, ни Парфия не вызывали столь частых тревог; ибо свобода германцев сильнее монархии арсакидов. Чем может похвастаться Восток, потерявший Пакора и потерпевший поражение от Вентидия, кроме резни Красса? Но германцы, разгромив или взяв в плен Карбо, Кассия, Скарва Аврелия, Сервилия Цепиона и Кнея Манлия, лишили римский народ пяти консульских армий; а затем отобрали у самого Августа Вара с тремя легионами. И Гай Марий в Италии, и обожествленный Юлий в Галлии, и Друз, Нерон, и Германик в своей стране не потерпели тогда поражения без потерь. Последовавшие за этим мощные угрозы Калигулы закончились насмешками. Затем наступило спокойствие; пока, воспользовавшись нашими раздорами и гражданскими войнами, они не вынудили легионы покинуть зимние квартиры и даже не стали претендовать на владение Галлией; а затем, снова изгнанные оттуда, в последние времена они скорее одержали победу, чем были побеждены. [38] Nunc de Suebis dicendum est, quorum non una, ut Chattorum Tencterorumve, gens; maiorem enim Germaniae partem obtinent, propriis adhuc nationalibus nominibusque Discreti, quamquam in commune Suebi vocentur. Insigne gentis obliquare crinem nodoque substringere: sic Suebi a ceteris Germanis, sic Sueborum ingenui a servis separantur. In aliis gentibus seu cognatione aliqua Sueborum seu, quod saepe accidit, imitatione, rarum ettra iuventae spatium; apud Suebos usque ad canitiem horrentem capillum Retro Sequuntur. Ac saepe in ipso vertice religatur; principes et ornatiorem habent. Ea cura formae, sed innoxia; neque enim ut ament amenturve, in altitudinem quandam eterrorem adituri bella compti, ut hostium oculis, Armantur. 38. Теперь нам нужно поговорить о свевах; они не составляют единого государства, как катты или тенкеры, а занимают большую часть Германии и до сих пор разделены на различные народы и группы, хотя все слышат общее название «свевы». Характерной чертой этого народа является то, что они зачесывают волосы набок и завязывают их узлом под затылком. По этому признаку свевы отличаются от остальных немцев, а свободные свевы — от рабов. Среди других народов этот способ, либо из-за родственных связей со свевами, либо из-за обычной склонности к подражанию, иногда используется, но редко и только в юном возрасте. Свевы, даже в седом возрасте, продолжают отращивать волосы жестко назад, и часто они собраны на самой макушке. Вожди ухаживают за ними с еще большей тщательностью: и в этом отношении они изучают украшения, хотя и не унизительного характера. Ибо их цель — не заниматься любовью и не вдохновлять на нее; Они таким образом украшают себя, отправляясь на войну, чтобы казаться выше и страшнее; и одеваются так, чтобы произвести впечатление на своих врагов. [39] Vetustissimos se nobilissimosque Sueborum Semnones memorant; fides antiquitatis религиозной фирмы. Stato tempore in silvam auguriis patrum et prisca formidine Sacram omnes eiusdem sanguinis populi legationibus coeunt caesoque publice homine Celebrant barbari ritus horrenda primordia. Est et alia luco reverentia: nemo nisi vinculo ligatus ingreditur, utminor et potestatem numinis prae seferens. Si forte prolapsus est, attolli et insurgere haud licitum: per humum evolvuntur. Eoque omnis superstitio respicit, tamquam inde initia gentis, ibi regnator omnium deus, cetera subiecta atque parentia. Adicit auctoritatem fortuna Semnonum: centum pagi iis Housingantur Magnoque Corpore efficitur ut se Sueborum caput credant. 39. Семноны утверждают, что являются древнейшими и благороднейшими из свевов; и их притязания подтверждаются религией. В установленное время все люди одного рода собираются через своих представителей в лесу, освященном преданиями их предков и древним ужасом, и там публичным закланием человека отмечают ужасное происхождение своих варварских обрядов. К роще проявляется иное почтение. Никто не входит в нее, не будучи связанным цепью, как признание своей низшей природы и могущества божества, обитающего там. Если он случайно упадет, ему не позволено подниматься или вставать; они катаются по земле. Весь их суеверие имеет такой смысл: что именно отсюда происходит народ; что здесь находится обитель Божества, Правителя всего, и что все остальное подчинено ему. Эти мнения получают дополнительный авторитет благодаря власти семнонов, которые населяют сто кантонов и, будучи многочисленным собранием свевов, считают себя их главами. [40] Contra Langobardos paucitas nobilitat: plurimis ac валентиссимис националибус чинкти не для погребения, sed proeliis ac periclitando tuti sunt. Reudigni deinde et Aviones et Anglii et Varini et Eudoses et Suardones et Nuithones fluminibus aut silvis muniuntur. Nec quicquam notabile in Singulis, nisi quod в коммуне Нертум, id est Terram matrem, colunt eamque intervenire rebus hominum, invehi populis ariantur. Est in insula Oceani castum nemus, dicatumque in eo vehiculum, Veste contectum; attingere uni sacerdoti concessum. Является ли adesse penetrali deam intellegit vectamque bubus feminis multa cum veneratione prosequitur. Laeti tunc dies, festa loca, quaecumque adventu hospitioque dignatur. Non bella ineunt, non Arma sumunt; clausum omne железо; pax et quies tunc tantum nota, tunc tantum amata, donec idem sacerdos satiatam разговоре смертный deam templo reddat. Mox vehiculum et Vetes et, si credere velis, numen ipsum secreto lacu abluitur. Служите министру, quos statim idem lacus haurit. Arcanus hinc Terror Santaque Ignorantia, quid sit Illud, quod tantum perituri vident. 40. Лангобарди, с другой стороны, облагорожены малочисленностью; поскольку, хотя их окружают многие могущественные народы, они черпают безопасность не из подобострастия, а из своей воинственности. Соседние Реудигни, а также Авионы, Англи, Варины, Эудосы, Суардоны и Нуитоны защищены реками или лесами. Ничего примечательного ни в одном из них не происходит, за исключением того, что они объединяются в поклонении Герте, или Матери-Земле, и считают, что она вмешивается в дела людей и посещает различные народы. На острове посреди океана стоит священная и нетронутая роща, в которой находится освященная колесница, покрытая покрывалом, к которой разрешено прикасаться только жрецу. Он ощущает вхождение богини в это тайное место и с глубоким почтением сопровождает колесницу, запряженную коровами. В это время года царит радость; И каждое место, которое богиня соизволит посетить, становится местом праздника. Войны не ведутся; оружие не трогается; и всякое вражеское оружие спрятано. Мир известен только за границей и внутри страны; мир любим только там; пока, наконец, тот же жрец не возвращает богиню, насытившуюся смертными объятиями, в её храм. Колесница со своим занавесом и, если можно так сказать, сама богиня затем совершают омовение в тайном озере. Эту процедуру выполняют рабы, которых это же озеро мгновенно поглощает. Отсюда исходит таинственный ужас; и святое неведение о том, что это может быть, которое видят только те, кто вот-вот погибнет. Эта часть племени Свеев простирается до самых отдалённых уголков Германии. [41] Et haec quidem pars Sueborum in secretiora Germaniae porrigitur. Propior, ut, quo modo paulo ante Rhenum, sic nunc Danuvium sequar, Hermundurorum civitas, fida Romanis; eoque solis Germanorum не в ripa commercium, sed penitus atque в splendidissima Raetiae provinciaecolonia. Passim et sine custode transeunt; и при прочих равных условиях gentibus Arma Modo Castraque Nostra ostendamus, его domos Villasque Patefecimus Non Concupiscentibus. У Hermunduris Albis oritur — flumen inclutum et notum olim; nunc tantum Auditur. 41. Если мы теперь проследуем русло Дуная, как прежде следовали по Рейну, то сначала встретим гермундуров; народ, верный римлянам, и по этой причине единственные германцы, которым разрешена торговля не только на берегу, но и на нашей территории, а также в процветающей колонии, основанной в провинции Реция. Они свободно проходят и возвращаются, не встречая охраны; и в то время как мы демонстрируем другим народам только наше оружие и лагеря, им мы открываем наши дома и загородные поместья, которые они видят, не желая завидовать. В стране гермундуров берет начало Эльба; река, некогда прославленная и известная среди нас, теперь известная лишь по названию. [42] Iuxta Hermunduros Naristi ac deinde Marcomani et Quadi agunt. Praecipua Marcomanorum gloria viresque, atque ipsa etiam sedes pulsis olim Boiis virtute parta. Нек Наристи Quadive дегенерант. Eaque Germaniae velut frons est, quatenus Danuvio peragitur. Marcomanis Quadisque usque ad nostram memoriam reges mansere ex gente ipsorum, nobile Marobodui et Tudri genus: iam et externos patiuntur, sed vis et potentia regibus ex auctoritate Romana. Raro Armis Nostris, saepius pecunia iuvantur, нек минус валент. 42. Рядом с гермундурами находятся нариски, а за ними — маркоманны и квады. Из них маркоманны — самые могущественные и прославленные; они даже приобрели страну, в которой живут, благодаря своей доблести в изгнании боев. Нариски и квады не уступают им в храбрости; это, так сказать, авангард Германии, насколько это возможно, в пределах Дуная. На нашей памяти маркоманны и квады управлялись царями своего народа, из благородного рода Маробода и Тудра. Теперь они подчиняются даже иностранцам; но вся власть их царей зависит от авторитета римлян. Мы редко помогаем им оружием, но часто деньгами; и от этого они не становятся менее могущественными. [43] Retro Marsigni, Cotini, Osi, Buri terga Marcomanorum Quadorumque claudunt. E quibus Marsigni et Buri проповедуют культовые свебские проповеди: Cotinos Gallica, Osos Pannonica lingua coarguit non esse Germanos, et quod tributa patiuntur. Partem tributorum Sarmatae, partem Quadi ut Alienigenis Imponunt: Cotini, quo magis pudeat, et Ferrum effodiunt. Omnesque hi populi pauca Campestrium, ceterum saltus et vertices montium iugumque insederunt. Dirimit enim scinditque Suebiam continuum montium iugum, ultra quod plurimae gentes agunt, ex quibus latissime patet Lygiorum nomen in plures civitates diffusum. Достаточно Valentissimas nominasse, Harios, Helveconas, Manimos, Helisios, Nahanarvalos. Апуд Наханарвалос антикварная религияис лукус остендитур. Praesidet sacerdos muliebri ornatu, sed deos интерпретация Романы Касторем Поллукемке мемориал. Ea vis numini, nomen Alcis. Nulla simulacra, nullum peregrinae superstitionis рудимент; ut fratres tamen, ut iuvenes venerantur. Ceterum Harii super vires, quibus enumeratos paulo ante populos antecedunt, перемирия insitaeferitati arte ac tempore lenocinantur: nigra scuta,tincta corpora; atras ad proelia noctes legunt ipsaque formidine atque umbraferalis exercitus termerem inferunt, nullo hostium sustinente novum ac velut infernum adspectum; нам прими в omnibus proeliis oculi vincuntur. 43. За ними следуют марсиньи, готины, оси и буррии, которые замыкают тыл маркоманнов и квадов. Из них марсиньи и буррии по языку и одежде напоминают свевов. Готины и оси доказывают, что они не германцы; первые — тем, что используют галльский язык, вторые — паннонский; и оба — тем, что соглашаются платить дань, которая взимается с них, как с иностранцев, частично сарматами, частично квадами. Готины, к их дополнительному позору, работают на железных рудниках. Все эти народы населяют лишь небольшую часть шампанских земель; их поселения расположены главным образом среди лесов, а также на склонах и вершинах гор; ибо непрерывный горный хребет отделяет свевов от различных более отдаленных племен. Из них лигийцы являются наиболее распространенными и распространяют свое название через несколько общин. Достаточно будет назвать самых могущественных из них — Арии, Гельвеконы, Маними, Элизии и Нахарвали. В стране последних находится роща, посвященная древним религиозным обрядам. Над ними правит жрец, одетый в женскую одежду; но, согласно римской интерпретации, богами, которым там поклоняются, являются Кастор и Поллукс. Их атрибуты одинаковы; их имя — Алкис. В их культе нет изображений или следов чужеземных суеверий; но их почитают как юношей и братьев. Арии, свирепые сверх всякой меры по сравнению с другими перечисленными народами, усиливают свою природную свирепость искусственными средствами. Их щиты черные; их тела раскрашены; они выбирают самые темные ночи для нападения; и внушают ужас погребальной мрачностью своих черных повязок — ни один враг не может выдержать их необычного и, так сказать, адского вида; Поскольку в любом бою первым делом приглушаются глаза. За лигиями находятся готоны, живущие под монархией, несколько более строгой, чем у других германских народов, но не до такой степени, чтобы это было несовместимо со свободой. Рядом с ними расположены руги и лемовии, находящиеся на морском побережье — все эти племена отличаются круглыми щитами, короткими мечами и подчинением царской власти. [44] Trans Lygios Gotones regnantur, paulo iam adductius quam ceterae Germanorum gentes, nondum tamen supra libertatem. Protinus deinde ab Oceano Rugii et Lemovii; omniumque harum gentium insigne rotunda scuta, brevesglaii et erga reges obsequium. Suionum hinc civitates ipso в Oceano praeter viros Armaque Classibus валентный. Forma navium eo отличается от других, quod utrimque prora paratam semper adpulsui frontem agit. Nec velis ministrantur nec remos in ordinem Lateribus adiungunt: solutum, ut in quibusdam fluminum, et mutabile, ut res poscit, hinc vel illinc remigium. Est apud illos et opibus honos, eoque unus imperitat, nullis iamExceptionibus, non precario iure parendi. Nec Arma, ut apud ceteros Germanos, in promiscuo, sed clausa sub custode, et quidem servo, quia subitos hostium incursus prohibet Oceanus, otiosae porro Armatorum manus facile lasciviunt. Enimvero neque nobilem neque ingenuum, ne libertinum quidem Armis Praeponere Regia utilitas est. 44. Далее следуют общины суионцев, расположенные прямо на берегу океана, которые, помимо силы в людях и оружии, также обладают военно-морским флотом. Форма их судов отличается от наших наличием носа на каждом конце, благодаря чему они всегда готовы к наступлению. Они не используют паруса и не имеют регулярных скамеек весел по бокам: они гребут, как это практикуется на некоторых реках, без всякого порядка, иногда на одном борту, иногда на другом, в зависимости от ситуации. Эти люди почитают богатство; по этой причине они подчиняются монархическому правлению без каких-либо ограничений или ненадежных условий верности. Им также не разрешается хранить оружие бесконтрольно, как среди других германских народов: они находятся под опекой хранителя, который, к тому же, является рабом. Предлогом служит то, что океан защищает их от любых внезапных вторжений; а безработные, с оружием в руках, легко становятся распутными. На самом деле, в интересах короля не доверять хранение оружия ни дворянину, ни свободному человеку, ни даже освобожденному рабу. [45] Trans Suionas aliud mare, pigrum ac prope inmotum, quo cingi cludique terrarum orbem hinc fides, quod extremus cadentis iam solis fulgor in ortus edurat adeo clarus, utsidera hebetet; sonum insuper emgentis audiri formasque equorum et radios capitis adpici persuasio adicit. Illuc usque (et fama vera) tantum natura. Ergo iam dextro Suebici Maris Litore Aestiorum gentes adluuntur, quibus ritus habitusque Sueborum, lingua Britannicae propior. Matrem deum venerantur. Insigne superstitionis formas aprorum gestant: id proarmis omniumque tutela securum deaecultorem etiam inter hostis praestat. Rarus Ferri, часто fustium Usus. Frumenta ceterosque fructus Patientius Quam Pro Solita Germanorum Inertia Laborant. Sed et mare scrutantur, ac soli omnium sucinum, quod ipsi glesum vocant, inter vada atque in ipsolitore legunt. Nec quae natura, quaeveatio gignat, ut barbaris, quaesitum compertumve; diu quin etiam inter cetera eiectamenta maris iacebat, donec luxuria nostra dedit nomen. Ипсис в нуле; грубый законник, информэ-профертур, претиумке-мирантес акципиунт. Sucum tamen arborum esse intellegas, quia terrena quaedam atque etiam volucria Animalia plerumque interlucent, quae implicata umore mox durescente materia cluduntur. Fecundiora igitur nemora lucosque sicut Orientis secretis, ubi tura balsamaque sudantur, ita Occidentis insulis terrisque inesse crediderim, quae vicini solis radiis expressa atque liquentia atque liquentia in proximum mare labuntur ac vi tempestatum in adversalitora exundant. Si naturam sucini admoto igni temptes, in modum taedae Accenditur alitque flammam pinguem et olentem; мокс ут в пикем смолеамве лентецит. Suionibus Sitonum gentes continuantur. Cetera similes uno Differentunt, quod femina dominatur; in tantum non modo a libertate sed etiam — раб-дегенерат. 45. За Суйонами находится другое море, медленное и почти застойное, которое, как представляется, окружает и обрамляет весь земной шар, поскольку последний свет заходящего солнца остается таким ярким до самого восхода, что заслоняет звезды. Народные поверья добавляют, что слышен также звук его выхода из океана; и можно увидеть силуэты божеств с лучами, исходящими из его головы. Только до этого места, как справедливо гласит предание, простирается природа. На правом берегу Свевского моря живут племена эстов, чья одежда и обычаи совпадают с обычаем и одеждой свевов, но их язык больше похож на язык британцев. Они поклоняются матери богов; и в качестве символа своего суеверия они носят с собой фигурки диких кабанов. Это служит им вместо доспехов и любой другой защиты: это обеспечивает безопасность почитателя богини даже среди врагов. Их оружие — в основном дубинки, железо используется ими редко. Они выращивают кукурузу и другие плоды земли с большей трудолюбивостью, чем обычно проявляет немецкая лень. Они даже исследуют море; и они единственные, кто собирает янтарь, который они называют «глезе» , и который добывают на мелководье и на берегу. С обычным для варваров равнодушием они не стали выяснять, из какого природного объекта и каким образом он производится. Долгое время он лежал забытым среди прочего, выброшенного морем, пока наша роскошь не дала ему название. Бесполезный для них, они собирают его в необработанном виде, приносят необработанным и удивляются цене, которую получают. Однако, по-видимому, это выделение некоторых деревьев, поскольку сквозь него часто можно увидеть пресмыкающихся и даже крылатых животных, которые, будучи запутанными в нем в жидком состоянии, оказались заключенными внутри него по мере затвердевания. Поэтому я полагаю, что, подобно тому как пышные леса и рощи в укромных уголках Востока источают аромат ладана и бальзама, так же обстоят дела на островах и континентах Запада; под воздействием близлежащих солнечных лучей их жидкие соки падают в подстилающее море, откуда, под действием бурь, выбрасываются на противоположные берега. Если исследовать природу янтаря с помощью огня, он загорается подобно факелу густым и ароматным пламенем и тут же превращается в клейкое вещество, напоминающее смолу или деготь. Различные общины ситонов сменяют общины суионов; с которыми они похожи в других отношениях, но отличаются тем, что подчиняются женскому правлению; настолько они деградировали не только от свободы, но даже от рабства. На этом история Свевии заканчивается. [46] Hic Suebiae finis. Peucinorum Venedorumque et Fennorum nationales Germanis an Sarmatis adcribam dubito, quamquam Peucini, quos quidam Bastarnas vocant, проповедь, культ, sede ac domiciliis ut Germani agunt. Sordes omnium act torpor procerum; conubiis mixtis nonnihil в Sarmatarum habitum foedantur. Venedi multum ex moribus traxerunt; нам quidquid inter Peucinos Fennosque silvarum ac montium erigitur latrociniis pererrant. Hi tamen inter Germanos potius Referuntur, quia et domos figunt et scuta gestant et pedum usu ac pernicitate gaudent: quae omnia diversa Sarmatis sunt in plaustro equoque viventibus. Fennis miraferitas, foeda paupertas: нон арма, нон экви, нон пенаты; victui Herba, Vesitui Pelles, кубильный гумус: Solae in Sagittis Spes, Quas Inopia Ferri ossibus Asperant. Idemque venatus viros pariter ac feminas alit; passim enim comitantur partemque praedae petunt. Nec aliud infantibusferarum imbriumque suffugium quam ut in aliquo ramorum nexu contegantur: huc redeunt iuvenes, hoc senum receptaculum. Sed beatius arbitantur quam ingemere agris, inlaborare domibus, suas Alinasque Fortunas spe metuque versare: securi adversus homines, securi adversus deos rem difficillimam adsecuti sunt, но illis ne voto quidem opus esset. Cetera iam fabulosa: Hellusios et Oxionas ora hominum voltusque, corpora atque artusferarum gerere: quod ego ut incompertum in medio relinquam. 46. Я сомневаюсь, следует ли относить пеуцинов, венедов и феннов к германцам или сарматам; хотя пеуцины, которых некоторые называют бастарнами, похожи на германцев по языку, одежде и жилищам. Все они живут в грязи и лени. Браки их вождей с сарматами унизили их, смешав обычаи этого народа. Венеды многое переняли из этого источника; ибо в своих хищнических походах они захватывают все лесистые и горные районы между пеуцинами и феннами. Однако даже их скорее следует отнести к германцам, поскольку они строят дома, носят щиты и быстро передвигаются пешком; во всех этих аспектах они совершенно отличаются от сарматов, которые проводят время в повозках и верхом на лошадях. Фенны живут в состоянии удивительной дикости и ужасающей нищеты. Они лишены оружия, лошадей и постоянного жилища: их пища — травы, одежда — шкуры, постель — земля. Их единственная зависимость — стрелы, наконечники которых, из-за отсутствия железа, сделаны костяными; охота — это опора как для женщин, так и для мужчин; первые сопровождают вторых в преследовании и претендуют на долю добычи. Они не предоставляют своим младенцам никакого другого укрытия от диких зверей и бурь, кроме как укрытия из скрученных ветвей. Это пристанище юности; это пристанище старости. И всё же даже такой образ жизни, по их мнению, счастливее, чем стоны над плугом, труд на строительстве домов, подчинение своей и чужой судьбы колебаниям надежды и страха. Уверенные в защите от людей, уверенные в защите от богов, они достигли самой сложной точки — им не нужно даже желать. Все наши дальнейшие рассказы перемешаны с баснями; например, что у Хеллусии и Оксионы человеческие лица, а тела и конечности — как у диких зверей. Эти недостоверные сообщения я оставлю без комментариев. DIALOGUS DE ORATORIBUS - Диалог об ораторском искусстве [1] Saepe ex me requiris, Iuste Fabi, cur, cum Priora saecula tot eminentium oratorum ingeniis gloriaque floruerint, nostra potissimum aetas Deserta et laude eloquentiae orbata vix nomen ipsum oratoris retineat; neque enim ita appellamus nisi antiquos, horum autem temporum diserti causidici et advocati et патрони и quidvis potius quam oratores vocantur. Cui percontationi tuae responsere et tam magnae quaestionis pondus excipere, ut aut de ingeniis nostris Male Existimandum [sit], si idem Adsequi Non possumus, aut de iudiciis, si nolumus, vix Hercule auderem, si mihi mea cententia proferenda ac non disertissimorum, ut nostris temporibus, hominum sermo repetendus esset, quos eandem hanc quaestionem pertractantis iuvenis admodum audivi. Ita non ingenio, sed memoria et Recordatione opus est, ut quae a praestantissimis viris et excogitata subtiliter et dicta Graviter Accepi, cum Singuli Diversas [vel easdem] sed вероятностные причины, дум формам sui quisque et animi et ingenii redderent, isdem nunc numeris isdemquerationibus persequar, servato ordine disputationis. Neque enim defuit qui diversam quoque partem susciperet, ac multum vexata et inrisa vetustate nostrorum temporum eloquentiam antiquorum ingeniis anteferret. I. Вы часто спрашивали меня, мой добрый друг Юстус Фабий, как и по каким причинам произошло то, что в древние времена существовала династия великих и блистательных ораторов, а нынешний век, удрученный и лишенный всякой возможности претендовать на похвалу за красноречие, почти не сохранил имени оратора. Этим именем мы теперь отличаем лишь тех, кто процветал в прежние времена. Выдающимся деятелям современности мы даем титулы ораторов, защитников, адвокатов, покровителей – словом, все что угодно, кроме ораторов. Этот вопрос по своей природе деликатен; если мы не можем обратиться к античности, он может поставить под сомнение наш гений, а если не хотим – подвергнуть критике наше суждение. Ответ на столь тонкий вопрос – это больше, чем я осмелился бы дать, если бы полагался исключительно на себя; но так уж получилось, что я могу изложить мысли людей, отличавшихся красноречием, каким оно является в наше время; В начале своей жизни я присутствовал на их беседе на ту самую тему, которая сейчас перед нами. То, что я могу предложить, не будет результатом моих собственных размышлений: это лишь работа памяти; простое изложение того, что прозвучало из уст самых известных ораторов своего времени: группы людей, которые мыслили тонко и выражали свои мысли энергично и точно; каждый, в свою очередь, приводил различные, но вероятные аргументы, временами настаивая на одном и том же, и в ходе дискуссии сохранял свой собственный характер и особый склад ума. То, что они говорили по этому поводу, я изложу, насколько это возможно, в стиле и манере каждого оратора, всегда соблюдая упорядоченный ход и порядок дискуссии. Это была, безусловно, полемика, где ораторы нашего времени не нуждались в защитнике, который бы рьяно отстаивал их дело и, после достаточно свободного и даже презрительного обращения с древностью, отдали первенство в красноречии современным деятелям. [2] Nam postero die quam Curiatius Maternus Catonem recitaverat, cum offendisse potentium animos diceretur, tamquam in eo tragoediae аргументо sui oblitus tantum Catonem cogitasset, eaque de re per urbem frequens sermo haberetur, venerunt ad eum Marcus Aper et Iulius Secundus, celeberrima tum ingenia fori nostri, quos ego utrosque non modo in iudiciis studiose audiebam, sed domi quoque et in publico adsectabar mira studiorum cupiditate et quodam ardore iuvenili, ut fabulas quoque eorum et disputationes et arcana semotae dictionis penitus exciperem, quamvis maligne plerique опинарентур, nec Secundo Promptum esse Sermonem et Aprum ingenio potius et vi naturae quamstitutione et litteris famam eloquentiae consecutum. Nam et Secundo purus et pressus et, in Quantum Satis Erat, Profluens Sermo Non Defuit, et Aper omni Eruditione Imbutus Contemnebat Potius Litteras Quam Nesciebat, Tamquam Maiorem Industriae et Laboris Gloriam Haveturus, Si Ingenium eius nullis Alienarum artium adminiculis inniti videretur. II. Куриатий Матерн публично прочитал свою трагедию о Катоне. На следующий день распространился слух, что произведение вызвало негодование у власть имущих. Говорили, что автор постарался представить своего любимого персонажа в самых ярких красках, стремясь к славе своего героя, но не заботясь о себе. Это вскоре стало темой публичных дискуссий. Матерна посетили Марк Апер и Юлий Секунд, оба гениальные люди и первые украшения форума. В то время я постоянно общался с этими выдающимися людьми. Я слушал их не только на общественных мероприятиях, но, чувствуя склонность к тем же занятиям, следил за ними со всем пылом юношеского соперничества. Меня пускали на их частные вечеринки; я слушал их дебаты и развлечения во время их светских бесед: я бережно хранил их остроумие и их взгляды на различные темы, которые они обсуждали в разговоре. Несмотря на их уважение, следует признать, что они не избежали злобной критики. Секунду возражали, что он не владел словом, не обладал плавностью речи; а Аперу — что своей славой он обязан не искусству или литературе, а природным способностям сильного ума. Правда в том, что стиль первого отличался чистотой: лаконичный, но в то же время свободный и содержательный; а второй был достаточно сведущ во всех областях общей эрудиции. О нем можно было бы сказать, что он презирал литературу, а не нуждался в ней. Возможно, он считал, что, пренебрегая помощью литературы и черпая все из собственных средств, его слава будет стоять на более прочном фундаменте. [3] Igitur ut Intravimus Cubiculum Materni, sedentem ipsum[que], quem pridie recitaverat librum, inter manus habentem deprehendimus. Tum Secundus «nihilne te» допросил: «Materne, fabulae malignorum terrent, quo minus offensas Catonis tui ames? Tum ille «leges» inquit «quid Maternus sibi debuerit, et adgnosces quae audisti. Quod si qua omisit Cato, sequenti recitatione Thyestes dicet; hanc enim tragoediam disposui iam et Intra me ipse formavi. Atque ideo maturare libri huius editionem festino, ut dimissa Priore cura novae cogitationi toto pectore incumbam». «Adeo te tragoediae istae not satiant», inquit Aper, «quo minus omissis orationum et causarum studiis omne tempus modo circa Medeam, ecce nunc circa Thyestem consumas, cum te tot amicorum causae, totcoloniarum et municipiorum clientelae in forum vocent, quibus vix» suffeceris, etiam si non novum tibi ipse negotium importasses, [ut] Domitium et Catonem, id est nostras quoque historias et Romana nomina Graeculorum fabulis adgregares». III. Мы вместе отправились к Матерну. Войдя в его кабинет, мы застали его с трагедией, которую он читал накануне, лежащей перед ним. Секунд начал: «И неужели вас так мало волнует осуждение злобных критиков, что вы продолжаете лелеять трагедию, которая вызвала столько оскорблений? Возможно, вы перерабатываете произведение и, после сокращения некоторых отрывков, намереваетесь выпустить в свет своего Катона, не скажу, что улучшенного, но, безусловно, менее отвратительного. Вот поэма, — сказал Матерн; — вы можете, если сочтете нужным, прочитать ее со всеми ее недостатками. Если Катон что-то упустил, то Тиест при моем следующем чтении исправит все недостатки. Я сочинил басню-трагедию на эту тему: план теплится в моем воображении, и, чтобы я мог посвятить ему все свое время, я сейчас очень хочу отправить издание Катона». Маркус Апер вмешался: «Неужели вы настолько увлечены своей драматической музой, что отказываетесь от своего ораторского мастерства и почестей своей профессии, чтобы пожертвовать своим временем, которое, как мне кажется, вы уделяли Медее, а теперь — Тиесту? Ваши друзья тем временем ждут вашей поддержки; колонии взывают к вам на помощь, а города приглашают вас в суд. И, конечно же, вес стольких дел можно считать достаточным и без этой новой заботы, навязанной вам Домицием или Катоном. И неужели вы должны так тратить все свое время, вечно развлекаясь сценами вымышленных бедствий и все еще трудясь над тем, чтобы добавить к греческим басням события и персонажей римской истории?» [4] Et Maternus: "perturbarer hac tua severitate, nisi frequens et assidua nobis contentio iam prope in consuetudinem vertisset. Nam nec tu agitare et insequi поэтас intermittis, et ego, cui desidiam advocacyum obicis, cotidianum hoc patrocinium defendae adversus te поэтические упражнения. Quo laetor magis oblatum nobis iudicem, qui me vel in futurum vetet vs facere, vel, quod iam pridem opto, sua quoque auctoritate compellat, ut omissis forensium causarum angustiis, in quibus mihi satis superque sudatum est, Sanciorem Illam et augustiorem eloquentiam colam». IV. Резкость этого упрека, ответил Матерн, возможно, смутила бы меня, если бы, благодаря частому повторению, он не утратил своей остроты. Разногласия по этому вопросу стали для нас обоих привычными. Поэзия, кажется, не ожидает пощады: вы ведете непрестанную войну против последователей этого приятного искусства; а я, обвиняемый в предательстве своих клиентов, каждый день должен защищать дело поэзии. Но теперь у нас есть прекрасная возможность, и я с удовольствием ею пользуюсь, поскольку присутствует человек, способный решить между нами вопрос; судья, который либо запретит мне писать стихи, либо, как я скорее надеюсь, своим авторитетом побудит меня навсегда отказаться от сурового занятия судебным делом (в котором я не раз испытал немало тягот), чтобы в будущем у меня было время для развития возвышенного и священного красноречия трагической музы. [5] «Ego vero» inquit Secundus, «antequam me iudicem Aper recuset, faciam quod probi et moderati iudices solent, ut in iis cognitionibus [se] извините, in quibus манифестум est alteram apud eos partem gratia praevalere. Quis enim nescit neminem mihi coniunctiorem esse et usu amicitiae et assiduitate contubernii quam Saleium Bassum, cumOptimum virum tum absolutissimum поэтам? "Securus sit" inquit Aper "et Saleius Bassus et quisquis alius studium Poeticae et carminum gloriam fovet, cum causas agere non possit. Ego enim, quatenus arbitumlitis huius [inveniri], non patiar Maternum societate plurium Defense, sed ipsum solum apud [omnes] arguam, quod natus ad eloquentiam virilem et oratoriam, qua parere simul et tueri amicitias, adciscere necessitudines, complecti provincias possit, omittit studium, quo non aliud in civitate nostra vel ad utilitatem fructuosius [vel ad voluptatem dulcius] vel ad dignitatem amplius vel ad город фамам pulchrius vel ad totius imperii atque omnium gentium notitiam inlustrius excogitari potest. Nam si ad utilitatem vitae omnia consilia factaque nostra derigenda sunt, quid est tutius quam eam exercere artem, qua semper Armatus praesidium amicis, opem Alienis, Salutem Periclitantibus, invidis vero et inimicis Metum et Terrorem ultro Feras, ipse securus et velut quadam perpetua potentia ac потестат Мунитус? cuius vis et utilitas rebus prospere fluentibus aliorum perfugio et tutela intellegitur: sin proprium periculum increpuit, non hercule lorica et Gladius in aciefirmius munimentum quam reo et periclitanti eloquentia, praesidium simul act telum, quo propugnare pariter et incessere sive in iudicio sive in senatusive apud principem possis. Quid aliud infestis patribus nuper Eprius Marcellus quam eloquentiam suam opposuit? Qua accinctus et minax disertam quidem, sed inexercitatam et eius modi certaminumrudem Helvidii sapientiam elusit. plura de utilitate non dico, cui parti minime contra dicturum Maternum meum arbitor. В. Секунд хотел, чтобы его выслушали: «Я знаю, — сказал он, — что Апер может отказать мне в качестве арбитра. Прежде чем он изложит свои возражения, позвольте мне последовать примеру всех справедливых и честных судей, которые в отдельных случаях, когда испытывают пристрастие к одной из спорящих сторон, желают освободиться от слушания дела. Дружба и привычные отношения, которые я всегда поддерживал с Салеем Бассом, этим превосходным человеком и не менее превосходным поэтом, хорошо известны: и позвольте мне добавить, что если поэзию нужно привлечь к ответственности, я не знаю клиента, который мог бы предложить такие щедрые взятки». «Мое дело, — ответил Апер, — не с Салеем Бассом: пусть он и все ему подобные, кто, не имея талантов к адвокатуре, посвящают свое время музам, занимаются своим любимым развлечением без перерыва. Но Матернус не следует думать, что он сбежит из толпы». Я выделяю его из числа остальных, и поскольку мы сейчас перед компетентным судьей, я призываю его ответить, как так получилось, что человек с его талантами, созданный природой для достижения вершин мужского красноречия, может думать об отказе от профессии, которая не только способствует умножению дружеских связей, но и укрепляет их репутацией: профессии, которая позволяет нам завоевывать уважение чужеземных народов и (если мы заботимся о собственных интересах) открывает путь к первым почестям государства; профессии, которая, помимо славы, которую она дает в стенах Рима, распространяет славное имя по всей обширной территории империи. Если мудрость состоит в том, чтобы сделать украшение и счастье жизни целью наших действий, что может быть более целесообразным, чем овладеть искусством, благодаря которому мы можем защищать своих друзей; защищать дело чужеземцев; и помогать нуждающимся? И это еще не все: выдающийся оратор внушает ужас своим врагам: зависть и злоба трепещут, ненавидя его. Уверенный в своих силах, он знает, как отразить любую опасность. Его собственный гений — его защита; вечная стража, которая наблюдает за ним; непобедимая сила, которая защищает его от врагов. В спокойные периоды жизни истинное польза ораторского искусства заключается в помощи, которую оно оказывает нашим согражданам. Тогда мы видим триумф красноречия. Имейте основания для беспокойства, ведь меч и нагрудник — не лучшая защита в пылу битвы. Это одновременно и щит, чтобы прикрыть себя, и оружие, чтобы размахивать им против врага. Вооружившись этим, вы можете смело предстать перед судами, в сенате и даже в присутствии князя. Недавно мы видели, как Эприй Марцелл предстал перед отцами церкви: в тот момент, когда умы всего собрания были охвачены ненавистью к нему, чему он мог противостоять ярости своих врагов, кроме как тому острому красноречию, которым он обладал в столь выдающейся степени? Сдержанный и внушающий ужас своим врагам, он был более чем достойным соперником Гельвидию Приску; человеку, несомненно, непревзойденной мудрости, но без той красноречивости, которая рождается с практикой, и того мастерства в аргументации, которое необходимо для ведения публичных дебатов. В этом и заключается преимущество ораторского искусства: подробно останавливаться на этом было бы излишним. Мой друг Матерн не станет спорить с этим. [6] Ad voluptatem oratoriae eloquentiae transeo, cuius iucunditas non uno aliquo momento, sed omnibus prope diebus ac prope omnibus horis contingit. Quid enim dulcius libero et ingenuo animo et ad voluptates fairas nato quam videre Plenam Semper et Frequencyem domum suam concursu splendidissimorum hominum? idque scire non pecuniae, non orbitati, non officii alicuius Administrationi, sed sibi ipsi dari? ipsos quin immo orbos et locupletes et potentis venire plerumque ad iuvenem et pauperem, ut aut sua aut amicorum Discrimina commendent. ullane tanta ingentium opum ac magnae potentiae voluptas quam spectare homines veteres et senes et totius orbis gratia subnixos in summa rerum omnium richia contentis, id quodOptimum sit se non habere? Я верю, что togatorum comitatus et egressus! Quae in publico виды! Quae in iudiciis veneratio! Quod Illud Gaudium Consurgendi Adsistendique Inter Tacentis et in Unum Conversos! coire populum etcircundi coram et accipere adfectum, quemcumque orator induerit! vulgata dicentium gaudia et imperitorum quoque oculis exposita percenseo: illa secretiora et tantum ipsis orantibus nota maiora sunt. Sive Accuratam Meditatamque profert orationem, est quoddam sicut ipsius dictionis, ita gaudii pondus et Constantia; sive novam et restem curam non sine aliqua trepidatione animi attulerit, ipsa sollicitudo commendat eventum et lenocinatur voluptati. Sed extemporalis audaciae atque ipsius temeritatis vel praecipua iucunditas est; nam [in] ingenio quoque, sicut in agro, quamquam [grata sint quae] diu serantur atque elaborentur, gratiora tamen quae sua sponte nascuntur. VI. Перейду к удовольствию, возникающему от красноречия; удовольствию, которое заключается не в простом ощущении момента, а в переживании всей жизни, повторяющемся каждый день и почти каждый час. Ибо позвольте мне спросить человека с простым и щедрым умом, знающего прелесть изысканных развлечений, что может доставить такое истинное наслаждение, как толпа самых уважаемых людей, собравшихся на его прием? Как это может усилить его удовольствие, когда он понимает, что визит ему наносит не потому, что он богат и нуждается в наследнике или занимает государственную должность, а исключительно как комплимент выдающимся талантам, знак уважения к великому и искусному оратору! Богатые, не имеющие потомства, и люди высокого ранга и власти — его последователи. Хотя он еще молод и, вероятно, лишен состояния, все они соглашаются платить своим приближенным, чтобы заручиться его покровительством или порекомендовать ему своих друзей. В самом роскошном положении, во всем достоинстве и гордости власти, есть ли что-нибудь, что может сравниться с искренним удовлетворением способного адвоката, когда он видит самых выдающихся граждан, людей, уважаемых за свой возраст и процветающих в глазах общественности, но при этом оказывающих свое почтение восходящему гению и, среди богатства и величия, справедливо признающих, что им все еще чего-то не хватает по сравнению со всем своим имуществом? Что скажут о слугах, которые следуют за молодым оратором от зала суда и наблюдают за его движениями к собственному дому? С каким значением он предстает перед толпой! В судах, с каким почтением! Когда он встает, чтобы говорить, аудитория замирает в немом внимании; все взгляды устремлены только на него; толпа окружает его; он — хозяин их страстей; они поддаются влиянию, побуждению, направляются так, как он считает нужным. Это плоды красноречия, хорошо известные всем и ощутимые для каждого обычного наблюдателя. Существуют и другие, более утонченные и сокровенные удовольствия, доступные лишь посвященным. Когда оратор по какому-либо важному случаю произносит хорошо продуманную речь, осознавая суть дела и воодушевленный темой, его грудь наполняется эмоциями, которых он прежде не испытывал. В его радости есть достоинство, соответствующее весу и энергии подготовленного им произведения. Если он вдруг решается вступить в спор, он пугается за себя, но в этом самом страхе смешивается удовольствие, которое преобладает, пока и сама тревога не становится восхитительной. Разум ликует от быстрого проявления своих сил и даже наслаждается своей безрассудностью. В этом сходстве творения гения и поля: многое сеется и доводится до зрелости трудом и заботой; однако то, что вырастает из дикой силы природы, обладает самым благодарным вкусом. [7] Equidem, ut de me ipso fatar, non eum diem laetiorem egi, quo mihi latus clavus oblatus est, vel quo homo novus et in civitate minime Favorabili natus quaesturam aut tribunatum aut praeturam accepi, quam eos, quibus mihi pro mediocritate huius quantulaecumque in dicendo Facultatis aut reum prospere defere aut apud centumviros causam aliquam feliciter orare aut apud principem ipsos illos libertos et procuratores principum tueri et defere datur. tum mihi supra tribunatus et praeturas et consulatus Возвышенное видео, tum habere quod, si non [ultro] oritur, nec codicillis datur nec cum gratia venit. Фунт? Fama et laus cuius artis cum oratorum gloria comparanda est? Фунт? Non inlustres sunt in urbe non solum apud negotiosos et rebus намерений, sed etiam apud iuvenes vacuos et adulescentis, quibus modo recta indoles est et bona spes sui? Quorum nomina prius Parentes liberis suis ingerunt? Quos saepius vulgus quoque imperitum et tunicatus hic populus transeuntis nomine vocat et digito demostrat? Advenae quoque et peregrini я в муниципалитетах и колониях suis Auditos, cum primum urbem attigerunt, requirunt ac velut adgnoscere concupiscunt. VII. Что касается меня самого, если позволите, то в тот день, когда я облачился в мужскую мантию, и даже в последующие дни, когда, будучи новоиспеченным человеком в Риме, родившимся в городе, который не одобрял моих притязаний, я последовательно занимал должности квестора, трибуна и претора; эти дни, скажу я вам, не вызывали в моей груди такого возвышенного восторга, как когда в ходе моей профессиональной деятельности меня, с теми талантами, которые мне достались, призывали защищать обвиняемого; отстаивать правовые вопросы перед центумвирами или, в присутствии князя, защищать его вольноотпущенников и назначенных им самим прокураторов. В тех случаях я возвышался над всеми выгодными местами и всеми назначениями; я презирал звания трибуна, претора и консула; Я почувствовал внутри себя то, чего не могут дать ни благосклонность знати, ни завещания и дополнения к завещаниям богатых: силу духа, внутреннюю энергию, которая не исходит ни от какой внешней причины, а является целиком вашей собственной. Взгляните на круг изящных искусств, осмотрите весь спектр наук и скажите мне, в какой области профессора могут обрести имя, способное соперничать со славой великого и могущественного оратора. Его слава не зависит от мнения мыслящих людей, которые занимаются делами и следят за управлением финансами; его приветствует римская молодежь, по крайней мере, та, которая обладает благородством и надеется добиться успеха честным путем. Выдающийся оратор — это образец, который каждый родитель рекомендует своим детям. Даже простые люди замирают в восхищении, когда он проходит мимо; они с удовольствием произносят его имя и указывают на него как на объект своего восхищения. Провинции оглашаются его похвалами. Приезжие, прибывающие со всех сторон, слышали о его гении; Они хотят увидеть этого человека, и их любопытство не утихает, пока они не увидят его и не рассмотрят его лицо. [8] Ausim contendere Marcellum hunc Eprium, de quo modo locutus sum, et Crispum Vibium (libentius enim novis et recentibus quam remotis et oblitteratis exemplis utor) non majores esse in extremis partibus terrarum quam Capuae aut Vercellis, ubi nati dicuntur. Nec hoc illis alterius [bis alterius] ter milies sestertium praestat, quamquam ad has ipsas opes possunt vieri eloquentiae beneficio venisse, [sed] ipsa eloquentia; cuius numen et caelestis vis multa quidem omnibus saeculis exampla editit, ad quam usque fortunam homines ingenii viribus pervenerint, sed haec, ut supra dixi, proxima et quae non Auditu Cognoscenda, sed oculis spectanda haberemus. Nam quo sordidius et abiectius nati sunt quoque notabilior paupertas et angustiae rerum nascentis eoscircsteterunt, eo clariora et ad Demonstandam oratoriae eloquentiae utilitatem inlustriora exempla exampla sunt, quod sine commendatione natalium, sine substantia facultatum, neuter moribus egregius, alter habitu quoque corporis contemptus, per multos iam annos potentissimi sunt civitatis ac, donec libuit, principes fori, nunc principes in Caesaris amicitia aguntferuntque cuncta atque ab ipso principe cum quadam reverentia diliguntur, quia Vespasianus, venerabilis senex et пациентиссимус Вери, bene intellegit [et] ceteros quidem amicos suos iis niti, quae ab ipso acceperint quaeque ipsis accumulare et in alios congerere Promptum sit, Marcellum autem et Crispum attulisse ad amicitiam suam quod non a principe acceperint nec accipi possit. Ninimum inter tot act tanta locum obtinent воображает, что действуют титулы и статуи, что неке ipsa tamen negleguntur, там геркулес, что дивитиа и др оперы, как facilius invenies qui vituperet quam qui fastidiat. Его igitur et Honoribus et Decorationis et Facultatibus Refertas domos eorum videmus, qui se ab ineunte adulescentia causis forensibus et oratorio studio dederunt. VIII. Я уже упоминал Эприя Марцелла и Криспа Вибия. Я привожу живые примеры, предпочитая их именам прошлых времен. Осмелюсь сказать, что эти две выдающиеся личности известны не меньше в самых отдаленных уголках империи, чем в Капуе или Верцелле, где, как нам говорят, они оба родились. И чему же приписать их обширную славу? Несомненно, не их несметному богатству. Триста тысяч сестерциев не могут дать славы гения. Можно сказать, что их красноречие сколотило им состояние; и, действительно, такова сила, я бы сказал, вдохновение красноречия, что в каждую эпоху у нас есть примеры людей, которые благодаря своим талантам поднялись на вершину своих амбиций. Но я отказываюсь от всех прежних примеров. Двое, которых я упомянул, не упоминаются в истории, и мы не можем почерпнуть о них неполные знания из преданий; они каждый день перед нашими глазами. Они поднялись из скромных начал; Но чем более жалкое у них происхождение и чем более низменная нищета, в которой они начинали, тем пропорционально возрастает их успех, что служит ярким доказательством того, что я утверждал; поскольку очевидно, что, не имея ни происхождения, ни богатства, ни нравственного облика, и один из них был уродлив, они, несмотря на все недостатки, на протяжении многих лет занимали первые места в государстве. Они начали свою карьеру на форуме и, пока следовали этому пути амбиций, процветали в высшей степени; теперь они возглавляют государство, являются министрами, которые руководят и управляют, и пользуются таким высоким расположением князя, что уважение, с которым он их принимает, почти равносильно благоговению. Правда в том, что Веспасиан, ныне преклонный возраст, но всегда открытый голосу истины, ясно видит, что остальные его фавориты черпают весь свой блеск из благосклонности, которую он им оказал; Но с Марцеллом и Криспом дело обстоит иначе: они приносят в кабинет то, что ни один князь не может дать, и ни один подданный не может получить. По сравнению с преимуществами, которыми обладают эти люди, что значат фамильные портреты, статуи, бюсты и почетные титулы? Это вещи преходящего характера, но все же ценные. Марцелл и Вибий умеют ценить их так же, как богатство и почести; а богатство и почести — это преимущества, против которых легко найти людей, которые будут их прославлять, но никто в глубине души не будет их презирать. Поэтому в домах всех, кто отличился красноречием, мы видим титулы, статуи и великолепные украшения — награду за таланты и, всегда, награды великого и могущественного оратора. [9] Nam carmina et vs, quibus totam vitam Maternus insumere optat (inde enim omnis fluxit oratio), neque dignitatem ullam auctoribus suis conciliant neque utilitates alunt; voluptatem autem brevem, laudem inanem et infructuosam consequuntur. licet haec ipsa et quae deinceps dicturus sum aures tuae, Materne, respuant, cui bono est, si apud te Agamemnon aut Iason diserte loquitur? Quis ideo domum defensus et tibi obligatus redit? Quis Saleium nostrum, egregium поэтам вел, si hoc Honorificentius est, praeclarissimum vatem, deducit aut salutat aut prosequitur? Nempe si amicus eius, si propinquus, si denique ipse in aliquod negotium inciderit, ad hunc Secundum recurret aut ad te, Materne, non quia поэта es, neque ut pro eo vs facias; hi enim Basso domi nascuntur, pulchri quidem et iucundi, quorum tamen hic exitus est, ut cum toto anno, per omnes dies, magna noctium parte unum librum excudit et elucubravit, rogare ultro et ambire cogatur, ut sint qui dignentur audire, et ne id quidem gratis; nam et domum mutuatur et Auditorium exstruit et subsellia conducit et libellos dispergit. Et ut beatissimus recitationem eius eventus prosequatur, omnis illa laus intra unum aut alterum diem, velut in herba vel flore praecerpta, ad nullam certam et Solidam pervenit frugem, nec aut amicitiam inde Refert aut clientelam aut mansurum in animo cuiusquam beneficium, sed clamorem vagum et voces inanis et gaudium volucre. laudavimus nuper ut miram et eximiam Vespasiani liberitatem, quod quingenta sestertia Basso donasset. pulchrum id quidem, снисходительность принципов ingenio mereri: quanto tamen pulchrius, si ita res familis exigat, se ipsum colere, suum genium propitiare, suam experiri liberitatem! adice quod поэтис, si modo dignum aliquid elaborare et efficere velint, relinquenda conversatio amicorum et iucunditas urbis, deserenda cetera officia utque ipsi dicunt, in nemora et lucos, id est in solitudinem secedendum est. IX. Но вернемся к сути, с которой мы начали: поэзия, которой мой друг Матерн желает посвятить все свое время, не обладает ни одним из этих преимуществ. Она не придает достоинства и не служит никакой полезной цели. Она доставляет некоторое удовольствие, но это мимолетное удовольствие, проистекающее из тщетных аплодисментов и не приносящее никакой существенной пользы. То, что я сказал и собираюсь добавить, вероятно, может показаться вам неприятным, мой добрый друг Матерн; и все же я должен позволить себе спросить вас: если Агамемнон или Ясон в вашем произведении говорят с достоинством, какие полезные последствия из этого вытекают? Какого клиента защитили? Кто признал свою вину? Кто из всей этой аудитории возвращается домой с благодарным сердцем? Наш друг Салей Басс, вне всякого сомнения, выдающийся поэт, или, если использовать более теплое выражение, в нем живет бог: но кто посещает его приемы? кто ищет его покровительства или следует за ним? Если бы он сам, его близкий друг или родственник оказались вовлечены в затруднительное судебное разбирательство, как вы думаете, что бы он предпринял? Скорее всего, он обратился бы к своему другу Секунду или к вам, Матерну; не потому, что вы поэт, и не для того, чтобы получить от вас экземпляр стихов; у него дома достаточно таких стихов, элегантных, надо признать, и изысканных. Но после всех его трудов и растраты гения, какова его награда? Когда в течение года, трудясь днем и ночью, он доводит до совершенства одно стихотворение, он обязан обратиться к своим друзьям и проявить интерес, чтобы собрать аудиторию, настолько любезную, чтобы выслушать исполнение произведения. И это невозможно сделать без затрат. Нужно арендовать помещение, установить сцену или кафедру; расставить скамейки и распространить листовки по всему городу. А что, если чтение увенчается успехом, соответствующим его желаниям? Проходит всего день-два, и весь урожай похвал и восхищения увядает, подобно цветку, который вянет в цвету и никогда не созревает. Как бы лестно это ни звучало, он не приобретает друзей, не получает покровительства, и ни один человек не уходит, чувствуя себя обязанным кому-либо. Поэта встречали аплодисментами; его приветствовали приветствиями; и он наслаждался кратковременным восторгом. Басс, правда, недавно получил от Веспасиана подарок в пятьдесят тысяч сестерциев. По этому случаю мы все восхищались щедростью князя. Заслужить столь выдающееся проявление уважения государя, несомненно, весьма почетно; но разве не еще более почетно, если того требуют обстоятельства, использовать свои таланты? развивать свой гений ради собственной выгоды? и быть обязанным всему своим собственным трудом, не будучи обязанным ничьей щедрости? Не следует забывать, что поэт, стремящийся создать что-то поистине превосходное в этом роде, должен попрощаться с общением со своими друзьями; он должен отказаться не только от удовольствий Рима, но и от обязанностей общественной жизни; он должен удалиться от мира; как говорят поэты, «в рощи и гроты сын каждой музы». Другими словами, он должен обречь себя на уединенную жизнь в мраке одиночества. [10] Ne opinio quidem et fama, cui soli serviunt et quod unum esse pretium omnis Laboris sui fatentur, aeque поэты, квам ораторы sequitur, quoniam mediocris поэтас немо новит, бонос паучи. Quando enim rarissimarum recitationum fama in totam urbem penetrat? Недум ut per tot provincias innotescat. Quotus quisque, cum ex Hispania vel Asia, ne quid de Gallis nostris loquar, in urbem venit, Saleium Bassum requirit? Atque adeo si quis requirit, но кажется, что он виден, транзит и содержание есть, но Si picturam aliquam vel statuam vidisset. Neque hunc meum sermonem sic accipi volo, tamquam eos, quibus natura sua oratorium ingenium denegavit, удержать автомобиль в автомобиле, si modo in hac studiorum parte oblectare otium et nomen inserere possunt famae. Ego vero omnem eloquentiam omnisque eius partis sacras et venerabilis puto, nec solum cothurnum Vestrum aut Heroici Carminis Sonum, sed lyricorum quoque iucunditatem et elegorum lascivias et iamborum amaritudinem [et] epigrammatum lusus et quamcumque aliam speciem eloquentia habeat, anteponendam ceteris aliarum artium studiis credo. Sed tecum mihi, Materne, rest est, quod, cum natura tua in ipsam arcem eloquentiaeferat, errare mavis et summa adepturus in levioribus subsistis. ut si in Graecia natus esses, ubi ludicras quoque artis exercereчестность est, ac tibi Nicostrati robur ac vires di dedissent, non paterer inmanis illos et ad pugnam natoslacertos левитировать iaculi aut iactu disci vanescere, sic nunc te abaudiiis et theatris in forum et ad causas et ad vera proelia voco, cum praesertim ne ad illud quidem confugere possis, quod plerisque patrocinatur, tamquam minus obnoxium sit offendere poetarum quam oratorum studium. Effervescit enim vis pulcherrimae naturae tuae, не относящийся к pro amico aliquo, sed, quod periculosius est, pro Catone offendis. Nec excusatur offensa necessitudine officii aut fide advocacy aut fortuitae et subitae dictionis impetu: meditatus videris [aut] elegisse personam notabilem et cum auctoritate dicturam. Sentio quid Responseeri possit: hinc ingentis [ex his] adsensus, haec in ipsis Auditiis praecipue laudari et mox omnium sermonibus Ferri. Tolle igitur quietis et securitatis excusationem, cum tibi sumas adversarium Superiorem. Nobis satis sit privatas et nostri saeculi controversias tueri, in quibus [expressis] si quando necesse sit pro periclitante amico potentiorum aures offendere, et probata sit fides et libertas excusata». X. Кажется, именно любовь к славе вдохновляет гений поэта: но даже в этом отношении, получает ли он настолько щедрое вознаграждение, чтобы хоть в какой-то степени соперничать с мастерами искусства убеждения? Что касается посредственного поэта, то люди оставляют его на произвол судьбы: истинный гений вращается в узком кругу. Пусть будет чтение стихотворения в исполнении самого способного мастера своего дела: достигнет ли слава его выступления всех уголков, я не скажу империи, но только Рима? Среди прибывших из Испании, Азии или Галлии кто-нибудь поинтересуется Салеем Бассом? Если вдруг найдется тот, кто подумает о нем, его любопытство быстро удовлетворится; он пройдет мимо, удовлетворившись мимолетным взглядом, как будто увидел картину или статую. Пусть меня не поймут неправильно в том, что я изложил: я не имею в виду отговаривать тех, кто не наделен даром красноречия, от занятия любимым искусством, если это помогает заполнить их время и обрести определенную репутацию. Я восхищаюсь красноречием; я считаю его почтенным и даже священным во всех его формах и способах изложения. Патетическое повествование в трагедии, мастером которого вы, Матерн, являетесь; величие эпоса, жизнерадостность лирической музы; игривый элегический стих, острый ямбический стих и меткая эпиграмма — все они обладают своим очарованием; и красноречие, какой бы ни была тема, которую оно выбирает для украшения, для меня является самой возвышенной способностью, царицей всех искусств и наук. Но это, Матерн, не оправдание для тебя, чье поведение настолько необычно, что, несмотря на то, что природа создала тебя для достижения вершины совершенства, ты предпочитаешь сворачивать с извилистых путей и довольствоваться скромным положением в долине внизу. Если бы ты был уроженцем Греции, где участие в публичных играх считается почетным занятием; и если бы боги наделили тебя силой и мускулами атлета Никострата, неужели ты думаешь, что я мог бы спокойно смотреть и видеть, как эта удивительная энергия растрачивается впустую, занимаясь лишь легкомысленным искусством метания копья или кинжала? Чтобы отбросить намек, я призываю тебя из театра и публичных выступлений на форум, на трибуналы правосудия, на места настоящих споров, на борьбу, достойную твоих способностей. Ты не можешь отказаться от вызова, ибо у тебя нет оправдания. Вы не можете, как и многие другие, утверждать, что профессия поэта безопаснее профессии оратора, поскольку вы осмелились в трагедии, написанной с энтузиазмом, проявить пыл смелого и выдающегося гения. И для кого вы нажили столько врагов? Не для друга; это имело бы смягчающие обстоятельства. Вы взялись за дело Катона и посвятили себя ему. Вы не можете оправдываться, ссылаясь на долг защитника или на внезапный всплеск чувств в пылу и спешке необдуманной речи. Ваш план был решен; великая историческая личность была вашим героем, и вы выбрали его, потому что то, что падает с столь выдающейся личности, падает с высоты, которая придает этому дополнительный вес. Я знаю ваш ответ: вы скажете, что именно это обстоятельство обеспечило успех вашего произведения; чувства были встречены с сочувственным восторгом: зал огласился аплодисментами, и отсюда ваша слава по всему Риму. Тогда пусть больше не будет разговоров о вашей любви к спокойствию и безопасности: вы добровольно навлекли на себя опасность. Что касается меня, то я доволен спорами частного характера и событиями сегодняшнего дня. Если же, поспешно и без должной осмотрительности, я вдруг начну раздражать власть имущих, то рвение адвоката, служащего своему клиенту, оправдает честную свободу слова и, возможно, будет расценено как доказательство его порядочности. [11] Quae cum dixisset Aper acrius, ut Solebat, et Inento Ore, Remissus et Subridens Maternus «parantem» inquit «me non minus diu accusare oratores quam Aper laudaverat (for enim arbitabar ut a laudatione eorum digressus detrectaret поэтас atque carminum studium prosterneret) arte quadam» mitigavit, concedendo iis, qui causas agere not possent, ut vs facerent. Ego autem sicut in causis agendis efficere aliquid et eniti fortasse possum, ita recitatione tragoediarum et ingredi famam auspicatus sum, cum quidem [imperante] Nerone inprobam et studiorum quoque Sacra. профанантем Vatinii potentiam fregi, [et] Hodie si quid in nobis notitiae ac nominis est, magis arbitor carminum quam orationum gloria partum. ac iam me deiungere a forensi Labore Constitui, nec comitatus istos et egressus aut partsiam salutantium concupisco, non magis quam aera et Imagines, quae etiam me nolente in domum meam inruperunt. Nam statum cuiusque ac securitatem melius невинность tuetur quam eloquentia, nec vereor ne mihi umquam verba in senatu nisi pro alterius Discrimine Facienda Sint. XI. Апер, как обычно, изложил свою аргументацию с пылом и пылкостью. Он произнес все это властным тоном и с жадным взглядом. Как только он закончил, я был готов, — сказал Матерн, улыбаясь, — выдвинуть обвинение против преподавателей ораторского искусства, которое, возможно, уравновесит похвалу, столь щедро возданную им моим другом. В ходе его выступления я не удивился, увидев, как он специально склоняет бедных поэтов к своим ногам. Он, действительно, проявил некоторую доброту к тем, кто не наделен ораторскими талантами. Он принял акт снисхождения в их пользу, и им, кажется, позволено заниматься любимыми делами. Что касается меня, я не скажу, что считаю себя совершенно неподходящим для адвокатской профессии. Возможно, у меня есть какой-то талант к этой профессии; но трагическая муза доставляет большее удовольствие. Моя первая попытка была предпринята во времена правления Нерона, в противовес чрезмерным притязаниям князя и вопреки властному духу Ватиния, этого пагубного фаворита, чьим грубым шутовством музы ежедневно позорились, можно сказать, самым нечестивым образом проклинались. Та часть славы, какой бы она ни была, которую я приобрел с тех пор, должна быть приписана не моим речам на форуме, а силе драматического мастерства. Поэтому я решил навсегда покинуть адвокатуру. Почести посетителей, свита слуг и множество клиентов, которые так блестят в глазах моего друга, меня не привлекают. Я отношусь к ним так же, как к картинам, бюстам и медным статуям; вещам, которые, конечно, есть в моей семье, но они появились неожиданно, без моего побуждения или даже желания с моей стороны. В своем скромном положении я обнаружил, что невинность — лучшая защита, чем красноречие. Что касается последнего, то у меня не будет необходимости, если только я не сочту это необходимым в будущем, приложить усилия для справедливой защиты пострадавшего друга. [12] Nemora vero et luci et secretum ipsum, quod Aper increpabat, tantam mihi adferunt voluptatem, ut inter praecipuos carminum fructus numerem, quod non in strepitu nec sedente ante ostium jutigatore nec inter sordes ac lacrimas reorum componuntur, sed secedit animus in loca pure atque Inininia Fruiturque Sedibus Saris. Haec eloquentiae primordia, haec penetralia; hoc primum habitucultuque commoda Morlibus in illa casta et nullis contacta vitiis pectora influxit: sic oracula loquebantur. Nam lucrosae huius et sanguinantis eloquentiae usus recens et ex malis moribus natus, atque, ut tu dicebas, Aper, in locum teli repertus. Ceterum felix illud et, ut more nostro loquar, aureum saeculum, et oratorum et criminum inops, поэтис и vatibus abundabat, qui bene facta canerent, non qui Male Admissa Deferent. Nec ullis aut gloria maior aut augustior Honor, primum apud deos, quorum proferre responsa et interesse epulis ferebantur, deinde apud illos dis genitos sacrosque reges, inter quos neminem causidicum, sed Orphea ac Linum ac, si introspicere altius velis, ipsum Аполлинем акцепим. vel si haec fabulosa nimis et composita videntur, Illud certe Mihi признает, Aper, Non Minorem Honorem Homero quam Demostheni apud postos, nec angustioribus terminis famam Euripidis aut Sophoclis quam Lysiae aut Hyperidis includi. Многочисленные повторы, которые Цицерон прославил, что сделал Виргилий устрашающим: nec ullus Asinii aut Messallae liber tam inlustris est quam Medea Ovidii aut Varii Thyestes. XII. Но леса, рощи и уединенные места не избежали сатирического влияния моего друга. Они дарят мне ощущения чистого наслаждения. Именно там я наслаждаюсь удовольствиями поэтического воображения; и среди этих удовольствий не менее важно то, что я преследую их вдали от шума и суеты мира, без клиента, осаждающего мои двери, и без преступника, огорчающего меня слезами скорби. Освободившись от этих отвлечений, поэт удаляется в места уединения, где царят мир и невинность. В этих обителях созерцания он видит свои приятные видения. Он ступает по освященной земле. Именно там впервые выросла Красноречие, и там она воздвигла свой храм. В этих убежищах она впервые украсила себя теми прелестями, которые покорили человечество ее очарованием; и там она наполнила сердца мудрых и добрых радостью и вдохновением. Оракулы впервые заговорили в лесах и священных рощах. Что касается того вида красноречия, который практикуется ради наживы или с амбициозными целями, этой кровожадной красноречивости, столь модной сейчас, то она — современное явление, порождение порочных нравов и деградировавших времен; или, скорее, как выразился мой друг Апер , это оружие в руках людей со злыми намерениями. Ранний и более счастливый период мира, или, как мы, поэты, называем его, золотой век, был эпохой истинного красноречия. Преступления и ораторы тогда были неизвестны. Поэзия говорила гармоничными строками, не для того, чтобы приукрасить злые дела, а чтобы восхвалять добродетельных и прославлять друзей человечества. В этом заключалась обязанность поэта. Вдохновленные поэты пользовались высочайшими почестями; они общались с богами; они вкушали божественный пир: они были одновременно посланниками и толкователями высшего повеления. На земле они стояли в одном ряду с законодателями, героями и полубогами. В этом блестящем собрании мы не находим ни оратора, ни защитника интересов. Мы читаем об Орфее, о Лине, и, если захотим подняться еще выше, можем добавить имя самого Аполлона. Это может показаться полетом фантазии. Апер отнесется к этому как к простому роману и сказочной истории, но он не станет отрицать, что почитание Гомера, с согласия потомков, по меньшей мере равно почестям, оказанным Демосфену. Он также должен признать, что слава Софокла и Еврипида не ограничивается более узкими рамками, чем слава Лисия или Гиперида. Возвращаясь к нашей стране, следует отметить, что сегодня больше тех, кто оспаривает превосходство Цицерона, чем Вергилия. Среди речей Асиния или Мессалы, есть ли хоть одна, которая могла бы соперничать с Медеей Овидия или Тиестом Вария? [13] Ac ne fortunam quidem vatum et illud felix contubernium comparare timuerim cum inquieta et anxia oratorum vita. licet illos certamina et pericula sua ad consulatus evexerint, malo securum et quietum Virgilii secessum, in quo tamen neque apud divum Augustum gratia caruit neque apud populum Romanum notitia. Testes Augusti epistulae, testis ipse populus, qui Auditis in theatro Virgilii versibus surrexit universus et forte praesentem spectantemque Virgilium veneratus est sic quasi Augustum. Ne nostris quidem temporibus Secundus Pomponius Afro Domitio vel dignitate vitae vel perpetuitate famae cesserit. Nam Crispus iste et Marcellus, ad quorum exampla me vocas, quid habent in hac sua fortuna concupiscendum? Quod timement, quod timementur? Что, когда есть жидкая жидкость, и что я могу возмутиться? Quod adligati omni adulatione nec imperantibus umquam satis servi videntur nec nobis satis liberi? Quae haec summa eorum potentia est? tantum posse liberti solent. Ne vero «dulces», ut Virgilius ait, «Musae», remotum a sollicitudinibus et curis et necessitate cotidie aliquid contra animum faciendi, in illa Sacra illosque Fontis Ferant; nec insanum ultra et lubricum forum famamque pallentem trepidus experiar. Non me fremitus salutantium nec anhelans libertus excitet, nec incertus futuri testamentum pro pignore scribam, nec plus habeam quam quod possim cui velim relinquere; quandoque enim Fatalis et meus dies veniet: statuarque tumulo non maestus et atrox, sed hilaris et coronatus, et pro memoria mei nec consulat quisquam nec roget». XIII. Если мы теперь рассмотрим счастливое положение истинного поэта и ту легкую жизнь, которой он посвящает свое время, разве нам стоит бояться сравнивать его положение с положением хвастливого оратора, ведущего жизнь, полную тревог, обремененного делами и измученного заботами? Но говорят, что его борьба, его труд и опасности — это ступени к консулству. Насколько же более достойным было уединенное место, где Вергилий проводил свои дни, любимый князем и почитаемый народом! В подтверждение этому сохранились письма Августа; и, как мы знаем, народ, услышав в театре стихи этого божественного поэта, когда он сам присутствовал, встал всем вместе и оказал ему всяческое почтение с таким благоговением, какое обычно оказывали императору. Даже в наше время кто-нибудь скажет, что Секунд Помпоний по достоинству или известности уступает Домицию Аферу? Но Вибий и Марцелл приводятся в качестве ярких примеров: и все же, чего же можно желать в их возвышении? Разве это преимущество для этих министров, что их боятся многие, и они сами живут в страхе? К ним обращаются за благосклонностью, а те, кто добивается их расположения, удаляются с неблагодарностью, довольные своим успехом, но ненавидящие быть обязанными. Можем ли мы предположить, что счастлив тот, кто своими уловками добился благосклонности, и все же никогда не считается своим господином достаточно покладистым, а народом — достаточно свободным? И в конце концов, каков объем всей его хвастливой власти? Вольноотпущенники императора пользовались тем же. Но, как сладко поет Вергилий: «Пусть священные музы ведут меня в свои укромные уголки, к своим живым источникам и мелодичным рощам, где я могу жить вдали от забот, будучи хозяином самого себя и не будучи вынужденным каждый день делать то, что осуждает мое сердце». Пусть меня больше не видят за ссорящимся судом, бледного и тревожного претендента на шаткую славу; и пусть ни шум посетителей, толпящихся у моего приезда, ни суетливая спешка назойливых освобожденных рабов не нарушают мой утренний покой. Пусть я живу без забот, чуждый искусству обещаний завещаний ради дружбы знатных людей; и когда природа даст сигнал к отъезду, пусть у меня будет не больше, чем я смогу безопасно завещать тем друзьям, которых сочту нужным. На моих похоронах пусть не будет никаких знаков скорби, никаких помпезных насмешек над горем. Увенчайте меня венками; разбросайте цветы на моей могиле, и пусть мои друзья не воздвигнут никаких тщеславных памятников, указывающих, где покоятся мои останки. [14] Vixdum finierat Maternus, concitatus et velut Instinctus, cum Vipstanus Messalla Cubaculum eius ingressus est, suspicatusque ex ipsa Intente Singulorum Altiorem Inter eos esse Sermonem, «num parum tempestivus» inquit «interveni secretum consilium et causae alicuius Meditationem Tractantibus?» «Minime, minime», inquit Secundus, «atque adeo vellem maturius intervenisses; delectasset enim te et Apri nostri Accuratissimus sermo, cum Maternum ut omne ingenium ac studium suum ad causas повестки дня Converteret exhortatus est, et Materni pro carminibus suis laeta, utque поэты, защищающие децебат, audentior et potarum quam oratorum similior oratio». «Me vero» inquit «[et] sermo iste infinita voluptate adfecisset, atque id ipsum delectat, quod vos, viri optimi et temporum nostrorum oratores, non forensibus tantum negotiis et declamatorio studio ingenia Vetra Exercetis, sed eius modi etiam disputations adsumitis, quae et ingenium» alunt et eruditionis ac litterarum iucundissimum oblectamentum cum vobis, qui ista disputatis, adferunt, tum etiam iis, ad quorum auris pervenerint, Itaque Hercule non minus probari video in te, Secunde, quod Iuli Africani vitam componendo spem hominibus fecisti plurium eius modi librorum, quam in. Кстати, да nondum ab scholasticis controversiisescent et otium suum mavult novorum rhetorum more quam veterum oratorum Consumere». XIV. Матерн закончил с таким энтузиазмом, что казалось, он возвысил себя. В этот момент в комнату вошел Випстаний Мессала. По вниманию, которое появилось на лицах всех присутствующих, он сделал вывод, что обсуждается какой-то важный вопрос. «Боюсь, — сказал он, — что вмешиваюсь в неподходящее время. У вас есть какой-то секрет, который нужно обсудить, или, может быть, вам нужно посоветоваться». «Вовсе нет, — ответил Секунд, — жаль, что вы не пришли раньше. Вам бы доставило удовольствие услышать красноречивую речь нашего друга Апера, который пытался убедить Матерна посвятить все свое время адвокатскому делу и полностью отдаться своей профессии. Ответ Матерна вас бы позабавил: он защищал свое искусство, и в этот момент закончил свою оживленную речь, которая носила скорее поэтический, чем ораторский характер». «Я был бы рад, — ответил Мессала, — услышать обоих своих друзей». Однако некоторую компенсацию за утрату приносит то, что я вижу, как талантливые люди, вместо того чтобы посвящать все свое время мелким тонкостям и сложным вопросам форума, расширяют свои взгляды на гуманитарные науки и те вопросы вкуса, которые обогащают ум и наполняют его идеями, почерпнутыми из сокровищ изысканной эрудиции. Подобные исследования способствуют совершенствованию не только тех, кто вступает в дискуссию, но и всех, кому посчастливилось присутствовать на ней. Именно благодаря этому утонченному и элегантному образу мышления вы, Секунд, снискали столько похвалы за биографию Юлия Азиатика, которой вы недавно порадовали мир. От этого образца мы ожидаем других произведений столь же прекрасной красоты от того же автора. Точно так же я с удовольствием наблюдаю, что наш друг Апер любит оживлять свое воображение спорными темами и по-прежнему посвящает свое свободное время вопросам школ, не подражая, конечно же, античным ораторам, а следуя истинному вкусу наших современных риториков. [15] Тум Апер: «non desinis, Messalla, vetera tantum et antiqua mirari, nostrorum autem temporum studia inridere atque contemnere. credo, audacius, quod malignitatis мнения нон веребарис, cum eam gloriam, quam tibi alii concedunt, ipse tibi denegares». «Neque illius» inquit «sermonis mei paenitentiam тому назад, neque aut Secundum aut Maternum aut te ipsum, Aper, quamquam interdum в противоположных спорах, aliter centire credo. Ac velim impetratum ab aliquo Vestrum ut causas huius infinitae Differentiae scrutetur ac reddat, quas mecum ipse» plerumque conquiro Et quod quibusdam solacio est, mihi auget quaestionem, quia video etiam Graecis Accidisse ut longius absit [ab] Эсхин и Демосфен Sacerdos ille Nicetes, et si quis alius Ephesum vel Mytilenas concentu scholasticorum et clamoribus quatit, quam Afer aut Africanus aut. vos ipsi a Cicerone aut Asinio recessistis». XV. «Я не удивлен, — ответил Апер, — этой насмешкой. Мессале недостаточно того, что его восхищает красноречие древних времен; он должен еще и увлечься современным. Наши таланты и наши исследования наверняка почувствуют на себе отголоски его остроумия. Я часто слышал от тебя, мой друг Мессала, подобные шутки. По-твоему, в нынешнем веке нет ни одного оратора, которым можно было бы похвастаться, хотя твоего собственного красноречия и красноречия твоего брата достаточно, чтобы опровергнуть это обвинение. Но ты утверждаешь это прямо и отстаиваешь свое утверждение с видом уверенности. Ты знаешь, как высоко ты стоишь, и хотя в твоем общем осуждении века ты включаешь себя, нельзя предполагать, что малейшая доля злобы может смешаться с решением, которое отрицает твоему собственному гению то, что по общему мнению считается твоим несомненным правом. Я пока не видел причин, — ответил Мессала, — заставлять меня отказаться от своего мнения; Я также не верю, что мои два друга здесь, или даже вы сами (хотя иногда вы меняете тон), можете всерьез отстаивать противоположную точку зрения. Упадок красноречия слишком очевиден. Причины, которые к этому привели, заслуживают серьезного исследования. Я буду вам благодарен, друзья мои, за справедливое решение этого вопроса. Я часто размышлял на эту тему; но то, что другим кажется полным ответом, мне лишь усложняет ситуацию. Я вижу, что то, что произошло в Риме, имело место и в Греции. Современные ораторы этой страны, такие как жрец Никет и другие, которые, подобно ему, поражают школы Мителины и Эфеса, отошли от Эсхина и Демосфена гораздо дальше, чем Афер и Африкан, или вы, друзья мои, от Туллия или Асиния Поллиона. [16] «Magnam» inquit Secundus «et dignamtractatu quaestionem movisti. Sed quis eam iustius explicabit quam tu, ad cuius summam eruditionem et praestantissimum ingenium cura quoque et meditatio accessit?» Et Messalla «aperiam» inquit «cogitationes meas, si Illud a vobis ante impetravero, ut vos quoque sermonem hunc nostrum adiuvetis». «Pro duobus» inquit Maternus «promitto: nam et ego et Secundus exsequemur eas partis, quas intellexerimus te non tam omisisse quam nobis reliquisse. nostram pro antiquorum laude concordiam». «Non enim» inquit Aper «inauditum et indefensum saeculum nostrum patiar hac Vetra Conspiree Damari: sed hoc primum interrogabo, quos vocetis antiquos, quam oratorum aetatem Significatione ista Determinetis. Ego enim cum audio antiquos, quosdam veteres et olim natos intellego, ac mihi versantur ante oculos Ulixes ac Nestor, quorum aetas mille fere et trecentis annis saeculum nostrum antecedit: vos autem Demosthenem et Hyperidem profertis, quos satis constat Philippi et Alexandri temporibus floruisse, ita tamen ut utrique superstites essent Ex quo Apparet Non multo pluris quam trecentos. annos interesse inter nostram et Demosthenis aetatem. Quod Spatium Temporis Si Ad Infirmitatem Corporum Nostrorum Referas, Fortasse Longum Videatur; si ad naturam saeculorum ac respectum inmensi huius aevi, perquam breve et in proximo est. Nam si, ut Цицерон в Гортензио написал, is est magnus et verus annus, par quo eadem positio caelisiderumque, quae cum maxime est, rursum Existet, isque annus horum quos nos vocamus annorum duodecim milia nongentos quinquaginta quattuor complectitur, incipit Demosthenes вестер, quem vos veterem et antiquum fingitis, non solum eodem anno quo nos, sed etiam eodem mense extitisse. XVI. — Вы затронули важный вопрос, — сказал Секунд, — и кто еще так же способен его обсудить, как вы? Ваши таланты соответствуют сложности задачи; ваши познания в литературе, как известно, обширны, и вы рассмотрели эту тему. — У меня нет возражений, — ответил Мессала, — мои идеи к вашим услугам при условии, что по мере продвижения вы будете помогать мне, делясь своим пониманием. — За двоих из нас я могу ответить, — сказал Матерн, — все, что вы упустите, или, вернее, то, что вы оставите нам для изучения после вас, мы будем готовы дополнить ваши замечания. Что касается нашего друга Апера, вы говорили нам, что он склонен расходиться с вами во мнениях по этому вопросу, и даже сейчас я вижу, как он готовится к битве. Он не потерпит, если мы объединимся в союз в защиту древности. — Конечно, — ответил Апер, — и нынешний век, неуслышанный и незащищенный, не будет унижен заговором. Но прежде чем вы поднимете оружие, я хотел бы знать, кто относится к древним? В какой момент времени вы определяете свою любимую эпоху? Когда вы говорите мне о древности, я обращаю свой взор к первым векам мира и вижу перед собой Одиссея и Нестора, живших чуть менее тринадцати веков назад. Ваш же взгляд, кажется, простирается не дальше Демосфена и Гиперида; людей, живших во времена Филиппа и Александра Македонского и, по сути, переживших их обоих. Интервал между Демосфеном и нынешней эпохой составляет чуть более четырехсот лет; промежуток времени, который, с учетом продолжительности человеческой жизни, можно назвать долгим; но как часть этого огромного временного отрезка, включающего различные эпохи мира, он сжимается до нуля и кажется, что это было лишь вчера. Ибо если верно, как говорит Цицерон в своем трактате «Гортензий», что великий и истинный год — это период, в течение которого небесные тела вращаются вокруг своей оси, и если это грандиозное вращение всей планетной системы требует не менее двенадцати тысяч девятисот пятидесяти четырех лет наших вычислений, то отсюда следует, что Демосфен, ваш хваленый древний, становится современным, и даже нашим современником; более того, что он жил в том же году, что и мы; я чуть было не сказал, в том же месяце. 17 [17] Sed transeo ad Latinos oratores, in quibus non Menenium, ut puto, Agrippam, qui potest videri antiquus, nostrorum temporum disertis anteponere soletis, sed Ciceronem et Caesarem et Caelium et Calvum et Brutum et Asinium et Messallam: quos quid antiquis potius temporibus adcribatis quam нострис, не видео. Nam ut de Cicerone ipso loquar, Hirtio nempe et Pansa consulibus, ut Tiro libertus eius scribit, septimo idus [Decembris] occisus est, quo anno divus Augustus in locum Pansae et Hirtii se et Q. Pedium consules достаточно. Статуя секса и quinquaginta annos, quibus mox divus Augustus rem publicam rexit; adice Tiberii tris et viginti, et prope Quadiennium Gai, ac bis quaternos denos Claudii et Neronis annos, atque illum Galbae et Othonis et Vitellii longum et unum annum, ac sextam iam felicis huius principatus Stationem, qua Vespasianus rem publicam fovet: centum et viginti anni ab interitu Ciceronis in hnc diem coliguntur, unius hominis aetas. Nam ipse ego in Britannia vidi senem, qui se Fateretur ei pugnae interfuisse, qua Caesarem inferentem Arma Britanniae arcerelitoribus et pellere adgressi sunt. Ita si eum, qui Armatus C. Caesari restitit, vel captivitas vel voluntas vel fatum aliquod in urbem pertraxiset, aeque idem et Caesarem ipsum et Ciceronem audire potuit et nostris quoque actionibus interesse. Proximo quidem congiario ipsi vidistis plerosque senes, qui se a divo quoque Augusto semel atque iterum accepisse congiarium narrabant. Ex quo colligi potest et Corvinum ab illis et Asinium audiri potuisse; имя Корвина в медиуме usque Augusti principatum, Asinius paene ad extremum duravit, ne dividatis saeculum, et antiquos ac veteres vocitetis oratores, quos eorundem hominum aures adgnoscere ac velut coniungere et coulare potuerunt. XVII. Но я спешу перейти к нашим римским ораторам. Менения Агриппу вполне можно считать представителем античности. Однако я полагаю, что вы не имеете в виду противопоставлять его современным ораторам. Эпоха, которую вы имеете в виду, — это эпоха Цицерона и Цезаря; Целия и Кальва; Брута, Асиния и Мессалы. Именно этих людей вы ставите в начало нашего списка; но по какой причине их следует отнести к античности, а не, как мне кажется, к современности, мне еще предстоит узнать. Начнем с Цицерона; Согласно рассказу Тирона, его вольноотпущенника, он был казнен седьмого числа ид декабря, во время консульства Гиртия и Пансы, которые, как мы знаем, оба были отстранены от должности в течение года, оставив свои посты вакантными для Августа и Квинта Педия. Отсчитайте с этого времени пятьдесят шесть лет, чтобы завершить правление Августа; двадцать три года — правление Тиберия, четыре года — Калигулы, двадцать восемь лет — Клавдия и Нерона, один год — Гальбы, Отона и Вителлия, и, наконец, шесть лет от восшествия на престол Веспасиана до нынешнего года нашего счастья, и мы получим от смерти Цицерона период около ста двадцати лет, который можно считать сроком, отведенным для жизни человека. Я сам помню, как видел в Британии очень пожилого солдата, который утверждал, что он носил оружие в той самой битве, в которой его соотечественники пытались отбросить Юлия Цезаря от своих берегов. Если бы этот ветеран, служивший на защите своей страны от вторжения Цезаря, был доставлен в Рим в качестве пленника; или если бы его собственное желание, или какая-либо другая случайность в ходе событий, привели его туда, он мог бы услышать не только Цезаря и Цицерона, но даже нас самих в некоторых наших публичных речах. В недавних публичных выступлениях вы признаете, что видели нескольких стариков, которые уверяли нас, что не раз получали подобную помощь от самого Августа. Если это так, разве эти люди не могли бы услышать Корвина и Асиния? Корвин, как мы все знаем, прожил половину правления Августа, а Асиний почти до конца. Как же тогда определить справедливые границы столетия? Их нельзя менять по своему усмотрению, чтобы отнести одних ораторов к далекому прошлому, а других — к недавнему периоду, в то время как еще живы люди, которые слышали их всех и, следовательно, могут с полным основанием считать их современниками. [18] Haec ideo praedixi, ut si qua ex horum oratorum fama gloriaque laus temporibus adquiritur, eam docerem in medio sitam et propiorem nobis quam Servio Galbae aut C. Carboni quosque alios merito antiquos vocaverimus; sunt enim horridi et inpoliti etroughs et informationes et quos utinam nulla parte imitatus esset Calvus вестер aut Caelius aut ipse Cicero. Agere enim fortius iam et audentius volo, si Illud ante praedixero, mutari cum temporibus formas quoque et genera dicendi. Sic Catoni seni comparatus C. Gracchus plenior et uberior, sic Graccho politior et ornatior Crassus, sic utroque Differentior et Urbanior et altior Цицерон, Cicerone mitior Corvinus et dulcior et in verbis magis elaboratus. Nec quaero quis disertissimus: hoc interim proasse contentus sum, non esse unum eloquentiae vultum, sed in illis quoque quos vocatis antiquos pluris виды deprehendi, nec statim deterius esse quod diversum est, vitio autemmalignitatis humanae vetera semper in laude, praesentia in fastidio esse. Num dubitamus inventos qui prae Catone Appium Caecum magis mirarentur? satis constat ne Ciceroni quidem obtrectatores defuisse, quibus inflatus et tumens nec satis pressus, sed supra modum exsultans et superfluens et parum Atticus videretur. legistis utique et Calvi et Bruti ad Ciceronem Missas epistulas, ex quibus facile est deprehendere Calvum quidem Ciceroni visum exsanguem et aridum, Brutum autem otiosum atque diiunctum; rursusque Ciceronem a Calvo quidem Male audisse tamquam solutum et enervem, a Bruto autem, ut ipsius verbis utar, tamquam «fractum atque elumbem». Если меня допрашивают, omnes mihi videntur verum dixisse: sed mox ad singulos veniam, nunc mihi cum universis negotium est. XVIII. Из сказанного я делаю вывод, что слава, какой бы она ни была, досталась эпохе, в которой жили эти ораторы, не ограничивается этим конкретным периодом, а простирается до наших дней и, пожалуй, правильнее сказать, принадлежит нам, чем Сервию Гальбе, Карбо и другим ораторам того же или более древнего периода. О всей этой плеяде ораторов я могу смело сказать, что их манера речи сейчас не вызывает восхищения. Их язык груб, а стиль изложения – невежливый, невоспитанный и резкий; и всё же ваш Кальв, ваш Целий и даже ваш любимый Цицерон снисходительно следуют этому неэлегантному стилю. Жаль, что они сочли такие образцы достойными подражания. Я намерен высказать своё мнение свободно; Но прежде чем продолжить, необходимо сделать предварительное замечание, и оно таково: красноречие не имеет устоявшейся формы: в разное время оно облачается в новые одежды и меняется в соответствии с нравами и вкусами эпохи. Так, мы видим, что Гракх, по сравнению со старшим Катоном, полон и щедр; но, в свою очередь, уступает Крассу, оратору более изысканному, более правильному и пышному. Цицерон превосходит обоих; он более жив, более гармоничный и возвышенный. За ним следует Корвин, обладающий всеми более мягкими изящными чертами; приятной гибкостью в стиле и удивительной удачей в выборе слов. Кто был величайшим оратором, не в этом вопросе. Я использую эти примеры, чтобы доказать, что красноречие не всегда носит один и тот же наряд, но даже среди ваших прославленных древностей имеет свои различные способы убеждения. И помните, что то, что отличается, не всегда является худшим. Однако такова злоба человеческого разума, что всё, что имеет одобрение древности, всегда вызывает восхищение; всё, что существует сегодня, непременно осуждается. Можем ли мы сомневаться, что были критики, которые больше ценили Аппия Цека, чем Катона? У Цицерона были свои противники: ему возражали, что его стиль излишний, тяжеловесный, никогда не сжатый, лишённый точности и аттической элегантности. Все мы читали письма Кальва и Брута к вашему знаменитому оратору. В ходе этой переписки мы ясно видим, каково было мнение Цицерона об этих выдающихся людях. Первый казался ему холодным и вялым; второй — бессвязным, небрежным и невнимательным. С другой стороны, мы знаем, что они думали в ответ: Кальв не преминул сказать, что Цицерон был чрезмерно многословен и цветист, но лишён энергии. Брут прямо говорит, что он ослабел и ему не хватало сухожилий. Если вы спросите мое мнение, то у каждого из них были основания так считать. Далее я рассмотрю их по отдельности. Сейчас я не собираюсь вдаваться в детали: я говорю о них в общих чертах. [19] Nam quatenus antiquorum admiratores hunc velut terminum antiquitatis constituere solent, qui usque ad Cassium * * * * * , quem reum faciunt, quem primum adfirmant flexisse ab illa vetere atqueirecta dicendi via, non infirmitate ingenii nec inscitia litterarum transtulisse se ad aliud dicendi genus contendo, sed iudicio et intellectu. Vidit namque, ut paulo ante dicebam, cum condicione temporum et diversitate aurium formam quoque ac speciem orationis esse mutandam. facile perferebat Prior ille populus, ut imperitus et rudis, impeditissimarum orationum spatia, atque id ipsum laudabat, si dicendo quis diem eximeret. Iam vero longa principiorum praeparatio et narrationis alte repetita series et multarum Divisionum ostentatio et mille ignoreorum gradus, et quidquid aliud aridissimis Hermagorae et Apollodori libris praecipitur, in Honore Erat; quod si quis odoratus philosophiam videretur et ex ea locum aliquem orationi suae insereret, in caelum laaudibus ferebatur. Nec mirum; erant enim haec nova et incognita, et ipsorum quoque oratorum paucissimi praecepta rhetorum aut philosophorum placita cognoverant. At Hercule Pervulgatis iam omnibus, cum vix in cortina quisquam adsisstat, quin elementis studiorum, etsi non instructus, at certe imbutus sit, novis et exquisitis eloquentiae itineribus opus est, per quae orator fastidium aurium effugiat, utique apud eos iudices, qui vi et potestate, non iure et legibus cognoscunt, nec accipiunt tempora, sed constituunt, nec exspectandum habent oratorem, dum illi libeat de ipso negotio dicere, sed saepe ultro admonent atque alio transgredientem revocant et festinare se testantur. XIX. Эпоха древнего ораторского искусства, как мне кажется, благодаря его поклонникам восходит не дальше времен Кассия Севера. Говорят, он был первым, кто осмелился отклониться от простого и незамысловатого стиля своих предшественников. Я признаю этот факт. Он отошел от устоявшихся форм не из-за недостатка гения или учености, а руководствуясь собственным здравым смыслом и превосходным суждением. Он видел, что общественное восприятие сформировалось к новому стилю; и красноречие, как он знал, должно было находить новые подходы к сердцу. В ранние периоды существования государства грубый, неотшлифованный народ вполне мог довольствоваться утомительной длиной неумелых речей, в то время как произнесение речи, занимавшей весь день, считалось высшей похвалой оратора. Многословное вступление, растрачиваемое на слабую подготовку; Пошаговое изложение событий, показное разделение аргументации на разные разделы, тысячи доказательств и логических рассуждений, наряду со всем остальным, что содержится в сухих наставлениях Гермагора и Аполлодора, в ту грубую эпоху встречались всеобщим одобрением. В завершение картины, если ваш древний оратор мог почерпнуть немного из общеизвестных мест философии и вплести несколько обрывков и фрагментов в нить своего рассуждения, его превозносили до небес. И это неудивительно: аксиомы школ не были обнародованы; они воспринимались как нечто новое. Даже среди самих ораторов было мало тех, кто хоть немного разбирался в философии. И они не учились правилам искусства у учителей красноречия. В наше время догматы философии и наставления риторики уже не являются секретом. Самые низшие слои нашего народного общества теперь, я не скажу, полностью образованы, но, безусловно, знакомы с элементами литературы. Вследствие этого оратор вынужден искать новые пути к сердцу и новые способы украсить свою речь, чтобы не оскорбить привередливые уши, особенно перед судом, где судья больше не связан прецедентом, а принимает решения по своей воле и желанию; не соблюдая, как прежде, отведенное адвокату время, а беря на себя установление пределов. И это еще не все: судья в настоящее время не снизойдет до того, чтобы ждать, пока оратор по-своему изложит свою позицию; но, по собственной воле, напомнит ему о рассматриваемом вопросе и, если он отклонится от темы, вернет его от отступления, не без намека на то, что суд желает его поскорее уладить. [20] Quis nunc Feret oratorem de infirmitate valetudinis suae praefantem? Qualia sunt Fere Principia Corvini. Quis quinque в Verrem libros exspectabit? Что является исключением и формулой perpetietur illa inmensa volumina, что за г-на Туллиона или за Aulo Caecina legimus? Praecurrit hoc tempore iudex dicentem et, nisi aut cursu Argumentorum aut colore sendentiarum aut nitore et CultureDescriptionum Invitatus et Corruptus est, aversatur [dicentem]. Vulgus quoque adsistentium et adfluens et vagus Auditors aduevit iam exigere laetitiam et pulchritudinem orationis; nec magis perfert in iudiciis tristem et impexam antiquitatem quam si quis in scaena Roscii aut Turpionis Ambivii exprimere gestus velit. Я vero iuvenes et in ipsa studiorum incude positi, qui profectus sui causa oratores sectantur, non solum audire, sed etiam Referre domum aliquid inlustre et dignum memoria volunt; Traduntque in vicem ac saepe в колониях ac provincias suas scribunt, sive sensus aliquis arguta et brevi sententia effulsit, sive locus exquisito et поэтикоcultu enituit. Exigitur enim iam ab oratore etiam поэтический декор, non Accii aut Pacuvii veterno inquinatus, sed ex Horatii et Virgilii et Lucani sacrario prolatus. Horum igitur auribus et iudiciis obtemperans nostrorum oratorum aetas pulchrior et ornatior extitit. Neque ideo minus efficaces sunt orationes nostrae, quia ad auris iudicantium cum voluptate perveniunt. Quid enim, si infirmiora horum temporum templa credas, quia non rudi caemento et informationbus tegulis exstruuntur, sed marmore nitent et auro radiantur? XX. Кто в наше время выдержит, если адвокат начнет свое выступление с утомительного предисловия о немощах своего здоровья? Однако именно таким является избитое вступление Корвина. У нас есть пять книг против Верреса. Кто может выдержать эту огромную избыточность? Кто может выслушать эти бесконечные аргументы по формальным вопросам и придирчивые возражения, которые мы находим в речах того же знаменитого адвоката Марка Туллия и Авла Цецины? Наши современные судьи способны предугадывать аргументы. Их быстрота опережает говорившего. Если их не поражает живость его манеры, элегантность его чувств и яркие краски его описаний, они быстро устают от плоской, безвкусной речи. Даже в низших слоях общества теперь существует пристрастие к богатым и великолепным украшениям. Их вкус требует веселья, пышности и блеска. Неотшлифованный стиль античности теперь так же плохо бы смотрелся в суде, как и попытка современного актера подражать манерам Росция или Амбивия Турпиона. Даже молодые люди, готовящиеся к карьере красноречивых писателей и с этой целью посещающие форумы и суды, теперь обладают тонким вкусом. Они рассчитывают на то, что их воображение будет удовлетворено. Они хотят привезти домой какой-нибудь яркий пример, какой-нибудь великолепный отрывок, заслуживающий того, чтобы его запомнили. То, что привлекло их внимание, они передают друг другу: и в своих письмах блестящая мысль, изложенная с назидательной краткостью, поэтические аллюзии, оживляющие речь, и ослепительные образы, несомненно, будут переданы в их соответствующие колонии и провинции. Теперь требуются украшения поэтической лексики, не скопированные, конечно же, с грубого устаревшего стиля Ацция и Пакувия, а украшенные изяществом Горация, Вергилия и Лукана. Общественное мнение породило спрос на гармоничные эпохи, и, в соответствии со вкусом времени, наши ораторы с каждым днем становятся все более утонченными и нарядными. Пусть не говорят, что, приобретая изысканность, мы теряем силу. Разве храмы, возведенные нашими современными архитекторами, имеют более слабую структуру, потому что они построены не из бесформенных камней, а с великолепием полированного мрамора и украшениями из богатейшей позолоты? [21] Equidem Fatebor vobis simpliciter me in quibusdam antiquorum vix risum, in quibusdam autem vix somnum tenere. Nec unum de populo Canuti aut Atti. . . de Furnio et Toranio quique alios in eodem valetudinario haec ossa et hanc maciem protant: ipse mihi Calvus, cum unum et viginti, utpar puto, libros reliquerit, vix in una et altera oratiuncula satis facit. Nec dissentire ceteros ab hoc meo iudicio video: quotus enim quisque Calvi in Asitium aut in Drusum законно? У Геркула в omnium studiosorum manibus versantur обвинения, которые были в Vatinium inscribuntur, ac praecipue secunda ex his oratio; est enim verbis ornata et cententiis, auribus iudicum accommodata, ut scias ipsum quoque Calvum intellexisse quid melius esset, nec voluntatem ei, quo [minus] sublimius etcultus diceret, sed ingenium ac vires defuisse. Фунт? Ex Caelianis orationibus nempe eae placent, sive universae sive partes Earum, in quibus nitorem et altitudinem horum temporum adgnoscimus. Sordes autem illae verborum et hians compositio et inconditi sensus благоухающий антиквитатем; nec quemquam adeo antiquarium puto, ut Caelium ex ea parte laudet qua antiquus est. Concedamus sane C. Caesari, ut propter magnitudinem cogitationum et jobses rerum minus in eloquentia effecerit, quam divinum eius ingenium postulabat, tam hercule quam Brutum philosophiae suae relinquamus; nam in orationibusminorem esse fama sua etiam admiratores eius fatentur: nisi forte quisquam aut Caesaris pro Decio Samnite aut Bruti pro Deiotaro rege ceterosque eiusdem lentitudinis ac teporis libros legit, nisi qui et carmina eorundem miratur. fecerunt enim et carmina et in bibliothecas rettulerunt, non melius quam Cicero, sed felicius, quia illos fecisse pauciores sciunt. Asinius quoque, quamquam propioribus temporibus natus sit, videtur mihi inter Menenios et Appios studuisse. Pacuvium certe et Accium non solum tragoediis sed etiam orationibus suis expressit; adeo durus et siccus est. Oratio autem, sicut corpus hominis, ea demum pulchra est, in qua non eminent venae nec ossa numerantur, sed tempatus ac Bonus sanguis imlet membra et exurgit toris ipsosque nervos Rubor tegit et Decor Commendat. Nolo Corvinum insequi, quia nec per ipsum stetit quo minus laetitiam nitoremque nostrorum temporum exprimeret, videmus enim quam udicio eius vis aut animi aut ingenii suffecerit. XXI. Могу ли я честно признаться вам в том впечатлении, которое обычно складывается у меня от древних ораторов? Они меня смешат или убаюкивают. И это не только в том случае, если я читаю речи Канута, Аррия, Фурния, Торания и других из той же школы, или, скорее, из той же самой лазаретной школы; истощенной, болезненной расы ораторов; без жил, цвета и пропорций. Но что можно сказать о вашем почитаемом Кальве? Думаю, он оставил не менее двадцати одного тома: во всей коллекции не более одной-двух коротких речей, которые могли бы претендовать на совершенство в этом отношении. По этому вопросу нет разногласий. Кто сейчас читает его декламации против Азиция или Друза? Его речи против Ватиния находятся в руках любопытных, особенно вторая, которую следует признать шедевром. Язык изящен; чувства поразительны, и слуху доставляет удовольствие округлость периодов. В этом образце мы видим, что у него было представление о правильной композиции, но его гений не соответствовал его рассудительности. Речи Целия, хотя и в целом несовершенны, не лишены красоты. Некоторые отрывки отличаются высокой степенью завершенности. В них мы признаем изящные штрихи современной элегантности. Однако в целом грубость выражения, неуверенность и вульгарность чувств слишком сильно напоминают античность. Если Целия и до сих пор уважают, то, я полагаю, не за те части, которые несут на себе отпечаток грубой неграмотной эпохи. Что касается Юлия Цезаря, занятого столь масштабными проектами, мы можем простить ему недостаток того совершенства, которое можно было бы ожидать от столь возвышенного гения. Брута, в свою очередь, можно простить за его философские размышления. И он, и Цезарь в своих ораторских попытках не достигли своего совершенства. Их самые ярые поклонники признают этот факт, и нет ни одного примера обратного, за исключением речи Цезаря для Деция Самнита и речи Брута для царя Дейотара. Но следует ли эти произведения, а также некоторые другие столь же равнодушные по настроению, считать произведениями гения? Тот, кто восхищается этими творениями, может восхищаться и их стихами. Ибо стихи они оба создавали и распространяли, я не скажу, с большим успехом, чем Цицерон, но, безусловно, более выгодно для себя; ибо их поэзии посчастливилось остаться малоизвестной. Асиний жил примерно в наше время. Он, кажется, учился в старой школе Менения и Аппия. Он сочинял трагедии, а также речи, но в таком резком и небрежном стиле, что можно было бы подумать, что он ученик Акция и Пакувия. Он неправильно истолковал природу красноречия, которое, как можно сказать, достигает своей истинной красоты, когда части соединяются плавно, сильно и пропорционально. Как в человеческом теле вены не должны быть слишком высокими, а кости и сухожилия — слишком выступающими; но его форма наиболее изящна, когда чистая и умеренная кровь оживляет весь организм; когда мышцы работают в полную силу, а здоровый цвет распределяется по всем частям тела. Я не хочу тревожить память о Корвине Мессале. Если он и не достиг изящества современной композиции, то этот недостаток, кажется, возник не по его выбору. Сила его гения не соответствовала его рассудительности. [22] Ad Ciceronem venio, cui eadem pugna cum aequalibus suis fuit, quae mihi vobiscum est. Illi enim antiquos mirabantur, ipse suorum temporum eloquentiam anteponebat; nec ulla re magis eiusdem aetatis oratores praecurrit quam iudicio. primus enim excoluit orationem, primus et verbis dilectum adhibuit et complexi artem, locos quoque laetiores attentavit et quasdam sendentias invenit, utique in iis orationibus, quas Senior iam et iuxta Finem vitae composuit, то есть postquam magis profecerat usuque et Experimentis Didicerat QuodOptimum Dicendi род эссет. Nam Priores eius orationes non carent vitiis antiquitatis: lentus est in principiis, longus in narrationibus, otiosus circa Exxusus; tarde commovetur, raro incalescit; Pauci sensus apte et cum quodam lumine terminantur. Nihil excerpere, nihil Referre Possis, et velut in rudi aedificio, Firmus sane paries et duraturus, sed non satis expolitus et splendens. Ego autem oratorem, sicut locupletem ac lautum patrem familiae, non eo tantum volo tecto tegi quod imbrem ac ventum arceat, sed etiam quod visum et oculos delectet; non ea solum instrui superlectile quae necessariis usibus sufficiat, sed сидеть в аппарате eius et aurum et gemmae, ut sumere in manus et aspicere saepius libeat. Quaedam vero procul arceantur ut iam oblitterata et olentia: nullum sit verbum velut Rubigine Infectum, nulli sensus tarda et inerti structura in morem annalium componantur; fugitet foedam et insulsam scurrilitatem, variet complexem, nec omnis clausulas uno et eodem modo definet. XXII. Теперь перейду к Цицерону, который, как мы видим, часто становился участником тех самых споров, которые сейчас нас интересуют. У его современников было модно восхищаться античностью, в то время как он, напротив, боролся за красноречие своего времени. Если бы мне нужно было упомянуть качество, которое ставило его во главе со своими соперниками, я бы сказал, что это была твердость его суждений. Именно он первым проявил вкус к изысканному и грациозному ораторскому искусству. Он был удачен в выборе слов и обладал искусством придавать вес и гармонию своим произведениям. Во многих отрывках мы находим богатое воображение и яркие предложения. В своих поздних речах он демонстрирует живые выпады остроумия и фантазии. Опыт созрел к тому времени, и после долгой практики он нашел истинный ораторский стиль. В его ранних произведениях мы видим грубоватый оттенок античности. Вступление утомительно; повествование затянуто; Роскошные пассажи не отреставрированы с должной тщательностью; он нелегко поддается эмоциям и редко выходит на публику; его чувства не всегда выражены радостно, и периоды не завершаются энергией. В его речи нет ничего настолько изысканного, чтобы соблазнить вас воспользоваться заимствованной красотой. Короче говоря, его речи подобны грубому зданию, которое прочно и долговечно, но лишено той грации и гармонии частей, которые придают симметрию и совершенство целому. В ораторском искусстве, как и в архитектуре, я требую не только функциональности, но и украшения. От человека с большим состоянием, который берется за строительство, мы ожидаем элегантности и пропорций. Недостаточно, чтобы его дом защищал от ветра и дождя; он должен привлекать внимание и представлять собой приятный объект. Недостаточно и того, чтобы мебель отвечала всем бытовым потребностям; она должна быть богатой, модной, элегантной; в ней должны быть золото и драгоценные камни, так искусно обработанные, что их нужно часто рассматривать и всегда восхищаться ими. Обычную утварь, будь то низменная или убогая, следует тщательно убрать с глаз долой. Точно так же истинный оратор должен избегать банальностей и вульгарности. Пусть он отвергнет устаревшие выражения и все, что покрыто ржавчиной времени; пусть его чувства выражаются с энтузиазмом, а не в небрежных, плохо построенных, вялых фразах, подобно скучному летописцу; пусть он изгонит низменную брань и, короче говоря, пусть он научится разнообразить свой стиль, чтобы не утомлять слух монотонностью, навсегда заканчивающейся одним и тем же неизменным ритмом. [23] Nolo inridere «rotam Fortunae» et «ius verrinum» et illud tertio quoque sensu in omnibus orationibus pro cententia positum «esse videatur». nam et haec invitus rettuli et plura omisi, quae tamen sola mirantur atque exprimunt ii, qui se antiquos oratores vocitant. Neminem nominabo, род Hominum Significasse Contentus; sed vobis utique versantur ante oculos isti, qui Lucilium pro Horatio et Lucretium pro Virgilio legunt, quibus eloquentia Aufidii Bassi aut Servilii Noniani ex comparatione Sisennae aut Varronis sordet, qui rhetorum nostrorum commentarios fastidiunt, oderunt, Calvi mirantur. Quos more prisco apud iudicem fabulantis Non Audites Sequuntur, Non Populus Audit, vix Denique Litigator Perpetitur: adeo maesti et inculti illam ipsam, quam iactant, sanitatem non Firmitate, sed ieiunio consequuntur. porro ne in corpore quidem valetudinem medici protant quae animi anxietate contingit; parum est aegrum non esse: fortem et laetum et alacrem volo. prope abest ab infirmitate, in quo sola sanitas laudatur. Vos vero, [viri] disertissimi, ut potestis, ut facitis, inlustrate saeculum nostrum pulcherrimo Genere dicendi. Nam et te, Messalla, video laetissima quaeque antiquorum imitantem, et vos, Materne ac Secunde, ita gravitati sensuum nitorem etculum verborum miscetis, ea Electio Inventisis, is ordo rerum, ea, quotiens causa poscit, ubertas, ea, частное разрешение, краткость, is Compositionis декор, ea sendentiarum planitas est, sic exprimitis adfectus, sic libertatem tempatis, ut etiam si nostra iudicia malignitas et invidia tardaverit, verum de vobis dicturi sint posteri nostri». XXIII. Я ничего не буду говорить о ложном остроумии и пресной игре слов, которые мы находим в речах Цицерона. Его приятные шутки о колесе фортуны и едкая насмешка над двусмысленным значением слова VERRES не заслуживают ни малейшего внимания. Я опускаю постоянное повторение фразы esse videatur , которая звучит в конце стольких предложений, кажется высокопарной, но ничего не значит. Это мелкие недостатки; я упоминаю их с неохотой. Я ничего не говорю о других столь же неуместных недостатках: и все же именно эти недостатки являются отрадой для тех, кто претендует на звание древних ораторов. Мне нет необходимости выделять их по именам: эти люди достаточно известны; достаточно упомянуть, в общих чертах, весь этот класс. Все мы понимаем, что сейчас существует группа критиков, которые предпочитают Луцилия Горацию, а Лукреция Вергилию; Те, кто презирают красноречие Ауфидия Басса и Сервилия Нониана, и в то же время восхищаются Варроном и Сисенной. Эти претенденты на изысканность пренебрегают трудами наших современных риториков, пренебрегая ими и даже проявляя придирчивое пренебрежение; в то время как труды Кальва пользуются высочайшим уважением. Мы видим, как эти люди, используя свой древний стиль, выступают перед судьями; но мы видим, как их оставляют без аудиенции, покидают люди, и их клиенты едва терпят их. Правда в том, что их холодная и безжизненная манера не привлекательна. Они называют это хорошим красноречием, но это недостаток энергии; подобно тому шаткому состоянию здоровья, которое слабые тела поддерживают воздержанием. Какой врач скажет, что крепкий организм, требующий постоянного ухода и заботы о своем здоровье, не обладает силой? Сказать, что мы не больны, явно недостаточно. Истинное здоровье состоит в энергии, щедрой теплоте и определенной бодрости всего тела. Тот, кто просто не болен, мало чем отличается от настоящей болезни. С вами, мои друзья, дело обстоит иначе: продолжайте, как вы и можете, и действительно, как вы это делаете, украшать наш век всей грацией и великолепием истинного ораторского искусства. С удовольствием, Мессала, я вижу, как вы выбираете для подражания самые живые образцы древней школы. И вы, Матерн, и вы, мой друг, Секунд, оба обладаете прекрасным искусством добавлять к тяжести чувств всю достоинство языка. К богатому воображению вы присоединяете суждение, которое умеет различать специфические качества разных авторов. Красота порядка – ваша. Когда того требует случай, вы можете расширять и усиливать с силой и величием; и вы знаете, когда быть лаконичным с энергией. Ваши периоды льются легко, и ваша композиция обладает всей грацией стиля и чувства. Вы с непреодолимой силой управляете страстями, а в себе порождаете столь поистине достойную умеренность, что, хотя, возможно, зависть и злоба нашего времени и не захотят признать ваши заслуги, потомки отдадут вам должное. [24] Quae cum Aper dixisset, «adgnoscitisne» inquit Maternus «vim et ardorem Apri nostri? Quo torrente, quo impetu saeculum nostrum Defenseit! Quam copiose ac varie vexavit antiquos! Quanto non solum ingenio ac Spiritu, sed etiam eruditione et arte ab ipsis mutuatus est per» quae mox ipsos incesseret! Tuum tamen, Messalla, promissum immutasse non debet. Neque enim defensorem antiquorum exigimus, nec quemquam nostrum, quamquam modo laudati sumus, iis quos насекомое est Aper comparamus Ac ne ipse quidem ita sendit, sed more vetere et a nostris. философия saepe Celebrato sumpsit sibi contra dicendi partis. Igitur exprome nobis non laudationem antiquorum (satis enim illos fama sua laudat), sed causas cur in tantum ab eloquentia eorum receserimus, cum praesertim centum et viginti annos ab interitu Цицерон в hunc diem effici Ratio temporum Collegerit». XXIV. Как только Апер закончил, сказал Матерн, вы видите рвение и пыл нашего друга: в защиту современных – какой поток красноречия! против древних – какой запас инвектив! С великим энтузиазмом и огромным багажом знаний он использовал против своих господ искусство, за которое он им обязан. И все же вся эта ярость не должна остановить тебя, Мессала, от исполнения твоего обещания. Формальная защита древних отнюдь не нужна. Мы не осмеливаемся соперничать с этой прославленной расой. Апер хвалил нас, но мы знаем о своем превосходстве. Он сам это осознает, хотя, подражая древней манере, он счел уместным, ради философской дискуссии, занять неверную позицию по этому вопросу. В ответ на его аргумент мы не просим тебя подробно расхваливать древних: их слава не нуждается в дополнении. Мы просим провести исследование причин, которые привели к столь быстрому упадку процветающего состояния подлинного красноречия. Я называю его быстрым, поскольку, согласно собственной хронологии Апера, период со смерти Цицерона не превышает ста двадцати лет. [25] Tum Messalla: «sequar praescriptam a te, Materne, formam; neque enim diu contra dicendum est Apro, qui primum, ut opinor, nominis controversiam movit, tamquam parum proprie antiqui vocarentur, quos satis constat ante centum annos fuisse. Nihi autem de vocabulo puisse. нон est; что модо между собой Atticos oratores primae Demostheni tribuuntur, proximum [autem] locum Aeschines et Hyperides et Lysias et Lycurgus obtinent, omnium autem concessu haec oratorum aetas maxime propatur, sic apud nos Cicero quidem ceteros eorundem temporum disertos antecessit, Calvus autem et Asinius et Caesar et Целий и Брут iure et priribus et sequentibus anteponuntur. Nec Refert Quod Inter Se Specie Different, cum Genere Consiant. Adstrictior Calvus, numerosior Asinius, splendidior Caesar, amarior Caelius, gravior Brutus, vehementior et plenior et валентиор Цицерон: omnes tamen eandem sanitatem eloquentiae [prae se] Ferunt, ut si omnium pariter libros in manum sumpseris, scias, quamvis in diversis ingeniis, esse quandam iudicii ac voluntatis similitudinem et cognationem. Nam quod invicem se obtrectaverunt et sunt aliqua epistulis eorum Inserta, ex quibus mutuamalignitas detegitur, non est oratorum vitium, sed hominum. Nam et Calvum et Asinium et ipsum Ciceronem credo solitos et invidere et livere et ceteris humanae infirmitatis vitiis adfici: solum inter hos ariane Brutum non maignitate nec invidia, sed simpliciter et ingenue iudicium animi sui detexisse. Иль Чицерони invideret, qui mihi videtur ne Caesari quidem invidisse? Quod ad Servium Galbam et C. Laelium attinet, et si quos alios antiquiorum [Aper] agitare non destitit, non exigit defensorem, cum fatar quaedam eloquentiae eorum ut nascenti adhuc nec satis Adultae defuisse. XXV. «Я готов, — сказал Мессала, — следовать предложенному вами плану. Вопрос о том, следует ли считать деятелей, живших более ста лет назад, древними, был поднят моим другом Апером, и, я полагаю, это первое упоминание. Но это всего лишь спор о словах. Обсуждение этого вопроса не имеет значения, если допустить, что, называем ли мы их древними, нашими предшественниками или даем им какое-либо другое название, красноречие тех времен превосходило красноречие нынешнего века. Когда Апер говорит нам, что разные периоды времени породили новые способы ораторского искусства, я не вижу ничего, с чем можно было бы возразить; и я не буду отрицать, что в один и тот же период стиль и манеры значительно менялись. Но я предполагаю, что среди ораторов Греции Демосфен занимает первое место, а после него Эсхин, Гиперид, Лисий и Ликург — в правильной последовательности». По общему мнению, эта эпоха считается периодом расцвета аттического красноречия. Подобным образом, Цицерон стоит во главе наших римских ораторов, в то время как Кальв, Асиний и Цезарь, Целий и Брут следуют за ним на расстоянии; все они превосходят не только все прежние эпохи, но и весь род, пришедший после них. Неважно, что они различаются по манере речи, поскольку все они сходны по типу. Кальв — замкнутый и энергичный; Асиний — более открытый и гармоничный; Цезарь отличается великолепием своего слога; Целий — едкой строгостью; а серьезность — характерная черта Брута. Цицерон более пышен в изложении, он обладает силой и пылкостью. Однако все они сходятся в одном: их красноречие мужественно, здраво и энергично. Изучите их труды, и вы увидите энергию родственных умов, семейное сходство в их гениях, хотя оно может приобретать иной оттенок в зависимости от специфических качеств этих людей. Правда, они принижали заслуги друг друга. В их сохранившихся письмах мы находим некоторые проявления взаимной враждебности. Но эта мелочность не умаляет их красноречия: их зависть была слабостью человеческой природы. Кальв, Асиний и Цицерон могли испытывать приступы вражды и, несомненно, были склонны к зависти, злобе и другим унизительным страстям: они были великими ораторами, но они были людьми. Брут — единственный из этой группы, кого можно считать выше мелких споров. Он свободно высказывал свое мнение и, я полагаю, без тени злобы. Он не завидовал самому Цезарю, и разве можно представить, чтобы он завидовал Цицерону? Что касается Гальбы, Лелиуса и других писателей далекого прошлого, против которых мы слышали декламацию Апера, мне нет необходимости защищать их, поскольку я готов признать, что в их стиле и манере мы видим те недостатки и изъяны, которые естественно ожидать, в то время как искусство, еще находящееся в зачаточном состоянии, не продвинулось к совершенству. [26] Ceterum si omisso optimo illo et perfectissimo Genere eloquentiae eligenda sit forma dicendi, Malim Hercule C. Gracchi impetum aut L. Crassi maturitatem quam Calamistros Maecenatis aut Tinnitus Gallionis: Adeo melius est orationem vel hirta toga induere quam fucatis et meretriciis Vestibus знак отличия. Neque enim oratorius iste, immo hercule ne virilis quidemcultus est, quo plerique temporum nostrorum actores ita utuntur, ut lascivia verborum et levitate satentiarum et licentia complexis histrionalis modos exprimant. Quodque vix Auditu Fas esse Debeat, Laudis et Gloriae et Ingenii Loco Plerique iactant Cantari Saltarique Commentarios Suos. unde oritur illa foeda et praepostera, sed tamen frequens [sicut his clam et] exclamatio, ut oratores nostri tenere dicere, histriones diserte saltare dicantur. Equidem non negaverim Cassium Severum, quem solum Aper noster nominare ausus est, si iis Comparetur, qui postea fuerunt, posse oratorem vocari, quamquam in magna parte librorum suorum plus bilis habeat quam sanguinis. primus enim contempto ordine rerum, omissa скромность ac pudore verborum, ipsis etiam quibus quibus utitur Armis Incompositus et studio Feriendi plerumque deiectus, non pugnat, sed rixatur. Ceterum, ut dixi, sequentibus comparatus et varietate eruditionis et lepore Urbanitatis et ipsarum virium robore multum ceteros superat, quorum neminem Aper nominare et velut in aciem educere sustinuit. Его autem exspectabam, ut incusato Asinio et Caelio et Calvo aliud nobis agmen Producer, plurisque vel certe totidem nominaret, ex quibus alium Ciceroni, alium Caesari, Singulis deinde Singulos Opponeremus. Nunc detrectasse nominatim antiquos oratores contentus neminem sequentium laudare ausus est nisi in publicum et in commune, veritus credo, ne multos offenderet, si paucos excerpsisset. Quotus enim quisque scholasticorum non hac sua persuasionefruitur, ut se ante Ciceronem numeret, sed plane post Gabinianum? At ego non verebor nominare Singulos, quo facilius propositis exemplis appareat, quibus gradibus fracta sit et deminuta eloquentia». XXVI. В конце концов, если от лучшей формы красноречия придется отказаться, и в моду войдет какой-то новомодный стиль, то дайте мне быстроту Гракха или более торжественную манеру Красса со всеми их недостатками, а не женоподобную утонченность Мецената или звенящий цимбал Галлиона. Самая простая одежда предпочтительнее кричащих цветов и показных украшений. Нынешний стиль — это нововведение, противоречащее всему справедливому и естественному; он даже не мужественный. Роскошная фраза, бессмысленность мелодичных периодов и безрассудная легкомысленность всей композиции годятся только для театрального искусства, как будто они написаны для сцены. К позору нашего времени (как бы это ни казалось удивительным), хвастовством, гордостью и славой наших современных ораторов является то, что их мелодичность достаточна как для пятки танцора, так и для горла певчей птицы. Отсюда и часто встречающаяся, но нелепая метафора, что оратор говорит мелодичным ритмом, а танцор — выразительно. В этом свете даже Кассий Север (единственный современный оратор, которого Апер осмелился упомянуть), если сравнивать его с последующим поколением, вполне может быть признан законным оратором, хотя следует признать, что в том, что осталось от его стиля, он неуклюж, но лишен силы, и жесток, но лишен духа. Он первым отклонился от великих мастеров своего искусства. Он презирал всякую методичность и упорядоченность; нетактичен в выборе слов, не обращает внимания на приличия; стремясь к нападению, он не защищается; он размахивает оружием без мастерства и рассудительности; И, говоря прямо, он спорил, но не спорил. И все же, несмотря на эти недостатки, он, как я уже говорил, превосходил всех, кто пришел после него, будь то разнообразие его знаний, изящество его ума или сила его разума. Я ожидал, что Апер, назвав этого оратора, выстроит остальные свои войска в строй. Он действительно напал на Асиния, Целия и Кальва; но где его воины, чтобы вступить с ними в бой? Я предполагал, что у него есть фаланга в резерве, и что мы увидим, как они один за другим сражаются с Цицероном, Цезарем и остальными. Он выделил некоторых древних, но не вывел на поле боя никого из своих современных воинов. Он посчитал достаточным дать им хорошую репутацию в их отсутствие. В этом, возможно, он поступил благоразумно: он боялся, что, выбрав нескольких, остальная часть племени обидится. Ведь среди современных риторов найдется ли хоть один, кто, по его собственному мнению, не возвышался бы над Цицероном, хотя и имел бы скромность уступить Габиниану? [27] «At parce» inquit Maternus «et potius exsolve promissum. Neque enim hoc colligi desideramus, disertiores esse antiquos, quod apud me quidem in исповедь est, sed causas exquirimus, quas te solitumtractare [dixisti], paulo ante plane mitior et eloquentiae temporum nostrorum minus iratus, antequam te Aper offenderet maiores tuos Lacessendo». «Non sum» inquit «offensus Apri mei disputatione, nec vos offendi decebit, si quid forte auris Vestras Perstringat, cum Scitis Hanc esse Eius Modi Sermonum Legem, iudicium Animi citra Damnum Adfectus Proferre». «Перге» вопрошал Матернуса «et cum de antiquis loquaris, utere antiqua libertate, a qua vel magis degeneravimus quam ab eloquentia». XXVII. То, что Апер упустил, я намерен исполнить. Я приведу имена его современников, чтобы, представив пример перед нашими глазами, мы смогли более отчетливо проследить шаги, по которым сила древнего красноречия пришла в упадок. Матерн прервал его. Я хотел бы, сказал он, чтобы вы сразу перешли к сути: мы признаем ваше обещание. Превосходство древних не подвергается сомнению. Нам не нужны доказательства этого. По этому вопросу мое мнение решено. Но причины нашего быстрого упадка от древнего совершенства еще предстоит выяснить. Мы знаем, что вы обратили свои мысли к этой теме, и мы ожидали от вас спокойного рассуждения, если бы яростная атака Апера на ваших любимых ораторов не разбудила ваш дух и, возможно, не оскорбила вас. Вовсе нет, ответил Мессала; он меня не оскорбил; И не обижайтесь, друзья мои, если вдруг с моей стороны выпадет слово, не совсем соответствующее вашим взглядам. Мы участвуем в свободном исследовании, и вы знаете, что в такого рода дебатах установленный закон позволяет каждому высказывать свое мнение без всяких оговорок. Таков закон, ответил Матерн; вы можете действовать с полной уверенностью. Когда вы говорите о древних, говорите о них с древней свободой, которая, боюсь, находится на более низком уровне, чем даже гений этих выдающихся людей. [28] Et Messalla «non reconditas, Materne, causas requiris, nec aut tibi ipsi aut huic Secundo vel huic Apro ignotas, etiam si mihi partis adsignatis proferendi in medium quae omnes satimus. Quis enim ignorat et eloquentiam et ceteras artis descivisse ab illa» vetere gloria non inopia hominum, sed desidia iuventutis et neglegentia Parentum et inscientia praecipientium et oblivione moris antiqui? Quae mala primum in urbe nata, mox per Italiam fusa, iam in provincias manant: ego de urbe et his propriis ac vernaculis. витиис loquar, quae natos statim excipiunt et per singulos aetatis gradus gradus cumulantur, si prius de severitate ac disciplina maiorum circa educandos formandosque liberos pauca praedixero. Мы гордимся своим сыном, ex casta parente natus, не in cellula emptae nutricis, sed gremio ac sinu matris educabatur, cuius praecipua laus Erat Tueri domum et inservire liberis. Eligebatur autem maior aliqua natu propinqua, cuius probatis spectatisque moribus omnis eiusdem familiae suboles committeretur; coram qua neque dicere fas Erat quod turpe dictu, neque facere quod inhonestum factu видеретур. Ac non studia modo curasque, sed remissiones etiam lususque puerorum Sancitate Quadam ac Verecundia Temperabat. Sic Corneliam Gracchorum, sic Aureliam Caesaris, sic Atiam Augusti [matrem] praefuisse educationibus ac produxisse principes liberos accepimus. Quae disciplina ac severitas eo pertinebat, ut искренность и целостность и nullis pravitatibus detorta unius cuiusque natura toto statim pectore arriperet artis fairtas, et sive ad rem militarem sive ad iuris scientiam sive ad eloquentiae studium inclinasset, id solum ageret, id универсум хаурирет. XXVIII. Мессала продолжил свою речь: Причины упадка красноречия отнюдь не трудно проследить. Я полагаю, они хорошо известны вам, Матерн, а также Секунду, не теряя в этом и моего друга Апера. Однако, кажется, теперь я по вашей просьбе должен разобраться в этом вопросе. Но в этом нет никакой тайны. Мы знаем, что красноречие, как и остальные изящные искусства, утратило свой прежний блеск: и все же, не нехватка людей или упадок талантов привели к этому пагубному эффекту. Истинные причины – распущенность наших юношей, невнимательность родителей, невежество тех, кто пытается давать наставления, и полное пренебрежение древней дисциплиной. Пагубное влияние началось в Риме, оно охватило всю Италию и теперь быстрыми шагами распространяется по провинциям. Однако последствия более заметны дома, поэтому я ограничусь рассмотрением господствующих пороков столицы; пороков, которые иссушают всякую добродетель в зародыше и продолжают свое пагубное влияние на протяжении всей жизни. Но прежде чем я перейду к этой теме, будет полезно обратиться к системе образования, существовавшей в прежние времена, и к строгой дисциплине наших предков в таком важном вопросе, как воспитание молодежи. В те времена, о которых я сейчас говорю, сын в каждой семье был законным потомком добродетельной матери. Младенец, сразу после рождения, не отправлялся в убогое жилище наемной няни, а воспитывался и лелеялся в лоне нежной матери. Управление всеми домашними делами и забота о своем ребенке были в то время гордостью женского характера. Для наблюдения за развитием нежного ума выбиралась матрона, родственница семьи, отличавшаяся чистотой жизни. В ее присутствии не произносилось ни одного непристойного слова; Ничто не противоречило приличиям и хорошим манерам. Время занятий и серьезной работы определялось ее указаниями; и не только это, но даже развлечения детей проводились со скромной сдержанностью и святостью нравов. Так Корнелия, мать Гракхов, руководила воспитанием своих выдающихся потомков. Так Аврелия воспитывала Юлия Цезаря; и так Атия сформировала ум Августа. Следствием этой строгой дисциплины стало то, что юный ум рос в невинности, незапятнанной пороками, неискаженной неуправляемыми страстями, и под этим воспитанием получил семена науки. Какова бы ни была особая склонность – к военному искусству, изучению законов или искусству красноречия – которая поглощала все внимание, юноша, под таким руководством, охватывал весь спектр одной из любимых наук. [29] At nunc natus infans delegatur Graeculae alicui ancillae, cui adiungitur unus aut alter ex omnibus servis, plerumque vilissimus nec cuiquam serio Ministryio Adcommodatus. Horum fabulis et erroribus [et] virides [teneri] statim etroughs animi imbuuntur; nec quisquam in tota domo pensi habet, quid coram infante domino aut dicat aut faciat. Quin etiam Ipsi Parentes Non probitati neque скромняе parvulos aduefaciunt, sed lasciviae et dicacitati, per quae paulatim impudentia inrepit et sui Aliique Contemptus. Я веро проприа и своеобразный человек, urbis vitia paene in utero matris concipi mihi videntur, histrionalis благосклонность и гладиаторум equorumque studia: quibus occupatus et obsessus animus quantulum loci bonis artibus relinquit? Quotum quemque invenies qui domi quicquam aliud loquatur? Quos alios adulescentulorum sermones excipimus, si quando Auditia intravimus? Ne praeceptores quidem ullas crebriores cum Audiribus suis fabulas habent; Colligunt enim discipulos non severitate disciplinae nec ingenii Experimento, sed амбициозное приветствие и inlecebris adulationis. XXIX. Какова наша практика в наши дни? Младенца отдают в приют греческой горничной и одному-двум рабам, выбранным для этой цели, как правило, худшим из всей свиты; все они совершенно чужды любым либеральным идеям. В этом благоговейном обществе юноша растет, впитывая глупость и вульгарные заблуждения. Во всем доме ни один слуга не заботится о том, что он говорит или делает в присутствии своего юного господина: да и как иначе? Сами родители первыми подают своим детям худшие примеры порока и роскоши. В результате юноша теряет всякое чувство стыда и вскоре забывает уважение, которое он должен проявлять к другим, а также к самому себе. Страсть к лошадям, игрокам и гладиаторам, кажется, является эпидемической глупостью нашего времени. Ребенок получает ее еще в утробе матери; он приносит ее с собой в мир; и в таком увлеченном уме, какое место остается для науки или каких-либо благородных целей? В наших домах, за нашими столами, темами разговоров являются спорт и развлечения. Заходите в кабинеты академических лекций, и кто говорит о чем-то другом? Сами преподаватели заразились этой заразой. И этому неудивительно. Установление строгой и регулярной дисциплины и достижение успеха путем демонстрации своего гения — не входит в планы наших современных риториков. Они покровительствуют великим и, раболепно преклоняясь, увеличивают число своих учеников. Нужно ли мне упоминать о способе передачи первых элементов школьного образования? Не делается никаких усилий, чтобы привить ученику вкус к лучшим авторам; страница истории остается без внимания; изучение людей и нравов не входит в их систему; и каждая область полезных знаний остается неразвитой. Приглашается преподаватель, и тогда образование считается вполне достойным. Но позже у меня будет возможность подробнее рассказать об этом классе людей, называемых риториками. Тогда станет ясно, в какой период эта профессия впервые появилась в Риме и какой прием она получила от наших предков. [30] Transeo prima discentium elementa, in quibus et ipsis parum Laboratur: nec in auctoribus cognoscendis nec in developmentnda antiquitate nec in notitiam vel rerum vel hominum vel temporum satisoperae insumitur. Sed expetuntur quos rhetoras vocant; quorum professio quando primum in hanc urbem introducta sit quamque nullam apud maiores nostros auctoritatem habuerit, statim dicturus Referam necesse est animum ad eam disciplinam, qua usos esse eos oratores accepimus, quorum infinitus Labor et cotidiana meditatio et in omni Genere Studiorum assiduae exercitationes ipsorum etiam Containerur libris. Notus est vobis utique Ciceronis liber, qui Brutus inscribitur, in cuius extrema parte (nam Prior Memorialem veterum oratorum habet) sua initia, suos gradus, suae eloquentiae velut quandam educationem reference: se apud Q. Nucium ius Civile Didicisse, apud Philonem Academicum, apud Diodotum Stoicum omnis philosophiae partis penitus hausisse; neque iis Doctoribus Contentum, quorum ei copyia in urbe contigerat, Achaiam quoque et Asiam peragrasse, ut omnem omnium artium varietatem complecteretur. Itaque Hercule in libris Ciceronis deprehendere licet, non geometriae, non musicae, non grammaticae, non denique ullius ingenuae artis scientiam ei defuisse. Ille dialecticae subtilitatem, illemoralis partis utilitatem, ille rerum motus causasque cognoverat. Ita est enim, optimi viri, ita: ex multa eruditione et plurimis artibus et omnium rerum scientia exundat et exuberat illa admirabilis eloquentia; neque oratoris vis et facultas, sicut ceterarum rerum, angustis et brevibus terminis cluditur, sed is est orator, qui de omni questione pulchre et ornate et ad убедитьndum apte dicere pro dignitate rerum, ad utilitatem temporum, cum voluptate audientium possit. XXX. Прежде чем продолжить, давайте на мгновение обратимся к плану древней дисциплины. Неутомимое усердие древних ораторов, их привычка к размышлению и ежедневные упражнения во всем круге искусств и наук в полной мере демонстрируются в книгах, которые они передали нам. Трактат Цицерона, озаглавленный «Брут», находится в руках каждого из нас. В этом труде, после воспоминаний об ораторах прежних времен, он завершает повествование подробностями своего собственного прогресса в науке и методом, который он использовал для подготовки к профессии оратора. Он изучал гражданское право у Муция Сцеволы; он обучался различным системам философии у Филона из академической школы и у Диодора-стоика; и хотя Рим в то время был богат лучшими профессорами, он совершил путешествие в Грецию, а оттуда в Азию, чтобы обогатить свой ум всеми областями знаний. Отсюда и тот запас знаний, который виден во всех его трудах. Геометрия, музыка, грамматика и все полезные искусства были ему знакомы. Он освоил всю науку логики и этики. Он изучал законы природы. Его усердие в исследованиях открыло ему длинную цепь причин и следствий, и, короче говоря, вся система физиологии была его собственной. Неудивительно, друзья мои, что в произведениях этого выдающегося человека мы видим такое изобилие идей и такой невероятный поток красноречия. В самом деле, ораторское искусство, в отличие от других искусств, которые ограничены определенными сферами и скованы своими собственными рамками, заслуживает только тот, кто может говорить в богатом стиле, легко или достойно, в зависимости от темы; кто может подобрать слова для украшения своего аргумента; кто, используя свои страсти, может воздействовать на разум; и, служа человечеству, умеет радовать рассудок и воображение своей аудитории. [31] Hoc sibi illi veteres persuaserant, ad hoc efficiendum intellegebant opus esse, not ut in rhetorum scholis declamarent, nec ut fictis nec ullo modo ad veritatem Accedentibus controversiiis linguam modo et vocem exercerent, sed ut iis artibus pectus implerent, in quibus de bonis et malis, deчестно и turpi, de iusto et iniusto disputatur; haec enim est oratori subiecta ad dicendum materia. Nam in iudiciis fere de aequitate, in deliberationibus [de utilitate, in laudationibus] de честный диссеримус, ita [tamen] ut plerumque haec ipsa in vicem misceantur: de quibus copiose et varie et ornate nemo dicere potest, nisi qui cognovit naturam humanam et vim virtutum pravitatemque vitiorum et intellectum eorum, quae nec in virtutibus nec in vitiis numerantur. Ex his fontibus etiam illa profluunt, ut facilius iram iudicis vel instiget vel leniat, qui scit quid ira, Promptius ad miserationem impellat, qui scit quid sit misericordia et quibus animi motibus concitetur. В своем artibus exercitationibusque versatus orator, sive apud infestos sive apud cupidos sive apud invidentis sive apud tristis sive apud timentis dicendum habuerit, tenebit venas animorum, et prout cuiusque natura postulabit, adhibebit manum et temperabit orationem, parato omni Instrumento et ad omnem usum репозиторий. sunt apud quos adstrictum et Collectum et Singula Statim Argumenta заключает dicendi genus plus fidei meretur: apud hos dedisse Operam Dialecticae Proficiet. Alios fusa et aequalis et ex communibus ducta sensibus oratio magis delectat: ad hos permovendos mutuabimur a Peripateticis aptos et in omnem disputationem paratos iam locos. dabunt Academici pugnacitatem, Platon altitudinem, Xenophon iucunditatem; ne Epicuri quidem et Metrodori честный quasdam exclamationes adsumere iisque, prout res poscit, uti Alienum erit oratori. Neque enim sapientem informamus neque Stoicorum comitem, sed eum qui quasdam artis haurire, omnes libare debet. Ideoque et iuris Civilis scientiam veteres oratores comprehendebant, et grammatica musica geometria imbuebantur. Incidunt enim causae, plurimae quidem ac paene omnes, quibus iuris notitia desideratur, pleraeque autem, in quibus haec quoque scientia requiritur. XXXI. Таково было в древности представление об ораторе. Для формирования этого выдающегося образа не считалось необходимым декламировать в школах риторики или устраивать тщетные шествия в вымышленных спорах, которые были не только лишены всякой реальности, но даже тени правдоподобия. Наши предки следовали другому плану: они наполняли свои умы справедливыми представлениями о моральном добре и зле; правилами правильного и неправильного, честного и нечестного в человеческих делах. Это, по каждому спорному вопросу, является прерогативой оратора. В судах справедливое и несправедливое подвергаются его обсуждению; в политических дебатах, между тем, что целесообразно и честно, он должен провести черту; и эти вопросы настолько переплетены по своей природе, что затрагивают любое дело. По таким важным темам кто может надеяться привнести разнообразие в обсуждение и украсить его стилем и чувством, если он предварительно не расширил свой кругозор знанием человеческой природы? Законами моральных обязательств? Уродство порока, красота добродетели и другие вопросы, которые не относятся непосредственно к теории этики? Оратор, обогативший свой ум этими знаниями, по праву может считаться обладавшим даром убеждения. Тот, кто знает природу негодования, сможет разжечь или унять эту страсть в сердце судьи; а адвокат, изучивший действие сострадания и его тайные источники, лучше всего знает, как смягчить ум и превратить его в нежность. Именно благодаря этим секретам своего искусства оратор обретает влияние. Имеет ли он дело с предвзятыми, гневливыми, завистливыми, меланхоличными или робкими людьми, он может обуздать их различные страсти и держать бразды правления в своих руках. В зависимости от настроения своей аудитории, он будет знать, когда сдерживать сердечные переживания, а когда разжигать в них всю силу эмоций. Некоторые критики в основном довольны лаконичным стилем красноречия, который в сжатой форме излагает факты и сразу же делает вывод: в этом случае очевидно, насколько необходимо досконально владеть правилами логики. Другие же предпочитают более открытый, свободный и обильный стиль, где аргументы опираются на общеизвестные темы; для этой цели перипатетическая школа предоставит оратору обильный материал. Академический философ вдохновит его теплотой и энергией; Платон наполнит возвышенным, а Ксенофонт – той же плавностью, которая очаровывает нас в этом любезном писателе. Риторическая фигура, называемая восклицанием, столь часто встречающаяся у Эпикура и Метродора, добавит в речь внезапные вспышки страсти, придающие движению силу и пылкость. Я устанавливаю правила не для стоической школы и не для их воображаемого мудреца. Я готовлю оратора, чья задача — не придерживаться какой-либо одной секты, а изучить все искусства и науки. Соответственно, мы видим, что великие мастера древнего красноречия заложили основу своего мастерства в глубоком изучении гражданского права, а к этому добавили грамматику, музыку и геометрию. Дело в том, что в большинстве рассматриваемых дел, возможно, в каждом деле, должное знание всей системы юриспруденции является необходимым условием. Также существует множество судебных разбирательств, в которых знакомство с другими науками чрезвычайно полезно. [32] Nec quisquam responseeat достаточно, но ad tempus simplex quiddam et Uniforme doceamur. primum enim aliter utimur propriis, aliter commodatis, longeque interesse Manifestum est, possideat quis quae profert an muuetur. deinde ipsa multarum artium scientia etiam aliud Agentis nos ornat, atque ubi minime credas, eminet et excellit. Idque non doctus modo et prudens аудитор, sed etiam populus intellegit ac statim ita laude prosequitur, ut legitime studuisse, ut per omnis eloquentiae numeros isse, ut denique oratorem esse Fateatur; quem non posse aliter существует, не являющийся extitisse umquam Confirmo, nisi eum qui, tamquam in aciem omnibus Armis Instructus, sic in forum omnibus artibus Armatus exierit. Quod adeo neglegitur ab horum temporum disertis, ut in actionibus eorum huius quoque cotidiani sermonis foeda ac pudenda vitia deprehendantur; ut ignoreleges, not teneant senatus Consulta, ius [huius] civitatis ultro derideant, sapientiae vero studium et praecepta prudentium penitus reformident. In paucissimos sensus et angustas cententias detrumunt eloquentiam velut expulsam regno suo, ut quae olim omnium artium domina pulcherrimo comitatu pectora implebat, nunccircisa et amputata, sine apparatu, sine Honore, paene dixerim sine ingenuitate, quasi una ex sordidissimis artificiis disatur. Ergo Hanc Primam et Praecipuam Causam Arbitor, cur in tantum ab eloquentia antiquorum oratorum Recerimus. Si testes desiderantur, quos potiores nominabo quam apud Graecos Demosthenem, quem studiosissimum Platonis Auditem fuisse memoriae proditum est? Et Цицерон его, ut opinor, verbis refert, quidquid in eloquentia effecerit, id se non rhetorum [officinis], sed Academiae spatiis consecutum. Sunt aliae causae, Magnae et Graves, quas vobis aperiri aequum est, quoniam quidem ego iam meum munus explevi, et quod mihi in consuetudine est, satis multos offendi, quos, si forte haec audierint, certum habeo dicturos me, Dum iuris et philosophiae scientiam tamquam oratori necessariam laudo, ineptiis meis plausisse». XXXII. Должен ли я знать, что получение некоторой скудной информации по конкретным вопросам, в зависимости от ситуации, будет достаточно для целей оратора? В ответ на это следует отметить, что применение того, что мы черпаем из собственных ресурсов, сильно отличается от использования того, что мы заимствуем. Говорим ли мы, опираясь на усвоенные знания или просто на предложения других, эффект быстро становится ощутимым. Добавьте к этому тот поток идей, которым различные науки обогащают ум, и придайте достоинство всему, что мы говорим, даже в тех случаях, когда такая глубина знаний не требуется. Наука всегда украшает оратора и, там, где этого меньше всего ожидаешь, дарует изящество, очаровывающее каждого слушателя; эрудиция ощущает это, а неграмотная часть аудитории признает эффект, не зная причины. Раздается ропот аплодисментов; оратору позволяют считать, что он обладает запасом знаний; он обладает всеми способностями убеждения, и тогда его действительно называют оратором. Позвольте мне добавить, если мы стремимся к этому почетному званию, что нет иного пути, кроме того, который я описал. Ни один человек никогда не был и не может быть совершенным оратором, если, подобно солдату, идущему на поле боя, он не входит в зал заседаний, вооружившись досконально науками и свободными искусствами. Так ли обстоит дело в наше современное время? Стиль, который мы слышим каждый день, изобилует разговорными варварствами и вульгарной фразеологией: знание законов не приветствуется; наша муниципальная политика полностью игнорируется, и даже постановления сената воспринимаются с презрением и насмешкой. Моральная философия отбрасывается, а аксиомы древней мудрости недостойны внимания. Таким образом, красноречие низвергается с пьедестала; оно изгоняется из своих законных владений и вынуждено обитать в холодных областях антитезиса, натянутой самонадеянности и острых фраз. В результате, она, некогда верховная госпожа наук, ведущая их как служанок в своем свите, теперь лишена своих служанок, обеднела, разорилась и, лишенная обычных почестей (я бы сказал, своего гения), вынуждена заниматься простым плебейским искусством. И теперь, друзья мои, я думаю, я раскрыл основную причину упадка красноречия. Нужно ли мне приводить свидетелей в подтверждение своего мнения? Я называю Демосфена среди греков. Нас уверяют, что он постоянно посещал лекции Платона. Я называю Цицерона среди римлян: он говорит нам (я думаю, могу повторить его слова), что если он и достиг какой-либо степени совершенства, то обязан этим не столько наставлениям риториков, сколько своим размышлениям на пути академической школы. Я понимаю, что могут быть добавлены и другие причины нашего нынешнего вырождения; но эту задачу я оставляю своим друзьям, поскольку теперь я могу польстить себе, что выполнил свое обещание. Боюсь, поступая так, я, как это часто со мной случалось, рисковал кого-то обидеть. Если бы определённая группа людей услышала о принципах, которые я выдвинул в пользу правовых знаний и здравой философии, я бы ожидал услышать, что всё это время я восхвалял свои собственные, фантастические замыслы. [33] Et Maternus «mihi quidem» inquit «susceptum a te munus adeo peregisse nondum videris, ut incohasse tantum et velut вестигия ac liniamenta quaedam ostendisse videaris. Nam quibus [artibus] instrui veteres oratores soliti sint, dixisti Differentiamque nostrae desidiae et inscientiae adversus acerrima et fecundissima eorum studia Demonstrasti: cetera exspecto, ut quem ad modum ex te Didici, quid aut illi scierint aut nos nesciamus, ita hoc quoque cognoscam, quibus exercitationibus iuvenes iam et forum ingressuri submitare et alere ingenia sua soliti Синт. solum arte et scientia, sed longe magis facultate et [usu] eloquentiam contineri, nec tu puto abnues et hisignificare vultu videntur». Deinde cum Aper quoque et Secundus idem adnuissent, Messalla quasi rursus incipiens: «quoniam initia et semina veteris eloquentiae satis demostrasse videor, docendo quibus artibus antiqui oratores institui erudirique soliti sint, persequar nunc exercitationes eorum. artibus inest exercitatio, nec quisquam percipere tot tam reconditas tam varias res potest, nisi ut scientiae meditatio, Meditationi Facultas, facultati usus eloquentiae accedat per quae colligitur andem esse rationem et percipiendi quae proferas et proferendi quae perceperis. обскуриора haec videntur isque scientiam ab exercitatione separat, illud certe concedet, instructum et plenum его artibus animum longe paratiorem ad eas exercitationes venturum, quae propriae esse oratorum videntur. XXXIII. «Простите меня, — ответил Матерн, — если я позволю себе сказать, что вы отнюдь не закончили свою часть нашего исследования. Кажется, вы расправили полотно и наметили контуры своего плана; но есть и другие части, которые еще требуют столь мастерской проработки. Вы прекрасно объяснили запасы знаний, которыми древние расширяли свой разум, и, в отличие от этой приятной картины, вы дали нам истинный глоток современного невежества. Но теперь мы хотим знать, какие упражнения и дисциплину использовали молодые люди прежних времен, чтобы подготовиться к почестям своей профессии. Я полагаю, никто не станет спорить с тем, что теория и системы искусства сами по себе достаточны для формирования подлинного оратора. Именно благодаря практике и постоянным усилиям улучшается ораторское мастерство, пока гений человека не раскроется и не расцветет во всей своей силе». Думаю, вы не станете этого отрицать, и мои два друга, судя по их взглядам, похоже, согласны. Апер и Секунд без колебаний согласились. Мессала продолжил так: «Показав, как мне кажется, истоки древнего красноречия и источники науки, из которых они черпали столь обильные потоки, теперь остается лишь дать представление о труде, усердии и упражнениях, с помощью которых они готовились к своей профессии. Нет необходимости замечать, что в изучении науки метод и постоянные упражнения незаменимы: ибо кто может надеяться без регулярного внимания овладеть абстрактными схемами философии и охватить весь спектр наук? Знание должно быть привито к уму посредством частого размышления; к этому следует добавить способность передавать свои идеи; и, чтобы убедиться в правильности нашего впечатления, мы должны уметь украшать свои мысли красками истинного красноречия». Следовательно, очевидно, что те же самые искусства, которыми обладает ум, должны продолжать совершенствоваться, чтобы достичь ясного и изящного способа передачи этих знаний другим. Это может показаться утонченным и слишком сложным. Однако, если нам все же говорят, что наука и ораторское искусство — это самостоятельные и не связанные между собой вещи, то, по крайней мере, можно предположить, что тот, кто, обладая запасом предварительных знаний, берется за область ораторского искусства, привнесет с собой хорошо подготовленный ум, должным образом подготовленный к изучению и применению подлинного красноречия. [34] Ergo apud maiores nostros iuvenis ille, qui foro et eloquentiae parabatur, imbutus iam Domestica Disciplina, Refertus Честное исследование Studiis Deducebatur a patre vel a propinquis ad eum oratorem, qui principem in civitate locum obtinebat. Hunc sectari, hunc prosequi, huius omnibus dictionibus interesse sive in udiciis sive in contionibus aduescebat, ita ut ссоры quoque exciperet et iurgiis interesset utque sic dixerim, pugnare in proelio Disceret. Magnus ex hoc usus, multum Constantiae, plurimum iudicii iuvenibus statim contingebat, in media luce Studentibus atque inter ipsa Discrimina, ubi nemo inpune stulte aliquid aut contrarie dicit, quo minus et iudex respuat et adversarius exprobret, ipsi denique advocati aspernentur. Igitur vera statim et incorrupta eloquentia imbuebantur; et quamquam unum sequerentur, tamen omnis eiusdem aetatis патронос в plurimis et causis et iudiciis cognoscebant; habebantque ipsius populi diversissimarum aurium copiam, ex qua facile deprehenderent, quid in quoque vel probaret vel displiceret. Ita nec praeceptor deerat, optimus quidem et electissimus, qui faciem eloquentiae, non Imaginem praestaret, nec adversarii et aemuli Ferro, non rudibus dimicantes, nec Auditorium semper plenum, semper novum, ex invidis et faventibus, ut nec bene [nec Male] dicta dissimularentur. Scitis enim magnam illam et duraturam eloquentiae famam non minus in diversis subselliis parari quam suis; inde quin immo Constantius Surgere, ibi Fidelius Corroborari. Atque Hercule sub eius modi praeceptoribus iuvenis ille, de quo loquimur, oratorum discipulus, fori Auditor, sectator iudiciorum, eruditus et aduefactus Alienis Experimentis, cui cotidie audienti notae leges, non novi iudicum vultus, frequens in oculis consuetudo contionum, saepe cognitae populi aures, Sive Accusationem Susceperat Sive Defensionem, Solus statim et unus Cuicumque Causae Par Erat. Nono decimo aetatis anno L. Crassus C. Carbonem, unoetvicesimo Caesar Dolabellam, altero et vicesimo Asinius Pollio C. Catonem, non multum aetate antecedens Calvus Vatinium iis orationibus insecuti sunt, quas hodieque cum admiratione legimus. XXXIV. Практика наших предков соответствовала этой теории. Юноша, предназначенный для публичного выступления, отправлялся под опеку отца или близкого родственника, пользуясь всеми преимуществами домашней дисциплины; его ум расширялся благодаря изящным искусствам и обогащался наукой. Его приводили к самому выдающемуся оратору того времени. Под этим знатным покровительством он посещал форумы; он сопровождал своего покровителя по всем случаям; он внимательно слушал его ходатайства в судах и его публичные речи перед народом; он слышал его в пылу спора; он замечал его внезапные ответы, и таким образом, на поле боя, если можно так выразиться, он освоил первые основы риторического искусства. Преимущества этого метода очевидны: молодой кандидат обретал мужество и улучшал свои суждения; он учился в свободное время, в пылу сражения, где ничто слабое или пустое не могло быть сказано безнаказанно; где всё абсурдное мгновенно порицалось судьёй, высмеивалось противником и осуждалось всем адвокатским сообществом. Таким образом, студент посвящался в правила здравого и мужественного красноречия; и, хотя он и находился под покровительством только одного оратора, он слушал остальных по очереди, и в том разнообразии вкусов, которое всегда преобладает в смешанных собраниях, он мог различать, что было превосходным, а что — несовершенным. Оратор в реальной жизни был лучшим наставником: его наставления были живым красноречием, его сутью, а не тенью. Он сам был настоящим бойцом, сражающимся с ревностным противником, и серьёзно, и не как гладиаторы в шуточном поединке за призы. Это была борьба за победу перед постоянно меняющейся, но всегда полной аудиторией; где у оратора были как враги, так и поклонники; и между ними всё блестящее встречалось аплодисментами, а всё несовершенное — осуждением. В этом столкновении мнений расцвел настоящий оратор и обрел ту непреходящую славу, которая, как мы все знаем, зависит не только от голоса друзей, но и должна отразиться на скамьях, заполненных вашими врагами. Вызываемые аплодисменты — лучшее утешение. В этой школе юноша, полный надежд, которого я описал, воспитывался и получал образование у самого выдающегося гения своего времени. На форуме он просвещался опытом других; его обучали знанию законов, приучали к взглядам судей, привыкали к взглядам многочисленной аудитории и знакомили с народными вкусами. После этой подготовки его вызывали для ведения судебного процесса или для того, чтобы он взял на себя всю тяжесть защиты. Плоды его усилий тогда были видны сразу. С самого начала он справлялся с самой сложной задачей. Так Красс в девятнадцать лет выступил обвинителем Папирия Карба; так Юлий Цезарь в двадцать один год обвинил Долабеллу; Асиний Поллион, примерно того же возраста, напал на Гая Катона; а Кальв, чуть старше, выступил против Ватиния. Их речи сохранились до наших дней, и мы все читаем их с восхищением. [35] At nunc adulescentuli nostri deducuntur in scholas istorum, qui rhetores vocantur, quos paulo ante Ciceronis tempora extitisse nec placuisse maioribus nostris ex eo манифестум est, quod a Crasso et Domitio censoribus claudere, но Цицерон, «ludum impudentiae» iussi sunt. Sed ut dicere institueram, deducuntur in scholas, [in] quibus non facile dixerim utrumne locus ipse an condiscipuli an genus studiorum plus mali ingeniis adferant. Nam in loco nihil reverentiae est, in quem nemo nisi aeque imperitus intret; in condiscipulis nihil profectus, cum pueri inter pueros et adulescentuli inter adulescentulos pari securitate et dicant et audiantur; ipsae vero exercitationes magna ex parte contrariae. Nempe enim duo genera materiarum apud rhetorastractantur, suasoriae et controversiae. Ex his suasoriae quidem etsi tamquam plane leviores et minus prudentiae exigentes pueris delegantur, controversiaerobstioribus adsignantur, — quales, per fidem, et quam incredibiliter compositae! sequitur autem, ut materiae abhorrenti a veritate declamatio quoque adhibeatur. Sic fit ut tyrannicidarum praemia aut vitiatarumelectiones aut pestilentiae remedia aut incesta matrum aut quidquid in schola cotidie agitur, in foro vel raro vel numquam, ingentibus verbis persequantur: cum ad veros iudices ventum. . . XXXV. В противовес этой системе образования, какова наша современная практика? Наших юношей ведут к академическим изыскам в школе тщеславных профессоров, называющих себя риторами; раса самозванцев, впервые появившихся в Риме незадолго до времен Цицерона. То, что они были нежелательными гостями, очевидно из того факта, что их заставили замолчать два цензора, Красс и Домиций. Им было приказано, как говорит Цицерон, закрыть свою школу дерзости. Однако сейчас эти места открыты, и там наши юные студенты слушают шарлатанскую риторику. Я не знаю, как определить, что наиболее губительно для истинного гения: само место, компания, которая его посещает, или общепринятая программа обучения. Может ли место внушать благоговение и уважение, если там никогда не видят никого, кроме неопытных, неумных и невежественных? Какая польза может быть от такого собрания? Мальчики произносят речи перед мальчиками, а юноши демонстрируют свои таланты перед сверстниками. Оратор доволен своим выступлением, а слушатель — своим суждением. Сами темы, на которых они демонстрируют свои способности, не приносят никакой пользы. Они бывают двух видов: убедительные или полемические. Первые, считающиеся более лёгкими, обычно поручаются самым юным ученикам; вторые же предназначены для студентов с большим опытом и более зрелым суждением. Но, милостивые умы! Что же представляют собой сочинения, созданные в этих случаях? Тема далека от истины и даже вероятности, не похожа ни на что, когда-либо случавшееся в человеческой жизни: и неудивительно, если надстройка идеально совпадает с фундаментом. Именно этим сценическим упражнениям мы обязаны рядом легкомысленных тем, таких как награда, причитающаяся убийце тирана; выборы, которые должны сделать осквернённые девственницы; обряды и церемонии, которые следует использовать во время бушующей эпидемии; распущенное поведение замужних женщин; с другими вымышленными темами, избитыми в школах и редко или никогда не упоминаемыми в наших судах. Эти воображаемые вопросы рассматриваются с помпезными украшениями и всей опухолью неестественного языка. Но после всего этого грандиозного парада, вызовите этих юнцов из их школ риторики к судьям и к реальному делу адвокатуры: 1. Какую фигуру они представят перед этим торжественным судом? Воспитанные в химерических упражнениях, чуждые муниципальным законам, незнакомые с принципами естественной справедливости и правами народов, они принесут с собой тот ложный вкус, который приобретали годами, но ничего достойного общественного внимания, ничего полезного для своих клиентов. Им удалось лишь искусство выставлять себя на посмешище. Особые качества учителя, какими бы они ни были, непременно передадутся ученику. Высокомерен ли учитель, свиреп и надменен; ученик преисполнен уверенности; Его взгляд устремлен на нечто грандиозное, а его речь — это показное изложение банальностей школьного ораторского искусства, приукрашенное ослепительным великолепием и громогласно произнесенное. С другой стороны, учитель ценит себя за утонченность вкуса, за щегольство блестящих вычурностей и мишуры; юноша, получивший у него образование, начинает с той же искусственной притворностью, тем же щегольством стиля и манер. На его лице играет жеманность; его речь мягкая и деликатная; его действия трогательные; его предложения запутаны в лабиринте сладкой растерянности; он использует все свое театральное мастерство, надеясь возвысить и удивить. 2. Эта любовь к роскоши, это стремление сиять и блистать, погубили всякое истинное красноречие. Ораторское искусство — не дитя наемных учителей; Оно проистекает из другого источника: из любви к свободе, из ума, наполненного нравственными знаниями и глубоким пониманием законов; из должного уважения к лучшим примерам, из глубокого размышления и стиля, сформированного постоянной практикой. Пока эти качества считались необходимыми, красноречие процветало. Но истинная красота языка вышла из употребления, а ораторское искусство пришло в упадок. Дух испарился; боюсь, что больше не возродится. Хотелось бы оказаться лжепророком, но мы знаем прогресс искусства в каждом веке и в каждой стране. Поначалу грубое, оно поднимается из низких начал и продолжает совершенствоваться, пока не достигнет высшего совершенства в своем роде. Но на этом этапе оно никогда не стоит на месте: вскоре оно приходит в упадок, и из-за разложения того, что хорошо, человеку не дано и не в силах человеческих способностей снова подняться до той же степени совершенства. 3. Мессала закончил свою речь с некоторой яростью, а затем, обратившись к Матерну и Секунду, сказал: «Ваша задача — продолжить эту дискуссию; или, если причина упадка красноречия кроется еще глубже, вы окажете нам любезность, выведя ее на свет. Матерн, полагаю, не столкнется с трудностями: поэтический гений поддерживает связь с богами, и для него ничто не останется тайной. Что касается Секунда, то он долгое время был блистательным украшением форума и по собственному опыту знает, как отличить подлинное красноречие от порочного и злобного». Матерн с улыбкой выслушал эту шутку добродушного друга. «Задачу, — сказал он, — которую вы нам поручили, мы постараемся выполнить. Но хотя я и толкователь богов, я должен, тем не менее, попросить, чтобы Секунд возглавил процесс. Он — мастер своего дела, и в вопросах такого рода опыт лучше вдохновения». 4. Секунд удовлетворил просьбу друга. «Я уступаю, — сказал он, — тем более охотно, поскольку не буду высказывать нового мнения, а скорее подтвержу то, что утверждал Мессала. Несомненно, что, как художники формируются у художников, а поэты — на примере поэтов, так и молодой оратор должен учиться своему искусству только у ораторов. В школах риториков, которые считают себя источником красноречия, всё ложно и искажено. Истинные принципы искусства убеждения никогда не известны преподавателю, или, если когда-либо и найдётся наставник выдающегося гения, можно ли ожидать, что он сможет передать своему ученику все свои собственные представления, чистые, неискажённые и свободные от ошибок? Чувствительность учителя, поскольку мы допустили в нём гений, будет препятствием: однообразие одного и того же скучного и утомительного круга вызовет у него отвращение, и ученик отвернётся от него с неприязнью». И все же я склонен думать, что упадок красноречия не был бы столь стремительным, если бы не другие причины, более губительные, чем разложение школ. Когда худшие образцы стали объектами подражания, и не только молодые люди того времени, но и весь народ восхищались новым способом говорить, красноречие тотчас же впало в то состояние вырождения, из которого его уже ничто не может вывести. Мы, пришедшие позже, оказались в безнадежном положении: нас заставляли прибегать к жалким уловкам, к надуманным выдумкам и блеску легкомысленных фраз; мы были вынуждены искать остроумие, когда уже не могли быть красноречивыми. Какими пагубными примерами это было достигнуто, объяснил наш друг Мессала. 5. Нам всем знакомы те несчастные времена, когда Рим, устав от своей огромной славы в оружии, начал думать о том, чтобы проложить новые пути к славе, больше не желая зависеть от славы наших предков. Вся власть государства была сосредоточена в руках одного правителя, и политикой князя людей учили больше не думать о древней чести. Изобретение стремилось к новизне, и все искали чего-то лучшего, чем совершенство; чего-то редкого, невероятного и изысканного. Были придуманы новые способы удовольствия. В тот период роскоши и расточительства, когда жажда новых изобретений стала эпидемической, появился Сенека. Его таланты были особого рода: острые, утонченные и отточенные; но отточенные до такой степени, что он предпочитал показную красноречивость и остроумие истине и природе. Преобладание его гения было велико, и, как следствие, он наносил смертельный удар всему истинному красноречию. Когда я говорю это, пусть меня не подозревают в той низкой злобе, которая могла бы запятнать славу великой личности. Я восхищаюсь этим человеком и философом. Непоколебимая твердость, с которой он противостоял гнусному взгляду тирана, навсегда увековечит его память. Но дело в том (и зачем мне это скрывать?), что достоинства писателя погубили его страну. 6. Для осуществления этой несчастной революции никто не был столь подходящим кандидатом. Его понимание было обширным и всесторонним; его гений — богатым и сильным; его образ мышления — остроумным, изящным и даже очаровательным. Его исследования в области моральной философии вызывали восхищение у всех; а моральная философия никогда не получает столь высокой похвалы, как тогда, когда нравы находятся в состоянии деградации. Сенека знал вкусы своего времени. Он обладал искусством, чтобы угодить публике. Его стиль аккуратный, но живой; лаконичный, но ясный; знакомый, но редко неэлегантный. Его периоды, свободные от избыточности, часто отрывочны, но удивляют своей живостью. Он блистает в метких предложениях; и это неустанное преследование порока, которое поддерживается с необычайным рвением, озаряет блеском все его произведения. Его блестящий стиль очаровывает своей новизной. Каждая страница искрится остроумием, веселыми аллюзиями и чувствами добродетели. Неудивительно, что его изящная непринужденность, а порой и достоинство, проникли в светскую жизнь. То, что нравилось всем, вскоре нашло множество подражателей. К этому добавились преимущества ранга и почестей. Он смешивался с великолепием, а возможно, и с пороками двора. Негодование Калигулы и последовавшие вскоре акты угнетения лишь украсили его имя. В довершение всего, Нерон был его учеником и убийцей. Таким образом, характер и гений этого человека достигли высочайшего уровня. То, чем восхищались, подражали, и истинное ораторское искусство больше не звучало. Возобладала любовь к новизне, и к достойной простоте древнего красноречия не осталось вкуса. Само искусство, и вся необходимая для него дисциплина, стали смешными. В тот мрачный период, когда порок процветал, а добродетели было чего бояться, нравы времени были благоприятны для развратителей вкуса и либеральной науки. Достоинство композиции перестало быть полезным. Оно не могло остановить поток пороков, обрушившихся на Рим, и добродетель находила в нем слабую защиту. В такой ситуации говорить о чувствах сердца было небезопасно. Неясность, резкость и мрачность были лучшим выходом. Именно тогда в моду вошла показная краткость. Говорить лаконично и с налетом поспешности стало общепринятой практикой. Чтобы погубить обвиняемого, достаточно было одного предложения или блестящей фразы. Люди защищались коротким, блестящим выражением; а если это не защищало их, они умирали с живым апофегом, и их последними словами были остроумие. Такую моду ввел Сенека. Своеобразные, но приятные пороки его стиля привели к падению красноречия. Достоинство сменилось блеском, и те, кто перестал быть ораторами, стали стремиться к изобретательности. 7. В последнее время мы действительно стали свидетелями рассвета лучших времен. За последние шесть лет Веспасиан возродил наши надежды. Будучи другом строгих нравов и поощрителем древних добродетелей, благодаря которым Рим возвысился до высочайшей вершины славы, он восстановил общественный мир, а вместе с ним и блага свободы. Под его благосклонным влиянием вновь начали процветать искусства и науки, а гений был удостоен почестей благодаря его щедрости. Пример его сыновей помог разжечь дух соперничества. Мы с удовольствием наблюдали, как два князя, приумножая достоинство своего ранга и славу в оружии, обрели всю грацию и изящество изысканной литературы. Но роковая истина заключается в том, что когда общественный вкус однажды испорчен, искаженный ум редко восстанавливает свой прежний тон. Эта трудность стала еще более непреодолимой из-за распущенного духа нашей молодежи и народных аплодисментов, которые поощряли ложный вкус времени. В этой компании мне нет необходимости вспоминать о безудержной самонадеянности, с которой, как только иссякало подлинное красноречие, молодые люди того времени занимали место на форуме. От скромной достоинства и древних обычаев ничего не оставалось. Мы знаем, что в прежние времена молодого кандидата представлял на форуме человек консульского ранга, и именно он продвигал его по пути к славе. Когда этот похвальный обычай закончился, все преграды были сброшены: не осталось ни чувства стыда, ни уважения к судебным трибуналам. Стремящийся к славе гений не нуждался в покровительстве; он презирал обычные формы официального представления; и, полностью уверенный в своих силах, он навязывался суду. Ни торжественность места, ни святость законов, ни важность ораторского мастерства не могли сдержать стремительность юношеских амбиций. Не осознавая важности предприятия и тем более не ощущая собственной неспособности, смелый авантюрист сразу же бросился в самое трудное дело. Высокомерие заменило таланты. 8. Противостоять потоку, который нес всё на себе, опасность потерять всю честную и безупречную славу была единственным обстоятельством, которое могло дать луч надежды. Но даже этот тонкий забор вскоре был снесён благодаря уловкам Ларгия Лициния. Он первым открыл новый путь к амбициям. Он плел интриги ради славы и заполнил скамьи публикой, подкупленной аплодисментами его декламаций. Вокруг него собрался свой круг, и последовали одобрительные возгласы. Именно тогда Домиций Афер решительно заявил: «Красноречие сейчас на последнем издыхании». Действительно, в то время оно демонстрировало явные признаки упадка, но его полное крах можно отнести к появлению отряда наёмников, которые льстили и аплодировали. Если не считать избранных, чей выдающийся гений еще не отвратился от истины и природы, за остальными следуют их сторонники, словно актеры на сцене, живущие исключительно за счет купленных выражений низших и блудных наемников. И эта грязная торговля ведется не втайне: мы видим, как сделка совершается перед судом; взятка раздается с такой же небрежностью, как если бы это было на частной вечеринке в собственном доме оратора. Продав свои голоса, эта продажная шайка мчится от одного трибунала к другому, разносчики славы и единственные судьи литературных достоинств. Эта практика, несомненно, позорна. Чтобы заклеймить ее бесчестностью, были придуманы два новых термина: один греческого происхождения, обозначающий торговцев похвалами, а другой латинского происхождения, означающий паразитов, продающих свои аплодисменты за ужин. Но саркастические выражения не смогли исправить ситуацию: профессиональные аплодисментчики осмелели, и название, задуманное как насмешка, теперь стало почетным. 9. Эта позорная практика в настоящее время распространяется с возрастающей силой. Партия больше не состоит из свободных граждан; нанимают даже наших рабов. Еще до достижения ими совершеннолетия мы видим, как они раздают награды за красноречие. Не обращая внимания на то, что говорится, и не обладая достаточным разумом, чтобы понять, они непременно заполняют залы суда всякий раз, когда какой-нибудь молодой человек, уязвленный любовью к славе, но не имеющий талантов, чтобы ее заслужить, вмешивается в качестве адвоката. Зал оглашается ликованием, или, скорее, каким-то ревом; ибо я не знаю, как выразить этот дикий шум, который опозорил бы театр. В целом, когда я размышляю об этих позорных деяниях, которые навлекли столько позора на либеральное течение, я нисколько не удивляюсь тому, что вы, Матерн, сочли время отступить. Когда вы больше не могли присутствовать с честью, вы поступили правильно, мой друг, полностью посвятив себя музам. И теперь, поскольку вы должны завершить дискуссию, позвольте мне попросить вас, помимо раскрытия причин порочного красноречия, честно рассказать нам, питаете ли вы какие-либо надежды на лучшие времена, и, если да, то какими средствами можно осуществить реформу. 10. Правда, сказал Матерн, что, видя, как форум захлестнула волна пороков, я был рад, как выразился мой друг, отступить. Я видел, как коррупция несётся быстрыми шагами, слишком позорная, чтобы её защищать, и слишком могущественная, чтобы ей противостоять. И всё же, несмотря на все эти мотивы, я вряд ли отказался бы от адвокатской деятельности, если бы моя натура не склоняла меня к другим занятиям. Однако некоторое время я сохранял равновесие. Поначалу я твёрдо решил остаться до конца жалким остатком той честности и мужественного красноречия, которые ещё оставались в адвокатуре и проявляли признаки жизни. Я намеревался подражать, конечно, не с равными способностями, но, безусловно, с равной твёрдостью, ярким образцам древних времён и, таким образом, защищать благополучие, достоинство и невиновность своих сограждан. Но сильному порыву не удалось противостоять. Я сложил оружие и дезертировал в безопасный и спокойный лагерь муз. Но, хотя я и дезертир, я не совсем забыл службу, к которой был призван. Я чту мастеров настоящего красноречия, и это чувство, надеюсь, всегда будет тёплым в моём сердце. 11. Во время моих уединенных прогулок и моментов размышления я часто погружаюсь в размышления о расцвете древнего красноречия и о его плачевном состоянии в современную эпоху. Результаты моих размышлений я осмелюсь изложить не в духе полемики и не для того, чтобы догматически навязывать собственное мнение. Я могу расходиться во мнениях по некоторым пунктам, но из столкновения чувств возможно пролить новый свет. Поэтому мой друг Апер простит меня, если я, как и он, не предпочитаю ложный блеск современников твердой энергии древнего гения. В то же время я не намерен принижать его друзей. Мессала, за которым ты, Секунд, внимательно следил, тоже простит меня, если я не во всем совпадаю с его мнением. Пороки форума, которые ты, как и подобает честным людям, я не стану их защитником. Но всё же позвольте спросить: разве вы не слишком раздражены риториками? Я не скажу в их пользу, что считаю их способными возродить славу красноречия; но я знал среди них людей безупречной морали, дисциплины, глубокой эрудиции и талантов, во всех отношениях подходящих для того, чтобы привить молодым умам истинный вкус к науке и искусству убеждения. В этом отношении один человек в последнее время особенно ярко проявил себя. От его способностей можно ожидать всего, что в силах человека. Гений, подобный его, был бы украшением лучших времён. Потомки будут восхищаться им и чтить его. И всё же я не хотел бы, чтобы Секунд питал необоснованные надежды: ни учёность этого выдающегося человека, ни трудолюбие тех, кто последует за ним, не смогут способствовать развитию красноречия или восстановить его былую славу. Это безнадёжное дело. Прежде чем пороки, столь умело описанные, распространили всеобщую инфекцию, всякое истинное красноречие подошло к концу. Революции в нашем правительстве и насилие того времени положили начало этому пагубному явлению и, в конце концов, нанесли смертельный удар. 12. И не стоит удивляться этому событию. В человеческих делах нет стабильности, ничего надежного или постоянного. Это касается как нашего разума, так и нашего тела: последнее, как только достигает полного развития и, кажется, расцветает в силе здоровья, с этого момента начинает ощущать постепенное приближение упадка. Наши интеллектуальные способности развиваются таким же образом; они постепенно набирают силу, достигают зрелости и, когда уже не могут развиваться, вянут, ослабевают и увядают. Это закон природы, которому были обязаны подчиняться все века и все народы, о которых у нас есть исторические сведения. Помимо этого, существует ещё один общий закон, возможно, суровый, но чудесно установленный, и он таков: природа, чьи действия всегда просты и однообразны, ни в одну эпоху и ни в одной стране не страдает от отсутствия более одного великого примера совершенства в этом отношении. Так было и в Греции, этой плодотворной родине гения и науки. У неё был всего один Гомер, один Платон, один Демосфен. То же самое произошло и в Риме: Вергилий стоит во главе своего искусства, а Цицерон до сих пор не имеет себе равных. В течение семисот лет наши предки боролись за достижение вершины совершенства: наконец, Цицерон поднялся; он прогремел своей бессмертной энергией, и природа удовлетворилась сотворённым ею чудом. Сила гения не могла простираться дальше. Нужно было найти новый путь к славе. Мы стремились к остроумию, весёлой вычурности и блестящим фразам. Изменения, конечно, были велики; но они естественным образом последовали за новой формой правления. Гений умер вместе с общественной свободой. 13. Мы видим, что речь людей всегда соответствует духу времени. У диких народов язык никогда не бывает многословным. Несколько слов служат варварам, и они всегда грубые и резкие, без всякой искусственности в построении речи; короткие, отрывистые и нервные. В цивилизованном обществе, где единый правитель управляет скипетром, умственные способности смягчаются, а язык становится более утонченным. Но за этим следует аффектация, и точность уступает место деликатности. Справедливое и естественное выражение больше не в моде. Живя в достатке и роскоши, люди ищут элегантности и надеются с помощью новизны придать изящество восхищению. В других странах, где основные принципы гражданского союза поддерживаются в силе; где народ живет под властью законов, а не воли человека; где дух свободы пронизывает все ранги и сословия государства; где каждый человек считает себя обязанным, рискуя своей жизнью, защищать конституцию, созданную его предками; где, не совершая нечестивых преступлений, никто не смеет нарушать права всего общества; в таком состоянии национальное красноречие будет быстрым, смелым и воодушевленным. Если внутренние разногласия поколеблют общественный мир или иностранные враги угрожают вторжением в страну, красноречие выходит на сцену, объятое ужасом; оно обрушивает свой гром и покоряет сердца всех. Правда, в таких случаях амбициозные люди стремятся в своих целях разжечь пламя мятежа; в то время как добрые и добродетельные объединяют свои силы, чтобы подавить бунтовщиков и отразить угрозы иностранного врага. Свобода обретает новую силу в борьбе, а истинный патриот получает славу служения своей стране, отличаясь доблестью на поле боя и в дебатах не менее грозным своим красноречием. 14. Поэтому в свободных государствах мы видим созвездие ораторов. Поэтому Демосфен проявил силу своего удивительного гения и обрел бессмертную честь. Он видел живой и энергичный народ, погрязший в роскоши, открытый соблазнам богатства и готовый подчиниться господину; он видел великого и воинственного монарха, угрожающего уничтожением свобод своей страны; он видел этого князя во главе могущественных армий, прославленного победами, обладающего богатейшей казной, грозного в битве и, благодаря своим тайным искусствам, еще более грозного в кабинете министров; он видел этого царя, пылающего амбициями и жаждой власти, решившего уничтожить свободы Греции. Именно этот тревожный кризис пробудил силы Демосфена. Вооруженный красноречием, и только красноречием, он стал оплотом против союза врагов внешних и внутренних. Он пробудил своих соотечественников от летаргии: он зажег священное пламя свободы; он противостоял козням Филиппа, разоблачил его тайные махинации и воспламенил жителей Афин негодованием. Чтобы осуществить эти благородные замыслы и сорвать планы коварного врага, какие же умственные способности были необходимы! Насколько обширны, насколько многочисленны, насколько величественны! Он громогласно и молниеносно говорил; он встречал каждую опасность с непоколебимой решимостью. Трудности лишь вдохновляли его на новые свершения. Любовь к своей стране пылала в его сердце; свобода пробуждала все его силы, и Слава вознаграждала его труды своим бессмертным венком. Это были прекрасные стимулы, пробуждавшие его гений, и неудивительно, что его разум расширялся, наполняясь грандиозными идеями. Он думал о своей стране, и, следовательно, каждое его чувство было возвышенным; каждое выражение было величественным и великолепным. [36] . . . размышляю; nihil humile, nihil abiectum eloqui poterat. Magna eloquentia, sicut flamma, materia alitur et motibus excitatur et urendo clarescit. Соотношение Eadem in nostra quoque civitate antiquorum eloquentiam provexit. Nam etsi horum quoque temporum oratores ea consecuti sunt, quae composita et quieta et beata re publica tribui fas Erat, тамен илла пертурбация ак licentia plura sibi Adsequi Videbantur, cum mixtis omnibus et moderatore uno carentibus tantum quisque orator saperet, квантовые ошибки, убеждающие население. Hinc leges assiduae et Populare Nomen, hinc contiones magistratuum paene pernoctantium in rostris, hinc accusationes potentium reorum et adsignatae etiam domibus inimicitiae, hinc procerum factiones et assidua senatus adversus plebem certamina. Quae Singula etsi distrahebant rem publicam, exercebant tamen illorum temporum eloquentiam et magnis cumulare praemiis videbantur, quia quanto quisque plus dicendo poterat, tanto facilius Honores Adsequebatur, tanto magis in ipsis Honoribus Collegas suos anteibat, tanto плюс apud principes gratiae, плюс auctoritatis apud patres, плюс notitiae ac nominis apud plebem parabat. Hi clientelis etiam exterarum nationalum redundabant, hos ituri in provincias magistratus reverebantur, hos reversi colebant, hos et praeturae et consulatus vocare ultro videbantur, hi ne privati quidem sine potestate erant, cum et populum et senatum consilio et auctoritate regerent. Quin immo sibi ipsi убедительный neminem sine eloquentia aut Adsequi posse in civitate aut tueri conspicuum et eminentem locum. Nec mirum, cum etiam inviti ad populum Producerentur, cum parum esset in senatu breviter censere, nisi qui ingenio et eloquentia sendentiam suam tueretur, cum in aliquam invidiam aut Crimen vocati sua voce Responseendum haberent, cum testimonia quoque in publicis [iudiciis] non отсутствующие, не отсутствующие в других случаях tabellam смел, sed coram et praesentes dicere cogerentur. Ita ad summa eloquentiae praemia magna etiam necessitas accedebat, et quo modo disertum haberi pulchrum et gloriosum, sic contra mutum et elinguem videri deforme habebatur. XXXVI. Истинный дух подлинного красноречия, подобно сильному огню, поддерживается свежими материалами: каждое новое волнение придает ему силу, и по мере того, как он горит, он расширяется и становится ярче, превращаясь в более чистое пламя. Те же причины в Риме произвели тот же эффект. Бурные времена пробуждали гений наших предков. Современные люди, правда, подхватывали огонь и поднимались над собой так часто, как это давало спокойное, устоявшееся и единообразное правительство; но красноречие, несомненно, процветает больше всего при смелой и бурной демократии, где амбициозный гражданин, который лучше всего может сформировать в соответствии со своими целями яростную и сварливую толпу, непременно становится кумиром народа. В борьбе партий, которая держала наших предков в смятении, законы умножались; ведущие вожди были любимыми демагогами; магистраты часто участвовали в ночных дебатах; видные граждане представали перед публичным судом; семьи враждовали; Дворяне раскололись на фракции, а сенат вел непрестанную войну против народа. Отсюда и пламя красноречия, которое горел при республиканском правлении, и отсюда и постоянное топливо, поддерживавшее это пламя. Государство, правда, часто впадало в потрясения, но таланты проявлялись, и гений открывал путь к общественным почестям. Тот, кто обладал даром убеждения, достигал известности, и благодаря искусству, которое приносило ему популярность, он непременно затмевал своих коллег. Он укреплял свои связи с влиятельными людьми и приобретал вес и влияние не только в сенате, но и во всех народных собраниях. Иностранные государства добивались его дружбы. Магистраты, отправляясь в свои провинции, считали своим долгом расположить к себе популярного оратора и, возвращаясь, заботились о том, чтобы возобновить ему почтение. Могущественному оратору не приходилось просить о повышении: должности претора и консула были открыты для его приема. Его приглашали на эти высокие посты. Даже будучи рядовым гражданином, он обладал значительной властью, поскольку его авторитет одновременно влиял на сенат и народ. В те времена существовало устоявшееся правило, что никто не мог ни подняться на высокие должности, ни удержаться на них, не обладая в высшей степени красноречием и выразительностью речи. И это неудивительно, если вспомнить, что люди выдающегося гения неоднократно вызывались народом и в его присутствии были обязаны играть важную роль. Красноречие было главной страстью всех. Причина в том, что тогда было недостаточно просто голосовать в сенате; необходимо было подкрепить свой голос убедительными доводами и красноречием. Более того, во всех судебных процессах от обвиняемого ожидалось личное выступление в защиту и допрос свидетелей, которым в то время не разрешалось давать письменные показания, но которые были обязаны давать свои показания в открытом суде. Таким образом, необходимость, как и искушение блестящими наградами, побуждали людей развивать ораторское искусство. Тот, кто обладал даром красноречия, пользовался высочайшим почтением. Немой и молчаливый человек впадал в презрение. Страх перед позором был мотивом не менее сильным, чем стремление к почестям. Мысль о том, чтобы опуститься до унизительного статуса клиента, вместо того чтобы сохранить достоинство покровителя, казалась унизительной. Люди не желали видеть, как последователи их предков переходят в другие семьи для защиты. Прежде всего, они боялись позора быть признанными недостойными гражданских почестей; и, если им удавалось добиться желаемого с помощью интриг, страх быть презираемым за неспособность подстегивал их рвение в погоне за литературной славой и властным красноречием. [37] Ergo non minus Rubore Quam Praemiis стимулабантур, ne clientulorum Loco Potius Quam Patororum Numerentur, ne traditae a maioribus necessitudines ad alios Transirent, ne tamquam Inertes et Non suffecturi Honoribus aut Non Impetrarent aut Impetratos Male Tuerentur. Nescio an venerint in manus westerns haec vetera, quae et in antiquariorum bibliothecis adhuc manent et cum maxime a Muciano contrahuntur, ac iam undecim, ut opinor, Actorum libris et tribus Epistularum composita et edita sunt. Ex его intellegi potest Cn. Pompeium et M. Crassum non viribus modo et Armis, sed ingenio quoque et oratione valuisse; Lentulos et Metellos et Lucullos et Curiones et ceteram procerum manum multum в своих studiis Operae Curaeque Posuisse, nec quemquam illis temporibus magnam potentiam sine aliqua eloquentia consecutum. Его accedebat splendor reorum et Magnitudo causarum, quae et ipsa plurimum eloquentiae praestant. Нам множественный интерес, утробная формула и интердикто дицендум хабеас, ан де амбиту комитиорум, изгнание общества и гражданское общество. Quae mala sicut non Accidere Melius est isque optimus civitatis status habendus est, in quo nihil tale patimur, ita cum acciderent, ingentem eloquentiae materiam subministrabant. Crescit enim cum amplitudine rerum vis ingenii, nec quisquam claram et inlustrem orationem efficere potest nisi qui causam parem invenit. Non, opinor, Demosthenem orationes inlustrant, quas adversus tutores suos composuit, nec Ciceronem magnum oratorem P. Quintius defensus aut Licinius Archias faciunt: Catilina et Milo et Verres et Antonius hanc illi famamcircdederunt, non quia tanti fuerit rei publicae Malos Ferre cives, ut uberem ad dicendum Materiam oratores haberent, sed, ut subinde admoneo, quaestionis meminerimus sciamusque nos de ea re loqui, quae facilius turbidis et inquietis temporibus Existit. Quis ignorat utilius ac melius esse Fruit Pace Quam Bello Vexari? Pluris tamen bonos proeliatores bella quam paxferunt. Similis eloquentiae condicio. Nam quo saepius steterit tamquam in acie quoque pluris et intulerit ictus et exceperit quoque maiores adversarios acrioresque pugnas sibi ipsa desumpserit, tanto altior et excelsior et illis nobilitata Discriminibus in ore hominum agit, quorum ea natura est, ut secura velint, [перикулоза мирентур]. XXXVII. Не знаю, видели ли вы уже исторические мемуары, собранные Муцианом и недавно опубликованные им, содержащие в одиннадцати томах события того времени, а в трех томах — письма видных деятелей, занимавших видное место в общественной жизни. Эта часть истории хорошо подтверждена оригинальными документами, до сих пор хранящимися в библиотеках любознательных. Из этой ценной коллекции следует, что Помпей и Красс обязаны своим возвышением не только славе в военном деле, но и своим талантам; и что Лентул, Метелл, Лукулл, Курион и другие из этого класса позаботились о расширении своего кругозора и отличились ораторским мастерством. Одним словом, в те времена ни один человек не достигал величия в государстве, не доказав свой гений на форумах и в судах. К этому можно добавить, что важность, великолепие и масштабность обсуждаемых в тот период вопросов служили источником вдохновения для публичных ораторов. Тема, вне всякого сомнения, возвышает ум над собой: она придает силу чувствам и энергию выражению. Пусть темой будет ничтожная кража, сухая форма довода или мелкое правонарушение; разве оратор не почувствует себя стесненным и подавленным ничтожностью вопроса? Дайте ему дело более серьезного масштаба, например, взяточничество при выборах магистратов, обвинение в разграблении союзников Рима или убийство римских граждан, насколько же иными будут его эмоции! Насколько возвышенны будут эти чувства! Какое достоинство языка! Эффект, следует признать, проистекает из бедствий общества. Правда, та форма правления, при которой не происходит подобных зол, несомненно, должна считаться наилучшей; Но поскольку в ходе человеческих дел неизбежны внезапные потрясения, я считаю, что именно в Риме зародилось то пламя красноречия, которое в наше время так высоко ценится. Ум оратора растет и расширяется вместе с темой его речи. Без достаточного материала еще никогда не было создано ни одной великолепной речи. Я полагаю, что Демосфен обязан своей огромной репутацией не речам, которые он произносил против своих опекунов; и не речь в защиту Квинция или речь в защиту поэта Архия утвердили характер Цицерона. Именно Катилина, Веррес, Милон и Марк Антоний распространили вокруг него столько славы. Пусть меня не поймут неправильно: я не говорю, что ради того, чтобы услышать яркое проявление красноречия, уместно нарушать общественный порядок интригами буйных и беззаконных людей. Но, чтобы не упускать из виду стоящий перед нами вопрос, следует помнить, что мы изучаем искусство, которое процветает и расцветает в бурные времена. Несомненно, было бы лучше, если бы народ наслаждался благами мира, чем подвергался бедствиям войны: но все же именно война порождает солдата и великого полководца. То же самое и с красноречием. Чем чаще ей приходится, если можно так выразиться, выходить на поле боя, тем чаще происходят сражения, в которых она попеременно наносит и получает раны, и тем грознее ее противник; тем больше она возвышается в пышности и величии и возвращается с поля боя увенчанной неувядающими лаврами. Тот, кто сталкивается с опасностью, всегда гарантированно завоюет голоса человечества. Такова природа человеческого разума: мы, как правило, выбираем для себя состояние безопасности, но никогда не перестаём с восхищением смотреть на человека, которого видим в конфликте сторон, противостоящего своим противникам и преодолевающего трудности. [38] Transeo ad formam et consuetudinem veterum iudiciorum. Quae etsi nunc aptior est [ita erit], eloquentiam tamen illud forum magis exercebat, in quo nemo inter paucissimas horas perorare cogebatur et liberae comperendinationes erant et modum in dicendo sibi quisque sumebat et numerus neque dierum neque Patororum Finiebatur. primus haec tertio consulatu Cn. Помпей adstrinxit imposuitque veluti frenos eloquentiae, ita tamen ut omnia in foro, omnia legibus, omnia apud praetores gererentur: apud quos quanto maiora negotia olim exerceri solita sint, quod maius аргументум est quam quod causae centumvirales, quae nunc primum местопребывание, adeo splendore aliorum iudiciorum obruebantur, ut neque Ciceronis neque Caesaris neque Bruti neque Caelii neque Calvi, non deique ullius magni oratoris liber apud centumviros dictus legatur, кроме orationibus Asinii, quae pro heredibus Urbiniae inscribuntur, ab ipso tamen Pollione mediis divi Augusti temporibus habitae, postquam longa temporum quies et continuum populi otium et assidua senatus quietlitas et maxime principis disciplina ipsam quoque eloquentiam sicut omnia alia pacaverat. XXXVIII. Перейду к другому преимуществу древнего форума; я имею в виду форму проведения заседаний и правила практики, соблюдавшиеся в те времена. Наш современный обычай, признаю, более способствует истине и справедливости; но обычай прежних времен давал красноречию свободу действий и, следовательно, больший вес и блеск. Адвокат не был, как сейчас, ограничен несколькими часами; он мог откладывать заседания так часто, как ему было удобно; он мог подробно излагать свою мысль, как подсказывал ему его гений; и количество дней, как и у различных покровителей, было неограниченным. Помпей был первым, кто ограничил гений людей более узкими рамками. В свой третий консульский срок он сдержал красноречие и, так сказать, обуздал его дух, но все же оставил все дела для рассмотрения в соответствии с законом на форуме и перед преторами. Важность дела, рассмотренного в этом суде, станет очевидной, если мы сравним его с делами, рассматриваемыми центумвирами, которые в настоящее время осведомлены обо всех вопросах. У нас нет ни одной речи Цицерона или Цезаря, Брута, Целия или Кальва, или любого другого человека, известного своим красноречием, произнесенной в последней юрисдикции, за исключением речей Асиния Поллиона в защиту наследников Урбинии. Но эти речи были произнесены примерно в середине правления Августа, когда после долгого мира с иностранными государствами и глубокого спокойствия внутри страны этот мудрый и политически грамотный правитель победил всякую оппозицию и не только одержал победу над партиями и фракциями, но и покорил само красноречие. [39] Parvum et rideculum fortasse videbitur quod dicturus sum, dicam tamen, vel ideo ut rideatur. Quantum humilitatis putamus eloquentiae attulisse paenulas istas, quibus adstricti et velut inclusi cum iudicibus fabulamur? Quantum virium detraxisse orationi Audiia et tabularia credimus, in quibus iam fere plurimae causae explicantur? Nam quo modo nobilis equos cursus et spatia protant, sic est aliquis oratorum campus, per quem nisi liberi et solutiferantur, debilitatur ac frangitur eloquentia. Ipsam quin immo curam et diligentis stili anxietatem contrariam experimur, quia saepe interrogat iudex, quando incipias и ex interrogatione eius incipiendum est. unus inter haec dicenti aut alter adsistit, et res velut в одиночном волнении. Oratori autem clamore plausuque opus est et velut quodam theatro; Qualia cotidie antiquis oratoribus contingebant, cum tot pariter act tam nobiles forum coartarent, cum clientelae quoque ac tribus et municipiorum etiam legationes ac pars Italiae periclitantibus adisteret, cum in plerisque iudiciis crederet populus Romanus sua interesse quid iudicaretur. Satis constat C. Cornelium и M. Scaurum, T. Nilonem и L. Bestiam и P. Vatinium concursu totius civitatis et accusatos et defensos, ut frigidissimos quoque oratores ipsa certantis populi studia excitare et incendere potuerint. Itaque Hercule eius modi libri сохранился, но ipsi quoque qui egerunt non aliis magis orationibus censeantur. XXXIX. То, что я собираюсь сказать, может показаться слишком незначительным; это может граничить с нелепостью и вызвать у вас веселье: от всего сердца я рискну сказать это именно по этой причине. Одежда, которую сейчас носят в суде, выглядит скромной: оратор облачен в тесную мантию и теряет всякую грацию действия. Сами судебные залы — еще одно возражение; все дела сейчас рассматриваются в маленьких узких комнатах, где не требуется ни энтузиазма, ни напряженных усилий. Оратору, подобно великодушному коню, нужна свобода и достаточно места: перед скудным залом его дух угасает, а уныние обстановки притупляет гениальность. Добавьте к этому, что мы не обращаем внимания на стиль; да и как же нам следует это делать? Нет времени на красоту композиции: судья призывает вас начать, и вы должны подчиняться, подвергаясь при этом частым перерывам, пока зачитываются документы и допрашиваются свидетели. В условиях всей этой формальности, какая аудитория необходима оратору, чтобы вдохновить его? Два-три случайных гостя заглядывают, и им кажется, что всё происходит в одиночестве. Но оратору нужна другая обстановка. Он наслаждается шумом, смятением и взрывами аплодисментов. Красноречию нужен театр, как это было в древние времена, когда форум был переполнен первыми людьми Рима; когда многочисленные клиенты толпились в ожидании; когда народ, в различных племенах; когда послы из колоний и большей части Италии присутствовали, чтобы послушать дебаты; короче говоря, когда весь Рим был заинтересован этим событием. Мы знаем, что в случаях с Корнелием, Скавром, Милоном, Бестией и Ватинием толпа была настолько велика, что эти дела рассматривались перед всем народом. Сцена столь обширная и величественная была достаточна, чтобы воспламенить даже самого вялого оратора. Речи, произнесенные по этим случаям, находятся в руках каждого, и благодаря их неповторимому мастерству мы и по сей день высоко ценим гений их авторов. [40] Iam vero contiones assiduae et datum ius potentissimum quemque vexandi atque ipsa inimicitiarum gloria, cum se plurimi disertorum ne a Publio quidem Scipione aut [L.] Sulla aut Cn. Помпей воздерживается, et ad incessendos principes viros, ut est natura invidiae, populi quoque ut histriones auribus uterentur, Quantum ardorem ingeniis, quas oratoribus face admovebant. Non de otiosa et quieta re loquimur et quae probitate et modia gaudeat, sed est magna illa et notabilis eloquentia alumna licentiae, quam stulti libertatem vocitant, приходит седиционум, effrenati populi incitamentum, sine obsequio, sine severitate, contumax, temeraria, adrogans, quae in bene constitutis civitatibus non oritur. Quem enim oratorem Lacedaemonium, quem Cretensem accepimus? Quarum civitatum severissima disciplina et severissimae leges traduntur. Ne Macedonum quidem ac Persarum aut ullius gentis, quae certo imperio contenta fuerit, eloquentiam novimus. Rhodii quidam, plurimi Athenienses oratores extiterunt, apud quos omnia populus, omnia imperiti, omnia, ut sic dixerim, omnes poterant. Nostra quoque civitas, donec erravit, donec se partibus et dissensionibus et discordiis confecit, donec nulla fuit in foro pax, nulla in senatu concordia, nulla in iudiciis moderatio, nulla Superiorum reverentia, nullus magistratuum modus, tulit sine dubio валентиорем красноречивый, sicut indomitus ager habet quasdam herbas laetiores. Sed nec tanti rei publicae Gracchorum eloquentia fuit, ut pateretur et leges, nec bene famam eloquentiae Цицерон tali exitu pensavit. XL. Если мы теперь рассмотрим частые собрания народа и право преследовать самых выдающихся людей в государстве; если мы задумаемся о славе, которая возникла из открытой враждебности самых известных личностей; если мы вспомним, что даже Сципион, Силла и Помпей не были защищены от бурь красноречия, то сколько причин мы увидим, сговорившихся, чтобы поднять дух древнего форума! Злобность человеческого сердца, всегда враждебная к выдающимся личностям, побуждала оратора к упорству. Сами деятели, саркастически намекая на власть имущих, радовали слух публики и, как следствие, обостряли остроумие и язвительность смелого декламатора. Нужно ли мне замечать вам, что во всем сказанном я не говорил о той умеренной способности, которая наслаждается спокойными временами, поддерживаемая собственной честностью и добродетелями умеренности? Я говорю о народном красноречии, подлинном порождении той распущенности, которой глупцы и злонамеренные люди дали имя свободы; я говорю о смелом и бурном ораторском искусстве, разжигателе страстей среди народа и постоянном спутнике мятежа; о яростном подстрекателе, не знающем покорности и презирающем медлительность; о суетливом, опрометчивом и высокомерном, но совершенно неизвестном в спокойных и хорошо организованных государствах. Кто когда-либо слышал об ораторе на Крите или в Лакедемоне? В этих государствах система строгой дисциплины была установлена на основе первых принципов конституции. Македонское и персидское красноречие столь же неизвестно. То же самое можно сказать о любой стране, где план правления был установлен и един. На Родосе, и в Афинах, ораторов было бесчисленное множество, и причина в том, что в этих общинах народ управлял всем; головокружительная толпа правила, и, по правде говоря, все было в власти каждого. Точно так же, пока Рим был охвачен непрекращающимися распрями; пока партии, фракции и внутренние разногласия сотрясали государство; пока не было мира на форуме, в сенате не было единства мнений; пока суды действовали без меры; пока магистраты не знали границ, и никто не проявлял уважения к выдающимся заслугам; в такие времена следует признать, что Рим породил племя благородных ораторов; подобно тому, как на диком, необработанном поле часто прорастают самые богатые овощи и процветают с необычайной силой. И все же справедливо спросить: могло ли все красноречие Гракхов искупить законы, которые они навязали своей стране? Могла ли слава, которую Цицерон снискал своим красноречием, компенсировать трагический конец, к которому оно его привело? [41] Sic quoque quod superest [antiquis oratoribus fori] non emendatae nec usque ad votum compositae civitatis аргументум est. Quis enim nos advocat nisi aut nocens aut miser? Quod municipium in clientelam nostram venit, nisi quod aut vicinus populus aut Domestica discordia agitat? Quam provinciam tuemur nisi spoliatam vexatamque? Atqui melius fuisset non queri quam vindicari. Quod si inveniretur aliqua civitas, in qua nemo peccaret, supervacuus esset inter невинный оратор, sicut inter sanos medicus. Quo modo tamen минимальное использование минимального profectus ars medentis habet in iis gentibus, quaefirmissima valetudine ac saluberrimis corporibus utuntur, sic small oratorum Honor Obscuriorque Gloria est inter bonos mores et in obsequium regentis paratos. Quid enim opus est longis in senatu cententiis, cum optimi cito согласия? Quid multis apud populum contionibus, cum de re publica non imperiti et multi преднамеренный, sed sapientissimus et unus? Quid voluntariis Accusationibus, cum tam tam raro et tam parce peccetur? Quid invidiosis et excedentibus modum defensionibus, cum clementia cognoscentis obviam periclitantibus eat? Credite, optimi et in Quantum opus est disertissimi viri, si aut vos Prioribus saeculis aut illi, quos miramur, его nati essent, ac deus aliquis vitas ac [vestra] tempora repente mutasset, nec vobis summa illa laus et gloria in eloquentia neque illis modus et temperamentum defuisset: nunc, quoniam nemo eodem tempore Adidas potest magnam famam et magnam quietem, bono saeculi sui quisque citra obtrectationem alterius utatur». XLI. Форум в настоящее время — последний печальный пережиток древнего красноречия. Но разве этот образец былого величия дает представление о городе, настолько хорошо устроенном, что мы можем быть довольны нашей формой правления, не желая реформирования злоупотреблений? Если мы исключим виновного или тех, кто трудится под гнетом угнетения, кто обратится к нам за помощью? Если муниципальный город обращается за защитой, то это происходит тогда, когда жители, преследуемые соседними штатами или разорванные внутренними распрями, просят о защите. Провинция, которая обращается в сенат за возмещением ущерба, подвергается угнетению и грабежу еще до того, как мы услышим жалобу. Правда, мы защищаем пострадавших, но, безусловно, лучше не терпеть угнетения, чем получить помощь. Найдите, если сможете, в любой части мира мудрое и счастливое сообщество, где никто не нарушает законы: в такой стране какой смысл в красноречии? С таким же успехом можно заниматься целительством там, где болезни никогда не встречаются. Пусть люди наслаждаются физической силой, и практика медицины не получит никакого развития. Точно так же, где царят трезвые нравы, а подчинение власти правительства является национальной добродетелью, сила убеждения становится бесполезной. Красноречие утратило свою славу. Зачем в сенате нужны витиеватые речи, когда все добрые люди уже единодушны? Зачем нужны тщательно продуманные речи перед народным собранием, где форма правления не оставляет ничего на усмотрение дикой демократии, а вся администрация управляется мудростью одного правителя? И снова: когда преступления редки и, по сути, не имеют большого значения, какой смысл в хвастливом праве отдельных лиц начинать добровольное судебное преследование? Зачем нужна тщательно продуманная защита, часто написанная в стиле ярости, искусно обращенная к страстям и, как правило, выходящая за все рамки, когда правосудие вершится по милосердию, и судья сам расположен помогать нуждающимся? Поверьте мне, мои дорогие и (насколько это позволяют времена) мои красноречивые друзья, если бы вам выпала судьба жить при старой республике, и люди, которыми мы так восхищаемся, были бы предназначены для нынешней эпохи; если бы какой-нибудь бог изменил период их и вашего существования, пламя гения принадлежало бы вам, и вожди древности сейчас действовали бы с умами, подчиненными духу времени. В целом, поскольку никто не может наслаждаться состоянием спокойствия и одновременно заслужить великую и блестящую репутацию, довольствоваться благами эпохи, в которой мы живем, не умаляя заслуг наших предков, — это добродетель, которая нам больше всего подходит. [42] Finierat Maternus, cum Messalla: «erant quibus contra dicerem, erant de quibus plura dici vellem, nisi iam dies esset strictus». «Фит» допросил Матерна «postea arbitatu tuo, et si qua tibi obscura in hoc meo sermone Visa Sunt, de iis rursus conferemus». ac simul adsurgens et Aprum complexus «Эго» inquit «te поэтис, Messalla autem antiquariis criminabimur». Допрос «At ego vos rhetoribus et scholasticis». Cum adrisissent, discessimus. XLII. Матерн завершил свою речь. «Были выдвинуты некоторые вопросы, — сказал Мессала, — с которыми я не совсем согласен; и другие, которые, как мне кажется, требуют дальнейшего объяснения. Но день почти закончился. Поэтому мы отложим обсуждение». «Как сочтете нужным, — ответил Матерн, — и если в сказанном мной вы найдете что-то недостаточно ясное, мы уладим эти вопросы на каком-нибудь будущем совещании». После этого он поднялся со своего места и, обняв Апера, сказал: «Боюсь, — сказал он, — что вам будет очень тяжело, мой добрый друг. Я вызову вас для ответа перед поэтами, а Мессала привлечет вас к ответственности перед антикваром. А я, — ответил Апер, — отомщу вам перед школьными профессорами и риториками». Это вызвало некоторое веселье и насмешки. Мы рассмеялись и расстались в хорошем настроении.   ИСТОРИИ – Исторические труды СОДЕРЖАНИЕ ЛИБЕР ПРИМВС — КНИГА I LIBER SECVNDVS — КНИГА II LIBER TERTIVS — КНИГА III ЛИБЕР КВАРТВС — КНИГА IV LIBER QVINTVS — КНИГА V   ЛИБЕР ПРИМВС — КНИГА I [1] Initium mihi operis Сервиус Гальба итерум Тит Виний консулы бегут. nam post conditam urbem Octingentos et viginti Prioris aevi annos multi auctores rettulerunt, dum res populi Romani memorabantur pari eloquentia ac libertate: postquam bellatum apud Actium atque omnem potentiam ad unum conferri pacis interfuit, magna illa ingenia cessere; simul veritas pluribus modis infracta, primum inscitia rei publicae ut Alienae, mox libidine adsentandi aut rursus odio adversus доминантис: ita neutris cura posteritatis inter infensos vel obnoxios. sed амбиции scriptoris facile averseris, obtrectatio et livor pronis auribus accipiuntur; quippe adulationi foedum Crimen Servitutis, Malignitati Falsa Speclibertatis Inest. Михи Гальба Отон Вителлий, не имеющий благодеяний и не инициирующих познаний. dignitatem nostram a Vespasiano inchoatam, a Tito auctam, a Domitiano longius proectam non abnuerim: sed incorruptam fidem professis neque amore quisquam et sine odio dicendus est. quod si vita suppeditet, principatum divi Nervae et imperium Traiani, uberiorem securioremque materiam, senectuti seposui, rara temporum felicitate Ubi Sentire Quae velis et Quae Sentias Dicere licet. 1. Я начинаю свою работу со второго консульства Сервия Гальбы, когда Тит Виний был его коллегой. Многие историки рассматривали более ранний период, составлявший восемьсот двадцать лет с момента основания Рима, и, занимаясь республикой, писали с одинаковым красноречием и свободой. Но после битвы при Акции, когда интересы мира требовали сосредоточения всей власти в руках одного человека, писатели подобного уровня исчезли; и в то же время историческая правда была искажена во многих отношениях: во-первых, потому что люди не знали о политике, считая её не своим делом; позже, из-за своего страстного желания льстить; или, опять же, из-за своей ненависти к своим господам. Таким образом, между враждебностью одного класса и раболепием другого, потомство было проигнорировано. Но в то время как люди быстро отворачиваются от историка, который заискивает перед ними, они с готовностью слушают клевету и злобу; ибо лесть подвергается постыдному обвинению в раболепии, а злоба создает ложное впечатление независимости. В моем случае я не был знаком с Гальбой, Отоном или Вителлием ни по доброте, ни по обидам с их стороны. Не могу отрицать, что моя политическая карьера началась благодаря Веспасиану; что Тит способствовал ее развитию; и что Домициан продвинул ее дальше; но те, кто исповедует непоколебимую верность истине, не должны писать ни о ком с привязанностью или ненавистью. И все же, если моя жизнь будет недолгой, я оставил на старость историю правления обожествленного Нервы и правления Траяна — более богатую и менее опасную тему, благодаря редкой удаче эпохи, в которой мы можем чувствовать то, что хотим, и говорить то, что чувствуем. [2] Opus adgredior opimum casibus, atrox proeliis, discors seditionibus, ipsa etiam pace saevum. quattuor principes Ferro Interempti: trina bella Civilia, plura externa ac plerumque permixta: prosperae in Oriente, adversae in Occidente res: turbatum Illyricum, Galliae nutantes, perdomita Britannia et statim omissa: coortae in nos Sarmatarum ac Sueborum gentes, nobilitatus cladibus mutuis Dacus, mota prope etiam Parthorum Arma Falsi Neronis ludibrio. iam vero Italia novis cladibus vel post longam saeculorum seriem repetitis adflicta. haustae aut obrutae urbes, fecundissima Campaniae ora; et urbs incendiisvastata, consumptis, antiquissimis delubris, ipso Capitolio civium manibus incenso. pollutae caerimoniae, magna adulteria: plenum exiliimare, infecti caedibus scopuli. atrocius in urbe saevitum: nobilitas, opes, omissi gestique Honores pro Crimine et ob Virtutes certissimum Exitium. nec minus praemia delatorum invisa quam scelera, cum alii sacerdotia et consulatus ut spolia adepti, procurationes alii et Interiorem potentiam, agerent verterent cuncta odio eterrore. коррупционеры в доминос служении, в патронос либерти; et quibus deerat inimicus per amicos oppressi. 2. История, в которую я вступаю, — это история периода, богатого бедствиями, ужасного битвами, раздираемого гражданскими распрями, ужасного даже в мирное время. Четыре императора пали от меча; было три гражданских войны, еще больше войн за рубежом, и часто и то, и другое одновременно. На Востоке был успех, на Западе — несчастье. Иллирик был потрясен, галльские провинции колебались, Британия была покорена и тут же отпущена. Сарматы и свевы восстали против нас; даки прославились поражениями, нанесенными и перенесенными; даже парфяне чуть не поднялись на войну благодаря хитрости самозваного Нерона. Более того, Италию постигли бедствия, неизвестные ранее или возвращавшиеся спустя века. Города на богатых плодородных берегах Кампании были поглощены или затоплены; Рим был опустошен пожарами, в которых сгорели его древнейшие святыни, а сам Капитолий был подожжен руками горожан. Священные обряды были осквернены; В высоких кругах процветали прелюбодеяния. Море было полно изгнанников, его скалы были осквернены телами мертвецов. В Риме царила еще более ужасная жестокость. Высокое происхождение, богатство, отказ или принятие должности — все это давало повод для обвинений, а добродетели вернейшее обрекали на погибель. Награды доносчиков были не менее отвратительны, чем их преступления; одни, получив в качестве добычи священнические должности и консульства, другие, получив позиции имперских агентов и тайное влияние при дворе, сеяли хаос и смятение повсюду, внушая ненависть и ужас. Рабы были развращены против своих хозяев, вольноотпущенники — против своих покровителей; а тех, у кого не было врагов, сокрушали друзья. [3] Non tamen adeo virtutum sterile saeculum ut non et bona exampla prodiderit. comitatae profugos liberos matres, secutae maritos in exilia coniuges: propinqui audentes, константес родов, contumax etiam adversus tormenta servorum fides; supremae clarorum virorum требует fortiter toleratae et laudatis antiquorum mortibus pares exitus. praeter multiplicis rerum humanarum casus caelo terraque prodigia et fulminum monitus et futurorum praesagia, laeta tristia, ambigua манифест; nec enim umquam atrocioribus populi Romani cladibus magisve iustis indiciis adprobatum est non esse curae deis securitatem nostram, esse ultionem. 3 Однако этот век не был настолько лишен добродетели, чтобы не показывать благородных примеров. Матери сопровождали своих детей в бегстве; жены следовали за мужьями в изгнание; родственники проявляли мужество, зятья – твердость, рабы – верность, которая противостояла даже пыткам. Выдающиеся люди встречали последнюю необходимость с мужеством, соперничая по своему концу со славной смертью древности. Помимо многочисленных несчастий, постигших человечество, были чудеса на небе и на земле, предупреждения, данные молниями, и пророчества о будущем, как радостные, так и мрачные, неопределенные и ясные. Ибо никогда еще ужасные бедствия римского народа и несомненные знамения не доказывали так полно, что боги заботятся не о нашей безопасности, а о нашем наказании. [4] Ceterum antequam destinata componam, repetendum videtur qualis status urbis, quae mens exercituum, quis habitus provinciarum, quid in toto terrarum orbe validum, quid aegrum fuerit, ut non modo casus eventusque rerum, qui plerumque fortuiti sunt, sed Ratio etiam causaeque носкантур. Finis Neronis ut laetus primo gaudentium impetu fuerat, ita varios motus animorum non modo in urbe apud patres aut populum aut Urbanum militem, sed omnis legiones ducesque conciverat, evulgato imperii arcano posse principem alibi quam Romae fieri. sed patres laeti, узурпата statim libertate licentius ut erga principem novum et отсутствующий; primores equitum proximi gaudio patrum; pars populi integra et magnis domibus adnexa, clientes libertique Damnatorum et exulum in spem erecti: plebs sordida et circo ac theatris sueta, simul determimi servorum, aut qui adesis bonis per dedecus Neronis alebantur, maesti et слухум avidi. 4 Прежде чем я начну запланированную работу, я думаю, нам следует вернуться назад и рассмотреть состояние города, настрой армий, положение провинций, сильные и слабые стороны всего мира, чтобы понять не только события и их последствия, которые по большей части обусловлены случайностью, но и их причины и мотивы. Хотя смерть Нерона поначалу была встречена с ликованием, она вызвала различные эмоции не только в городе среди сенаторов, народа и городских солдат, но и среди всех легионов и генералов; ибо теперь открылась тайна империи: императора можно было поставить не в Риме. Сенаторы ликовали и немедленно в полной мере воспользовались своей свободой, что было естественно, ведь им приходилось иметь дело с новым императором, которого еще не было. Ведущие представители всаднического сословия были почти так же воодушевлены, как и сенаторы. Респектабельная часть простого народа и представители знатных родов, клиенты и вольноотпущенники осужденных и изгнанных пробудились в надежде. Низшие слои населения, пристрастившиеся к цирку и театру, а вместе с ними и самые низшие рабы, а также те, кто растратил свое имущество и, к своему стыду, привык зависеть от щедрости Нерона, были унижены и цеплялись за каждый слух. [5] Miles Urbanus longo Caesarum sacramento imbutus et ad destituendum Neronem arte magis et impulsu quam suo ingenio traductus, postquam neque dari donativum sub nomine Galbae promissum neque magnis заслуги ac praemiis eundem in Pace quem in bello locum praeventamque gratiam intellegit apud principem a legionibus фактум, pronus ad novas res scelere insuper Nymphidii Sabini praefecti imperium sibi molientis agitatur. et Nymphidius quidem in ipso conatu oppressus, set quamvis capite defionis ablato manebat plerisque militum conscientia, nec deerant sermones senium atque avaritiam Galbae increpantium. laudata olim et militari fama celbrata severitas eius angebat aspernantis veterem disciplinam atque ita quattuordecim annis a Nerone adsuefactos ut haud minus vitia principum amarent quam olim virtutes verebantur. доступ к Galbae vox pro re publica faira, ipsi anceps, legi a se militem, non emi; nec enim ad hanc formam cetera erant. 5. Городские солдаты давно привыкли присягать на верность Цезарям и были вынуждены покинуть Нерона скорее благодаря хитрому давлению, чем по собственному желанию. Теперь, когда они увидели, что обещанное от имени Гальбы пожертвование им не было предоставлено, что в мирное время не было таких же возможностей для великих заслуг и наград, как во время войны, и что легионы уже заручились благосклонностью императора, которого они склонили к поддержке революции, их еще больше подстегнул преступный поступок префекта Нимфидия Сабина, который пытался захватить империю для себя. Правда, Нимфидий был разгромлен в своей попытке, но, хотя глава мятежа был таким образом устранен, большинство солдат все еще осознавали свою вину, и было много людей, которые нелестно отзывались о возрасте и жадности Гальбы. Его строгость, некогда почитаемая и снискавшая солдатам похвалу, теперь раздражала их, ибо они восстали против старой дисциплины; на протяжении четырнадцати лет Нерон учил их любить недостатки императоров не меньше, чем когда-то уважать их добродетели. Кроме того, был еще один поговорка Гальбы о том, что он предпочитает отбирать, а не покупать своих солдат — благородное высказывание в интересах государства, но опасное для него самого, поскольку все остальное противоречило этому принципу. [6] Invalidum senem Titus Vinius et Cornelius Laco, alter detrimus Mortium, alter ignavissimus, odio flagitiorum oneratum contemptu inertiae destruebant. tardum Galbae iter et cruentum, interfectis Cingonio Varrone consule designato et Petronio Turpiliano consulari: ille ut Nymphidii socius, hic ut dux Neronis, inauditi atque indefensi tamquam невинных периант. introitus in urbem trucidatis tot milibus inermium militum infaustus omine atque ipsis etiam qui occiderant formidolosus. inducta legione Hispana, remanente ea quam e classe Nero conscripserat, plena urbs exercitu insolito; multi ad hoc numeri e Germany ac Britannia et Illyrico, quos idem Nero selectedos praemissosque ad claustra Caspiarum et bellum, quod in Albanos parabat, opprimendis Vindicis coeptis revocaverat: ingens novis rebus materia, но не in unum aliquem prono favoure ita audenti parata. 6. Гальба был слаб и стар. Тит Виний и Корнелий Лако, первый — худший из людей, второй — самый ленивый, стали причиной его гибели, ибо ему пришлось нести бремя ненависти к преступлениям Тита и презрения людей к летаргии Корнелия. Приближение Гальбы к Риму было медленным и кровавым: избранный консул Цингоний Варрон и Петроний Турпилиан, бывший консул, были казнены: Цингоний — за соучастие в действиях Нимфидия, Петроний — как один из полководцев Нерона. Их убили без ведома и защиты, так что люди считали их невиновными. Вступление Гальбы в Рим было зловещим предзнаменованием, поскольку были убиты тысячи безоружных солдат, и это вселяло страх в тех самых людей, которые их убили. В Рим был доставлен испанский легион; Тот отряд, который Нерон набрал из флота, всё ещё находился там, так что город был наполнен необычайно большой силой. Кроме того, там было много отрядов из Германии, Британии и Иллирии, которые Нерон также отобрал и отправил к Каспийским воротам для участия в кампании, которую он готовил против албанцев; но он отозвал их, чтобы подавить попытку Виндекса. Здесь было достаточно топлива для революции; хотя солдаты не отдавали предпочтение какому-либо конкретному человеку, они были готовы использовать любого, кто обладал смелостью. [7] Forte congruerat ut Clodii Macri et Fontei Capitonis caedes nuntiarentur. Макрум в Африке имел dubie turbantem Trebonius Garutianus procurator iussu Galbae, Capitonem в Германии, cum similia coeptaret, Корнелий Аквин и Фабий Валент legati legionum interfecerant antequam iuberentur. fuere qui crederent Capitonem ut avaritia et libidine foedum ac maculosum ita cogitatione rerum novarum abstinuisse, sed a legatis bellum suadentibus, postquam impellere nequiverint, Crimen ac dolum ultro compositum, et Galbam mobilitate ingenii, an ne altius scrutaretur, quoquo modo acta, quia mutari non poterant, comprobasse. ceterum utraque caedes sinistre Accepta, et inviso semel principi seu bene seu Male facta parem invidiam adferebant. venalia cuncta, praepotentes liberti, servorum manus subitis avidae et tamquamm apud senem festinantes, eademque novae aulae Mala, aeque gravia, non aeque excusata. ipsa aetas Galbae inrisui ac fastidio Erat Adsuetis iuventae Neronis et Emperores forma ac Decore Corporis, ut est mos vulgi, comparantibus. 7. Так случилось и то, что в это же время сообщалось о казнях Клодия Макера и Фонтея Капитона. Макер, несомненно, сеявший смуту в Африке, был казнен Требонием Гарутианом, имперским агентом, по приказу Гальбы. Капитон, предпринимавший аналогичные попытки, был казнен в Германии Корнелием Аквинским и Фабием Валентом, командующими легионами, еще до того, как они получили приказ о подобных действиях. Некоторые считали, что, хотя репутация Капитона была запятнана жадностью и похотью, он все же воздерживался от мысли о революции, но командующие, которые подстрекали его к началу войны, намеренно выдумали против него обвинение в государственной измене, когда обнаружили, что не могут его убедить; и что Гальба, либо из-за своей природной нерешительности, либо чтобы избежать более тщательного изучения дела, одобрил то, что было сделано, независимо от способа совершения, просто потому, что это нельзя было отменить. Но обе казни были восприняты негативно, и теперь, когда императора ненавидели, его добрые и злые дела принесли ему непопулярность. Всё продавалось; его вольноотпущенники были чрезвычайно могущественны, а рабы жадно стремились к внезапной наживе с нетерпением, свойственным столь старому господину. В новом дворе были те же пороки, что и в старом: они были одинаково обременительными, но не имели одинакового оправдания. Сами годы правления Гальбы вызывали насмешки и презрение у тех, кто привык к молодости Нерона и кто, по прихоти простолюдинов, сравнивал императоров по красоте их внешности. [8] Ethic quidem Romae, tamquam in tanta multitudine, habitus animorum fuit. e provinciis Hispaniae praeerat Cluvius Rufus, vir facundus et pacis artibus, bellis inexpertus. Galliae super memoriam Vindicis obligatae lateci dono Romanae civitatis et in posterum tributi levamento. proximae tamen Germanicis exercitibus Galliarum civitates non eodem Honore Housingae, Quaedam etiam finibus ademptis pari dolore commoda Aliana ac suas iniurias meiebantur. Germanici exercitus, quod periculosissimum in tantis viribus, solliciti et irati, superbia недавняя победа и et metu tamquam alias partis fovissent. tarde a Nerone desciverant, nec statim pro Galba Verginius. an imperare noluisset dubium: delatum ei a milite imperium conveniebat. Fonteium Capitonem occisum etiam qui queri non poterant, tamen indignabantur. dux deerat abducto Verginio для симуляции дружбы; quem non remitti atque etiam reum esse tamquam suum Crimen Accipiebant. 8 Таковы были разнообразные настроения в Риме, что вполне естественно для города с таким огромным населением. Из провинций Испанией правил Клувий Руф, человек красноречивый, искусный в мирных делах, но не обученный военному делу. Галльские провинции были верны своим принципам не только из-за памяти о провале Виндекса, но и благодаря недавнему дарованию римского гражданства и снижению налогов на будущее; однако галльские племена, ближайшие к армиям Германии, не пользовались теми же почестями, что и остальные; у некоторых из них даже отобрали земли, так что они испытывали одинаковое раздражение, независимо от того, подсчитывали ли они выгоды своих соседей или свои собственные потери. Армии в Германии были раздражены и разгневаны, что крайне опасно, когда задействованы крупные силы. Ими двигала гордость за недавнюю победу, а также страх, потому что они отдавали предпочтение проигравшей стороне. Они не спешили оставлять Нерона; а Вергиний, их командующий, не сразу выступил в поддержку Гальбы; Солдаты были склонны полагать, что он сам не отказался бы стать императором; и считалось, что солдаты предложили ему императорскую власть. Даже те, кто не мог пожаловаться на казнь Фонтея Капитона, тем не менее были возмущены. Но у них не было лидера, поскольку Вергиния увезли под видом дружбы. Тот факт, что его не вернули, а фактически отдали под суд, солдаты расценили как обвинение против самих себя. [9] Superior exercitus legatum Hordeonium Flaccum spernebat, senecta ac debilitate pedum инвалидум, sine Constantia, sine auctoritate: ne quieto quidem Milite mode; adeo furentes Infirmitate Retinentis ultro Accendebantur. низшие немецкие легионы diutius sine consulari fuere, donec Missu Galbae A. Vitellius aderat, censoris Vitellii act ter consulis filius: id satis videbatur. в Британнике exercitu nihil irarum. не вменяемые другие легионы для omnis Civilium Bellorum Motus Invinius Egerunt, seu quia procul et Oceano Divisae, seu Crebris Expeditionibus Doctae Hostem Potius odisse. quies et Illyrico, quamquam excitae a Nerone legiones, dum in Italia cunctantur, Verginium legationibus adissent: sed longis spatiis Discreti Exercitus, quod saluberrimum est ad continendam militarem fidem, nec vitiis nec viribus miscebantur. 9. Армия в Верхней Германии презирала своего командующего, Гордеония Флакка. Из-за преклонного возраста и хромоты он не обладал ни храбростью, ни авторитетом. Даже когда солдаты были спокойны, он не мог их контролировать; однажды выведенный из себя, он лишь ещё больше разжигал в них гнев. Солдаты Нижней Германии долгое время оставались без генерала консульского ранга, пока Гальба не послал Авла Вителлия, сына того самого Вителлия, который был цензором и трижды консулом: казалось, почести его отца придавали ему достаточно престижа. В армии, дислоцированной в Британии, не было враждебных чувств; и действительно, ни один другой легион, несмотря на всю неразбериху, вызванную гражданскими войнами, не доставлял меньше хлопот, либо потому, что они находились дальше и были разделены океаном, либо потому, что за многие кампании научились предпочитать ненавидеть врага. В Иллирике также царило спокойствие, хотя легионы, которые Нерон призвал из этой провинции, пока они задерживались в Италии, через своих представителей обратились к Вергинию; Однако различным армиям, разделенным большими расстояниями — что является наиболее эффективным средством поддержания верности войск, — не удалось объединить ни свои пороки, ни свои силы. [10] Oriens adhuc immotus. Сириам и четыре легиона обрели Лициния Муциана, vir secundis adversisque iuxta famosus. insignis amicitias iuvenis ambitiose coluerat; mox attritis opibus, lubrico status, подозреваемый etiam Claudii iracundia, in secretum Asiae sepositus tam prope ab exule fuit quam postea a principe. luxuria industria, comitate adrogantia, malis bonisque artibus mixtus: nimiae voluptates, cum vacaret; quotiens expedierat, magnae virtutes: palam laudares, secreta Male audiebant: sed apud subiectos, apud proximos, apud collegas variis inlecebris potens, et cui expeditius fuerit tradere imperium quam obtinere. bellum Iudaicum Flavius Vespasianus (ducem eum Nero делегерат) tribus legionibus administrabat. некому Веспасиано против Гальбама votum aut animus: quippe Titum filium ad venerationemcultumque eius miserat, ut suo loco memorabimus. occulta fati et ostentis ac responsis destinatum Vespasiano liberisque eius imperium post fortunam credidimus. 10 Восток оставался невозмутимым. Сирия и её четыре легиона находились под контролем Лициния Муциана, человека, известного как в процветании, так и в невзгодах. В молодости он заводил дружеские отношения с знатью в своих собственных целях; позже, когда его богатство иссякло, положение стало нестабильным, и он также заподозрил, что Клавдий разгневан на него, он удалился в Азию и был так же близок к изгнанию, как и впоследствии к восшествию на престол. Он проявлял смесь роскоши и трудолюбия, любезности и дерзости, добрых и злых уловок. Его удовольствия были экстравагантны, если он был свободен; всякий раз, когда он выходил на поле боя, он проявлял великие добродетели. Вы бы похвалили его общественную жизнь; но его личная жизнь носила дурную репутацию. Тем не менее, благодаря различным увлечениям он добивался власти среди своих подчинённых, близких ему людей и соратников по должности; и он был человеком, которому было легче даровать императорскую власть, чем удерживать её самому. Войну против евреев вел Флавий Веспасиан, которого Нерон выбрал в качестве полководца, используя три легиона. Желания и чувства Веспасиана не противоречили Гальбе, ибо тот послал своего сына Тита выразить ему почтение и показать свою верность, о чем мы расскажем позже. В тайны Судьбы, знамения и пророчества, предопределившие Веспасиану и его сыновьям власть, мы поверили только после того, как его успех был обеспечен. [11] Aegyptum copiasque, quibus coerceretur, iam inde a divo Augusto equites Romani obtinent loco regum: ita visum expedire, provinciam aditu difficilem, annonae fecundam, superstitione ac lascivia discordem et mobilem, insciam legum, ignaram magistratuum, domi retinere. regebat tum Тиберий Александр, eiusdem nationalis. Африка с легионами в ea interfecto Clodio Macro Contenta Qualicumque Principe Post Experimentum Domini Minoris. duae Mauretaniae, Raetia, Noricum, Thraecia et quae aliae procuratoribus cohibentur, ut cuique exercitui vicinae, это в пользу aut odium contactu валентиорум agebantur. inermes provinciae atque ipsa in primis italia, cuicumque servitio exposita, in pretium belli cessurae erant. hic fuit rerum Romanarum status, cum Servius Galba iterum Titus Vinius consules inchoavere annum sibi ultimum, rei publicae prope supremum. 11. Египет, с войсками, обеспечивающими его порядок, со времен обожествленного Августа управлялся римскими рыцарями вместо прежних царей. Казалось разумным держать под прямым контролем императорского дома труднодоступную провинцию, дающую обильные урожаи, но подверженную гражданским распрям и внезапным беспорядкам из-за фанатизма и суеверий ее жителей, невежественных в законах и незнакомых с гражданскими магистратами. В то время наместником был Тиберий Александр, сам египтянин. Африка и ее легионы, после смерти Клодия Макера, были довольны любым императором после опыта правления мелкого тирана. Две провинции — Мавритания, Реция, Норик, Фракия и другие округа, находившиеся под контролем имперских агентов, — склонялись к благосклонности или враждебности в зависимости от сил, превосходящих их по мощи, в зависимости от того, какая армия находилась рядом с каждой из них. Провинции, не имевшие армии, и особенно сама Италия, были обречены на рабство под властью любого господина и на то, чтобы стать плодами войны. Таково было положение Римского государства, когда Сервий Гальба, избранный консулом во второй раз, и его коллега Тит Виний вступили в год, который стал для Гальбы последним, а для государства — почти концом. [12] Paucis post kalendas Ianuarias diebus Pompei Propinqui procuratoris e Belgica Litterae Adferuntur, superioris Germaniae Legiones rupta Sacramenti Reverentia Imperatorem Alium Flagitare et senatui ac Populo Romano arbitium eligendi разрешентере quo seditio mollius Acciperetur. созреть и получить разрешение Galbae iam pridem de усыновление secum et cum proximis agitantis. Non Sane Crebrior tota civitate sermo per illos mensis fuerat, primum licentia ac libidine talia loquendi, dein fessa iam aetate Galbae. paucis iudicium aut rei publicae amor: multi stulta spe, prout quis amicus vel cliens, hunc vel illum ambitiosis слухи о destinabant, etiam in Titi Vinii odium, qui in dies quanto potentior eodem actu invisior Erat. quippe hiantis in magna fortuna amicorum cupiditates ipsa Galbae facilitas намерения, cum apud infirmum et credulum smallore metu et maiore praemio peccaretur. 12 Через несколько дней после первого января пришло донесение от Помпея Пропинква, имперского агента в Бельгийской Галлии, в котором говорилось, что легионы Верхней Германии отбросили всякое уважение к своей присяге на верность и требуют другого императора, но оставляют выбор за сенатом и римским народом, чтобы их нелояльность не воспринималась слишком серьезно. Эта новость ускорила решение Гальбы. Он уже обсуждал с собой и своими приближенными вопрос о выборе преемника; действительно, за последние несколько месяцев ничто так часто не обсуждалось в государстве, во-первых, из-за вседозволенности и страсти, которые люди теперь испытывали к таким разговорам, а во-вторых, потому что Гальба был уже стар и немощен. Немногие руководствовались здравым смыслом или истинным патриотизмом; большинство, движимое глупой надеждой, в своих эгоистичных сплетнях называли того или иного человека, чьими клиентами или друзьями они были; ими также двигала ненависть к Титу Винию, чья непопулярность росла с каждым днем пропорционально его власти. Более того, сама любезность Гальбы лишь усиливала алчность его друзей, жадных до своего большого богатства; поскольку они имели дело с немощным и доверчивым человеком, им было меньше чего бояться и больше надеяться на спасение от своих злодеяний. [13] Potentia principatus divisa in Titum Vinium consulem Cornelium Laconem praetorii praefectum; nec major gratia Icelo Galbae liberto, quem anulis donatum equestri nomine Marcianum vocitabant. hi discordes et rebus minoribus sibi quisque tendentes, около consilium eligendi преемников в duas factiones scindebantur. Виниус про М. Отона, Лако atque Icelus consensu non tam unum aliquem fovebant quam alium. neque Erat Galbae ignota Othonis ac Titi Vinii amicitia; et слухибус нигиль молчание передавался, quia Vinio vidua filia, caelebs Otho, gener ac socer destinabantur. credo et rei publicae curam subisse, frustra a Nerone translatae si apud Othonem relinqueretur. namque Otho pueritiam incuriose, adulescentiam petulanter egerat, gratus Neroni aemulatione luxus. eoque Poppaeam Sabinam, principal scortum, ut apud conscium libidinum deposuerat, donec Octaviam uxorem amoliretur. mox подозреваемый в eadem Poppaea в провинции Lusitaniam specie legationis seposuit. Otho comiter administrata provincia primus in partis transgressus nec segnis et, donec bellum fuit, inter praesentis splendidissimus, spem усыновление статим концептам acrius in dies rapiebat, faventibus plerisque militum, prona in eum aula Neronis ut similem. 13. Фактическая власть принципата была разделена между консулом Титом Винием и префектом преторианства Корнелием Лако, и влияние Икела, вольноотпущенника Гальбы, не было меньше, чем их собственное. Ему было подарено кольцо всадника, и народ прозвал его Марцианом, всадническим именем. Эти трое ссорились друг с другом, и в мелочах каждый действовал в своих интересах; но в вопросе выбора преемника они разделились на две партии. Виний отдавал предпочтение Марку Отону; Лако и Икел сходились во мнении не столько в поддержке какого-либо конкретного человека, сколько в поддержке кого-то другого, помимо Отона. Гальба знал о дружбе между Отоном и Титом Винием; и народные сплетни, которые ничего не оставляли без внимания, уже называли Отона зятем, а Виния тестем, потому что первый был холостяком, а у Виния была незамужняя дочь. Я могу предположить, что Гальба также питал некоторую заботу о государстве, которое было напрасно отнято у Нерона, если бы оно оказалось в руках Отона. Ведь Отон провел свое детство в безрассудстве, в начале своей юности не стеснялся в выражениях. Он снискал благосклонность Нерона, подражая его расточительности; поэтому Нерон, будучи посвященным в его разврат, оставил с собой Поппею Сабину, любовницу императора, пока не избавится от своей жены Октавии. Позже император заподозрил его в связи с этой же Поппеей и перевел в провинцию Лузитания, формально на должность губернатора. Он неплохо управлял провинцией, но первым присоединился к партии Гальбы и не был пассивным сторонником. Пока длилась война, он был самым блестящим из всех непосредственных сторонников Гальбы, и теперь, как только у него появилась надежда быть усыновленным Гальбой, он желал этого с каждым днем все сильнее. Большинство солдат поддерживали его, и двор Нерона был склонен к нему, потому что он был похож на Нерона. [14] Sed Galba post nuntios Germanicae seditionis, quamquam nihil adhuc de Vitellio certum, anxius quonam exercituum vis erumperet, ne Urbano quidem militi confisus, quod remedium unicum rebatur, comitia imperii transigit; adhibitoque super Vinium ac Laconem Mario Celso, назначенное консульством ac Ducenio Gemino praefecto urbis, pauca praefatus de sua senectute, Pisonem Licinianum accersiri iubet, seu propria choicee sive, ut quidam crediderunt, Lacone Instante, cui apud Rubellium Plautum exercita cum Pisone amicitia; sed callide ut ignotum fovebat, et prospera de Pisone fama consilio eius fidem addiderat. Piso M. Crasso et Scribonia genitus, nobilis utrimque, vultu quituque moris antiqui et aestimatione recta severus, deterius интерпретация tristior habebatur: ea pars morum eius quo подозреваемый соллицит, усыновленный плацебо. 14 Но после того, как Гальба получил известие о нелояльности в Германии, хотя у него еще не было достоверных сведений о Вителлии, он был обеспокоен возможным исходом насилия со стороны армии и не доверял даже солдатам в городе. Поэтому он созвал своего рода императорский комитет, который считал единственным выходом. Помимо Виния и Лако, он вызвал Мария Цельса, избранного консула, и Дуцения Гемина, префекта города. Сначала он кратко упомянул о своем преклонном возрасте, а затем распорядился вызвать Лициниана Пизона, либо потому, что тот был его собственным выбором, либо, как полагали некоторые, по настоянию Лако, который завязал тесную дружбу с Пизоном в доме Рубелия Плавта. Но Лако ловко поддержал Пизона, как если бы тот был чужаком, и хорошая репутация Пизона придала вес совету Лако. Пизон был сыном Марка Красса и Скрибонии, таким образом, являясь знатным человеком с обеих сторон; Его внешность и манеры были характерны для человека древней школы, и его по праву называли суровым; те, кто придерживался более жесткого мнения, считали его мрачным, но именно эта черта его характера, вызывавшая подозрения у тревожных людей, побудила Гальбу отдать его на воспитание. [15] Игитур Гальба, adprehensa Pisonis manu, in hunc modum locutusfertur: «si te privatus lege curiata apud pontifices, ut moris est, takearem, et mihi egregium Erat Cn. Pompei et M. Crassi subolem in penatis meos adciscere, et tibi insigne Sulpiciae ac Lutatiae Decora nobilitati tuae adiecisse: nunc me deorum hominumque consensu ad imperium vocatum praeclara indoles tua et amor patriae impulit ut principatum, de quo maiores nostriarmis certabant, bello adeptus quiescenti Offeram, exemplo divi Augusti qui sororis filium Marcellum, deingenerum Agrippam, mox nepotes sus, postremo Tiberium Neronem privignum in proximo sibi fastigio conlocavit. sed Augustus in domo преемник quaesivit, ego in re publica, non quia propinquos autsocias belli non habeam, sed neque ipse imperium амбициозный аксепи, et iudicii mei documentum sit non meae tantum necessitudines, quas tibi postposui, sed et tuae. est tibi frater pari nobilitate, natu maior, dignus hac fortuna nisi tu potior esses. ea aetas tua quae cupiditates adulescentiae iam effugerit, ea vita in qua nihil praeteritum excusandum habeas. fortunam adhuc tantum adversam tulisti: secundae res acrioribus стимуляции animos explorant, quia miseriae tolerantur, felicitate corrumpimur. fidem, libertatem, amicitiam, praecipua humani animi bona, tu quidem eadem Constantia retinebis, sed alii per obsequium imminuent: inrumpet adulatio, blanditiae [et] pessimum veri adfectus venenum, sua cuique utilitas. etiam [si] ego act tu simplicissime inter nos hodie loquimur, ceteri libentius cum fortuna nostra quam nobiscum; nam suadere principi quod oporteat multi Laboris, Adsentatio erga quemcumque principem sine adfectu peragitur». 15 Затем, согласно преданию, Гальба взял Пизона за руку и сказал следующее: «Если бы я, как частное лицо, принимал тебя в свой дом по закону викария перед понтификами, как это принято, то для меня было бы честью привести в свой дом потомка Гнея Помпея и Марка Красса, и честью для тебя добавить славу сульпицианского и лютацианского домов к твоему высокому положению. Но поскольку я призван на императорскую должность, как и я, с согласия богов и людей, я был тронут твоим высоким характером и патриотизмом и решил предложить тебе мирным путем принципат, за который боролись наши предки и который я получил в войне. В этом я следую примеру обожествленного Августа, который поставил на высокое положение рядом со своими собственными сначала сына своей сестры Марцелла, затем зятя Агриппу, затем внуков и, наконец, Тиберия Нерона, своего пасынка. Но Август искал Я — преемник в своем доме, а я — во всем государстве. Я делаю это не потому, что у меня нет родственников или соратников; но я сам не добился этой власти корыстолюбием, и я хотел бы, чтобы характер моего решения был показан тем фактом, что я обошел ради вас не только своих родственников, но и ваших. У вас есть брат столь же благородный, как и вы, и старше вас, достойный этой участи, если бы вы не были лучшим человеком. Вы достигли возраста, когда уже ушли от юношеских страстей; ваша жизнь такова, что вам не нужно оправдываться за прошлое. До сих пор вы знали только невзгоды; процветание испытывает дух более острыми испытаниями, потому что мы просто терпим несчастья, но развращаемся успехом. Честь, свобода, дружба, главные блага человеческого разума, вы будете оберегать с той же постоянностью, что и прежде; но другие будут стремиться ослабить их своей раболепностью. Лесть, лесть и этот худший яд честного сердца — корыстолюбие — проникнут в вас. Даже если мы с вами будем говорить друг с другом с Если говорить откровенно, сегодня все остальные предпочтут иметь дело с нашим огромным состоянием, а не с нами самими. Ведь убедить князя в его долге — задача непростая, но согласиться с ним, каким бы он ни был, — дело, совершаемое без искренних чувств. [16] «Si immensum imperii corpus stare ac librari sine rectore posset, dignus eram a quo res publica inciperet: nunc eo necessitatis iam pridem ventum est ut nec mea senectus conferre plus populo Romano possit quam bonum преемник, nectua plus iuventa quam bonum principem. sub Тиберио и Гайо и Клаудио unius familiae quasi hereditas fuimus: loco libertatis erit quod eligi coepimus et finita Iuliorum Claudiorumque domoOptimum quemque applyio inveniet. элигере, консенсус монстр. сидеть перед глазами Нерона, где длинная серия Caesarum serie tumentem нон Vindex cum inermi provincia aut ego cum una legione, sed sua immanitas, sua luxuria cervicibus publicis depulerunt; neque Erat Adhuc Damnati Principis Examplum. nos bello et ab aestimantibus adsciti cum invidia quamvis egregii erimus. ne tamen territus fueris si duae legiones in hoc concussi orbis motu nondum quiescunt: ne ipse quidem ad securas res accessi, et Audita Accepte desinam videri senex, quod nunc mihi unum obicitur. Неро пессимо quoque semper desiderabitur: mihi ac tibi Providendum est ne etiam a bonis desideretur. Monere diutius neque temporis huius, et impletum est omne consilium si te bene elegi. utilissimus idem ac brevissimus bonarum malarumque rerum dilectus est, cogitare quid aut volueris sub alio principe aut nolueris; neque enim hic, ut gentibus quae regnantur, certa dominorum domus et ceteri servi, sed imperaturus es hominibus qui, nec totam servitutem pati possunt nec totam libertatem». et Galba quidem haec act talia, tamquam principem faceret, ceteri tamquam cum facto loquebantur. 16 «Если бы могучая структура империи могла стоять в равновесии без правителя, то было бы уместно, чтобы республика началась с меня. Но так уж сложилось, что мы давно достигли такого рубежа, что моя старость не может дать римскому народу больше, чем хороший преемник, или вашей молодости больше, чем хороший император. При Тиберии, Гае и Клавдии мы, римляне, были, так сказать, наследием одной семьи; тот факт, что нас, императоров, начинают избирать, станет для всех своего рода свободой; и поскольку дома Юлиев и Клавдиев прекратили свое существование, усыновление выберет только лучших; ибо быть рожденным от князей — это всего лишь случайность, и это не считается чем-то большим, но суждение, проявляющееся в усыновлении, ничем не ограничено; и, если кто-то хочет сделать выбор, общее мнение указывает на личность. Держите Нерона перед глазами. Как бы он ни гордился длинной чередой Цезарей, не Виндекс имел безоружную провинцию, и не я — один легион, а его собственный Чудовищный характер, его собственная расточительность, которые сбросили его с шеи народа; и все же никогда прежде не было прецедента осуждения императора. Мы, призванные к власти войной и человеческим суждением о нашей ценности, будем подвержены зависти, какими бы честными мы ни оказались. И все же не пугайтесь, если в мире, потрясенном до основания, еще не успокоились два легиона. Я сам не пришел к трону с чувством уверенности, и когда люди услышат, что я усыновил вас, я перестану казаться стариком — единственное обвинение, которое сейчас выдвигается против меня. Нерона всегда будут помнить самые худшие граждане; мы с вами должны позаботиться о том, чтобы его не оплакивали и хорошие. Давать вам дальнейшие советы было бы несвоевременно, и, кроме того, все советы, которые я мог бы дать, будут исполнены, если вы окажетесь мудрым выбором. Различие между добром и злом одновременно наиболее полезно и быстрее всего проявляется. Думайте только о том, чего бы вы хотели или чему бы вы противостояли, если бы императором был другой. Ибо у нас нет, как Среди народов, где есть цари, существует неизменный дом правителей, а все остальные — рабы, но ты будешь править людьми, которые не могут вынести ни полного рабства, ни полной свободы». Гальба продолжил говорить в том же духе, как будто провозглашал императора, но все остальные беседовали с Писо так, будто он уже им стал. [17] Pisonemferunt statim intuentibus et mox coniectis in eum omnium oculis nullum turbati aut exultantis animi motum prodidisse. sermo erga patrem Emperoremque почтительно, de se moderatus; ничего в vultu habituque mutatum, квазиимпераре posset magis quam vellet. Consultatum Inde, pro rostris и в сенате и в castris усыновлении нункупаретура. iri in castra placuit: Honorificum id Militibus Fore, quorum Favorem ut largitione et ambitu Male Adquiri, ita per bonas artis haud spernendum. circsteterat interim Palatium Publica Ожидание, великая тайна недомогания; et Male coercitam famam supprimentes augebant. 17. Сообщается, что Писо не выказал ни тревоги, ни ликования ни перед теми, кто наблюдал за ним в тот момент, ни впоследствии, когда все взгляды были обращены на него. Он отвечал с почтением, подобающим отцу и императору; он скромно говорил о себе. Его внешний вид и одежда не изменились; он казался человеком, обладающим скорее способностью, чем желанием стать императором. Затем обсуждался вопрос о том, следует ли объявить о его усыновлении с трибуны, в сенате или в преторианском лагере. Было решено отправиться в лагерь, поскольку этот акт, как считалось, станет знаком чести перед солдатами, чью поддержку, завоеванную умелыми методами, нельзя было презирать, как бы низко ни было добиваться её подкупом и агитацией. Тем временем вокруг дворца собралась толпа, нетерпеливо ожидающая узнать великую тайну, а безуспешные попытки тех, кто хотел пресечь слухи, только усиливали их. [18] Quartum idus Ianuarias, foedum imbribus diem, tonitrua et fulgura et caelestes minae ultra solitum turbaverunt. observatum id antiquitus comitiis dirimendis non terruit Galbam quo minus in castra pergeret, contemptorem talium ut fortuitorum; seu quae fato manent, quamvis Significata, Non Vitantur. apud частый военный контионем императория краткое принятие в качестве примера для диви Августа и более милитари, quo vir virum legeret, pronuntiat. ac ne dissimulata seditio in maius crederetur, ultro adeverat quartam et duoetvicensimam legiones, paucis seditionis actoribus, non ultra verba ac voces errasse et brevi in officio fore. nec ullum orationi aut lenocinium addit aut pretium. tribuni tamen centurionesque et proximi militum grata Auditu ответчик: per ceteros maestitia ac Silentium, tamquam usurpatam etiam в темпе donativi necessitatem bello perdidissent. constat potuisse conciliari animos quantulacumque parci senis liberitate: nocuit antiquus rigor et nimia severitas, cui iam pares non sumus. 18. Десятое января, день проливного дождя, было омрачено громом, молниями и необычными угрозами с небес. В прежние времена известие об этих событиях сорвало бы выборы, но это не остановило Гальбу от поездки в лагерь преторианцев, ибо он презирал эти вещи как простую случайность; или же правда в том, что мы не можем избежать предопределенных суждений судьбы, какими бы знаками они ни являлись. Перед многочисленным собранием солдат, с краткостью, подобающей императору, он объявил, что следует примеру Писона, установленному обожествленным Августом, и военной традиции, согласно которой один человек выбирает другого. И чтобы предотвратить преувеличение масштабов восстания путем его сокрытия, он продолжил, сказав, что Четвертый и Двадцать второй легионы были введены в заблуждение несколькими мятежными лидерами, но их ошибки не вышли за рамки слов и криков, и вскоре они будут подвергнуты дисциплинарному взысканию. Он не добавил ни лести в адрес солдат, ни упоминания о каком-либо подарке. Однако трибуны, центурионы и солдаты, находившиеся ближе всего к нему, ответили удовлетворительно; но среди всех остальных солдат царило мрачное молчание, ибо они чувствовали, что из-за войны утратили право на дар, который был им достался даже в мирное время. Нет сомнений, что их преданность можно было бы завоевать малейшей щедростью со стороны этого скупого старика. Его погубила старомодная строгость и чрезмерная суровость — качества, которые мы больше не можем терпеть. [19] Inde apud senatum non comptior Galbae, non longior quam apud militem sermo: Pisonis comis oratio. et patrum благоприятствуют: multi voluntate, effusius qui noluerant, medii ac plurimi obvio obsequio, privatas spes agitantes sine publica cura. nec aliud sequenti Quadriduo, quod medium inter усыновление и caedem fuit, dictum a Pisone in publico factumve. crebrioribus in dies Germanicae defionis nuntiis et facili civitate ad accipienda credendaque omnia nova cum tristia sunt, censuerant patres mittendos ad Germanicum exercitum legatos. agitatum secreto num et Piso proficisceretur, maiore praetextu, illi auctoritatem senatus, hic dignationem Caesaris laturus. Placebat et Laconem praetorii praefectum simul mitti: это consilio intercessit. legati quoque (на выборах в сенат Galbae разрешено) foeda inconstantia nominati, excusati, substituti, ambitu remanendi aut eundi, ut quemque metus vel spes impulerat. 19 Речь Гальбы перед сенатом была столь же лаконичной и краткой, как и его обращение к солдатам. Писо говорил с достоинством, и сенаторы выразили свое одобрение. Многие сделали это из доброй воли, те, кто выступал против усыновления с большей эмоциональностью, и равнодушные — а их было больше всех — с готовностью к раболепию, ибо они питали свои личные надежды и не заботились о государстве. В течение четырех дней, прошедших между его усыновлением и убийством, Писо больше ничего не говорил и не делал на публике. С каждым днем поступали все более частые сообщения о восстании в Германии, и поскольку граждане были готовы принять и поверить во что угодно странное и плохое, сенат проголосовал за отправку делегации в армию в Германию. Велось тайное обсуждение вопроса о том, следует ли отправить и Писо, чтобы миссия выглядела более внушительной: другие члены несли бы с собой авторитет сената, а Писо — достоинство Цезаря. Они проголосовали за отправку также Лако, префекта преторианской когорты, но он наложил вето на их план. Сенат предоставил Гальбе право выбора членов. С позорной нерешительностью он называл имена людей, отпускал их, производил замены, когда они умоляли его остаться или уйти, в зависимости от своих страхов или надежд. [20] Proxima pecuniae cura; et cuncta scrutantibus iustissimum visum est inde repeti ubi inopiae causa Erat. bis et viciens miliens sesteritum donationibus Nero effuderat: Appellari Singulos iussit, decima parte liberitatis apud quemque eorum relicta. at illis vix decimae super portes erant, isdem erga Aliana sumptibus quibus sua prodegerant, cum rapacissimo cuique ac perditissimo non agri aut faenus sed sola Instrumenta vitiorum manerent. Exctioni triginta equites Romani praepositi, novum officii genus et ambitu ac numero onerosum: ubique Hasta et Sector, et inquieta urbs actionibus. ac tamen grande gaudium quod tam pauperes forent quibus donasset Nero quam quibus abstulisset. exauctorati per eos dies tribuni, e praetorio Antonius Taurus et Antonius Naso, ex Urbanis cohortibus Aemilius Pacensis, e vigilibus Iulius Fronto. nec remedium in ceteros fuit, sed metus initium, tamquam per artem et formidine Singuli pellerentur, omnibus подозреваемый. 20 Следующая проблема касалась финансов. После тщательного обдумывания показалось справедливее всего искать деньги в тех источниках, где коренилась нищета. Нерон растратил на подарки две тысячи двести миллионов сестерциев. Было решено созвать отдельных лиц и оставить каждому десятую часть пожертвований, сделанных Нероном. Но у фаворитов Нерона едва ли осталась десятая часть, поскольку они растратили деньги других на те же излишества, что и свои собственные; самые жадные и развращенные не имели ни земель, ни капитала, а только то, что могло бы послужить их порокам. Для сбора денег были назначены тридцать римских всадников. Это была новая должность, и она представляла собой бремя из-за количества и интриг ее членов. Повсюду устраивались аукционы и спекулянты, город был охвачен судебными тяжбами. И все же все радовались тому, что те, кто получил подарки от Нерона, окажутся такими же бедными, как и те, у кого он взял деньги. В эти же дни были уволены четыре трибуна: Антоний Тавр и Антоний Назон из преторианских когорт, Эмилий Паценсский из городских когорт, а также Юлий Фронтон из полиции. Это не помогло им в борьбе с остальными, но вызвало у них опасения: они считали, что отдельных лиц хитро и осторожно вытесняют с должностей одного за другим, потому что все они подозреваются. [21] Interea Othonem, cui compositis rebus nulla spes, omne in turbido consilium, multa simul extimulabant, luxuria etiam principi onerosa, inopia vix privato toleranda, in Galbam ira, in Pisonem invidia; fingebat et metum quo magis concupisceret: praegravem se Neroni fuisse, nec Lusitaniam rursus et alterius exilii Honorem ожидаемый. подозреваемый всегда незаметен, доминант, который приближается к месту назначения. nocuisse id sibi apud senem principem, magis nociturum apud iuvenem ingenio trucem et longo exilio efferatum: occidi Othonem posse. proinde agendum audendumque, dum Galbae auctoritas fluxa, Pisonis Nondum Coaluisset. opportunos magnis conatibus transitus rerum, nec cunctatione opus, ubi perniciosior sit quies quam temeritas. mortem omnibus ex natura aequalem oblivione apud postos vel gloria distingui; ac si nocentem невинный emque idem exitus maneat, acrioris viri esse Merito Perire. 21 Тем временем Отон, которому нечего было надеяться на мирное урегулирование и чьи намерения целиком зависели от беспорядков, руководствовался многими соображениями. Его расточительность была настолько велика, что обременяла бы императора, а бедность частного гражданина едва ли выдержала бы. Он гневался на Гальбу и завидовал Писо. Он также выдумывал страхи, чтобы придать своей жадности больший размах. Он говорил, что был грозным противником для Нерона и что больше не может рассчитывать на Лузитанию и честь второй ссылки; что тираны всегда подозревают и ненавидят человека, которого считают их преемником; это уже навредило ему в глазах престарелого императора и собиралось еще больше навредить ему в глазах молодого, жестокого по натуре и озлобленного длительной ссылкой. Отона можно было убить; поэтому он должен был быть смелым и действовать, пока власть Гальбы еще слаба, а Писо еще не утвердилась; Этот переходный период был благоприятен для великих начинаний, и человек не должен медлить, когда бездействие губительнее необдуманных действий. Смерть предопределена природой для всех одинаково; но она различается, принося либо забвение, либо славу в последующие века; и если один и тот же конец ожидает виновного и невиновного, то долг человека, обладающего исключительной силой, — заслужить свою смерть. [22] Non Erat Othonis mollis et corpori similis animus. et intimi libertorum servorumque, коррумпированный квам в частном доме, aulam Neronis et luxus, прелюбодеяние, matrimonia ceterasque regnorum libidines avido talium, si auderet, ut sua ostentantes, quiescenti ut Aliana exprorabant, Urgentibus etiam mathematicis, dum novos motus et clarum Othoni annum Observee Siderum Adfirmant, genus hominum potentibus infidum, sperantibus Fallax, quod in civitate nostra et vetabitur semper et retinebitur. multos secreta Poppaeae Mathematicos Pessimum Principal Matrimonii Instrumentum, habuerant: e quibus Птолемей Отони приходит в Испанию, cum superfuturum eum Neroni promisisset, postquam ex eventu fides, coniectura iam et слухи senium Galbae et iuventam Othonis computantium persuaserat for ut in imperium адскискеретур. sed Otho tamquam peritia et monitu fatorum praedicta accipiebat, купидин ingenii humani libentius obscura credendi. nec deerat Птолемей, iam et sceleris Instinctor, ad quod facillime ab eius modi voto Transitur. 22. Ум Отона не был женоподобен, как его тело. Его близкие вольноотпущенники и рабы, обладавшие большей свободой, чем принято в частных домах, постоянно выставляли перед его жадными глазами роскошный двор Нерона, его прелюбодеяния, многочисленные браки и другие царские пороки, выставляя их как свои собственные, если он только осмеливался их совершать, но насмехаясь над ним, называя их привилегией других, если он не действовал. Астрологи — племя людей, крайне ненадежных для сильных, лживых по отношению к амбициозным, племя, которое в нашем государстве всегда будет одновременно запрещено и сохранено, — также подстрекали его, заявляя, основываясь на своих наблюдениях за звездами, что происходят новые движения, и что этот год будет славным для Отона. Многие из этих астрологов, худшие из возможных инструментов для императорской супруги, разделяли тайные планы Поппеи, и один из них, Птолемей, который был с Отоном в Испании, пообещал ему, что он переживет Нерона. Завоевав доверие этим событием, он, используя собственные догадки и сплетни тех, кто сравнивал старость Гальбы с молодостью Отона, убедил Отона, что тот будет призван на императорский престол. Но Отон принял его пророчества как подлинные предупреждения судьбы, раскрытые мастерством Птолемея, ибо человеческая природа особенно склонна верить в таинственное. И Птолемей не преминул сделать свое дело; он уже подталкивал Отона даже к преступлению, к которому переход от подобных устремлений наиболее очевиден. [23] Sed sceleris cogitatio incertum an repens: studia militum iam Pridem spe Successionis aut paratu facinoris adfectaverat, in itinere, in agmine, instationibus vetustissimum quemque militum nomine vocans ac memoria Neroniani comitatus contubernalis appellando; alios agnoscere, quosdam requirere et pecunia aut gratia iuvare, inserendo saepius querelas et ambiguos de Galba sermones quaeque alia turbamenta vulgi. Labores itinerum, inopia commeatuum, duritia imperii atrocius accipiebantur, cum Campaniae lacus et Achaiae urbes classibus adire soliti Pyrenaeum et Alpes et immensa viarum spatia aegre sub Armis Eniterentur. 23 Однако неизвестно, пришла ли к Отону мысль о совершении преступления внезапно; он долгое время пытался завоевать популярность среди солдат, надеясь на преемственность власти или готовясь к какому-то смелому шагу. В походе, на смотре или в лагере он обращался ко всем старейшим солдатам по имени и, напоминая им, что они вместе служили Нерону, называл их сослуживцами. Других он узнавал, о некоторых спрашивал и помогал деньгами или влиянием; часто он отпускал слова жалобы и двусмысленные замечания в адрес Гальбы, а также делал другие вещи, которые могли бы смутить рядовых солдат. Ведь они серьезно жаловались на изнурительные походы, нехватку припасов и строгую дисциплину. Солдатам, которые привыкли добираться на кораблях до озер Кампании и городов Ахайи, было трудно подниматься в Пиренеи и Альпы под оружием и преодолевать бесконечные марши по горным дорогам. [24] Flagrantibus iam militum animis velut face addiderat Maevius Pudens, e proximis Tigellini. is mobilissimum quemque ingenio aut pecuniae indigum et in novas cupiditates praecipitem adliciendo eo paulatim Progressus est ut per speciem convivii, частное Galba apud Othonem epularetur, cohorti excubias Agenti viritim centenos nummos divretret; Quam velut publicam largitionem Otho secretioribus apud Singulos Praemiis Indebat, Adeo Animosus Corror ut Cocceio Proculo Speculatori, de parte finium cum vicino ambigenti, universum vicini agrum sua pecunia emptum dono dederit, per socordiam praefecti, quem nota pariter et occulta падение. 24 Когда умы солдат уже были накалены, Маевий Пуденс, один из ближайших друзей Тигеллина, подлил масла в огонь. Завоевав расположение всех, кто отличался беспокойным нравом или нуждался в деньгах и был полон решимости совершить революцию, он постепенно дошёл до того, что всякий раз, когда Гальба обедал в доме Отона, использовал обед как предлог для раздачи ста сестерциев каждому члену когорты, стоявшей на страже. Это был своего рода дар от государства, но Отон придал ему ещё большее значение, тайно раздавая подарки отдельным лицам; и он стал настолько дерзок в своих коррупционных действиях, что когда Коккей Прокул, один из телохранителей, поссорился со своим соседом из-за границ, Отон выкупил всю ферму соседа на свои собственные деньги и отдал её Прокулу. Это стало возможным благодаря недальновидности префекта Лако, который одинаково не различал как общеизвестные факты, так и тайные. [25] Sed tum e libertis Onomastum futuro sceleri praefecit, a quo Barbium Proculum tesserarium speculatorum et Veturium optionem eorundem perductos, postquam vario sermone callidos audacisque cognovit, pretio et promissis onerat, data pecunia ad pertemptandos plurium animos. Suscepere Duo Manipulares Imperium Populi Romani Transferendum et Transtulerunt. in conscientiam facinoris pauci adciti: suspensos ceterorum animos diversis artibus стимулятор, primores militum per beneficia Nymphidii ut подозреваемые, vulgus et ceteros ira et отчаянно dilati totiens donativi. erant quos memoria Neronis ac desiderium Prioris licentiae Accenderet: in commune omnes metu mutandae militiae terrebantur. 25 Затем Отон поручил одному из своих вольноотпущенников, Ономасту, осуществить задуманное им преступление. Завоевав расположение Барбия Прокула, офицера, отвечавшего за пароль телохранителей, и Ветурия, младшего офицера той же гвардии, и узнав из различных бесед, что они умны и смелы, он щедро одарил их наградами и обещаниями, а также дал им деньги, чтобы они подкупили лояльность большего числа людей. Таким образом, двое рядовых солдат взялись за передачу императорской власти, и они её передали. Немногие были допущены к участию в заговоре. Различными способами они играли на тревогах остальных — на солдат более высокого ранга, обращаясь с ними так, будто они подозреваются из-за оказанных им Нимфидием услуг, и на массу рядовых солдат, разжигая их гнев и разочарование по поводу того, что пожертвование так часто откладывалось. Некоторые были воодушевлены воспоминаниями о Нероне и тоской по прежней свободе, но всех их объединял один общий страх: возможно, изменение условий службы. [26] Infecit ea tabes legionum quoque et auxiliorum motas iam mentis, postquam vulgatum Erat labare Germanici exercitus fidem. adeoque parata apud malos seditio, etiam apud integros dissimulatio fuit, ut postero iduum die redeuntem a cena Othonem rapturi fuerint, ni incerta noctis et tota urbe sparsa militum castra nec facilem inter temulentos consensum timuissent, non rei publicae cura, quam foedare principis sui сангвиник собри парабант, не в тени, но quisque Pannonici vel Germanici exercitus militibus oblatus esset, ignorantibus plerisque, pro Othone destinaretur. multa erumpentis seditionis indicia per conscios oppressa: quaedam apud Galbae auris praefectus Laco elusit, ignarus militarium animorum consiliique quamvis egregii, quod non ipse adferret, inimicus et adversus peritos pervicax. 26 Эта зараза затронула также верность легионов и вспомогательных войск, которые и без того были встревожены, поскольку стало общеизвестно, что армия в Германии недовольна. Недоброжелатели были настолько готовы к восстанию, а верные — закрывать глаза на злодеяния, что четырнадцатого января они задумали похитить Отона, когда он возвращался с обеда, и сделали бы это, если бы их не остановила неопределенность ночи, рассеяние солдат по всему городу и трудности совместных действий, когда люди пьяны. Они не были обеспокоены состоянием государства, ибо в здравом уме готовились осквернить его кровью своего императора; но они боялись, что в темноте любой человек, попавший на пути солдат из Паннонии или Германии, может быть объявлен Отоном, поскольку большинство его не знало. Было много признаков начала восстания, но они были подавлены заговорщиками. До Гальбы дошли некоторые слухи, но префект Лако отнесся к ним легкомысленно; он не был знаком с воинским духом и выступал против любого плана, каким бы прекрасным он ни был, если сам его не предлагал, и упорствовал против тех, кто знал лучше него. [27] Octavo decimo kalendas Februariasжертвенные про aede Apollinis Galbae haruspex Vmbricius tristia exta et Instantis insidias ac Domesticum Hostem Praedicit, audiente Othone (nam proximus adstiterat) idque ut laetum e contrario et suis cogitationibus prosperum интерпретанте. nec multo post libertus Onomastus nuntiat ожидание eum ab Architecto et Redemptoribus, Quae Significatio Coeuntium iam Militum et Paratae Coniurationis Convenerat. Отон, causam digressus requirentibus, cum emi sibi praedia vetusstate подозреваемый eoque prius exploranda finxisset, innixus liberto per Tiberianam domum in Velabrum, inde ad miliarium aureum sub aedem Saturni pergit. ibi tres et viginti speculatores consalutatum Emperorem ac paucitate salutantium trepidum et Sellae festinanter impositum strictis mucronibus rapiunt; totidem Ferme milites in itinere adgregantur, alii conscientia, plerique miraculo, pars clamore et Gladiis, pars Silentio, animum ex eventu sumpturi. 27. Пятнадцатого января, когда Гальба приносил жертву перед храмом Аполлона, провидец Умбриций предсказал, что знамения неблагоприятны, что заговор неминуем и что враг находится в его доме. Отон услышал это, ибо стоял рядом с Гальбой, и истолковал это наоборот как благоприятное для себя и предвещающее хорошие результаты для его целей. Вскоре его вольноотпущенник Ономас сообщил ему, что его архитектор и подрядчики ждут его, поскольку это было воспринято как знак того, что солдаты уже собираются и что заговор созрел. Когда некоторые спросили Отона, почему он уходит, он объяснил это тем, что покупает недвижимость, в ценности которой он сомневается из-за ее возраста, и поэтому хочет сначала осмотреть ее. Взяв за руку своего вольноотпущенника, он прошел через дворец Тиберия к Велабруму, а затем к золотому мельничному камню рядом с храмом Сатурна. Там двадцать три телохранителя приветствовали его как императора; Когда он испугался, потому что его встретило так мало людей, его быстро посадили в кресло и, обнажив мечи, поспешно увели. Примерно такое же количество солдат присоединилось к ним по пути: одни — из-за знания, другие — из-за удивления, часть — с криками и обнаженными мечами, часть — молча, готовые ориентироваться на результат. [28] Stationem in castris agebat Iulius Martialis tribunus. является Magnitudine subiti sceleris, коррупцией latius castra et, si contra ridet, exitium metuens, praebuit plerisque подозреваемым conscientiae; anteposuere ceteri quoque tribuni centurionesque praesentia dubiis et честный, isque habitus animorum fuit ut pessimum facinus auderent pauci, plures vellent, omnes paterentur. 28. Юлий Марциал, трибун, был дежурным офицером в лагере. Испуганный масштабом внезапно совершенного преступления, не зная о степени нелояльности лагеря и опасаясь смерти в случае сопротивления, он заставил большинство заподозрить его в соучастии. Все остальные трибуны и центурионы также предпочли нынешнюю безопасность сомнительному, но честному пути. Таково было их отношение к преступлению, что немногие осмеливались на него, многие желали его совершения, а все соглашались. [29] Ignarus interim Galba et Saris Intentus Fatigabat Alieni IAM Imperii Deos, cum Adfertur слухи рапи в castra incertum quem senatorem, mox Othonem esse qui raperetur, simul ex tota urbe, ut quisque obvius fuerat, alii formidine augentes, quidam minora vero, ne tum quidem obliti адулятив. igitur Consultibus placuit pertemptari animum cohortis, quae in Palatio Stationem Agebat, не относящийся к ipsum Galbam, cuius integra auctoritas maioribus remediis servabatur. Piso pro gradibus domus vocatos in hunc modum adlocutus est: «sextus dies agitur, commilitones, ex quo ignarus futuri, et sive optandum hoc nomen sive timendum Erat, Caesar adcitus sum. quo domus nostrae aut rei publicae fato in Vestra Manu positum est, non quia meo nomine tristiorem casum paveam, ut qui adversas res expertus cum maxime discam ne secundas quidem minus Discriminis habere: patris et senatus et ipsius imperii vicem doleo, si nobis aut perire hodie necesse est aut, quod aeque apud bonos miserum est, occidere solacium proximi motus habebamus. incruentam urbem et res sine discordia translatas: provisum Accepte videbatur ut ne post Galbam quidem bello locus esset». 29 Тем временем Гальба пребывал в неведении. Задумчиво совершая жертвоприношения, он доносил до богов империи, которая уже принадлежала другой, когда ему дошли сведения, что в лагерь спешно направляют какого-то сенатора. Впоследствии распространился слух, что это был Отон; и в то же время люди хлынули со всего города — некоторые, случайно оказавшиеся на пути процессии, преувеличивали факты, внушая ужас, другие же относились к ним легкомысленно, не забывая даже тогда льстить. По совещанию было решено проверить нрав когорты, охранявшей дворец, но не через самого Гальбу, чья власть была сохранена для более серьезных мер. Писо, стоя на ступенях дворца, созвал солдат и произнес следующие слова: «Прошло уже пять дней, мои товарищи, с тех пор, как, не зная будущего, я был усыновлен в качестве Цезаря, не зная, желанно ли это имя или внушает страх. Судьба нашего дома и государства зависит от вас. Я говорю это не потому, что боюсь несчастья ради себя, ибо я познал невзгоды, и сейчас я понимаю, что процветание приносит не меньшую опасность. Но я скорблю о судьбе моего отца, сената и самой империи, если нам придется сегодня самим погибнуть или убить других — поступок, который приносит равную скорбь и добрым людям. Во время последнего восстания нас утешало то, что город остался незапятнанным кровью, а правительство было передано без разногласий: усыновление, казалось, предотвратило любую возможность войны даже после смерти Гальбы». [30] «Нихил адрогабо михи благородство аут скромности; neque enim relatu virtutum in comparatione Othonis opus est. vitia, quibus solis gloriatur, Evertere Imperium, etiam cum amicum Emperoris Ageret. luxuria specie liberitatis imponit: perdere iste sciet, donare nesciet. stupra nunc et comissationes et feminarum coetus volvit animo: haec principatus praemia putat, quorum libido ac voluptas penes ipsum sit, Rubor ac dedecus penes omnis; артибусное упражнение. Гальбам консенсус Generis Humani, меня Galba согласия vobis Caesarem dixit. Si res publica et senatus et populus vacua nomina sunt, вестра, коммилитоны, проценты не императорем пессими фасиант. Legionum seditio adversus duces suos Audita est aliquando: вестра fides famaque inlaesa ad hunc diem mansit. et Nero quoque vos destituit, non vos Neronem. minus triginta transfugae et Desertores, quos centurionem aut tribunum sibi eligentis nemo хорек, imperium adsignabunt? признанный пример и спокойная коммуна преступного мира? transcet haec licentia in provincias, et ad nos scelerum exitus, bellorum ad vos pertinebunt. не включаемый в категорию est plus quod pro caede principis quam quod невиновный datur, sed proinde a nobis donativum ob fidem quam ab aliis pro facinore Accipietis». 30 «Я не претендую на высокое происхождение или высокий характер, и мне нет нужды перечислять добродетели, когда речь идёт об Отоне. Его недостатки, которые являются единственным, чем он гордится, подрывали империю ещё тогда, когда он притворялся другом императора. Заслуживал ли он трон своим поведением и походкой или своей женственной одеждой? Обмануты те, кто обманут расточительностью под видом щедрости. Он будет уметь губить, но не будет уметь давать. Прелюбодеяния, пиршества и женские собрания наполняют его мысли: всё это он считает прерогативой императорской власти. Похоть и наслаждение ими будут принадлежать ему, позор и бесчестие от них лягут на каждого римлянина; ибо императорская власть, полученная нечестным путём, никогда не использовалась честно. Согласие всего человечества сделало Гальбу Цезарем, и Гальба сделал меня таковым с вашего согласия. Если государство, Сенат и народ — всего лишь пустые имена, то вас, товарищи, волнует, чтобы император не был назначен Худшие граждане. Иногда слышны разговоры о восстаниях легионов против своих генералов; ваша верность и доброе имя остаются незапятнанными до наших дней. Вас тоже предал Нерон, а не вы, Нерон. Неужели менее тридцати отступников и дезертеров, людей, которым никто не позволил бы выбрать центуриона или трибуна, возьмут на себя управление империей? Допустите ли вы такой прецедент и своим бездействием сделаете их преступление своим? Такая вседозволенность распространится на провинции, и последствия их преступлений лягут на нас, а последующие войны — на вас. Награда, данная убийцам за убийство императора, не будет больше той, которая будет вручена тем, кто воздержится от преступления; более того, вы получите от нас не меньший дар за верность, чем от других за измену». [31] Dilapsis speculatoribus cetera cohors non aspernata contionantem, ut turbidis rebus Evenit, forte magis et nullo adhuc consilio rapit Signa [quam], quod postea Creditum est, insidiis et Simulatione. Missus et Celsus Marius adlectos Illyrici exercitus, Vipsania in porticu tenentis; praeceptum Amullio Sereno et Domitio Sabino primipilaribus, ut Germanicos milites e Libertatis atrio Accerserent. legioni classicae diffidebatur, infestae ob caedem commilitonum, quos primo statim introitu trucidaverat Гальба. pergunt etiam in castra praetorianorum tribuni Цетрия Севера, Субрия Декстера, Помпея Лонгина, si incipiens adhuc et necdum Adulta seditio melioribus consiliis flecteretur. tribunorum Subrium et Cetrium adorti milites minis, Longinum manibus coercent exarmantque, quia non ordine militiae, sed e Galbae amicis, fidus principi suo et desciscentibus подозреваемого времени. legio classica nihil cunctata praetorianis adiungitur; Illyrici exercitus electi Celsum infestis pilis proturbant. Germanica vexilla diu nutavere, инвалиды adhuc corporibus et placatis animis, quod eos a Nerone Alexandriam praemissos atque inde rursus longa Navigatione aegros impensiore cura Galba refovebat. 31 Члены телохранителей незаметно удалились, но остальная часть когорты не отказалась выслушать его речь и, как это часто бывает во времена волнений, беспорядочно, без какого-либо плана, схватили свои знамена, а не, как впоследствии полагали, чтобы скрыть свое предательство. Цельс Марий был послан к отборным войскам из Иллирии, расположившимся лагерем в Випсанской колоннаде; Амуллий Серен и Домиций Сабин, центурионы первого ранга, получили приказ вызвать германские войска из Зала Свободы. Легиону морских пехотинцев не доверяли, поскольку они все еще были враждебно настроены к Гальбе, так как он немедленно перебил их товарищей, как только вошел в город. Трибуны, Цетрия Севера, Субрия Декстера и Помпея Лонгина, даже проникли в лагерь преторианцев, чтобы убедиться, что мятеж еще не начался и не достиг критической точки, чтобы предотвратить его с помощью более мудрых советов. Субрий и Цетрия, солдаты, атаковали и угрожали, Лонгина они силой обезвредили и разоружили; это действие было вызвано его верностью императору, которая объяснялась не его военным положением, а дружбой с Гальбой; поэтому мятежники относились к нему с большим подозрением. Легион морских пехотинцев без колебаний присоединился к преторианцам. Отборные войска из Иллирии отбросили Цельса острием своих копий. Германские отряды долго колебались; Они все еще были физически слабы и благосклонно относились к Гальбе, поскольку Нерон отправил их обратно в Александрию, а затем, когда они вернулись, заболев после долгого путешествия, Гальба приложил большие усилия, чтобы позаботиться о них. [32] Vniversa iam plebs Palatium implebat, mixtis servitiis et dissono clamore caedem Othonis et coniuratorum exitium poscentium ut si in circo aut theatro ludicrum aliquod postularent: neque illis iudicium aut veritas, quippe eodem die diversa pari certamine postulaturis, sed tradito more quemcumque principem adulandi licentia adclamationum et studiis inanibus. Временный Galbam duae sendentiae distinebat: Titus Vinius manendum внутри дома, opponenda servitia,firmandos aditus, non eundum ad iratos censebat: Daret Malorum paenitentiae, Daret bonorum consensui spatium: scelera impetu, bona consilia mora valescere, denique eundi ultro, siatio sit, eandem mox facultatem, regressum, si paeniteat, inaliena potestate. 32 Вся масса народа, включая рабов, заполнила дворец. Раздавались нестройные крики, требующие смерти Отона и казни заговорщиков, словно народ требовал какого-то представления в цирке или театре; в их требованиях не было ни смысла, ни честности, ибо в этот же день они с таким же энтузиазмом требовали бы обратного; но они действовали согласно традиционному обычаю льстить императору, кем бы он ни был, с пышными приветствиями и бессмысленным рвением. Тем временем Гальба разрывался между двумя предложениями; Тит Виний настаивал на необходимости оставаться во дворце, вооружив рабов для обороны, заблокировав входы и не идти к разъяренным войскам. Пусть Гальба, сказал он, даст время нелояльным отразить нападение, а верным прийти к общему соглашению; преступления укрепятся благодаря импульсивным действиям, мудрые советы — благодаря задержке; И, в конце концов, у него позже будет такая же возможность пойти по собственной инициативе, если это покажется разумным, но если он пойдет сейчас и пожалеет об этом, его возвращение будет зависеть от других. [33] Festinandum ceteris videbatur antequam cresceret valida adhuc coniuratio paucorum: trepidaturum etiam Othonem, qui futim digressus, ad ignaros inlatus, cunctatione nunc et segnitia terentium tempus imitari principem discat. неожиданный ut compositis castris forum invadat et prospectante Galba Capitolium adeat, dum egregius Emperor cum fortibus amicis ianua ac limine tenus domum cludit, obsidionem nimirum toleraturus. et praeclarum in servis auxilium si консенсус tantae multitudinis et, quae plurimum valet, prima indignatio elanguescat. proinde intuta quae indecora; vel si cadere necesse сидеть, то происходит различение: id Othoni invidiosius et ipsis честный. repugnantem huic cententiae Vinium Laco minaciter invasit, стимуляция Icelo privati odii pertinacia in publicum exitium. 33 Все остальные считали, что он должен действовать немедленно, прежде чем заговор, пока еще слабый и ограниченный немногими, наберет силу. Они заявляли, что Отон потеряет мужество. Он ускользнул тайком, явился людям, которые его не знали, и теперь, из-за нерешительности и бездействия тех, кто тратил время впустую, у него появилась возможность научиться играть роль императора. Нельзя было ждать, пока Отон уладит дела в лагере, вторгнется на форум и отправится в Капитолий на глазах у Гальбы, в то время как этот благороднейший император со своими доблестными друзьями запер свой дом и не переступил порог, будучи, несомненно, готовым выдержать осаду! Это была также блестящая поддержка, которую они найдут в рабах, если единство всего народа и его первое негодование, которое является самым сильным, утихнут! Поэтому бесчестным было это опасное решение; даже если им суждено пасть, они должны идти навстречу опасности; Это навлекло бы еще больше позора на Отона и опозорило бы их самих. Когда Виний выступил против этой точки зрения, Лако напал на него с угрозами, подстрекаемый Икелом, который упорствовал в своей личной вражде к Винию, что привело к разорению государства. [34] Nec diutius Galba cunctatus speciosiora suadentibus accessit. praemissus tamen in castra Piso, ut iuvenis magno nomine, недавние фавориты и инфенсус Тито Винио, seu quia Erat seu quia irati ita volebant: et facilius de odio Creditur. vixdum egresso Pisone occisum in castris Othonem vagus primum et incertus слух: mox, ut in magnis mendaciis, interfuisse se quidam et vidisse adfirmabant, credula fama inter gaudentis et incuriosos. multi arbitabantur compositum auctumque слухи mixtis iam Othonianis, qui ad evocandum Galbam laeta falso vulgaverint. 34 Гальба больше не медлил, а отдавал предпочтение тем, кто давал более убедительные советы. Однако первым в лагерь был отправлен Пизон, ибо он был молод, имел громкое имя и пользовался новой популярностью; он также был врагом Тита Виния; либо это было правдой, либо в гневе противники Виния хотели, чтобы это было так: а в ненависти верить гораздо легче. Пизон едва покинул дворец, как пришло сообщение, поначалу расплывчатое и неопределенное, о том, что Отон был убит в лагере. Вскоре, как это естественно в случае с ложью, имеющей большое значение, появились люди, которые заявили, что присутствовали и видели убийство. Между теми, кто радовался этой новости, и теми, кто был к ней равнодушен, этой истории поверили. Многие думали, что этот слух был выдуман и преувеличен сторонниками Отона, которые уже находились в толпе и распространяли эту приятную ложь, чтобы выманить Гальбу из его дворца. [35] Tum vero non populus tantum et imperita plebs in plausus et immodica studia sed equitum plerique ac senatorum, posito metu incauti, refractis Palatii foribus ruere intus ac se Galbae ostentare, praereptam sibi ultionem querentes, ignavissimus quisque et, ut res docuit, in periculo non ausurus, nimii verbis, linguae feroces; nemo scire et omnes adfirmare, donec inopia veri et consensu errantium victus sumpto thorace Galba inruenti turbae neque aetate neque corpore [re]sistens Sella levaretur. obvius in Palatio Iulius Atticus speculator, cruentumgladium ostentans, occisum a se Othonem exclamavit; et Galba «commilito», inquit, «quis iussit?» insigni animo ad coercendam militarem licentiam, minantibus intrepidus, adversus blandientis incorruptus. 35 Тогда, действительно, не только народ и невежественная толпа разразились аплодисментами и безудержным восторгом, но и многие рыцари и сенаторы. Они отбросили всякий страх и, став неосторожными, выломали двери дворца и ворвались внутрь, представ перед Гальбой и жалуясь, что их лишили мести. Все они были отъявленными трусами и, как показало событие, людьми, которые не проявили бы мужества во время опасности, но теперь были чрезвычайно дерзки в словах и дики в речи. Никто не знал; все утверждали. Наконец, побежденный отсутствием правды и распространенным заблуждением, Гальба надел нагрудник; затем, поскольку его лет и сил не хватило, чтобы противостоять набегающей толпе, его подняли на стул. Юлий Аттик, один из телохранителей, встретил его во дворце и, выставив свой окровавленный меч, закричал, что убил Отона. «Кто отдал тебе приказ, товарищ?» сказал Гальба; ибо Гальба проявил удивительную настойчивость в пресечении распущенности со стороны солдат; перед угрозами он оставался неустрашимым и неподкупным в отношении лести. [36] Haud dubiae iam in castris omnium mentes tantusque ardor ut non contenti agmine et corporibus in submitu, in quo paulo ante aurea Galbae statua fuerat, medium inter Signa Othonem vexilliscircdarent. nec tribunis aut centurionibus adeundi locus: gregarius миль кавери insuper praepositos iubebat. strepere cuncta clamoribus et tumultu et exhortatione mutua, not tamquam in populo ac plebe, variis segni adulatione vocibus, sed ut quemque adfluentium militum aspexant, prensare manibus, complecti Armis, conlocare iuxta, praeire сакраментум, modo Emperorem militibus, modo milites Imperatori commendare, nec deerat Othon protendens manus adorare vulgum, iacere oscula et omnia serviliter pro dominatione. Postquam Universa Classicorum Legio Sacramentum Eius Accepit, Fidens Viribus, et quos Adhuc Singulos Extimulaverat, Accendendos in Commune Ratus Pro Vallo Castorum Ita Coepit. 36. Больше не оставалось никаких сомнений в чувствах всех солдат в лагере. Их энтузиазм был настолько велик, что они не удовлетворились тем, что несли Отона на плечах, продвигаясь вперед, а поставили его на платформу, где незадолго до этого стояла позолоченная статуя Гальбы, и окружили его знаменами и флагами. Ни трибуну, ни центуриону не разрешалось приближаться к нему: рядовые солдаты постоянно кричали, что им следует остерегаться своих командиров прежде всего. Царила полная неразбериха, крики, шум и взаимные увещевания — не такие, какие можно увидеть на собрании народа, когда раздаются различные возгласы и неискренняя лесть, а они хватали каждого, кого видели приближающимся к ним, обнимали их, ставили рядом, повторяли клятву верности, то предлагая императора солдатам, то солдаты императору. Отон не подвел в своем деле: он протянул руки и почтил рядовых солдат, посылал им поцелуи и всячески изображал из себя раба, чтобы занять место господина. После того как весь легион морских пехотинцев поклялся ему в верности, воодушевленный его силой и думая, что теперь он должен объединить в единое целое тех, кого до сих пор подстрекал как отдельных личностей, он начал говорить со стены лагеря следующим образом: [37] «Quis ad vosprocesserim commilitones, dicere non possum, quia nec privatum me vocare sustineo Princeps a vobis nominatus, nec principem alio imperante. Vestrum quoque nomen in incerto erit Donec Dubitabitur Imperialem Populi Romani in Castris An Hostem Habeatis. Auditisne ut Poena Mea et Supplicium Vestrum Simul Postulentur? Гальбе Викториам, cum in oculis urbis decimari deditos iuberet, quos deprecantis in fidem acceperat. его auspiciis urbem ingressus, quam gloriam ad principatum attulit nisi occisi Obultronii Sabini et Cornelii Marcelli в Испании, Betui Cilonis в Галлии, Fontei Capitonis в Германии, Clodii Macri в Африке, Cingoniii в via, Turpiliani в urbe, Nymphidii в castris? Quae usquam provincia, quae castra sunt nisi cruenta et maculata aut, ut ipse praedicat, emendata et Correcta? nam quae alii scelera, hic remedia vocat, dum falsis nominibus severitatem pro saevitia, parsimoniam pro avaritia, supplicia et contumelias Vestra Disciplinam Appellat. septem a Neronis Fine menses sunt, et iam plus rapuit Icelus quam quod Polycliti et Vatinii et Aegiali perdiderunt. незначительная аварития ac licentia Grassatus esset T. Vinius si ipse imperasset: nunc et subiectos nos habuit tamquam suos et vilis ut Alinos. una illa domus sufficit donativo quod vobis numquam datur et cotidie exprobratur». 37 «Товарищи, я не могу сказать, кто я, пришедший к вам, потому что я не могу называть себя частным гражданином после того, как вы провозгласили меня императором, и не могу называть себя императором, пока имперская власть принадлежит другому. Ваше имя также будет неопределенным, пока есть сомнения в том, есть ли в вашем лагере император или враг римского народа. Слышите, как люди требуют моей казни и вашего наказания одновременно? Совершенно ясно, что мы не можем ни умереть, ни быть в безопасности, кроме как вместе; и так милосерден Гальба, что, возможно, он уже дал обещания, подобающие человеку, который устроил резню тысяч невинных солдат, когда никто этого не требовал. Ужас охватывает меня всякий раз, когда я вспоминаю его роковое появление и единственную победу, которую он одержал, отдав приказ истребить сдавшихся на глазах у всего города; это были те самые люди, которых он принял под свою защиту в ответ на их просьбы. Таковы были условия, под которыми он вошел в город. Какую же славу он принес принципату, кроме убийства Обультрония?» Сабин и Корнелий Марцелл в Испании, Бетуус Кило в Галлии, Фонтей Капитон в Германии, Клодий Макер в Африке, Цингоний по пути в Рим, Турпилиан в городе, Нимфидий в лагере? Есть ли где-нибудь провинция, какой-нибудь лагерь, не запятнанный кровью и не оскверненный, или, как сказал бы Гальба, очищенный и дисциплинированный? Ибо то, что другие называют преступлениями, он называет «средствами», ложно называя жестокость «строгостью», алчность «бережливостью», а наказания и оскорбления, которые вы терпите, «дисциплиной». Прошло семь месяцев с тех пор, как Нерон погиб, а Ицел уже украл больше, чем растратили Поликлит, Ватиний и Эгиал. Тит Виний действовал бы с меньшей жадностью и беззаконием, если бы сам был императором; теперь же он держит нас под своей пятой, как своих рабов, и считает нас дешевыми, потому что мы принадлежим другому. Один только дом Гальбы равен пожертвованию, которое вам никогда не дают, а ежедневно бросают вам в зубы. [38] «Ac ne qua saltem в преемнике Galbae spes esset accersit ab exilio quem tristitia et avaritia sui simillimum iudicabat. vidistis, commilitones, notabili tempestate etiam deos infaustam усыновление аверсантис. idem senatus, idem populi Romani animus est: Vestra virtus ожидание, apud quos омне честный совет робур и sine quibus quamvis egregia невалидное сунт, нон ад болюм, нек ад перикулум воко: омниум милитум арма нобискум сунт, нек уна когорт, тогата защищать нунк Гальбам, сед детинет: cum vos aspexerit, cum Signum meum Accceperit, hoc solum erit certamen, quis mihi plurimum вменен. nullus cunctationis locus est in eo consilio quod non potest laudari nisi peractum». aperire deinde Armamentarium iussit, sine more et ordine militiae, ut praetorianus aut legionarius insignibus suis distingueretur: miscentur auxiliaribus galeis scutisque, nullo tribunorum centurionumve adhortante, sibi quisque dux et praecipuum; pessimorum incitamentum quod boni maerebant. 38 «Более того, чтобы лишить вас всякой надежды даже на его преемника, Гальба вызвал из ссылки человека, чья мрачность и жадность, по его мнению, больше всего походили на него самого. Товарищи, вы видели, как даже боги в результате бури выразили свое неодобрение этому злополучному избранию. Сенат, римский народ испытывают те же чувства: они ждут от вас смелых действий, ибо в вас вся сила для благородных замыслов, и без вас цели, какими бы благородными они ни были, бесполезны. Я призываю вас не к войне или опасности; все вооруженные силы на нашей стороне. И эта когорта в гражданской одежде сейчас не защищает Гальбу, а задерживает его; как только она увидит вас, как только примет мой девиз, единственное соперничество между вами будет заключаться в том, кто сможет больше всего меня заслужить. Нет времени на промедление в плане, который не достоин похвалы, пока не будет приведен в исполнение». Затем он приказал открыть оружейную. Солдаты немедленно схватили оружие, не обращая внимания на военные обычаи или звания, не желая отличать преторианцев или легионеров соответствующими знаками отличия; они носили шлемы и щиты вспомогательных войск без всяких различий; не было ни трибуна, ни центуриона, которые могли бы ими руководить; каждый руководил собой и подбадривал себя сам; и главным стимулом для этих негодяев было горе верных людей. [39] Iam exterritus Piso fremitu crebrescentis seditionis et vocibus in urbem usque resonantibus, egressum interim Galbam et foro adpropinquantem adsecutus Erat; Я Марий Цельс имел laeta rettulerat, cum alii in Palatium redire, alii Capitolium petere, plerique rostra occupanda censerent, plures tantum sendentiis aliorum contra dicerent, utque Evenit in consiliis infelicibus, Optima viderentur quorum tempus effugerat. agitasse Laco ignaro Galba de occidendo Tito Vinio dicitur, sive ut poena eius animos militum mulceret, seu conscium Othonis credebat, ad postremum vel odio. haesitationem attulit tempus ac locus, quia initio caedis orto difficilis modus; et turbavere consilium trepidi nuntii ac proximorum diffugia, languentibus omnium studiis qui primo alacres fidem atque animum ostentaverant. 39 Пизон, уже напуганный грохотом нарастающего восстания и криками, эхо которых достигло даже города, настиг Гальбу, который тем временем покинул дворец и приближался к форуму. Марий Цельс уже принес неутешительный доклад. После этого одни предложили Гальбе вернуться во дворец, другие — попытаться добраться до Капитолия, а многие настаивали на необходимости захвата ростры. Но большинство просто воспротивилось советам других; и, как это обычно бывает в случае таких неудачных предложений, те планы, для которых возможность уже упущена, теперь показались наилучшими. Говорят, что Лако, без царя Гальбы, подумывал убить Тита Виния, либо чтобы успокоить гнев солдат своим наказанием, либо потому что считал его посвященным в планы Отона, либо, наконец, просто потому что ненавидел его. Однако время и место заставили его колебаться, потому что, начав резню, трудно ее остановить; Более того, его план был сорван тревожными сообщениями и предательством ближайших сторонников, поскольку энтузиазм всех, кто поначалу стремился продемонстрировать свою преданность и верность, теперь ослабевал. [40] Agebatur huc illuc Galba vario turbae fluctuantis impulsu, completis undique basilicis ac templis, lugubri prospectu. neque populi aut plebis ulla vox, sed attoniti vultus et conversae ad omnia aures; нон тумультус, нон киес, квале великий метус и величае ирэ молчание est. Othoni tamen Armari plebem nuntiabatur; ire praecipitis et occupare pericula iubet. igitur milites Romani, quasi Vologaesum aut Pacorum avito Arsacidarum solio depulsuri ac нон императорем suum inermem et senem trucidare pergerent, disiecta plebe, proculcato senatu, truces Armis, Rapidi equis forum inrumpunt. nec illos Capitoliispectus et imminentium templorum religio et Priores et futuri principes terruere quo minus facerent scelus cuius ultor est quisquis Successit. 40 Гальба был взметнут из стороны в сторону различными движениями бушующей толпы; толпы повсюду заполняли общественные залы и храмы, созерцая это мрачное зрелище. Ни простые люди, ни толпа не произносили ни слова, но на их лицах читался ужас, и они прислушивались к каждому звуку; не было ни шума, ни тишины, но царила такая тишина, которая сопровождает великий страх и великий гнев. Однако Отон получил сообщение о том, что толпу вооружают; он приказал своим сторонникам действовать как можно быстрее и быть готовыми к опасности. И римские солдаты бросились вперед, словно собирались свергнуть Вологея или Пакора с родового трона Арсакидов, а не убивать собственного императора — старика, совершенно безоружного. Они оттеснили толпу, растоптали сенаторов; устрашая людей своим оружием, они ворвались на форум во весь галоп. Ни вид Капитолия, ни святость возвышающихся над ними храмов, ни мысли о императорах прошлого и будущего не могли удержать их от совершения преступления, за которое любой преемник императорской власти должен был бы наказать. [41] Viso comminus Armatorum agmine vexillarius comitatae Galbam cohortis (Atilium Vergilionem fuisse tradunt) dereptam Galbae Imaginem Solo adflixit: eo Signo Manifesta в Othonem omnium militum studia, Desertum fuga populi forum, destricta adversus dubitantis tela. iuxta Curtii lacum trepidatione Ferentium Galba proiectus e sella ac provolutus - это крайность eius vocem, но cuique odium aut admiratio fuit, varie prodidere. alii suppliciter interrogasse quid mali meruisset, paucos dies exolvendo donativo deprecatum: plures obtulise ultro percussoribus iugulum: agent ac ferirent, si ita [e] re publica videretur. non interfuit occidentium quid diceret. de percussore non satis constat: quidam Terentium evocatum, alii Laecanium; crebrior fama tradidit Camurium quintae decimae legionis militem impressogladio iugulum eius hausisse. ceteri crura brachiaque (nam pectus tegebatur) foede laniavere; pleraque vulnera feritate et saevitia trunco iam corpori adiecta. 41 Когда он увидел приближающиеся вооруженные силы, знаменосец когорты, сопровождавшей Гальбу — говорят, его звали Атилий Вергилий — сорвал портрет Гальбы со знамени и бросил его на землю. Этот знак дал понять всем солдатам, что они сочувствуют Отону; люди разбежались и покинули форум; если кто-то колебался, войска угрожали им оружием. Именно возле Лакуса Курция Гальба был сброшен со своего кресла и повален на землю его охваченными паникой погонщиками. Его последние слова приводятся по-разному, в зависимости от ненависти или восхищения отдельных лиц; одни говорят, что он умоляющим тоном спросил, какой вред он причинил, и попросил несколько дней, чтобы заплатить пожертвование; многие сообщают, что он добровольно подставил горло убийцам, велев им наносить удары быстро, если такие действия отвечают интересам государства. Его убийцам было все равно, что он сказал. О личности настоящего убийцы ничего достоверно не известно: одни говорят, что это был некий Теренций из резервных войск, другие — что его звали Леканий; более распространенная история гласит, что солдат Пятнадцатого легиона, по имени Камуриус, пронзил ему горло мечом. Остальные уродовали ему ноги и руки, поскольку его грудь была защищена, и в своей жестокой зверской расправе продолжали наносить многочисленные раны на его тело даже после того, как ему отрубили голову. [42] Titum inde Vinium invasere, de quo et ipso ambigitur consumpseritne vocem eius instans metus, an proclamaverit no esse ab Othone mandatum ut occideretur. quod seu finxit formidine seu conscientiam coniurationis исповедус есть, huc potius eius vita famaque inclinat, ut conscius sceleris fuerit cuius causa Erat. ante aedem divi Iulii iacuit primo ictu in poplitem, mox ab Iulio Caro legionario milite in utrumque latus transverberatus. 42 Затем они напали на Тита Виния. В его случае также возникает вопрос, лишил ли его страха скорой смерти дара речи или же он кричал, что Отон не отдавал приказа о его смерти. Возможно, он выдумал это заявление в страхе, или же таким образом признался в своем соучастии в заговоре; но его жизнь и репутация склоняют нас скорее к мысли, что он был посвящен в преступление, за которое сам был виновен. Он упал перед виском обожествленного Юлия при первом же ударе, который пришелся ему в заднюю часть колена; впоследствии легионер Юлий Кар пронзил его тело насквозь. [43] Insignem illa die virum Sempronium Densum aetas nostra vidit. центурио - это преторианская когорта, Гальба custodiae Pisonis additus, stricto pugione Comerens Armatis et scelus exprobrans ac modo manu modo voce vertendo in se percussores quamquam vulnerato Pisoni efugium dedit. Piso in aedem Vestae pervasit, исключая мизерикордия публичных услуг и contubernio eius abditus nonрелигиозное неc caerimoniis sed latebra inminens exitium Differentebat, cum advenere Missu Othonis nominatim in caedem eius ardentis Sulpicius Florus e Britannicis cohortibus, nuper a Galba civitate donatus, et Спекулянт Statius Murcus, quibus protractus Piso in foribus templi trucidatur. 43 В тот день наш век увидел благородного героя в лице Семпрония Денса. Он был центурионом преторианской когорты, которого Гальба назначил охранять Пизона; он выхватил кинжал, бросился навстречу вооруженным людям, упрекнул их за преступление и, привлекая внимание убийц к себе делом и словом, дал Пизону шанс сбежать, хотя и был ранен. Пизон бежал в храм Весты, где его принял благодаря состраданию одного из государственных рабов, который спрятал его в своей комнате. Именно укрытие, а не какие-либо сомнения относительно священного места или его обрядов, на время отсрочило надвигающуюся для него смерть; но вскоре, посланный Отоном, охваченным желанием смерти Пизона превыше всего, прибыл Сульпиций Флор из британских вспомогательных войск, недавно получивший гражданство от Гальбы, и Стаций Мурк из телохранителей; Они вытащили Писо наружу и убили его у дверей храма. [44] Nullam caedem Otho maiore laetitia excepisse, nullum caput tam insatiabilibus oculis perlustrasse dicitur, seu tum primum levata omni sollicitudine mens vacare gaudio coeperat, seu Recordatio maiestatis in Galba, amicitiae in Tito Vinio quamvis immitem animum Imagine tristi confuderat, Pisonis ut inimici et aemuli caede laetari ius fasque credebat. praefixa contis capita gestabantur intersigna cohortium iuxta aquilam legionis, certatim ostentantibus cruentas manus qui occiderant, qui interfuerant, qui vere qui false ut pulchrum et memorabile facinus iactabant. plures quam centum viginti libellos praemium exposcentium ob aliquam notabilem illa die Operam Vitellius postea invenit, omnisque conquiri et interfici iussit, non Honori Galbae, sed tradito principibus more munimentum ad praesens, in postum ultionem. 44. Согласно сообщениям, ни одно другое убийство не доставило Отону большей радости; ни на одну другую голову он не смотрел с таким ненасытным взором. Возможно, причина заключалась в том, что теперь его разум впервые освободился от тревоги и стал открыт для радости, или же в том, что в случае с Гальбой воспоминание о его измене, а в случае с Титом Винием — воспоминание о его дружбе, омрачало мрачными видениями даже его жестокий разум; но над убийством Пизона, своего врага и соперника, он счел законным и правильным радоваться. Головы жертв были выставлены на шестах среди знамен когорт рядом с орлом легиона, в то время как те, кто совершил убийства, те, кто присутствовал, и те, кто, правдиво или ложно, хвастался своим участием в том, что они считали великолепным и памятным деянием, соревновались в демонстрации своих окровавленных рук. Более ста двадцати прошений с требованием награды за какое-либо выдающееся деяние, совершенное в тот день, были впоследствии найдены Вителлием; Авторов этих документов он приказал выследить и убить без исключения, не потому что хотел почтить Гальбу, а потому что действовал в соответствии с традиционным обычаем императоров, обеспечив себе таким образом защиту на время и месть в будущем. [45] Alium crederes senatum, alium populum: ruere cuncti in castra, anteire proximos, certare cum praecurrentibus, increpare Galbam, laudare militum iudicium, exosculari Othonis manum; quantoque magis falsa erant quae fiebant, tanto plura facere. nec aspernabatur singulos Otho, avidum et minacem militum animum voce vultuque tempans. Мариум Цельс, назначенное консульство и Гальбае, usque in extremas res amicum fidumque, ad supplicium expostulabant, industriae eius невинная, quasi malis artibus infensi. caedis et praedarum initium et optimo cuique perniciem quaeri apparebat, sed Othoni nondum auctoritas inerat ad prohibendum scelus: iubere iam poterat. ita Simulatione irae vinciri iussum et maiores poenas daturum adfirmans praesenti exitio subtraxit. 45 Сенат и народ, казалось, совершенно изменились: все бросились в лагерь, стремясь обогнать следующих и догнать впереди; они обрушивались с критикой на Гальбу, восхваляли решение солдат, осыпали руку Отона поцелуями, причем чрезмерная жестокость их поступков была прямо пропорциональна их лжи. Отон не отвергал отдельных лиц, стремясь своими словами и взглядами сдержать пылкий и угрожающий нрав солдат. Они требовали наказания от Мария Цельса, избранного консула, который был верным другом Гальбы до самого конца; ибо они ненавидели его энергию и честный характер, как порочные качества. Было ясно, что они хотели начать убийства, грабежи и уничтожение каждого честного гражданина, но у Отона еще не было влияния, чтобы запретить преступления: однако он уже мог отдавать приказы. Поэтому, притворяясь разгневанным, он приказал арестовать Цельса и, объявив, что тот должен понести наказание, спас его от немедленной смерти. [46] Omnia deinde Arbitio Militum acta: Praetorii Praefectos sibi ipsi Legere, Plotium Firmum e manipularibus quondam, tum vigilibus praepositum et incolumi adhuc Galba partis Othonis secutum; adiungitur Licinius Proculus, intima familitate Othonis подозреваемый consilia eius fovisse. urbi Flavium Sabinum praefecere, iudicium Neronis secuti, sub quo andem curam obtinuerat, plerisque Vespasianum fratrem in eo respicientibus. flagitatum ut Vacationes praestari centurionibus solitae remitterentur; namque gregarius миль ut tributum annuum pendebat. quarta pars manipuli sparsa per commeatus aut in ipsis castris vaga, dum mercedem centurioni exolveret, neque modum oneris quisquam neque genus quaestus pensi habebat: per latrocinia et raptus aut servilibus Ministryiis militare otium redimebant. tum locupletissimus quisque Miles Labore Ac Saevitia Fatigari Donec Vacationem Emeret. ubi sumptibus исчерпаны socordia insuper elanguerat, inops pro locuplete et iners pro strenuo in manipulum redibat, ac rursus alius atque alius, eadem egestate ac licentia corrti, ad seditiones et discordias et ad extremum bella Civilia ruebant. Сед Отон не вульги largitione centurionum animos averteret, fiscum suum Vacationes annuas exoluturum promisit, rem haud dubie utilem et a bonis postea principibus увековечивают дисциплинарные фирмы. Laco praefectus, tamquam in insulam seponeretur, ab evocato, quem ad caedem eius Otho praemiserat, confossus; в Marcianum Icelum ut in libertum palam animadversum. 46 Отныне воля солдат была превыше всего. Преторианцы выбрали своих префектов: Плотия Фирма, некогда простого солдата, а позже начальника городской полиции и сторонника Отона ещё при жизни Гальбы; в качестве его соратника они назначили Лициния Прокула, чья близость к Отону заставляла людей подозревать, что он поддерживал его планы. В качестве префекта города они выбрали Флавия Сабина, следуя выбору Нерона, поскольку Сабин занимал ту же должность при Нероне, а многие, поступая таким образом, положили глаз на его брата Веспасиана. Войска также потребовали отменить выплаты, обычно производимые центурионам для обеспечения отпусков, поскольку они представляли собой ежегодный налог на простых солдат. Четверть каждой роты должна была находиться в отпуске или бездельничать в самом лагере, при условии, что солдаты платили центуриону его цену, и никого не волновало, как это бремя ложится на солдат и как они получают свои деньги; В действительности солдаты покупали себе отдых от военной службы посредством грабежа на больших дорогах, мелкого воровства и низкоквалифицированной работы. Более того, самых богатых солдат жестоко отправляли на самую изнурительную работу, пока они не покупали себе отдых. Затем, обедневшие и деморализованные бездельем, солдаты возвращались в свою роту бедными, а не состоятельными, и ленивыми, а не энергичными; так, разоренные один за другим одной и той же бедностью и отсутствием дисциплины, они были готовы поднять мятеж и раздор, и, наконец, вступить в гражданскую войну. Но Отон хотел избежать отчуждения центурионов щедростью по отношению к рядовым, и поэтому пообещал, что императорская казна будет оплачивать ежегодные отпуска — процедура, которая, несомненно, была полезна и которая впоследствии была установлена добрыми императорами как незыблемое правило службы. Префект Лако, который был якобы сослан на остров, был убит отставным солдатом, которого Отон послал убить его. Марциан Икел, будучи всего лишь вольноотпущенником, был публично казнен. [47] Exacto per scelera die novissimum malorum fuit laetitia. vocat сенатум претор городской, certant adulationibus ceteri magistratus, adcurrunt patres: decernitur Othoni tribunicia potestas et nomen Augusti et omnes principum Honores, adnitentibus cunctis abolere convicia ac probra, quae promisce iacta haesisse animo eius nemo sensit; опущенные правонарушения и дистулиссет бревитатэ империи в incerto fuit. Otho cruento adhuc foro per stragem iacentium in Capitolium atque inde in Palatium vectus concedi corpora sepulturae cremarique разрешает. Pisonem Verania uxor ac frater Scribonianus, Titum Vinium Crispina filia composuere, quaesitis redemptisque capitibus, quae venalia interfectores servaverant. 47 День был проведён в преступлениях, и худшим злом была радость, испытываемая по поводу этих преступлений. Сенат был созван городским претором; другие магистраты соревновались в лести; сенаторы поспешили на свои места и проголосовали за предоставление Отону трибунской власти, титула Августа и всех почестей, пожалованных другим императорам; ибо все изо всех сил старались стереть из памяти воспоминания о прежних оскорблениях и унижениях, и никто, к своему горю, не обнаружил, что эти случайные высказывания засели в памяти Отона; забыл ли он их или отложил свою месть, его правление было слишком коротким, чтобы это показать. Затем его пронесли сквозь груды тел сначала в Капитолий, а затем в Палатин; после этого он разрешил отдать тела на погребение и сожжение. Пизон был похоронен рядом со своей женой Веранией и братом Скрибонианом, а Тит Виний — рядом со своей дочерью Криспиной, после того как они обнаружили и выкупили их головы, которые убийцы хранили ради наживы. [48] Piso unum et tricensimum aetatis annum explebat, fama meliore quam fortuna. fratres eius Magnum Claudius, Crassum Nero interfecerant: ipse diu exul, Quadriduo Caesar,properata Accepte ad hoc tantum maiori fratri praelatus est ut Prior Occideretur. Тит Виний quinquaginta septem annos variis moribus egit. pater illi praetoria familia, maternus avus e proscriptis. prima militia infamis: legatum Calvisium Sabinum habuerat, cuius uxor mala cupidine visendi situm castrorum, per noctem militari habitu ingressa, cum vigilias et cetera militiae munia eadem lascivia temptasset, in ipsis principiis stuprum ausa, et criminis huius reus Titus Vinius споритьбатур. igitur iussu G. Caesaris oneratus catenis, moxmutate temporum dimissus, cursuhonum inoffenso legioni post praeturam praepositus probatusque servili deinceps probro respersus est tamquam scyphum aureum in convivio Claudii furatus, et Claudius postera die soli omnium Vinio fictilibus ministrari iussit. sed Виниус проконсула Галлиам Нарбоненсем суровый интеграк рексит; mox Galbae amicitia in abruptumtractus, audax, callidus, Promptus et, prout animum Intinisset, pravus aut industrius, eadem vi. testamentum Titi ViniiMagnitudine Opum Inritum, Pisonis Supremam voluntatem paupertas Firmavit. 48 Пизону было около тридцати первого года жизни; его репутация была лучше, чем его судьба. Его брат Магнус был казнен Клавдием, а брат Красс — Нероном. Сам он, долгое время находившийся в изгнании, был Цезарем всего четыре дня; единственное преимущество, которое он получил перед старшим братом благодаря поспешному усыновлению, заключалось в том, что его убили раньше него. Тит Виний прожил пятьдесят семь лет; его характер менялся в разные периоды. Его отец происходил из преторианской семьи, а дед по материнской линии — из числа запрещенных. Он опозорился на своей первой военной службе у легата Кальвизия Сабина, чья жена, движимая постыдным желанием увидеть лагерь, вошла в него ночью, переодевшись солдатом. После того как она с неизменной наглостью вмешивалась в дела охраны и других солдат, дежуривших на службе, она имела наглость совершить прелюбодеяние в штабе полководца. Тита Виния обвинили в соучастии в этом преступлении, и поэтому Калигула приказал надеть на него тяжелую цепь. Позже, когда времена изменились, его освободили; затем, без перерыва продвигаясь по службе, он был назначен командующим легионом после того, как был претором; и хотя он добился успеха на этом посту, позже он запятнал свою репутацию поступком, достойным раба: его обвинили в краже золотой чаши на обеде, устроенном Клавдием, так что на следующий день Клавдий приказал подавать блюда только Винию в глиняной посуде. Но, будучи проконсулом Нарбонской Галлии, Виний правил своей провинцией строго и честно. Позже, благодаря дружбе с Гальбой, он достиг опасных высот. Он был смелым, хитрым, эффективным, злым или добродетельным, в зависимости от своих склонностей в то время; но всегда проявлял одинаковую силу. Его огромное богатство сделало его завещание недействительным, но бедность Пизона обеспечила исполнение его последних желаний. [49] Galbae corpus diu ignoreum et licentia tenebrarum plurimis ludibriis vexatum dispensator Argius e Prioribus servis humili sepultura in privatis eius hortis contexit. caput per lixas Calonesque suffixum laceratumque ante Patrobii tumulum (libertus in Neronis punitus a Galba fuerat) postera demum die repertum et cremato iam corpori admixtum est. hunc exitum habuit Servius Galba, tribus et septuaginta annis quinque principes prospera fortuna emensus et Aliino Imperial felicior quam suo. vetus in familia nobilitas, magnae opes: ipsi medium ingenium, magis extra vitia quam cum virtutibus. famae nec incuriosus nec venditator; pecuniae Aliae Non Adpetens, Suae Parcus, Publicae Avarus; amicorum libertorumque, ubi in bonos incidisset, sine reprehensione patiens, si mali forent, usque ad culpam ignarus. sed claritas natalium et metus temporum obtentui, ut, quod signitia Erat, sapientia vocaretur. Dum vigebat aetas militari laude apud Germanas floruit. pro consule Africam умеренный, я старший citeriorem Hispaniam pari iustitia continuit, maior privato visus dum privatus fuit, et omnium consensu capax imperii nisi imperasset. 49 Тело Гальбы долгое время находилось в запущенном состоянии и подвергалось тысяче оскорблений под властью тьмы. Наконец, Аргий, его управляющий, один из его бывших рабов, скромно похоронил его в личном саду своего господина. Голова Гальбы, которая была насажена на шест и подвергалась издевательствам со стороны лагерников и слуг, была наконец найдена на следующий день перед гробницей Петробия — одного из вольноотпущенников Нерона, которого Гальба наказал, — и помещена к уже сожженному телу. Это был конец Сервия Гальбы. Он прожил семьдесят три года, при правлении пяти императоров, в достатке, и был счастливее под властью других, чем под своей собственной. Его семья принадлежала к древней знати и обладала огромным богатством. Сам Гальба обладал посредственным гением, скорее избегая недостатков, чем добродетелей. Он не был равнодушен к репутации и не стремился ею хвастаться. Он не был жаден до чужого имущества; Он был бережлив со своими, скуп на государственные нужды. Доброжелателен и снисходителен к друзьям и вольноотпущенникам, если находил их честными; если же они были нечестны, он был слеп до крайности. Но его высокое происхождение и ужас, внушавший времена, скрывали правду, так что мудрость называли истинным бездельем. Будучи физически крепким, он пользовался репутацией человека, посвятившего себя военной службе в немецких провинциях. В качестве проконсула он управлял Африкой умеренно, а когда уже был в преклонном возрасте, правил Испанией с той же честностью. Казалось, он слишком велик, чтобы оставаться подданным, пока оставался им, и все согласились бы, что он был равен императорской должности, даже если бы никогда её не занимал. [50] Trepidam urbem ac simul atrocitatem недавний склерис, simul veteres Othonis mores paventem novus insuper de Vitellio nuntius exterruit, ante caedem Galbae подавить ut tantum Superioris Germaniae exercitum descivisse crederetur. Тум дуос омниум смертный импудицития игнавиа люксурия детерримос велут ад пердендум империум фаталитер избранные нон сенатус модо и всадники, quis aliqua pars et cura rei publicae, sed vulgus quoque palam maerere. nec iam недавнее saevae pacis exampla sed repetita bellorum Civilium memoria captam totiens suis exercitibus urbem, Vasitatem Italiae, direptiones provinciarum, Pharsaliam Philippos et Perusiam ac Mutinam, nota publicarum cladium nomina, loquebantur. prope eversum orbem etiam cum de principatu inter bonos certaretur, sed mansisse G. Iulio, mansisse Caeare Augusto victore imperium; mansuram fuisse sub Pompeio Brutoque rem publicam: nunc pro Othone an pro Vitellio in templa ituros? utrasque impias preces, utraque detestanda vota inter duos, quorum bello solum id scires, deteriorem for qui vicisset. erant qui Vespasianum et Arma Orientis augurarentur, et ut potior utroque Vespasianus, ita bellum aliud atque alias cladis horrebant. et ambigua de Vespasiano Fama, solusque omnium ante se principum in melius mutatus est. В 50 году Рим был охвачен волнением и ужасом не только из-за недавнего возмутительного преступления, но и при мысли о прежнем характере Отона. Теперь же его ужасали новости о Вителлии, которые были засекречены еще до смерти Гальбы, так что горожане считали, что мятеж подняла лишь армия Верхней Германии. Мысль о том, что два человека, худшие в мире за свою бесстыдность, лень и расточительность, были, по-видимому, избраны судьбой для разорения империи, вызвала открытую скорбь не только у сенаторов и всадников, имевших долю и интересы в государстве, но и у простого народа. Они уже не говорили о недавних ужасах кровавого мира, а вспоминали гражданские войны и говорили о многочисленных захватах города римскими армиями, о разорении Италии, о разграблении провинций, о Фарсалии, Филиппах, Перузии и Мутине – названиях, печально известных своими бедствиями. Говорили, что мир был почти перевернут, даже когда принципат был трофеем честных людей; но империя сохранилась после победы Юлия Цезаря и после победы Августа; республика сохранилась бы, если бы Помпей и Брут одержали победу; но теперь — должны ли они идти в храмы молиться за Отона или Вителлия? Молитвы за кого-либо из них были бы нечестивыми, а обеты за кого-либо из них — отвратительными, когда в борьбе между ними единственное, в чем люди были уверены, это то, что победитель окажется худшим. Некоторые предчувствовали беду перед Веспасианом и армиями на Востоке, и хотя Веспасиан был лучшим человеком, чем Отон или Вителлий, они содрогались при мысли о новой войне и новой резне. Действительно, репутация Веспасиана была неопределенной; он, в отличие от всех своих предшественников, был единственным императором, который изменился к лучшему благодаря своему посту. [51] Nunc initia causasque motus Vitelliani expediam. caeso cum omnibus copyis Iulio Vindice Ferox Praeda Gloriaque Exercitus, ut Cui sine Labore ac periculo ditissimi belli victoria Evenisset, экспедиция и ацием, Praemia Quam stipendia Malebat. diu infructuosam et asperam militiam toleraverant ingenio loci caelique et severitate disciplinae, quam in paced inpacedem discordiae civium resolvunt, paratis utrimque коррупции и perfidia impunita. viri, Arma, equi ad usum et ad decus supererant. sed ante bellum centurias tantum suas turmasque noverant; exercitus finibus provinciarum discernebantur: tum adversus Vindicem Contractae Legiones, seque et Gallias Expertae, quaerere rursus Arma Novasque Discordias; necsocias, ut olim, sed hostis et victos vocabant. nec deerat pars Galliarum, quae Rhenum accolit, easdem partis secuta act tum acerrima instigatrix adversum Galbianos; hoc enim nomen fastidito Vindice indiderant. igitur Sequanis Aeduisque ac deinde, prout opulentia civitatibus Erat, infensi expugnationes urbium, populationes agrorum, raptus penatium hauserunt animo, super avaritiam et adrogantiam, praecipua validiorum vitia, contumacia Gallorum inritati, qui remissam sibi a Galba quartam tributorum partem et publice donatos в ignominiam exercitus iactabant. accessit callide vulgatum, temere Creditum, decimari legiones et Promtissimum quemque centurionum dimitti. unique atroces nuntii, sinistra ex urbe fama; infensa Lugdunensiscolonia et pertinaci pro Nerone fide fecunda слухибус; sed plurima ad fingendum credendumque materies в ipsis castris, odio metu et, ubi viris suas respexant, securitate. 51 Теперь я расскажу о происхождении и причинах восстания Вителлия. После того, как Юлий Виндекс был убит, и все его войска были с ним, армия, переполненная радостью от завоеванной добычи и славы, что было естественно, поскольку она одержала очень богатую победу без усилий и опасности, предпочла наступление и бой, чтобы получить награды, а не просто плату. Солдаты долгое время терпели бесполезную службу, которая была суровой из-за особенностей местности и климата, а также из-за строгой дисциплины. Но дисциплина, которая строга в мирное время, разрушается гражданскими распрями, ибо с обеих сторон есть люди, готовые к развращению, и предательство остается безнаказанным. У армии было в изобилии людей, оружия и лошадей для использования и для демонстрации, но до войны солдаты были знакомы только со своими сословиями и эскадронами, поскольку армии тогда были разделены границами провинций. Но к тому времени легионы были мобилизованы против Виндекса, так что они познакомились со своей силой и силой галльских провинций. Поэтому они снова искали войны и новых распрей; они больше не называли галлов «союзниками», как прежде, а «врагами» и «побежденными». В самом деле та часть галльских провинций, которая граничит с Рейном, не преминула присоединиться к этой партии и в это время наиболее энергично подстрекала солдат против «гальбанов», ибо они дали им это название из-за презрения к Виндексу. Соответственно, будучи враждебно настроены прежде всего к секванам и эдуанам, а затем и к другим государствам пропорционально их богатству, их души жаждали штурма городов, разорения полей и грабежа домов. Их раздражение было вызвано не только жадностью и высокомерием — недостатками, особенно свойственными сильным, — но и наглым духом галлов, которые, оскорбляя армию, хвастались тем, что Гальба отменил четверть их дани и наградил их как общины. Также распространился хитроумный слух, которому поспешно поверили, о том, что легионы истребляются, а самые активные центурионы увольняются. Со всех сторон поступали тревожные сообщения, а из Рима — тревожные известия; колония Лион была враждебна и, благодаря своей неизменной преданности Нерону, была полна слухов; но самый богатый материал для воображения и доверчивости находился внутри самого лагеря — в ненависти солдат, в их страхах, а также, когда они оценивали собственную силу, в их самоуверенности. [52] Sub ipsas Superioris Anni kalendas Decembris Aulus Vitellius Ingoreem Germaniam ingressus hiberna legionum cum cura adierat: redditi plerisque ordines, remissa ignominia, adlevatae notae; множественные амбиции, quaedam iudicio, в quibus sordis et avaritiam Fontei Capitonis adimendis adsignandisve militiae ordinibus integre mutaverat. nec consularis legati mensura sed in maius omnia accipiebantur. et [ut] Вителлий apud severos humilis, ita comitatem bonitatemque faventes vocabant, quod sine modo, sine iudicio donaret sua, largiretur Aliana; одновременно авидитате импеританди ipsa vitia pro virtutibus интерпретабантур. многократные упражнения в последних упражнениях, если они скромны, спокойны, ита мали и напряжены. sed profusa cupidine et insigni temeritate legati legionum Alienus Caecina et Fabius Valens; e quibus Valens infensus Galbae, tamquamDetectam a se Verginii cunctationem, oppressa Capitonis consilia ingrate tulisset, instigare Vitellium, ardorem militum ostentans: ipsum celebri ubique fama, nullam во Flacco Hordeonio moram; перед Британием, secutura Germanorum auxilia: Male fidas provincias, precarium seni Imperial et brevi Transiturum: Panderet modo sinum et venienti Fortunae Comereret. заслуга dubitasse Verginium equestri familia, ignoto patre, imparem si recepisset imperium, tutum si recusasset: Vitellio tris patris consulatus, censuram, colegium Caesaris et imponere iam Pridem Imperialis Dignationem et auferre privati securitatem. quatiebatur его segne ingenium ut concupisceret magis quam ut speraret. 52 Примерно первого декабря предыдущего года Авл Вителлий вошел в Нижнюю Германию и тщательно осмотрел зимние квартиры легионов. Многим войскам восстановили звания, сняли позор и аннулировали все клейма. Он многое делал в своих корыстных целях, но некоторые вещи совершал с рассудительностью; среди них – честная сдача, которую он совершил, отказавшись от подлости и жадности Фонтея Капитона, который отнимал или присваивал воинские звания. Действия Вителлия рассматривались не просто как поступки консульского легата, а без исключения считались более значительными; и хотя строгий Вителлий унижал себя, его сторонники называли это любезностью и добротой, когда он безгранично и безрассудно раздавал свою собственность и растрачивал то, что принадлежало другим; в то же время их жажда власти заставляла их превращать его недостатки в добродетели. В обеих армиях было много послушных и законопослушных, а также много беспринципных и энергичных. Но командующие легионами, Алиен Цецина и Фабий Валент, были людьми безграничной жадности и необычайной безрассудности. Валент был враждебно настроен к Гальбе, потому что тот неблагодарно отреагировал на его разоблачение колебаний Вергиния и на то, как тот сокрушил планы Капитона. Он начал подгонять Вителлия и указывать ему на рвение солдат, говоря, что тот пользуется большой славой повсюду, что Флакк Гордеоний не даст повода для промедления, что Британия присоединится к нему, а немецкие вспомогательные войска последуют за его знаменем; лояльность провинций он объявил слабой, правление старого императора — шатким и неминуемым; пусть он лишь распахнет объятия и поспешит навстречу приближающейся удаче. Он утверждал, что Вергиний колебался не без оснований, поскольку происходил из всаднической семьи, его отец был неизвестен, и он был бы неспособен занять этот пост, если бы получил императорскую власть, но был бы в безопасности, если бы отказался от нее; Но для Вителлия три консульских поста его отца и цензура, в которой Цезарь был его коллегой, давно уже обеспечили ему императорское достоинство и лишили его стабильности подданного. Эти аргументы скорее пробудили в его вялой натуре алчность, чем надежду. [53] At in Superiore Germania Caecina, Decorus iuventa, corpore ingens, animi immodicus, scito sermone, erecto incessu, studia militum inlexerat. hunc iuvenem Galba, quaestorem in Baetica impigre in partis suas transgressum, legioni praeposuit: mox comertum publicam pecuniam avertisse ut peculatorem flagitari iussit. Caecina aegre passus miscere cuncta et privata vulnera rei publicae malis operire statuit. nec deerant in exercitu semina discordiae, quod et bello adversus Vindicem universus adfuerat, nec nisi occiso Nerone translatus in Galbam atque in eo ipso сакраменто vexillis lesseris Germaniae praeventus erat. et Treviri ac Lingones, quasque alias civitates atrocibus edictis aut godno finium Galba perculerat, hibernis legionum propius miscentur: unde seditiosa коллоквиа и меж языческих коррумпированных миль; et в Verginium предпочитают Cuicumque alii profuturus. 53. Но в Верхней Германии Цецина, красивый молодой человек высокого роста и с безграничными амбициями, завоевал поддержку солдат своей остроумной речью и достойной осанкой. Гальба назначил этого юношу командующим легионом, поскольку, будучи квестором в Бетике, он без колебаний присоединился к партии Гальбы. Но позже, когда Гальба обнаружил, что тот растратил государственные деньги, он приказал привлечь его к ответственности за хищение. Цецина воспринял это тяжело и решил втянуть всё в это и скрыть свои личные раны среди государственных несчастий. И в армии не было недостатка в сеянцах раздора, потому что она принимала активное участие в войне против Виндекса и перешла на сторону Гальбы только после убийства Нерона, а затем некоторые отряды из Нижней Германии опередили её в принесении присяги на верность Гальбе. Тревиры, а также лингоны и другие государства, которые Гальба наказывал суровыми указами или лишением территорий, были тесно связаны с зимними квартирами легионов, в результате чего происходили мятежные собрания, солдаты деморализовались из-за смешения с гражданским населением, и привязанность, которую они, по-видимому, проявляли к Вергинию, была готова распространиться на кого угодно другого. [54] Miserat civitas Lingonum vetere instituto dona legionibus dextras, hospitii insigne. legati eorum in squalorem maestitiamque compositi per principia per contubernia modo suas iniurias, modo vicinarum civitatium praemia, et ubi pronis militum auribus accipiebantur, ipsius exercitus pericula et contumelias concentes concendebat animos. nec procul seditione aberant cum Hordeonius Flaccus abire legatos, utque occultior digressus esset, nocte castris excedere iubet. слухи об атроксе, adfirmantibus plerisque interfectos, ac ni sibi ipsi consulerent, for ut acerrimi militum et praesentia conquesti per tenebras et inscitiam ceterorum occiderentur. препятствование в ter se tacito foedere legiones, adciscitur auxiliorum миль, primo подозреваемый тамквам циркумдатис когортибус alisque импульс в легионах параретур, mox eadem acrius volvens, faciliore inter Malos consensu ad bellum quam in темп ad concordiam. 54. Община лингонов, согласно своему древнему обычаю, посылала в качестве подарков легионам сложенные правые руки — символ дружбы. Их посланники, приняв вид бедных и скорбящих, жаловались как в штабе, так и в столовых рядовых солдат то на несправедливость, то на награды, полученные соседними общинами, а когда солдаты были готовы выслушать, то на опасности и оскорбления, которым подвергалась сама армия, тем самым разжигая гнев войск. Фактически, они были близки к мятежу, когда Гордеоний Флакк приказал посланникам уйти и велел им покинуть лагерь ночью, чтобы их уход был менее заметен. Из этого возникло тревожное известие, поскольку многие утверждали, что посланники были убиты; и утверждалось, что если солдаты не позаботятся о себе, то самые энергичные из них и те, кто жаловался на нынешнее положение, будут казнены под покровом ночи без ведома своих товарищей. После этого легионы принесли тайную клятву; к ним присоединились вспомогательные солдаты. Сначала их подозревали в заговоре с целью нападения на легионы, поскольку их пехота и кавалерия окружили лагерь; но вскоре они проявили еще большее рвение в этом деле, ибо нечестивые охотнее замышляют войну, чем сохраняют мир в мирное время. [55] Inferioris tamen Germaniae legiones sollemni kalendarum Ianuariarum сакраменто про Galba adactae, multa cunctatione et raris primorum ordinum vocibus, ceteri quietio proximi cuiusque audaciam ожидаемые, insita Morlibus Natura, prope sequi quae piget inchoare. sed ipsis legionibus inerat diversitas animorum: primani quintanique turbidi adeo ut quidam saxa в Гальбе воображает iecerint: quinta decima ac sexta decima legiones nihil ultra fremitum et minas ausae initium erumpendi circspectabant. at in Superiore Exercitu Quarta Ac Duetvicensima Legiones, Isdem Hibernis Tendentes, ipso kalendarum Ianuariarum die dirumpunt, воображает Гальбе, Quarta Legio Promptius, Duetvicensima cunctanter, Mox Consensu. ac ne reverentiam imperii exuere viderentur, senatus populique Romani oblitterata iam nomina sacramento advocabant, nullo legatorum tribunorumve pro Galba nitente, quibusdam, ut in tumultu, notabilius turbantibus. non tamen quisquam in modum contionis aut Offeru locutus; neque enim Erat Adhuc Cui Imputaretur. 55. Тем не менее, легионы Нижней Германии 1 января принесли обычную присягу верности Гальбе, хотя и с большой неохотой, и лишь немногие в передовых рядах повторили её, в то время как остальные молча ждали, каждый полагаясь на храбрость своего соседа, поскольку человеческая природа такова, что с нетерпением следует тому, что не решается начать. Но в самих легионах царило разнообразие настроений. Первый и Пятый легионы были настолько мятежны, что некоторые забросали камнями изображения Гальбы. Пятнадцатый и Шестнадцатый легионы, не осмеливаясь сделать ничего хуже, чем ропот и угрозы, искали повод для бунта. В Верхней армии, однако, Четвертый и Двадцать второй легионы, зимовавшие в том же лагере, 1 января снесли изображения Гальбы: Четвертый легион с большей готовностью, Двадцать второй сначала с нерешительностью, но вскоре в полном согласии; И они призвали к клятве ныне забытые имена сената и римского народа, чтобы не показаться равнодушными к империи. Никто из легатов или трибунов не предпринял никаких усилий в защиту Гальбы; некоторые, как это обычно бывает во время беспорядков, демонстративно создавали проблемы. Однако никто не обратился к солдатам с официальной речью или с трибунала, ибо еще не было никого, к кому можно было бы обратиться за такой помощью. [56] Spectator flagitii Hordeonius Flaccus consularis legatus aderat, non compescere ruentis, non retinere dubios, non cohortari bonos ausus, sed segnis pavidus et socordia innocens. quattuor centuriones Duetvicensimae Legionis, Nonius Receptus, Donatius Valens, Romilius Marcellus, Calpurnius Repentinus, cum protegerent Galbae Imagines, impetu militum abrepti vinctique. nec cuiquam ultra fides aut memoria Prioris Sacramenti, sed quod in seditionibus Accidit, unde plures erant omnes fuere. Nocte quae kalendas Ianuarias secuta est incoloniam Agrippinensem aquilifer quartae legionis epulanti Vitellio nuntiat quartam et Duetvicensimam legiones proiectis Galbae imaginibus in senatus ac populi Romani verba iurasse. id Sacramentum inane visum: Occupari Nutantem Fortunam et Offerri Principem Placuit. Missi a Vitellio ad legiones legatosque qui descivisse a Galba Superiorem exercitum nuntiarent: proinde aut bellandum adversus desciscentis aut, si concordia et pax Placeat, faciendum Emperorem: et Minore Discrimine sumi principem quam quaeri. 56. Гордеоний Флакк, консульский легат, был свидетелем этой позорной сцены. Он не осмеливался остановить разъяренных, сдержать сомневающихся или даже увещевать верных, но он был медлителен в действиях, робок и невиновен лишь из-за своей лени. Четыре центуриона из 22-го легиона — Ноний Рецепт, Донатий Валент, Ромилий Марцелл, Кальпурний Репентин — были сметены натиском солдат, когда пытались защитить изображения Гальбы, и были закованы в цепи. Ни один из них не помнил о своей прежней клятве, но, как это бывает при мятежах, все присоединились к большинству. В ночь после первого января знаменосец Четвертого легиона прибыл в Кёльн и доложил Вителлию за столом, что Четвертый и Двадцать второй легионы свалили статуи Гальбы и принесли присягу на верность сенату и римскому народу. Такая присяга казалась бессмысленной; они решили воспользоваться моментом и предложить солдатам императора. Вителлий послал людей к легионам и легатам, чтобы объявить о мятеже Верхней армии против Гальбы: следовательно, они должны либо сражаться против мятежников, либо, если предпочитают гармонию и мир, должны взять императора. Он добавил, что принять императора менее опасно, чем искать его. [57] Proxima legionis primae hiberna erant et Promptissimus et legatis Фабий Валент. это die Postero Coloniam Agrippinensem cum equitibus legionis auxiliariorumque ingressus Emperorem Vitellium consalutavit. secutae ingenti certamine eiusdem provinciae legiones; et Superior exercitus, speciosis senatus populique Romani nominibus relictis, tertium nonas Ianuarias Vitellio accessit: scires illum Priore biduo non penes rem publicam fuisse. ardorem exercituum Agrippinenses, Treviri, Lingones aequabant, auxilia equos, Arma Pecuniam Offerentes, ut quisque corpore opibus ingenio validus. nec principes modocoloniarum aut castrorum, quibus praesentia ex affluenti et parta victoria magnae spes, sed manipuli quoque et gregarius mi viatica sua et balteos phalerasque, insignia Armum argento Decora, loco pecuniae tradebant, Instinctu et Impetu et avaritia. 57 Ближайшие зимние квартиры Первого легиона находились в Кёльне, и самым энергичным из командиров был Фабий Валент. На следующий день он вошел в Кёльн с всадниками легиона и вспомогательными войсками и приветствовал Вителлия как императора. Легионы той же провинции проявили наибольшее соперничество, следуя этому примеру; и Верхняя армия, отказавшись от лицемерных названий сената и римского народа, пришла к Вителлию третьего января, так что было легко понять, что в течение двух предыдущих дней она никогда не была верна государству. Жители Кёльна, тревиры, лингоны, проявили тот же энтузиазм, что и армия. Отдельные лица предлагали свои личные услуги, лошадей, оружие или деньги, в зависимости от физической силы, богатства или таланта, которыми каждый из них обладал. Не только вожди колоний и лагерей, обладавшие огромными богатствами и большими надеждами на победу, но и целые роты и рядовые солдаты, движимые волнением, энтузиазмом и жадностью, вносили собственные средства на карманные расходы, или вместо денег — пояса и набедренники, а также украшения для доспехов, отделанные серебром. [58] Igitur laudata militum alacritate Vitellius Ministryia principatus per libertos agi solita in equites Romanos disponit, Vacationes centurionibus ex fisco numerat, saevitiam militum plerosque ad poenam exposcentium saepius adprobat, raro Simulatione vinculorum frustratur. Помпей Propinquus procurator Belgicae statim interfectus; Iulium Burdonem Germanicae classis praefectum astu subtraxit. exarserat in eum iracundia exercitus tamquam Crimen ac mox insidias Fonteio Capitoni struxisset. grata Erat Memoria Capitonis, et apud saevientis occidere palam, ignoscere Non Nisi Falldo licebat: ita in custodia Habitus et post victoriam demum, stratis iam Militum odiis, dimissus est. Interim ut Piaculum Obicitur Centurio Crispinus. сангвиник Capitonis [se] cruentaverat eoque et postulantibus Manifestior et punienti vilior fuit. 58 Поэтому Вителлий похвалил боевой дух солдат и распределил среди римских всадников императорские должности, которые обычно занимали вольноотпущенники; он также из собственного кошелька оплатил отпуска центурионам. Он часто одобрял жестокость солдат, которые требовали отдать многих на наказание; в редких случаях он избегал наказания, заковывая обвиняемых в цепи. Помпей Пропинк, императорский агент в бельгийской Галлии, был немедленно казнен; Юлия Бурдо, командующего германским флотом, он спас хитрой уловкой. Гнев армии обрушился на Бурдо, потому что тот выдумал обвинение против Фонтея Капитона, а позже замышлял против него заговор. Солдаты помнили Капитона с благодарностью, и хотя Вителлий мог открыто убивать перед разгневанной толпой, он не мог помиловать иначе, как обманным путем. Таким образом, Бурдо держали под охраной и отпустили только после победы Вителлия, когда ненависть солдат к нему утихла. Тем временем центуриона Криспина сделали козлом отпущения. Кровь Капитона была на его руках, что сделало его более очевидной жертвой требований солдат и более дешевой жертвой в глазах палача. [59] Юлий деинде Цивилис перикуло освобожденный, препотенс интер Батавос, не супплисио эус эрокс род чужаков. et erant in civitate Lingonum Octo Batavorum cohortes, quartae decimae legionis auxilia, tum discordia temporum a legione digressae, prout inclinassent, grande momentum sociae aut adversae. Нониум, Донатий, Ромилиум, Кальпурниум центурионес, де кибус супра реттулимус, окциди иуссит, дамнатос фидеи криминин, грависсимо интер десцисцентис. accessere partibus Valerius Asiaticus, Belgicae provinciae legatus, quem mox Vitellius genericum adcivit, et Iunius Blaesus, Lugdunensis Galliae rector, cum Italica legione и ala Tauriana Lugduni tenentibus. nec в Raeticis copyiis mora quo minus statim adiungerentur: ne в Britannia quidem dubitatum. 59 Затем Юлий Цивилис был спасен от опасности. Он имел большое влияние на батавов, так что Вителлий не хотел отталкивать этот дикий народ, наказывая его. Более того, в стране лингонов находилось восемь когорт батавов, вспомогательных войск, принадлежавших к Четырнадцатому легиону, которые в то время, из-за возникших разногласий, вышли из легиона; и, как бы они ни поступили, эти восемь когорт имели бы большой вес как союзники или противники. Центурионов Нония, Донация, Ромилия и Кальпурния, о которых мы говорили выше, он приказал казнить, поскольку они были признаны виновными в неверности — самом тяжком обвинении среди повстанцев. Он также заручился поддержкой Валерия Азиатика, губернатора Бельгийской провинции, которого впоследствии сделал своим зятем; Аналогично поступил и Юний Блез, командовавший Лугдунской Галлией, вместе с Италийским легионом и Таврическим эскадроном конницы, дислоцированными в Лионе. Войска в Ретии немедленно присоединились к нему; и даже в Британии не было никаких колебаний. [60] Praeerat Trebellius Maximus, per avaritiam ac sordis contemptus exercitui invisusque. Accendebat odium eius Roscius Coelius legatus vicensimae legionis, olim discors, sed Causee Civilium Armum Atrocius Proruperant. Trebellius seditionem et confusum ordinem disciplinae Coelio, spoliatas et inopes legiones Coelius Trebellio obiectabat, cum interim foedis legatorum certaminibus скромный exercitus corrita eoque discordiae ventum ut auxiliarium quoque militum conviciis proturbatus et adgregantibus se Coelio cohortibus alisque Desertus Trebellius ad Vitellium perfugerit. quies provinciae quamquam remoto consulari mansit: rexere legati legionum, pares iure, Coelius audendo potentior. 60. Наместником Британии был Требеллий Максим, чья жадность и скупость сделали его презираемым и ненавидимым своими солдатами. Их враждебность к нему усилилась благодаря Росцию Целию, командующему Двадцатым легионом, который давно враждовал с ним; но теперь, в связи с гражданской войной, вражда между ними вылилась в большую ярость. Требеллий обвинил Целия в подстрекательстве к мятежу и разрушении дисциплины; Целий упрекнул Требеллия в разграблении легионов и обнищании их, в то время как дисциплина армии была подорвана этой позорной ссорой между командирами; и беспорядки достигли такой степени, что Требеллия открыто оскорбляли как вспомогательные солдаты, так и легионы, и, будучи покинутым вспомогательными пехотными и конными войсками, присоединившимися к Целию, он бежал к Вителлию. Провинция оставалась спокойной, хотя консульский наместник был смещен: контроль находился в руках командующих легионами, которые обладали равной властью; Но Коэлиус на самом деле обладал большей властью благодаря своей дерзости. [61] Adiuncto Britannico exercitu ingens viribus opibusque Vitellius duos duces, duo itinera bello destinavit: Фабий Валент adlicere vel, si abnuerent, Vastare Gallias et Cottianis Alpibus Italiam inrumpere, Caecina propioretransitu Poeninis iugis degredi iussus. Valenti loweris exercitus electi cum aquila quintae legionis et cohortibus alisque, данные ad Quadraginta Milia Armatorum; triginta milia Caecina e Superiore Germany ducebat, quorum robur legio unaetvicensima fuit. addita utrique Germanorum auxilia, et quibus Vitellius suas quoque copias supplevit, tota mole belli secuturus. 61 Теперь, когда армия в Британии присоединилась к его знамени, Вителлий, располагавший огромными силами и ресурсами, выбрал двух военачальников и две линии наступления для войны. Он приказал Фабию Валенту завоевать галльские провинции или, если они откажутся от его наступления, опустошить их, а затем прорваться в Италию через Коттийские Альпы. Цецина должен был спуститься по более близкому пути через Пеннинские горы. Валенту были предоставлены отборные солдаты из Нижней армии вместе с орлом Пятого легиона и вспомогательной пехотой и конницей; общая численность вооруженных сил составляла около 40 000 человек. Цецина взял из Верхней армии 30 000 человек; но его реальная сила заключалась в Двадцать первом легионе. Оба легиона, помимо этого, получили германских вспомогательных солдат, которыми Вителлий также укомплектовал свои силы, поскольку был готов следовать за ними со всей своей мощью. [62] Mira inter exercitum Emperoremque Diversitas: Instare Miles, Arma Poscere, Dum Galliae Trepident, Dum Hispaniae cunctentur: Non obstare hiemem neque ignavae pacis moras: вторжение в Италию, оккупирование городов; ничего в discordiis Civilibus festinatione Tutius, Ubi facto magis quam Consulto Opus Esset. torpebat Vitellius et fortunam principatus inerti luxu ac prodigis epulis praesumebat, medio diei temulentus et sagia gravis, cum tamen ardor et vis militum ultro ducis munia implebat, ut si adesset Emperor et strenuis vel ignavis spem metumve adderet. Instructi Intique Signum Profectionis Exposcunt. nomen Germanici Vitellio statim additum: Caesarem se appellari etiam victor prohibuit. laetum augurium Фабио Валенти тренируется, quem in bellum agebat, ipso profectionis die aquila leni meatu, prout agmen incederet, velut dux viae praevolavit, longumque per spatium is gaudentium militum clamor, ea quies interritae alitis fuit ut haud dubium magnae et prosperae rei omen акциперетур. 62 Между армией и полководцем наблюдался разительный контраст. Солдаты были полны энтузиазма; они требовали сражения, в то время как галльские провинции все еще были робкими, а испанцы колебались. «Ни зима, — заявляли они, — ни задержка, вызванная миром, который заключил бы только трус, не являются для нас препятствием. Мы должны вторгнуться в Италию, захватить Рим. В гражданской войне, где нужно действовать, а не спорить, нет ничего безопаснее спешки». Вителлий же был погряз в лени и уже наслаждался предвкушением своей императорской удачи, предаваясь праздной роскоши и расточительным обедам; к полудню он был пьян и объедался. Тем не менее, солдаты в своем рвении и энергии фактически выполняли обязанности полководца, так что они вселяли надежду в энергичных или страх в ленивых, точно так же, как если бы там лично присутствовал главнокомандующий. Они выстроились в строй и жаждали действий; они требовали сигнала к началу. Вителлию сразу же дали дополнительное имя Германик; Он запретил себе прозвище Цезарь даже после победы. Для Фабия Валента и армии, которую он вёл на войну, было счастливым предзнаменованием, что в тот самый день, когда они отправились в путь, орёл мягко пролетел перед наступающей армией, по-видимому, чтобы направлять их движение; и на протяжении долгого времени ликующие крики войск были настолько громкими, а спокойствие птицы настолько невозмутимым, что это было воспринято как несомненное предзнаменование великого и успешного исхода. [63] Et Treviros quidem utsocias securi adiere: Divoduri (Mediomatricorum id oppidum est) quamquam omni comitate кроме subitus pavor terruit, raptis repente Armis ad caedem innoxiae civitatis, non ob praedam aut spoliandi cupidine, sed fuore et rabie et causis incertis eoque difficilioribus remediis, donec precibus ducis mitigati ab excidio civitatis tempavere; caesa tamen ad quattuor milia hominum. этот террор Галлий вторгся ut venienti mox agmini universae civitates cum magistratibus et precibus, stratis per vias feminis puerisque: quaeque alia placamenta hostilis irae, non quidem in bello sed pro pace tendebantur. 63 Армия приблизилась к тревирам с чувством безопасности, которое они, естественно, испытывали среди союзников. Но в Диводуруме, городе медиоматриков, хотя и встреченном со всей учтивостью, армию внезапно охватила паника; солдаты поспешно схватили оружие, чтобы устроить резню невинных горожан, не ради добычи или грабежа, а под влиянием дикой ярости, причина которой была неясна, и поэтому найти выход было сложнее. В конце концов, однако, их успокоили призывы генерала, и они воздержались от полного уничтожения общины; тем не менее, было убито около 4000 человек, и такой ужас распространился по галльским провинциям, что позже, по мере продвижения армии, целые общины во главе со своими магистратами вышли навстречу ей с призывами, женщины и дети падали ниц вдоль дорог, а все остальное, что могло умиротворить гнев врага, предлагалось для обеспечения мира, хотя войны не было. [64] Nuntium de caede Galbae et imperio Othonis Fabius Valens in civitate Leucorum Acceptit. nec militum animus in gaudium aut formidine permotus: bellum volvebat. Gallis cunctatio exempta est: in Othonem ac Vitellium odium par, ex Vitellio et metus. proxima Lingonum civitas erat, fida partibus. доброкачественное, за исключением скромности certavere, sed brevis laetitia fuit cohortium intemperie, quas a legione quarta decima, ut super memoravimus, отступившие от занятий с Фабием Валентом adiunxerat. iurgia primum, mox rixa inter Batavos et legionarios, дум его aut illis studia militum adgregantur, prope in proelium exarsere, ni Valens animadversione paucorum oblitos iam Batavos imperii admonuisset. frustra adversus Aeduos quaesita belli causa: iussi pecuniam atque Arma deferre gratuitos insuper commeatus praebuere. quod Aedui formidine Lugdunenses gaudio fecere. sed legio Italica et ala Tauriana abductae: когорта duodevicensimam Lugduni, solitis sibi hibernis, relinqui placuit. Манлий Валент legatus Italicae legionis, quamquam bene de partibus заслуживает, nullo apud Vitellium Honore Fuit: secretis eum criminationibus infamaverat Fabius Ignarum et, quo incautior deciperetur, palam laudatum. 64 Фабий Валент услышал весть о смерти Гальбы и восшествии на престол Отона в Левском государстве. Солдаты не были ни объяты радостью, ни охвачены страхом; они думали только о войне. Галлы больше не колебались; хотя они одинаково ненавидели Отона и Вителлия, они также боялись Вителлия. Следующим государством было Лингоны, которые были верны своей партии. Там римские солдаты были тепло приняты и соревновались друг с другом в хорошем поведении. Однако радость по этому поводу была недолгой из-за насилия со стороны вспомогательной пехоты, которая, как мы уже говорили, отделилась от Четырнадцатого легиона и была включена Фабием Валентом в его войска. Сначала между батавами и легионерами возникла ссора, а затем — драка. В конце концов, когда солдаты встали на ту или иную сторону, они почти открыто вступили в бой, и, по сути, так бы и произошло, если бы Валент, наказав нескольких человек, не напомнил батавам об их забытой власти. Римские войска тщетно пытались найти предлог для войны против эдуанцев; получив приказ предоставить деньги и оружие, эдуанцы даже бесплатно обеспечили армию припасами, и то, что эдуанцы сделали из страха, жители Лиона сделали из радости. Италийский легион и таврианская эскадронная кавалерия были выведены из города; однако было решено оставить там Восемнадцатую когорту, поскольку это было их обычное место зимовки. Манлий Валент, командующий Италийским легионом, не пользовался никакими почестями у Вителлия, хотя и оказал ему хорошую услугу. Фабий оклеветал его тайными обвинениями, о которых Манлий ничего не знал, но открыто хвалил его за то, что, будучи невнимательным, его легче обмануть. [65] Veterem inter Lugdunensis [et Viennensis] discordiam proximum bellum Accenderat. multae in vicem clades, crebrius infestiusque quam ut tantum propter Neronem Galbamque pugnaretur. et Galba reditus Lugdunensium поводе irae in fiscum verterat; multus contra в честь Viennensis: unde aemulatio et invidia et uno amne Discretis conexum odium. igitur Lugdunenses extimulare singulos militum et ineverionem Viennensium impellere, obsessam ab illiscoloniam suam, adiutos Vindicis conatus, conscriptas nuper legiones в президиуме Galbae Referendo. et ubi causas odiorum praetenderant, magnitudinem praedae ostendebant, nec iam secreta exhortatio, sed publicae preces: irent ultores, excinderent sedem Gallici belli: cuncta illic externa et hostilia: se, колониам римляне и partem exercitus et prosperarum adversarumque rerumsocias, si fortuna contra смею, иратис не отказывается. 65. Старая вражда между жителями Лиона и Вьенны обострилась после последней войны. Они нанесли друг другу множество потерь, причем делали это слишком часто и жестоко, чтобы кто-либо поверил, будто они сражались только за Нерона или Гальбу. Гальба тоже воспользовался своим недовольством, чтобы перенаправить доходы Лиона в свою казну; с другой стороны, он проявил большую честь к жителям Вьенны. Отсюда возникли соперничество, зависть и ненависть между народами, разделенными лишь одной рекой. Поэтому жители Лиона начали подстрекать отдельных солдат и подстрекать их к уничтожению Вьенны, напоминая им, что ее жители осаждали свою колонию, помогали Виндексу в его попытках и недавно набрали легионы для защиты Гальбы. Более того, после того как они привели эти предлоги ненависти к Вьенну, они начали указывать на большую добычу, которую можно было получить, уже не тайно призывая к этому, а обращаясь с публичными обращениями. «Наступайте как мстители, — говорили они; — уничтожьте родину войны в Галлии. В Вьенне нет ничего, что не было бы чуждым и враждебным. Мы, римская колония и часть вашей армии, разделили ваши успехи и поражения. Не оставляйте нас на произвол разгневанного врага, если судьба окажется неблагоприятной». [66] His et pluribus in eundem modum perpulerant ut ne legati quidem ac duces partium restingui posse iracundiam exercitus exercitus exercitus exercitus, cum haud ignari Discriminis sui Viennenses, velamenta et infulas praeferentes, ubi agmen incesserat, Arma genua вестигия prensando flexere militum анимос; addidit Valens trecenos Singulis militibus sestertios. tum vetustas dignitasque Coloniae Valuit et Verba Fabi salutem incolumitatemque Viennensium commendantis aequis auribus Accepta; publice tamen Armis Multati, Privateis et promiscis copyis iuvere militem. sed fama consstans fuit ipsum Valentem magna pecunia emptum. is diu sordidus, repente divesmutatem fortunae Male Tegebat, Accensis egestate Longa Cupidinibus Immoderatus et inopi iuventa senex prodigus. lento deinde agmine perfinis Allobrogum ac Vocontiorum ductus exercitus, ipsa itinerum spatia et stativorummutations venditante duce, foedis pactionibus adversus владельцев agrorum et magistratus civitatum, adeo minaciter ut Luco (municipium id Vocontiorum est) сталкивается с рекламой, donec pecunia митигаретур. quotiens pecuniae materia deesset, stupris et Adulteriis exorabatur. sic ad Alpis perventum. 66 Этими и подобными призывами они довели солдат до того, что даже командиры и вожди партии не считали возможным сдержать враждебную ярость армии, когда жители Вьенны, хорошо осознавая опасность, отвлекли солдат от их цели, выйдя вдоль линии наступления, неся вуали и повязки и сжимая оружие, колени и ноги солдат. Валент также дал каждому солдату по триста сестерциев. Возраст и достоинство колонии также возобладали; и слова Фабия, призывавшего солдат оставить венцев в безопасности и невредимыми, были восприняты благосклонно. Тем не менее, все жители были лишены оружия и помогали солдатам всеми возможными личными средствами. Однако всегда ходили слухи, что сам Валент был подкуплен крупной суммой. Он долгое время был беден; теперь, внезапно разбогатев, он едва скрывал свою перемену в судьбе. Его желания усилились из-за долгой бедности, так что теперь он не сдерживал себя и после нищей юности превратился в расточительного старика. Затем он медленно повёл свою армию через земли аллоброгов и воконтов, причём каждый день продвижения и выбор места для лагеря продавались генералом, который бесстыдно заключал сделки в ущерб землевладельцам и местным магистратам. Он действовал настолько угрожающе, что был готов поджечь Лукас, город воконтов, пока его не успокоили деньги. Всякий раз, когда денег не было, его умиротворяли жертвоприношениями, удовлетворяющими его похоть. Так они достигли Альп. [67] Плюс praedae ac sanguinis Caecina hausit. inritaverant turbidum ingenium Helvetii, Gallica gens olim Armis Virisque, mox memoria nominis clara, de caede Galbae ignari et Vitellii imperium abnuentes. initium bello fuit avaritia ac festinatio unaetvicensimae legionis; жадный денежный промах в stipendium castelli quod olim Helvetii suis militibus ac stipendiis tuebantur. aegre id passi Helvetii, interceptis epistulis, quae nomine Germanici exercitus ad Pannonicas legiones ferebantur, centurionem et quosdam militum в custodia retinebant. Caecina belli avidus proximam quamque culpam, antequam paeniteret, ultum ibat: mota prope castra, Vasati agri, direptus longapaces in modum municipii extructus locus, amoeno salubrium aquarum usu frequens; Missi ad Raetica auxilia nuntii ut versos in legionem Helvetios a tergo adgrederentur. 67. Цецина захватил ещё больше добычи и пролил ещё больше крови. Его безрассудный дух был спровоцирован гельветами, галльским народом, некогда известным своими боевыми подвигами и героями, а позже – лишь памятью о своём имени. Об убийстве Гальбы они ничего не знали и отказались признать власть Вителлия. Причиной войны стала жадность и поспешность 21-го легиона, который присвоил деньги, отправленные на содержание гарнизона крепости, которую когда-то защищали гельветы собственными силами и за свой счёт. Это разгневало гельветов, которые перехватили несколько писем, передававшихся от имени армии в Германии легионам в Паннонии, и взяли под стражу центурионов и некоторых солдат. Цецина, жаждавший войны, всегда действовал с целью немедленно наказать за любую ошибку, прежде чем у противника появлялась возможность раскаяния: он немедленно сменил лагерь, опустошил поля и разорил место, которое за долгий мир превратилось в подобие города и пользовалось большой популярностью благодаря своей красоте и целебным водам. Вспомогательным войскам в Реции были отправлены сообщения с указанием атаковать с тыла гельветов, противостоявших римскому легиону. [68] Illi ante Discrimen Feroces, in Periculo Pavidi, Quamquam Primo Tumultu Claudium Severum ducem Legerant, Non Arma Noscere, Non Ordines sequi, Non in Unum Consulere. exitiosum adversus ветеранос проелиум, intuta obsidio dilapsis vetustate moenibus; hinc Caecina cum valido exercitu, inde Raeticae alae cohortesque et ipsorum Raetorum iuventus, sueta Armis и другие военные упражнения. unique populatio et caedes: ipsi medio vagi, abiectis Armis, magna pars saucii aut palantes, in montem Vocetium perfugere. ac statim immissa когорта Thraecum depulsi et consectantibus Germanis Raetisque per silvas atque in ipsis latebris trucidati. multa hominum milia caesa, multa sub corona venundata. cumque dirutis omnibus Aventicum gentis caput infesto agmine peteretur, Missi qui dederent civitatem, et deditio Accepta. in Iulium Alpinum e principibus ut concitorem belli Caecina animadvertit: ceteros veniae vel saevitiae Vitellii reliquit. 68 Гельветы были смелы до начала кризиса, но робки перед лицом опасности; и хотя в начале смуты они выбрали Клавдия Севера в качестве вождя, они не научились владеть оружием, не держали свои ряды и не советовались друг с другом. Битва против ветеранов была бы для них губительной; осада была бы опасна, ибо их стены пришли в упадок с течением времени. С одной стороны была Цецина с сильным войском, с другой — ретийская конница и пехота, а также молодые люди из самой Ретии, которые были знакомы с оружием и обучены военному делу. Повсюду царили грабежи и резня. Блуждая между двумя армиями, гельветы бросили оружие и бежали, спасая свою жизнь, к горе Вокеций, большинство из них были ранены или отстали. Немедленно против них был отправлен отряд фракийской пехоты, который выбил их из колеи. Затем, преследуемые германцами и рециями через леса, они были истреблены даже в своих укрытиях. Многие тысячи были убиты, многие тысячи проданы в рабство. После того, как все были уничтожены, когда римская армия продвигалась к Авентикуму, столице племени, жители этого города послали послов, чтобы предложить сдаться, и это предложение было принято. Цецина наказал Юлия Альпина, одного из главных людей, как инициатора войны; остальных он оставил на милость или жестокость Вителлия. [69] Haud facile dictu est, legati Helvetiorum minus placabilem Emperorem an militem invenerint. civitatis excidium poscunt, tela ac manus in ora legatorum намеренно. ne Vitellius quidem verbis et minis temperabat, cum Claudius Cossus, unus ex legatis, notae facundiae sed dicendi artem apta trepidatione occultans atque eo validior, militis animum mitigavit. ut est mos, vulgus mutabile subitis et tam pronum in misericordiam quam immodicum saevitia fuerat: effusis lacrimis et meliora Constantius postulando imunitatem salutemque civitati impetravere. 69 Трудно сказать, кто из посланников гельветов проявил меньше милосердия — полководец или солдаты. Солдаты требовали уничтожения государства, размахивая оружием и сжимая кулаки перед лицами посланников. Даже Вителлий не удержался от угроз, пока Клавдий Косс, один из посланников, не успокоил гнев солдат; Косс был человеком, известным своим красноречием, но в этот раз он скрывал свое ораторское мастерство под соответствующей робостью, что делало его еще более эффективным. Как и все толпы, простые солдаты были склонны к внезапным переменам и были так же готовы проявить жалость, как и чрезмерную жестокость. Потоками слез и настойчивыми молитвами о более мягком решении посланники добились безопасности и защиты для своего государства. [70] Caecina paucos in Helvetiis moratus dies dum sendentiae Vitellii certior fieret, simul Transitum Alpium parans, laetum ex Italia nuntium accipit alam Silianam circa Padum Agentem Sacramento Vitellii accessisset. проконсуло Вителлиум Силиани в Африке обитает; mox a Nerone, ut in Aegyptum praemitterentur, exciti et ob bellum Vindicis revocati act tum в Италии manentes, инстинкт декурионума, qui Othonis ignari, Vitellio obstricti robur adventantium legionum et famam Germanici exercitus attollebant, transiere in partis et ut donum aliquod novo principi Firmissima transpadanae Regionis Municipia, Mediolanum ac Novariam et Eporediam et Vercellas, adiunxere. id Caecinae per ipsos compertum. et quia praesidio alae unius latissima Italiae pars defendi nequibat, praemissis Gallorum Lusitanorumque et Britannorum cohortibus et Germanorum vexillis cum ala Petriana, ipse paulum cunctatus est num Raeticis iugis in Noricum flecteret adversus Petronium Vrbicum procuratorem, qui concitis auxiliis et Interruptis Fluminum Pontibus Fidus Othoni putabatur. sed metu ne amitteret praemissas iam cohortis alasque, simul reputans plus gloriae retenta Italia et, ubicumque certatum foret, Noricos in cetera victoriae praemia cessuros, Poenino itinere subsignanum militem et Grave Legionum agmen hibernis adhuc Alpibus transduxit. 70 Пока Цецина несколько дней находился среди гельветов, ожидая указаний Вителлия и одновременно занимаясь подготовкой к переходу через Альпы, он получил радостную весть из Италии о том, что силийский конный отряд, действовавший вдоль реки По, принес присягу верности Вителлию. Этот отряд служил под командованием Вителлия, когда тот был проконсулом в Африке; позже Нерон перевел его в Египет, но из-за войны с Виндексом он был отозван и в это время находился в Италии. Подстрекаемые декурионами, которые, будучи совершенно незнакомы с Отоном, но связаны с Вителлием, постоянно восхваляли силу приближающихся легионов и репутацию армии в Германии, члены отряда перешли на сторону Вителлия и, в качестве своеобразного подарка новому императору, обеспечили ему самые сильные из западных городов: Медиоланум, Новарию, Эпоредию и Верчеллу. Цецина узнал об этом от жителей этих городов, и, поскольку одного эскадрона конницы было недостаточно для защиты самой обширной части Италии, он отправил вперед пехоту, состоящую из галлов, лузитанцев и бриттов, а также несколько германских отрядов с эскадроном конницы Петры, в то время как сам немного подождал, чтобы решить, не следует ли ему свернуть через Ретийский хребет к Норикуму, чтобы противостоять имперскому агенту Петронию Урбику, которого считали верным Отону, поскольку он призвал вспомогательные войска и разрушил мосты через реку. Но Цецина опасался потерять пехоту и кавалерию, которые он уже отправил перед собой, и в то же время понимал, что в обеспечении безопасности Италии будет больше славы, и что где бы ни произошла решающая битва, жители Норика придут с другими трофеями победы. Соответственно, он повел свои резервные войска и тяжеловооруженные легионы через Пеннинские горы, пока Альпы еще были покрыты зимним снегом. [71] Otho interim contra spem omnium non deliciis neque desidia torpescere: dilatae voluptates, dissimulata luxuria et cuncta ad Decorem Imperial Composita, eoque plus formidinis adferebant falsae virtutes et vitia reditura. Marium Celsum consulem designatum, per speciem vinculorum saevitiae militum subtractum, Acciri в Capitolium iubet; clementiae titulus e viro claro et partibus inviso petebatur. Цельс константер серватае эрга Гальбам фидеи преступное исповедание, пример ультро импутавит. nec Otho quasi ignosceret sed deos testis mutuae reconciliationis adhibens, statim inter intimos amicos habuit et mox bello inter duces delegit, mansitque Celso velut Fataliter etiam pro Othone fides integra et infelix. laeta primoribus civitatis, празднующая в vulgus Celsi salus ne militibus quidem ingrata fuit, andem virtutem admirantibus cui irascebantur. 71 Между тем, Отон, вопреки всеобщим ожиданиям, не поддавался роскоши и беззаботности: он отказался от своих удовольствий, скрыл свою расточительность и вел всю свою жизнь так, как подобало императорскому положению; в результате эти мнимые добродетели и неизбежное возвращение его пороков лишь внушали еще больший страх. Мария Цельса, избранного консула, которого он спас от ярости солдат, притворившись, что заключает его в тюрьму, он вызвал в Капитолий, желая заслужить похвалу за милосердие, проявленное по отношению к выдающемуся человеку, которого ненавидела его партия. Цельс смело признал себя виновным в неизменной верности Гальбе и даже заявил, что его пример пошел на пользу Отону. Отон не вел себя по отношению к нему так, будто прощал преступника, но, чтобы не бояться его как врага, предпринял шаги к примирению с ним и немедленно начал относиться к нему как к одному из своих близких друзей; позже он выбрал его одним из военачальников. Но Цельс, словно под влиянием рокового порыва, сохранил непоколебимую и зловещую верность Отону. Его спасение, которое радовало вождей государства и которое одобрялось простым народом, не вызывало недовольства даже у солдат, которые восхищались той же добродетелью, которая вызывала у них гнев. [72] Par inde exultatio disparibus causis consecuta impetrato Tigellini exitio. Ofonius Tigellinus obscuris родительский, foeda pueritia, impudica senecta, praefecturam vigilum et praetorii и др. praemia virtutum, quia velocius Erat, vitiis adeptus,roughlitatem mox, deinde avaritiam, virilia scelera, exercuit, испорченное ad omne facinus Nerone, quaedam ignaro ausus, ac postremo eiusdem дезертир ac proditor: unde non alium pertinacius ad poenam flagitaverunt, diverso adfectu, quibus odium Neronis inerat et quibus desiderium. apud Galbam Titi Vinii potentia defensus, praetexentis servatam ab eo filiam. haud dubie servaverat, non clementia, quippe tot interfectis, sed efugium in futurum, quia pessimus quisque diffidentia praesentiummutatem pavens adversus publicum odium privatam gratiam praeparat: unde nulla невиновные cura sed vices impunitatis. eo infensior populus, addita ad vetus Tigellini odrecenti Titi Vinii invidia, concurrere ex tota urbe in Palatium ac fora et, ubi plurima vulgi licentia, incircum ac theatra effusi seditiosis vocibus strepere, donec Tigellinus Accepto apud Sinuessanas aquas supremae necessitatis nuntio inter stupra concubinarum et oscula et deformis moras sectis novacula faucibus infamem vitam foedavit etiam exitu sero et inhonesto. 72. Одинаковую радость, но по разным причинам, вызвало и решение о свержении Тигеллина. Офоний Тигеллин был неясного происхождения; в молодости он был печально известен, а в старости предавался распутству. Командование городской стражей, преторианцами и другие награды, присущие добродетели, он получил пороками, которые считал более быстрым путем; затем он практиковал жестокость, а позже – жадность, преступления, свойственные зрелости. Он также развратил Нерона, сделав его готовым к любым злодеяниям; он осмеливался на определенные поступки без ведома Нерона и, наконец, предал его. Поэтому никто не требовал наказания столь настойчиво по разным мотивам, как со стороны тех, кто ненавидел Нерона, так и со стороны тех, кто сожалел о нем. При Гальбе Тигеллину помогал Тит Виний, утверждавший, что Тигеллин спас его дочь. Он, несомненно, спас её, однако не из милосердия (он убил так много жертв!), а чтобы обеспечить себе убежище на будущее, поскольку самые отъявленные негодяи в своём недоверии к настоящему и страхе перед переменами всегда стремятся к личной благодарности как к компенсации общественной ненависти, не обращая внимания на невиновность, а желая добиться взаимной безнаказанности за свои злодеяния. Эти факты усилили враждебность народа по отношению к нему, и их прежняя ненависть возросла из-за недавней неприязни к Титу Винию. Они хлынули со всех уголков города на Палатинский дворец и форумы, и, заполонив цирки и театры, где у простого народа была наибольшая свобода, разразились мятежными криками, пока наконец Тигеллин в термах Синуэссы, получив известие о том, что настал час его крайней необходимости, среди объятий и поцелуев своих любовниц, постыдно откладывая свою кончину, не перерезал себе горло бритвой, еще больше осквернив свою печально известную жизнь запоздалой и бесславной смертью. [73] Per idem tempus expostulata ad supplicium Calvia Crispinilla variis Frusibus et adversa dissimulantis principis fama periculo exempta est. magistra libidinum Neronis, transgressa in Africam ad instigandum in Arma Clodium Macrum, factem populo Romano haud obscure molita, totius postea civitatis gratiam obtinuit, consulari matrimonio subnixa et apud Galbam Othonem Vitellium inlaesa, mox potens pecunia et Orbitate, quae bonis malisque temporibus iuxta валентен. 73 В то же время народ требовал наказания для Кальвии Криспиниллы. Однако она была спасена от опасности благодаря различным уловкам императора, который навлёк на себя дурную репутацию своим двуличием. Криспинилла научила Нерона расточительству; затем она перебралась в Африку, чтобы подстрекать Клодия Макера к восстанию, и открыто пыталась вызвать голод среди римского народа. Впоследствии она снискала популярность у всего города своим браком с бывшим консулом и поэтому осталась невредимой при Гальбе, Отоне и Вителлии. Ещё позже она стала могущественной благодаря своему богатству и бездетности, которые имеют одинаковое значение как в хорошие, так и в плохие времена. [74] Crebrae interim et muliebribus blandimentis infectae ab Othone ad Vitellium epistulae Offerebant Pecuniam et Gratiam et quemcumque [e] quietis prodigae vitae legisset. paria Vitellius ostentabat, primo mollius, stulta utrimque et indecora Simulatione, mox quasi rixantes stupra ac flagitia in vicem obiectavere, среднего ложного рода. Отон, revocatis quos Galba miserat legatis, rursus ad utrumque Germanicum exercitum et ad legionem Italicam easque quae Lugduni agebant copyas specie senatus misit. legati apud Vitellium remansere, Promptius quam ut retenti viderentur; преториани, quos per Simulationem officii legatis Otho adiunxerat, remissi antequam legionibus miscerentur. addidit epistulas Fabius Valens nomine Germanici exercitus ad praetorias et Urbanas cohortis de viribus partium magnificas et concordiam Offerentis; increpabat ultro quod tanto ante traditum Vitellio imperium ad Othonem vertissent. 74 Тем временем Отон посылал Вителлию множество писем, изуродованных немужественной лестью, предлагая ему деньги и благосклонность, а также предоставляя любое тихое место по его выбору, где он мог бы провести свою распутную жизнь. Вителлий делал аналогичные предложения. Сначала оба писали доброжелательным тоном, прибегая к притворству, которое было одновременно глупым и неприличным: позже, словно участвуя в общей ссоре, они обвиняли друг друга в распутстве и низких поступках, причем ни один из них не лгал. Отон, отозвав делегатов, отправленных Гальбой, снова отправил их от имени сената к двум армиям в Германии, к Италийскому легиону и к войскам, дислоцированным в Лионе. Посланники оставались с Вителлием, слишком легкомысленно, чтобы люди подумали, что их задержали. Преторианцы, которых Отон послал с делегацией, чтобы показать ей честь, были отправлены обратно, прежде чем они смогли смешаться с легионами. Фабий Валент также разослал письма от имени армии в Германии преторианским и городским когортам, хвастаясь силой своей партии и предлагая условия соглашения. Он даже упрекал их в том, что они перенаправили Отону имперскую власть, которая была передана Вителлию задолго до этого. [75] Ita promissis simul ac minis temptabantur, ut bello impares, in Pace Nihil Amissuri; neque ideo praetorianorum fides mutata. sed insidiatores ab Othone в Германии, Вителлио в городе Мисси. utrisque frustra fuit, Vitellianis inpune, per tantam hominum multitudinem mutua ignorantia Falltibus: Othoniani novitate vultus, omnibus in vicem gnaris, prodebantur. Vitellius Litteras ad Titianum Fratrem Othonis Composuit, Exitium ipsi Filioque eius minitans ni incolumes sibi mater ac liberi servarentur. et stetit domus utraque, sub Othone incertum an metu: Vitellius victor clementiae gloriam tulit. 75 Таким образом, преторианцев одновременно осыпали обещаниями и угрозами. Им говорили, что они неспособны к войне, но ничего не потеряют в мире; и все же они не отказались от своей верности. Отон послал тайных агентов в Германию, а Вителлий — своих агентов в Рим. Ни один из них ничего не добился, но агенты Вителлия избежали наказания, поскольку среди огромной толпы они никого не знали и сами не были известны; агенты Отона, однако, были выданы своими незнакомыми лицами, поскольку в армии все знали друг друга. Вителлий написал письмо брату Отона, Тициану, в котором угрожал ему и его сыну смертью, если его собственная мать и дети не будут сохранены в целости и сохранности. На самом деле обе семьи остались невредимы: при Отоне это, вероятно, произошло из-за страха; Вителлий, одержав победу, получил признание за милосердие. [76] Primus Othoni fiduciam addidit ex Illyrico nuntius iurasse in eum Dalmatiae ac Pannoniae et Moesiae legiones. idem ex Hispania adlatum laudatusque per edictum Cluvius Rufus: set statim cognitum est conversam ad Vitellium Hispaniam. ne Aquitania quidem, quamquam ab Iulio Cordo in verba Othonis obstricta, diu mansit. nusquam fides aut amor: metu ac necessitate huc illuc mutabantur. eadem formido provinciam Narbonensem ad Vitellium vertit, facilitransitu ad proximos et validiores. longinquae provinciae et quidquid Armum mari dirimitur penes Othonem Manebat, Non Partium Studio, Sed Erat Grande Momentum in nomine urbis ac praetexto senatus, et Occupaverat Animos Prior Auditus. Iudaicum exercitum Vespasianus, сирийские легионы Mucianus сакраменто Othonis adegere; simul Aegyptus omnesque versae в Orientem provinciae nomine eius tenebantur. idem Africae obsequium, initio Carthagine orto neque waitta Vipstani Aproniani proconsulis auctoritate: Crescens Neronis libertus (nam et hi malis temporibus partem se rei publicae faciunt) epulum plebi ob laetitiam недавней империи obtulerat, et populus pleraque sine modo festinavit. Carthaginem ceterae civitates secutae. 76 Первое известие, вселившее в Отона уверенность, пришло из Иллирии, сообщая, что легионы Далмации, Паннонии и Мезии присягнули ему на верность. Та же новость пришла из Испании, после чего Отон в своем прокламации восхвалял Клувия Руфа; но сразу же после этого пришло известие, что Испания перешла на сторону Вителлия. Даже Аквитания недолго оставалась верной, хотя и была вынуждена присягнуть Отону Юлием Кордом. Нигде не было ни преданности, ни привязанности. Страх и необходимость заставляли людей то переходить на другую сторону, то снова на одну. Тот же ужас склонил провинцию Нарбоннскую на сторону Вителлия, поскольку было легко перейти на сторону ближайших и более сильных. Далекие провинции и все вооруженные силы за морем оставались на стороне Отона не из-за энтузиазма по отношению к его партии, а потому что имя города и великолепие сената имели большой вес; Более того, император, о котором они впервые услышали, предвосхитил их расположение. Присягу верности Отону принял Веспасиан перед армией в Иудее, Муциан — перед легионами в Сирии. В то же время Египет и все провинции на Востоке управлялись от имени Отона. Африка проявила такое же послушание, возглавляемая Карфагеном, не дожидаясь разрешения проконсула Випстания Апрониана; Кресценс, один из вольноотпущенников Нерона — ибо в трудные времена даже вольноотпущенники принимают участие в управлении — устроил для простого народа пир в честь недавнего восшествия на престол; и народ с чрезмерным рвением принял участие в обычных гуляниях. Остальные общины последовали примеру Карфагена. [77] Sic distractis exercitibus ac provinciis Vitellio quidem ad capessendam principatus fortunam bello opus Erat, Otho ut in multa pace munia imperii obibat, quaedam ex dignitate rei publicae, pleraque contra decus ex praesenti usu propando. консул и брат Тициана в календах Мартиаса ipse; proximos mensis Verginio destinat ut aliquod exercitui Germanico delenimentum; iungitur Verginio Pompeius Vopiscus praetexto veteris amicitiae; plerique Viennensium Honori Datum Interpretabantur. ceteri consulatus ex Destinatione Neronis aut Galbae mansere, Caelio ac Flavio Sabinis in Iulias, Arrio Antonino et Mario Celso in Septembris, quorum Honoribus ne Vitellius Quidem Victor Intercessit. sed Otho pontificatus auguratusque Honoratis iam senibus cumulum dignitatis addidit, aut recens ab exilio reversos nobilis adulescentulos avitis ac paternis sacerdotiis in solacium recoluit. redditus Кадио Руфо, Педио Блезо, Саевино П. . . сенаторский локус. repetundarum criminibus sub Claudio ac Nerone ceciderant: placuit ignoscentibus verso nomine, quod avaritia fuerat, videri maiesstatem, cuius tum odio etiam bonae leges peribant. 77 Поскольку армии и провинции были таким образом разделены, Вителлию, со своей стороны, приходилось бороться за императорское состояние; но Отон исполнял обязанности императора, словно пребывая в глубоком мире. Некоторые вещи он делал в соответствии с достоинством государства, но часто действовал вопреки его чести в спешке, вызванной текущей необходимостью. Сам он был консулом вместе со своим братом Тицианом до первого марта. Следующие месяцы были отведены Вергинию в качестве уступки армии в Германии. Вместе с Вергинием он объединил Помпея Вописка под предлогом их давней дружбы; но большинство истолковало этот поступок как честь, оказанную жителям Вьенны. Остальные консульства на год остались такими, какими их назначили Нерон и Гальба: Целий Сабин и Флавий Сабин до июля; Аррий Антонин и Марий Цельс до сентября; их почести не наложил вето даже на Вителлия, когда тот одержал победу. Но Отон назначал понтификатов и авгуров в качестве высшей награды старикам, уже прошедшим весь перечень должностей, или утешал молодых вельможей, недавно вернувшихся из ссылки, жреческими званиями, которые занимали их отцы и предки. Кадий Руф, Педий Блез и Севин П. были восстановлены в сенаторском звании, которое они потеряли при Клавдии и Нероне из-за обвинений во взяточничестве; те, кто их помиловал, решили изменить название так, чтобы то, что на самом деле было жадностью, стало выглядеть как измена, которая теперь была настолько отвратительна, что делала даже хорошие законы недействительными и бесполезными. [78] Eadem largitione civitatum quoque ac provinciarum animos adgressus Hispalensibus et Emeritensibus Familiesum Adiectiones, Lingonibus universis civitatem Romanam, provinciae Baeticae Maurorum civitates dono dedit; nova iura Cappadociae, nova Africae, ostentata magis quam mansura. inter quae necessitate praesentium rerum et Instantibus curis excusata ne tum quidem immemor amorum statuas Poppaeae per senatus Consultum reposuit; Creditus est etiam de celebranda Neronis memoria agitavisse spe vulgum adliciendi. et fuere qui представляет себе сторонника Нерониса: atque etiam Othoni quibusdam diebus populus et Miles, tamquam nobilitatem ac decus adstruerent, Neroni Othoni adclamavit. Ipse in suspenso tenuit, vetandi metu vel agnoscendi pudore. 78 С той же щедростью Отон пытался заручиться поддержкой общин и провинций. В колонии Хиспалис и Эмерита он отправил дополнительные семьи. Всем жителям Лингонов он даровал римское гражданство и подарил провинции Бетика города в Мавритании. Новые конституции были приняты в Каппадокии и Африке, скорее для показухи, чем для долгосрочной пользы провинций. Даже совершая эти действия, оправданием которых служили необходимость и тревоги, которые на него обрушились, он не забывал о своей любви и по решению сената заменил статуи Поппеи. Считалось, что он также поднял вопрос о праздновании памяти Нерона в надежде завоевать расположение римского народа; и действительно, некоторые установили статуи Нерона; более того, в определенные дни народ и солдаты, как бы добавляя тем самым благородства и величия Отона, провозглашали его Нероном Отоном; Сам он оставался в нерешительности, боясь запретить или испытывая стыд признать этот титул. [79] Conversis ad Civile Bellum Animis Externa sine Cura Habebantur. eo audentius Rhoxolani, Sarmatica gens, Priore hieme caesis duabus cohortibus, magna spe Moesiam inruperant, ad novem milia equitum, exferocia et Successu Praedae magis quam pugnae намерение. igitur vagos et incuriosos tertia legio adiunctis auxiliis repente invasit. apud Romanos omnia proelio apta: Sarmatae dispersi aut cupidine praedae могилы onere sarcinarum et lubrico itinerum adempta equorum pernicitate velut vincti caedebantur. namque mirum dictu ut sit omnis Sarmatarum virtus velut extra ipsos. nihil ad pedestrem pugnam tam ignavum: ubi per turmas advenere vix ulla acies obstiterit. sed tum umido die et soluto gelu neque conti neque Gladii, quos praelongos utraque manu regunt, usui, lapsantibus equis et catafractarum pondere. id principibus et nobilissimo cuique tegimen,ferreis lamminis aut praeduro corio consertum, ut adversus ictus непроницаемый ита impetu hostium provolutis inhabile ad resurgendum; simul altitudine et mollitia nivis hauriebantur. Romanus Miles Facilis lorica et Missili Pilo aut lanceis Adsultans, Ubi Res Posceret, Levi Gladio Inermem Sarmatam (neque enim scuto Defendi Mos est) comminus fodiebat, Donec Pauci qui proelio superfuerant paludibus abderentur. ibi saevitia hiemis aut vulnerum absumpti. postquam id Romae compertum, М. Апоний Моэсиам получил триумфальные статуи, Фульв Аврелий и Юлиан Теттий ак Нумизий Лупус, легати легионум, консульский орнаментис донор, laeto Othone et gloriam in se trahente, tamquam et ipse felix bello et suis ducibus suisque exercitibus rem publicam вспомогательный комплект. 79 Пока мысли всех людей были поглощены гражданской войной, внешнеполитические дела никого не интересовали. Это вдохновило роксоланов, сарматский народ, истребивший две когорты прошлой зимой, на вторжение в Мезию с большими надеждами. Их всадники насчитывали девять тысяч человек, и их беспокойный нрав, наряду с успехом, заставил их больше стремиться к добыче, чем к сражениям. В результате, когда они отстали и потеряли бдительность, Третий легион с некоторыми вспомогательными войсками внезапно атаковал их. С римской стороны все было готово к битве. Сарматы были рассеяны или в своей жадности к добыче навалили на себя тяжелые грузы, а поскольку скользкие дороги лишали их преимущества в скорости лошадей, их уничтожали, словно в оковах. Ибо странно то, что вся храбрость сарматов, так сказать, находится вне их самих. Ни один народ не бывает настолько труслив, когда дело доходит до пеших сражений, но когда они атакуют врага верхом на лошадях, едва ли какая-либо линия может им противостоять. Однако в этот раз день был дождливый, и снег таял: они не могли использовать свои пики или длинные мечи, которыми владели обеими руками, потому что их лошади падали, а сами они были отягощены кольчугами. Эта броня — защита их князей и всей знати: она сделана из железных чешуек или твердой кожи, и хотя она непроницаема для ударов, тем не менее, носителю трудно подняться, когда его сбивает с ног вражеская атака; в то же время они постоянно проваливались глубоко в мягкий и тяжелый снег. Римский солдат в нагруднике легко передвигался, атакуя врага метательным копьем или пиками; когда того требовала ситуация, он использовал свой короткий меч и рубил беспомощных сарматов в ближнем бою, поскольку они не используют щит в оборонительных целях. Наконец, немногие, кому удалось спастись, спрятались в болотах, где погибли от суровой зимы или от тяжести ран. Когда известие об этом достигло Рима, Марку Апонию, наместнику Мёзии, была вручена торжественная статуя; Фульвию Аврелию, Юлиану Тетцию и Нумисию Лупу, командующим легионами, были вручены награды консула; ибо Отон был доволен и присвоил себе славу, сказав, что ему повезло в войне и что он укрепил государство благодаря своим генералам и армиям. [80] Parvo interim initio, unde nihil timebatur, orta seditio prope urbi excidio fuit. септимам децимам когортема и колония Остиенси в урбем акчири Отто юсерат; Armandae eius cura Vario Crispino tribuno e praetorianis data. это quo magis vacuus quietis castris iussa exequeretur, vehicula cohortis incipiente nocte onerari aperto Armamentario iubet. tempus в подозрении, causa в преступлении, adfectatio quietis в шумной оценке и et Visa inter temulentos Arma Cupidinem Sui Movere. fremit миль и tribunos centurionesque proditionis arguit, tamquam familiae senatorum ad perniciem Othonis Armarentur, pars ignari et vino Graves, pessimus quisque в случае em praedarum, vulgus, ut mos est, cuiuscumque motus novi cupidum; et obsequia meliorum nox abstulerat. сопротивление трибунам и суровым центурионам; рапта арма, нудари гладии; Insidentes equis urbem ac Palatium petunt. 80 Тем временем, после незначительного начала, не вызывавшего страха, вспыхнул мятеж, едва не уничтоживший город. Отон отдал приказ о переброске семнадцатой когорты из колонии Остия в Рим. Варий Криспин, один из преторианских трибунов, был назначен ответственным за снаряжение этих войск. Чтобы иметь больше свободы для выполнения своих приказов, когда в лагере воцарится покой, он приказал открыть оружейную и загрузить обозы, принадлежащие когорте, с наступлением темноты. Этот час вызвал подозрения; его мотив стал основанием для обвинения против него; а его попытка обеспечить спокойствие привела к бунту, в то время как вид оружия в руках пьяных людей пробудил желание его использовать. Солдаты начали роптать и обвинять трибунов и центурионов в предательстве, говоря, что рабов сенаторов вооружают для уничтожения Отона. Часть солдат не знала о обстоятельствах и была пьяна; Самые отъявленные из них хотели использовать это как повод для грабежа; большая масса, как обычно, была готова к любому новому движению, и естественное послушание более благосклонно настроенных к ночи стало неэффективным. Когда трибун попытался подавить мятеж, они убили его и самого строгого из центурионов. Затем они схватили оружие, обнажили мечи и, вскочив на коней, поспешили в Рим, во дворец. [81] Erat Othoni celebre convivium prioribus feminis virisque; qui trepidi, fortuitusne militum fuor an dolus Emperoris, manere ac deprehendi an fugere et dispergi perculosius foret, modo Constantiam Simulare, modo formidine detegi, simul Othonis vultum intueri; utqueevenit inclinatis adподозрительныйmentibus, cumtimeret Otho, timebatur. sed haud secus Discrimine Senatus quam suo territus et praefectos praetorii ad mitigandas militum iras statim miserat et abire prope omnis e convivio, iussit. tum vero passim magistratus proiectis insignibus, vitata comitum et servorum частая, senes feminaeque per tenebras diversa urbis itinera, rari domos, plurimi amicorum tecta et ut cuique humillimus cliens, incertas latebras petivere. 81 Отон устраивал большой пир для знати и знати. В ужасе, гадая, случайная ли это ярость солдат или предательство императора, гости не знали, что опаснее: остаться и быть пойманными или бежать и разбежаться. То они притворялись храбрыми, то их страх разоблачал; одновременно они смотрели на лицо Отона; и, как это обычно бывает, когда умы людей склонны к подозрениям, именно тогда, когда Отон испытывал страх, он внушал страх и другим. Однако он был в ужасе как от опасности для сената, так и от себя самого; он немедленно послал префектов преторианской гвардии, чтобы успокоить гнев солдат, и приказал всем быстро покинуть пир. Тогда во все стороны разошлись государственные чиновники, отбрасывая свои знаки отличия и избегая присутствия своих друзей и рабов; Старики и старухи крались в темноте по разным улицам, немногие из них пытались добраться до своих домов, но большинство спешили в дома своих друзей и в самые укромные укрытия самых скромных иждивенцев, которые были у каждого из них. [82] Militum impetus ne foribus quidem Palatii coercitus quo minus convivium inrumperent, ostendi sibi Othonem expostulantes, vulnerato Iulio Martiale tribuno et Vitellio Saturnino praefecto legionis, dum ruentibus obsistunt. unique Arma et Minae, modo in centuriones tribunosque, modo in senatum universum, лимфатис caeco pavore animis, et quia neminem unum destinare irae poterant, licentiam in omnis poscentibus, donec Otho contra decus imperii toro настаивает на precibus et lacrimis aegre cohibuit, redieruntque in castra приглашает невинных. postera die velut capta urbe clausae domus, rarus per vias populus, maesta plebs; deiecti in terram militum vultus ac plus tristitiae quam paenitentiae. manipulatim adlocuti sunt Licinius Proculus et Plotius Firmus praefecti, ex suo quisque ingenio mitius aut horridius. Finis sermonis in eo ut quina milia nummum Singulis militibus numerarentur: tum Otho ingredi castra ausus. atque illum tribuni centurionesque circistunt, abiectis militiae insignibus otium et salutem flagitantes. чувствительность invidiam миль и композитов в obsequium auctores seditionis ad supplicium ultro postulabat. 82 Взволнованных солдат не остановили даже двери дворца, не дав им ворваться на пир. Они потребовали показать им Отона и ранили Юлия Марциала, трибуна, и Вителлия Сатурнина, префекта легиона, когда те оказали сопротивление их натиску. Со всех сторон было оружие и угрозы, направленные то против центурионов и трибунов, то против всего сената, ибо все пребывали в состоянии слепой паники, и, поскольку они не могли выбрать ни одного человека в качестве объекта своего гнева, они требовали разрешения действовать против всех. Наконец Отон, пренебрегая достоинством своего императорского положения, встал на ложе и едва смог удержать их мольбами и слезами. Затем они вернулись в лагерь не по своей воле и не без вины. На следующий день частные дома были закрыты, как будто город находился в руках врага; на улицах было мало почтенных людей; толпа была подавлена. Солдаты опустили глаза, но были скорее печальны, чем раскаялись. Лициний Прокул и Плотий Фирм, префекты, обратились к своим отрядам, один мягко, другой строго, каждый по своей природе. Завершили они заявлением о выплате каждому солдату пяти тысяч сестерциев. Только тогда Отон осмелился войти в лагерь. Его окружили трибуны и центурионы, которые сорвали с себя знаки различия и потребовали увольнения и освобождения от опасной службы. Солдаты, поняв, какое плохое впечатление произвели их действия, подчинились и по собственной воле потребовали наказания зачинщиков мятежа. [83] Отон, quamquam turbidis rebus et diversis militum animis, cum optimus quisque remedium praesentis licentiae posceret, vulgus et plures seditionibus et ambitioso imperio laeti per turbas et raptus facilius ad Civile Bellum Imellerentur, simul reputans non posse principatum scelere quaesitum subita скромность и приска тяготеют сетчатки, sed различают urbis et periculo senatus anxius, postremo ita disseruit: «neque ut adfectus Vestros in amorem mei accenderem, commilitones, neque ut animum ad virtutem cohortarer (utraque enim egregie supersunt), sed veni postulaturus вобис темпераментум вестрае fortitudinis et erga me modum caritatis. tumultus proximi initium non cupiditate vel odio, quae multos exercitus in discordiam egere, ac ne detrectatione quidem aut formidine periculorum: nimia pietas Vetra Acrius Quam внимательный Excitavit; нам saepe честный rerum causas, ni iudicium adhibeas, perniciosi exitus consequuntur. imus ad bellum. num omnis nuntios palam audiri, omnia consilia cunctis praesentibus трактари соотношение rerum aut chanceum velocitas patitur? tam nescire quaedam milites quam scire oportet: ita se ducum auctoritas, sic rigor disciplinae habet, ut multa etiam centuriones tribunosque tantum iuberi expediat. si cur iubeantur quaerere Singulis liceat, pereunte obsequio etiam imperium intercidit. an et illic nocte intempesta rapientur Arma? unus alterve perditus ac temulentus (neque enim pluris consternatione proxima insanisse crediderim) centurionis ac tribuni sanguine manus imbuet, Emperoris sui tentorium inrumpet?» 83. Отон оказался в затруднительном положении из-за всеобщего беспокойства и расхождений во мнениях среди солдат; лучшие из них требовали ограничить нынешнюю вседозволенность, в то время как большая часть толпы радовалась мятежам и императору, чья власть зависела от народной благосклонности, и легко втягивалась в гражданскую войну бунтами и грабежами. Однако он понимал, что трон, завоеванный преступным путем, нельзя удержать внезапной умеренностью и старомодным достоинством; Но, будучи обеспокоен кризисом, постигшим город, и опасностью для сената, он наконец произнес следующие слова: «Сослуживцы, я пришел не для того, чтобы разжечь в вас любовь ко мне или призвать вас к мужеству, ибо и тем, и другим вы обладаете в избытке; но я пришел попросить вас немного сдержать свою храбрость и ограничить свою привязанность ко мне. Недавние беспорядки начались не из-за жадности или ненависти, которые являются движущими силами большинства армий к восстанию, и даже не из-за уклонения или страха перед опасностью; именно ваша чрезмерная преданность подтолкнула вас к действию, более жестокому, чем мудрому. Очень часто благородные мотивы приводят к фатальному исходу, если люди не проявляют рассудительности. Мы идем на войну. Позволяют ли обстоятельства или быстрые изменения ситуации открыто выслушать каждый доклад, обсудить каждый план в присутствии всех? Солдатам одинаково уместно не знать определенных вещей, как и знать их. Авторитет командиров и строгая дисциплина поддерживаются только при соблюдении Разумно было бы во многих случаях, чтобы даже центурионы и трибуны просто получали приказы. Ибо если люди могут поинтересоваться причиной отданных им приказов, то дисциплина прекращается, и власть тоже исчезает. Предположим, вам приходится брать в руки оружие в полевых условиях глубокой ночью. Неужели один или два никчемных и пьяных человека — я не могу поверить, что недавнее безумие было вызвано чем-то большим — запятнают свои руки кровью центуриона или трибуна? Неужели они ворвутся в шатер своего полководца? [84] «Vos quidem istud pro me: sed in discursu ac tenebris et rerum omnium беспорядки, patefieri occasio etiam adversus me potest. si Vitellio et satellitibus eius eligendi facultas detur, quem nobis animum, quas mentis imprecentur, quid aliud quam seditionem et discordiam optabunt? ne миль центуриони, не центурио трибуно обсекватур, но confusi pedites equitesque in exitium parendo potius, commilitones, quam imperia ducum sciscitando res militares Containerur, et fortissimus in ipso Discrimine Exercitus est qui ante Discrimen vobis Arma et animus sit: mihi consilium. режим et virtutis Vetrae отказаться. paucorum culpa fuit, duorum poena erit: ceteri abolete memoriam foedissimae noctis. nec illas adversus senatum voces ullus usquam exercitus audiat. Caput Imperii et Decora omnium provinciarum ad poenam vocare Non Hercule illi, quos cum Maxime Vitellius in nos Ciet, Germani audeant. ulline Italiae alumni et Romana vere iuventus ad sanguinem et caedem depoposcerit ordinem, cuius splendore et gloria sordis et obscuritatem Vitellianarum partium praestringimus? Nations aliquas occupavit Vitellius, Imaginem quandam exercitus habet, senatus nobiscum est: sic fit ut hinc res publica, inde hostes rei publicae constiterint. фунт? vos pulcherrimam hanc urbem domibus et tectis et congestu lapidum stare Creditis? muta ista et inanima intercidere ac reparari promisca sunt: aeternitas rerum et pax gentium et mea cum Vetra Salus incolumitate senatus Firmatur. hunc auspicato a родитель и conditore urbis nostrae institutum et a regibus usque ad principes continuum et бессмертный, sicut a maioribus accepimus, sic posteris tradamus; nam ut ex vobis senatores, ita ex senatoribus principes nascuntur». 84 «Вы, правда, сделали это для меня. Но во время бунта, во тьме и всеобщем смятении, может также появиться возможность для нападения на меня. Предположим, Вителлий и его приспешники имели бы возможность выбрать дух и настроение, которыми они хотели бы вас вдохновить, что они предпочтут мятежу и раздорам? Разве они не захотят, чтобы солдат не подчинялся центуриону или центуриону-трибуну, чтобы мы все, пехотинцы и конницы, в полном смятении бросились на верную смерть? Скорее повиновением, товарищи солдаты, чем сомнением в приказах военачальников, достигается успех в войне, и самая храбрая армия во время кризиса — это та, которая была наиболее организованной до кризиса. Пусть ваше оружие и дух будут вашими; предоставьте мне план кампании и руководство вашей доблестью. Мало кто был виновен; двое понесут наказание: пусть все остальные сотрут из памяти воспоминания о той ужасной ночи. И я молюсь, чтобы ни одна армия никогда не услышала таких криков против сената.» Это глава империи и слава всех провинций; боже мой, даже те немцы, которых Вителлий сейчас подстрекает против нас, не осмелятся призвать его к наказанию. Разве какой-нибудь итальянец, какой-нибудь истинный римский юноша потребует крови и убийств того ордена, чьей блистательной славой мы затмеваем низость и низкое происхождение сторонников Вителлия? Вителлий завоевал расположение некоторых народов; у него есть определенная тень армии, но сенат на нашей стороне. И вот так на нашей стороне стоит государство, на их — враги государства. Скажите, вы думаете, что этот прекрасный город состоит из домов, зданий и груд камней? Эти немые и неодушевленные вещи могут погибнуть и легко быть заменены. Вечность нашей власти, мир во всем мире, моя и ваша безопасность обеспечены благополучием сената. Этот сенат, который был учрежден под покровительством Отца и Основателя нашего города и который непрерывно существует со времен королей… Даже во времена императоров, давайте передадим потомкам то же, что получили от наших отцов. Ибо как сенаторы происходят из вашего числа, так и императоры происходят из сенаторов. [85] Et oratio ad perstringendos mulcendosque militum animos et severitatis modus (neque enim in pluris quam in duos animadverti iusserat) grate Accepta compositique ad praesens qui coerceri not poterant. non tamen quies urbi redierat: strepitus telorum et facies belli, [et] militibus ut nihil in commune turbantibus, ita sparsis per domos occulto habitu, et maligna cura in omnis, quos nobilitas aut opes aut aliqua insignis claritudo слухибус obiecerat: Vitellianos quoque milites venisse in urbem ad studia partium noscenda plerique credebant: unde plena omniaподозрительный и vix secreta domuum sine formidine. Когда было много трепета в публичном доступе, но, что касается того, что нам удалось добиться успеха, анимум vultumque conversis, не было сомнений в том, что мы можем добиться процветания. coacto vero in curiam senatu arduus rerum omnium modus, ne contumax Silentium, ne подозреваемых в свободе; et privato Othoni nuper atque eadem dicenti nota adulatio. igitur versare sendentias et huc atque illuc Torrere, Hostem et Parricidam Vitellium vocantes, Providentissimus quisque vulgaribus conviciis, quidam vera probra iacere, in clamore tamen et ubi plurimae voces, aut tumultu verborum sibi ipsi obstrepentes. 85 И эта речь, удачно подобранная для того, чтобы упрекнуть и успокоить солдат, и его умеренность (ибо он приказал наказать не более двух человек) были приняты с благодарностью, и таким образом те, кого нельзя было остановить силой, были успокоены на время. Но город еще не успокоился; раздавался грохот оружия и ощущалось лицо войны, ибо, хотя войска и не участвовали в общем бунте, они, переодевшись, рассредоточились по домам и подозрительно следили за всеми, чье высокое происхождение, богатство или какое-либо другое положение сделали предметом сплетен. Большинство из них полагали, что солдаты Вителлия тоже приехали в Рим, чтобы узнать настроения разных сторон, поэтому подозрения царили повсюду, и даже в доме царил страх. Но наибольший ужас царил на публике, где люди меняли свое настроение и взгляды в зависимости от того, какие слухи приносили в данный момент, чтобы не казаться унылыми из-за сомнительных новостей или слишком радостными из-за благоприятных сообщений. Более того, когда сенат собирался в зале, было трудно соблюдать должную меру в чем-либо, чтобы молчание не казалось угрюмым, а открытая речь — подозрительной; в то время как Отон, который совсем недавно был подданным и использовал те же выражения, прекрасно понимал лесть. Поэтому сенаторы искажали и переиначивали свои предложения, придавая им тот или иной смысл, многие называли Вителлия врагом и предателем; но самые дальновидные нападали на него лишь обычными оскорблениями, хотя некоторые и основывали свои нападки на правде. И все же они делали это, когда поднимался шум и много говорили, или же затуманивали собственный смысл потоком слов. [86] Prodigia insuper terrebant diversis auctoribus vulgata:Investibulo Capitolii omissas habenas bigae, cui Victoria institerat, erupisse cella Iunonis maiorem humana speciem, statuam divi Iulii in insula Tiberini amnis sereno et immoto die ab occidente in orientem conversam, prolocutum в Etruria bovem, insolitos Animalium Partus и plura alia rudibus saeculis etiam в темпе наблюдения, quae nunc tantum in metu audiuntur. sed praecipuus et cum praesenti exitio etiam futuri pavor subita inundatione Tiberis, qui immenso auctu proruto ponte sublicio ac strage obstantis molis refusus, non modo iacentia et plana urbis loca, sed secura eius modi casuum implevit: rapti e publico plerique, plures in tabernis et кубилибус перехватчик. слава vulgus inopia quaestus et penuria alimentorum. испорченный застойный участок фундамента, деин ремеанте флюмин дилапса. utque primum vacuus a periculo animus fuit, id ipsum quod paranti экспедиции Отони Campus Martius et via Flaminia iter belli esset obstructum fortuitis vel naturalibus causis in prodigium et omen imminentium cladium vertebatur. 86 Чудес, о которых сообщали различные источники, также способствовали всеобщему ужасу. Говорили, что в вестибюле Капитолия поводья колесницы, в которой стояла Победа, выпали из рук богини, что из часовни Юноны выбежала сверхчеловеческая фигура, что статуя обожествленного Юлия на острове Тибра повернулась с запада на восток в ясный безветренный день, что бык заговорил в Этрурии, что животные родили странных детенышей, и что произошло много других вещей, которые в варварские времена замечали даже в мирное время, а теперь о которых слышат только в периоды ужаса. Однако главная тревога, связанная как с нынешней катастрофой, так и с будущей опасностью, была вызвана внезапным разливом Тибра, который, разлившись до большой высоты, разрушил деревянный мост, а затем, под воздействием обломков моста, перекрывшего реку, был отброшен назад, затопив не только низменные, равнинные части города, но и те районы, которые обычно защищены от подобных бедствий. Многих смыло на улицах, еще большее число оказалось отрезанным от своих домов и постелей. Простые люди оказались в состоянии голода из-за отсутствия работы и нехватки продовольствия. Фундаменты многоквартирных домов были подмыты стоячей водой, а затем обрушились, когда вода отступила. В тот момент, когда люди успокоились, сам факт того, что когда Отон планировал военную экспедицию, Марсово поле и Фламиниева дорога, по которым он должен был продвигаться, были заблокированы, был истолкован как чудо и предзнаменование надвигающейся катастрофы, а не как результат случайности или природных причин. [87] Otho lustrata urbe et expensis bello consiliis, quando Poeninae Cottiaeque Alpes et ceteri Galliarum aditus Vitellianis exercitibus claudebantur, Narbonensem Galliam adgredi statuit classe valida et partibus fida, quod reliquos caesorum ad pontem Mulvium et saevitia Galbae in custodia места обитания в numeros legionis composuerat, facta et ceteris spe Honoratae в Posterum militiae. addidit classi Urbanas cohortis et plerosque e praetorianis, viris et robur exercitus atque ipsis ducibus consilium et custodes. Сумма экспедиции Антонио Новелло, Suedio Clementi primipilaribus, Эмилио Паченси, cui ademptum a Galba tribunatum reddiderat, permissa. curam navium Moschus libertus retinebat ad observandam fairiorum fidem immutatus. peditum equitumque copyis Светоний Паулин, Марий Цельс, Анний Галл ректорес дестинати, sed plurima fides Licinio Proculo praetorii praefecto. это Urbanae militiae impiger, bellorum insolens, auctoritatem Paulini, vigorem Celsi, maturitatem Galli, ut cuique Erat, Criminando, quod facillimum factu est, pravus et callidus bonos et скромные anteibat. 87. Отон очистил город, а затем обдумал свой план похода. Поскольку Пеннинские и Коттские Альпы, а также другие перевалы в Галлию были перекрыты войсками Вителлия, он решил атаковать Нарбонскую Галлию своим флотом, который был сильным и верным, поскольку он набрал в легион тех, кто пережил резню у Мульвийского моста и кто содержался в тюрьме из-за жестокости Гальбы; таким образом, он дал остальным основания надеяться на достойную службу в будущем. Он добавил к флоту городские когорты и многих преторианцев, чтобы они составляли силу и опору армии, а также давали советы и контролировали самих вождей. Во главе экспедиции он поставил Антония Новелла, Сведия Клеменса, центурионов первого ранга, и Эмилия Паценского, которому он восстановил трибунат, отнятый у него Гальбой. Однако его вольноотпущенник Мосх сохранил командование флотом, не изменив своего звания, чтобы следить за верностью людей более честных, чем он сам. В качестве командиров пехоты и конницы он назначил Светония Паулина, Мария Цельса, Анния Галла, но больше всего доверял Лицинию Прокулу, префекту преторианской гвардии. Неутомимый на службе в тылу, неопытный в войне, Прокул, строго в соответствии с их индивидуальными качествами, сделал «влияние» Паулина, «энергию» Цельса, «доказанные способности» Галла основанием для своих обвинений и таким образом — нет ничего проще — нечестностью и хитростью превзошел добродетельных и скромных. [88] Sepositus per eos dies Корнелиус Долабелла в колонии Аквинатем, neque arta custodia neque obscura, nullum ob Crimen, sed vetusto nomine et propinquitate Galbae monstratus. multos e magistratibus, magnam consularium partem Othon non participes aut ministros bello, sed comitum specie secum expedire iubet, in quis et Lucium Vitellium, eodem quo ceteroscultu, nec ut Imperialis Fratrem nec ut Hostis. igitur motae urbis curae; nullus ordo metu aut periculo vacuus. primores senatus aetate инвалиди и длинный темп desides, segnis et oblita bellorum nobilitas, ignarus militiae eques, quanto magis occultare et abdere pavorem nitebantur, манифест павиди. nec deerant e contrario qui ambitione stolida conspicua Arma, insignis equos, quidam luxuriosos аппарат conviviorum et inritamenta libidinum ut Instrumentum belli mercarentur. sapientibus quietis et rei publicae cura; levissimus quisque et futuri improvidus spe vana tumens; multi adflicta fide в темпе тревоги, turbatis rebus alacres et per incerta tutissimi. 88 Примерно в это же время Корнелий Долабелла был сослан в колонию Аквинский. За ним не велось пристального или тайного наблюдения, и никаких обвинений против него не выдвигалось; однако он прославился благодаря своему древнему имени и близкому родству с Гальбой. Многие магистраты и значительная часть бывших консулов, которых Отон призвал присоединиться к его экспедиции, не для участия в войне, а просто в качестве союзника. Среди них был Луций Вителлий, с которым обращались так же, как и с другими, а вовсе не как с братом императора или врагом. Этот поступок вызвал тревогу в Риме. Ни один класс не был свободен от страха или опасности. Ведущие деятели сената ослабели от старости и стали пассивными за время долгого мира; знать была ленива и забыла военное искусство; рыцари были невежественны в вопросах военной службы; чем больше все пытались скрыть свой страх, тем очевиднее демонстрировали свой ужас. Однако, с другой стороны, были и такие, кто с нелепой помпезностью привозил великолепное оружие и прекрасных лошадей; некоторые устраивали экстравагантные пиршества и подпитывали свою жажду, используя в качестве оружия снаряжение для войны. Мудрые думали о мире и о государстве; глупые, равнодушные к будущему, были преисполнены пустых надежд; многие, кто был огорчен потерей доверия в мирное время, теперь, в это неспокойное время, были полны энтузиазма и чувствовали себя в наибольшей безопасности в условиях неопределенности. [89] Sed vulgus et magnitudine nimia communium curarum expers populus centire paulatim belli mala, conversa in militum usum omni pecunia, Intintis alimentorum pretiis, quae motu Vindicis haud perinde plebem attriverant, secura tum urbe et provinciali bello, quod inter legiones Galliasque velut внешний вид. nam ex quo divus Augustus res Caesarum composuit, procul et in unius sollicitudinem aut decus populus Romanus bellaverat; sub Tiberio et Gaio tantum pacis adversa [ad] rem publicam pertinuere; Scribonani contra Claudium incepta simul Audita et coercita; Nero nuntiis magis et слухибус quam Armis Depulsus: tum legiones classque et, quod raro alias, praetorianus Urbanusque миль в aciem deducti, Oriens Occidensque et quicquid utrimque virium est a tergo, si ducibus aliis bellatum foret, longo bello materia. fuere qui proficiscenti Othoni moras religionemque nondum conditorum ancilium adferrent: aspernatus est omnem cunctationem ut Neroni quoque exitiosam; et Caecina iam Alpes transgressus extimulabat. 89 Но толпа и масса народа, чье огромное количество держало их в стороне от государственных забот, постепенно начали ощущать на себе последствия войны, ибо все деньги теперь уходили на нужды солдат, а цены на продовольствие выросли. Во время восстания Виндекса это не так сильно затронуло простой народ, потому что город в то время был в безопасности, а война велась в провинции; поскольку она велась между легионами и галлами, ее считали чужой войной. Фактически, с тех пор, как обожествленный Август установил власть цезарей, войны римского народа происходили далеко от Рима и вызывали тревогу или приносили честь лишь одному человеку; при Тиберии и Гае государство затрагивали лишь несчастья мира; покушение Скрибониана на Клавдия было пресечено, как только о нем стало известно; Нерон был свергнут с престола скорее слухами и доносами, чем оружием. Но теперь легионы и флоты, а также, почти беспрецедентным образом, солдаты преторианских и городских когорт были отправлены в бой; Восток и Запад, и все силы, которые они имели за спиной, представляли собой материал для долгой войны, если бы были другие вожди. Некоторые пытались задержать отъезд Отона, ссылаясь на религиозные соображения, связанные с тем, что священные щиты еще не были возвращены на свои места. Однако он презирал любую задержку, ибо задержка оказалась губительной и для Нерона; и тот факт, что Цецина уже перешла Альпы, подстегивал его. [90] Pridie idus Martias commendata patribus re publica reliquias Neronianarumsectionum nondum in fiscum conversas revocatis ab exilio concessit, iustissimum donum et in speciem Magnificum, sed festinata iam Pridem Exilione usu стерильно. mox vocata contione maiesstatem urbis et consensum populi ac senatus pro se attollens, adversum Vitellianas partis скромный диссеруит, inscitiam potius legionum quam audaciam increpans, nulla Vitellii упоминание, sive ipsius ea moderatio, seu scriptor orationis sibi metuens contumeliis in Vitellium abstinuit, quando, ut in consiliis militiae Suetonio Paulino et Mario Celso, ita in rebus Urbanis Galeri Trachali ingenio Othonem ut credebatur; et erant qui genus ipsum orandi noscerent, crebro fori usu celebre et adimplendas populi auris latum et sonans. Clamor vocesque vulgi ex more adulandi nimiae et falsae: квазидиктатор Цезаря или императора Августа prosequerentur, ita studiis votisque certabant, nec metu aut amore, sed ex libidine servitii: ut in familiis, privata cuique стимуляция, et vile iam decus publicum. profectus Otho quietem urbis curasque Empirei Salvio Titiano Fratri Permisit. 90. 14 марта, доверив сенату государственные интересы, он передал тем, кто был отозван из ссылки, всё оставшееся от продажи имущества, конфискованного Нероном, в той мере, в какой деньги ещё не были внесены в императорскую казну, — весьма справедливое пожертвование, кажущееся щедрым; но оно было бесполезным, поскольку имущество было поспешно продано задолго до этого. Затем он созвал собрание, восхвалил величие Рима и похвалил энтузиазм народа и сената в свою защиту. Против партии Вителлия он говорил умеренно, обвиняя легионы скорее в невежестве, чем в смелости, и не упомянув Вителлия. Это упущение могло быть проявлением умеренности с его стороны, или же человек, написавший эту речь, мог опустить все оскорбления в адрес Вителлия, опасаясь за себя. Это вероятно, поскольку считалось, что Отон использовал способности Галерия Трахала в гражданских делах, как и Светония Паулина и Мария Цельса в планировании своих военных действий. Некоторые узнавали в Трахале его собственный стиль, хорошо известный, поскольку он часто появлялся при дворе, и отличавшийся обильностью и звучностью, призванной наполнить слух народа. Крики и вопли толпы, в соответствии с их устоявшейся привычкой льстить императору, были чрезмерными и неискренними. Люди соревновались друг с другом в выражении своего энтузиазма и клятв, словно аплодируя диктатору Цезарю или императору Августу. Они делали это не из страха или привязанности, а из страстной любви к рабству. Как это бывает в домах рабов, каждый руководствовался собственными мотивами, и честь государства ценилась превыше всего. Отправившись в путь, Отон оставил поддержание порядка в городе и заботы империи своему брату, Сальвию Тициану. LIBER SECVNDVS — КНИГА II [1] Мне повезло в разнообразной части террарума initia causasque imperio, quod varia sorte laetum rei publicae aut atrox, ipsis principibus prosperum vel exitio fuit. Тит Веспасиан, e Iudaea incolumi adhuc Galba Missus a patre, причинил profectionis officium erga principem et maturam petendis Honoribus iuventam Ferebat, sed vulgus fingendi avidum Dispersrat Accitum в усыновлении. materia sermonibus senium et Orbitas Principis et intemperantia civitatis, donec unus eligatur, multos destinandi. augebat famam ipsius Titi ingenium quantaecumque fortunae capax, декор oris cum quadam maiesstate, prosperae Vespasiani res, praesaga responsa и et inclinatis ad credendum animis loco ominum etiam fortuita. Ubi Corinth, Achaiae urbe, certos nuntios accepit de interitu Galbae et aderant qui Arma Vitellii bellumque adfirmarent, anxius animo paucis amicorum adhibitis cuncta utrimque perlustrat: si pergeret in urbem, nullam officii gratiam in alterius Honorem suscepti, ac se Vitellio sive Othoni obsidem for: sin rediret, offensam haud dubiam victoris, set incerta adhuc victoria et concedente in partis patre filium excusatum. Sin Vespasianus rem publicam susciperet, obliviscendum offensarum de bello agitantibus. 1. Фортуна уже в противоположной части света основывала и готовила новую династию, которая, в зависимости от судьбы, приносила государству радость или несчастье, а самим императорам — успех или гибель. Тит Веспасиан был отправлен своим отцом из Иудеи, когда Гальба ещё был жив. Причиной его поездки было названо желание выразить почтение императору, а также тот факт, что Тит был уже достаточно взрослым, чтобы начать свою политическую карьеру. Но простые люди, всегда готовые выдумывать, распространили слух, что его вызвали в Рим для усыновления. Этот слух основывался на возрасте и бездетности императора, а также был вызван народной страстью к назначению множества преемников до тех пор, пока не будет выбран один. Сообщение получило более благосклонное внимание благодаря характеру самого Тита, который обладал величайшим состоянием, его личной красоте и величию, а также удаче Веспасиана, пророческим оракулам и даже случайным событиям, которые в условиях всеобщей доверчивости были восприняты как знамения. Когда Тит получил информацию о смерти Гальбы, он находился в Коринфе, городе Ахаии, и встретил там людей, которые однозначно заявили, что Вителлий взял в руки оружие и начал войну; в своем беспокойстве он позвал нескольких друзей и тщательно обдумал два возможных варианта действий: если он отправится в Рим, то не получит благодарности за проявленную любезность по отношению к другому императору и окажется заложником либо у Вителлия, либо у Отона; с другой стороны, если он вернется к отцу, победитель, несомненно, почувствует себя оскорбленным; однако, если его отец присоединится к победителю, пока победа еще не определена, сын будет оправдан. Но если Веспасиан займет императорский пост, его соперники будут озабочены войной и им придется забыть о проступках. [2] Его act talibus inter spem metumque iactatum spes vicit. fuerunt qui accensum desiderio Berenices reginae vertisse iter crederent; Не ненавидя Беренис Ювенилис Анимус, sed gerendis rebus nullum ex eo impedimentum. laetam voluptatibus adulescentiam egit, suo quam patris imperio moderatior. igitur oram Achaiae et Asiae ac laeva maris praevectus, Rhodum et Cyprum insulas, inde сирийский audentioribus spatiis petebat. atque illum cupido incessit adeundi visendique templum Paphiae Veneris, inclitum per indigenas advenasque. haud fuerit longum initia religis, templi ritum, formam deae (neque enim alibi sic habetur) paucis disserere. 2 Эти и другие подобные соображения заставляли его колебаться между надеждой и страхом; но надежда в конце концов победила. Некоторые считали, что он повернул назад из-за страстного желания снова увидеть царицу Беренику; и сердце юноши не было равнодушно к Беренике, но его чувства к ней не стали препятствием для действий. Он провел свою молодость в наслаждениях самолюбования, но в своем правлении он проявил больше сдержанности, чем в правлении своего отца. Поэтому в это время он плыл вдоль берегов Ахайи и Азии, оставив землю слева, и направился к островам Родос и Кипр; с Кипра он смело отправился в Сирию. Находясь на Кипре, он был охвачен желанием посетить и осмотреть храм Пафийской Венеры, который был известен как среди местных жителей, так и среди иностранцев. Возможно, не будет утомительным отступлением кратко обсудить происхождение этого культа, храмовый ритуал и форму, в которой поклоняются богине, поскольку она не представлена таким образом в других местах. [3] Conditorem templi regem Aeriam vetus memoria, quidam ipsius deae nomen id perhibent. fama recentior tradit a Cinyra Sacratum Templum Deamque ipsam Conceptam Mari Huc Adpulsam; sed scientiam artemque haruspicum accitam et Cilicem Tamiram intulisse, atque ita pactum ut familiae utriusque posteri caerimoniis praesiderent. mox, ne Honore nullo regium genus Peregrinam Stirpem Antecelleret, ipsa quam intulerant scientia hospites cessere: tantum Cinyrades sacerdos consulitur. hostiae, ut quisque vovit, sed mares deliguntur: certissima fides haedorum fibris. sanguinem arae obfundere vetitum: precibus et igne puro altaria adolentur, nec ullis imbribus quamquam в aperto madescunt. simulacrum deae non effigie humana, continuus orbis latiore initio tenuem in ambitum Metae modo exurgens, установить соотношение in obscuro. 3. Основателем храма, согласно древней традиции, был царь Аэриас. Однако некоторые утверждают, что это было имя самой богини. Более поздняя традиция сообщает, что храм был освящен Кинирасом, и что сама богиня, выйдя из моря, была доставлена сюда; но наука и метод гадания были заимствованы из-за границы киликийцем Тамиром, и поэтому было решено, что потомки как Тамираса, так и Кинираса должны председательствовать на священных обрядах. Также говорится, что позже иностранцы отказались от привнесенного ими ремесла, чтобы царская семья могла иметь некоторые привилегии в отношении иностранного рода. Теперь в качестве жреца консультируются только потомки Кинираса. Такие жертвы принимаются в качестве индивидуальных обетов, но предпочтение отдается мужчинам. Наибольшее доверие воздается внутренностям козлят. Кровь нельзя проливать на алтарь, но жертвоприношение совершается только с молитвами и чистым огнем. Алтарь никогда не бывает мокрым от дождя, хотя и находится под открытым небом. Изображение богини не в человеческом обличье, а представляет собой круглую массу, более широкую у основания и поднимающуюся, как поворотный столб, к вершине, имеющей небольшой диаметр. Причина этого неясна. [4] Titus spectata opulentia donisque regum quaeque alia laetum antiquitatibus Graecorum genus incertae vetustati adfingit, de navie primum consuluit. postquam pandi viam et mare prosperum accepit, de se per ambages interrogat caesis compluribus hostiis. Sostratus (sacerdotis id nomen Erat) ubi laeta et congruentia exta Magnisque Consultis adnuere deam videt, pauca in praesens et solita Responseens, petito secreto futura aperit. Titus aucto animo ad patrem pervectus suspensis provinciarum et exercituum mentibus ingens rerum fiducia accessit. Profligaverat bellum Iudaicum Vespasianus, obpugnatione Hierosolymorum reliqua, duro magis et arduo opere ob ingenium montis et pervicaciam superstitionis quam quo satis virium obsessis ad tolerandas требует суперэссета. tres, ut supra memoravimus, ipsi Vespasiano legiones erant, exercitae bello: quattuor Mucianus obtinebat в темпе, sed aemulatio et proximi exercitus gloria depulerat segnitiam, Quantque illis roboris Discrimina et Labor, tantum his vigoris addiderat integra quies et inexperti belli ~labor. auxilia utrique cohortium alarumque и regesque ac nomen dispari fama celebre. 4. После того как Тит осмотрел сокровища, дары царей и все прочее, что греки, увлекаясь древними сказаниями, приписывают далекой древности, он сначала обратился к оракулу с вопросом о своем путешествии. Узнав, что путь открыт и море благоприятно, он убил множество жертв, а затем косвенно расспросил о себе. Когда Сострат, так звали жреца, увидел, что внутренности оказались в исключительно благоприятном состоянии и что богиня благоволит к великим начинаниям, он тут же дал краткий ответ в обычном порядке, но попросил о личной встрече, на которой и раскрыл будущее. Воодушевленный, Тит отправился к отцу; его прибытие принесло большой прилив уверенности в провинциалов и войска, которые находились в состоянии тревожной неопределенности. Веспасиан почти положил конец войне с евреями. Однако осада Иерусалима оставалась сложной задачей, осложненной скорее характером горной цитадели и упрямыми суевериями евреев, чем достаточными ресурсами, которыми располагали осажденные для противостояния неизбежным трудностям осады. Как мы уже отмечали выше, у самого Веспасиана было три опытных в войне легиона. Муциан командовал четырьмя легионами в мирной провинции, но дух соперничества и слава, завоеванная соседней армией, изгнали из его войск всякую склонность к безделью, и, подобно тому как опасности и трудности дали войскам Веспасиана силу сопротивления, так и войска Муциана обрели энергию благодаря непрерывному отдыху и той любви к войне, которая проистекает из неопытности. Оба полководца имели вспомогательную пехоту и кавалерию, а также флоты и союзных царей; при этом каждый из них обладал знаменитым именем, хотя и разной репутацией. [5] Vespasianus acer militiae anteire agmen, locum castris capere, noctu diuque consilio ac, si res posceret, manu hostibus obniti, cibo fortuito, vix a gregario milite disrepans; prorsus, si avaritia abesset, antiquis ducibus par. Mucianum e contrario greatia et opes et cuncta privatum modum supergressa extollebant; aptior проповедь, dispositu provisuque Civilium Rerum Peritus: Egregium Principatus Temperamentum, Si Demptis Utriusque Vitiis Solae Virtutes Miscerentur. ceterum hic Zealande, ille Iudaeae praepositus, vicinis provinciarum Administrationibus invidia discordes, exitu demum Neronis positis odiis in medium consuluere, primum per amicos, dein praecipua concordiae fides Titus prava certamina communi utilitate aboleverat, natura atque arte compositus adliciendis etiam Muciani морибус. tribuni centurionesque et vulgus militum industria licentia, per virtutes per voluptates, ut cuique ingenium, adsciscebantur. 5. Веспасиан был энергичен на войне. Он обычно шел во главе своих войск, выбирал место для лагеря, противостоял врагу днем и ночью, используя мудрую стратегию и, если того требовал случай, собственными руками. Он питался тем, что попадалось под руку; в одежде и поведении он почти не отличался от простого солдата. Он был бы вполне равен полководцам древности, если бы не был алчным. Муциан же, напротив, отличался своим великолепием и богатством, а также полным превосходством своего образа жизни над жизнью обычного гражданина. Он был более красноречив, опытен в гражданском управлении и государственном деле. Для императора было бы редким сочетанием, если бы недостатки обоих можно было устранить, а их достоинства объединить в одном человеке. Но Муциан был правителем Сирии, а Веспасиан — Иудеи. Они поссорились из-за зависти, поскольку управляли соседними провинциями. Наконец, после смерти Нерона, они прекратили вражду и стали советоваться, сначала через друзей в качестве посредников; а затем Тит, главный стержень их согласия, положил конец их опасной вражде, указав на общие интересы; по своей природе и мастерству он был вполне способен склонить на свою сторону даже человека с таким характером, как Муциан. Трибуны, центурионы и рядовые солдаты были привлечены к делу трудолюбием или распущенностью, добродетелями или удовольствиями, в зависимости от характера человека. [6] Antequam Titus adventaret Sacramentum Othonis acceperat uterque exercitus, praecipitibus, ut Adsolet, Nuntiis et tarda Mole Civilis Belli, Quod Longa Concordia Quietus Oriens Tunc Primum Parabat. namque olim validissima inter se civium Arma в Италии Galliave viribus Occidentis coepta; et Pompeio, Cassio, Bruto, Antonio, quos omnis trans mare secutum est Civile Bellum, haud prosperi exitus fuerant; Auditique Saepius в Сирии Iudaeaque Caesares quam Inspecti. nulla seditio legionum, tantum adversus Parthos minae, vario eventu; et proximo Civili bello turbatis aliis inconcussa ibi pax, dein fides erga Galbam. mox, ut Othonem ac Vitellium scelestis Armis res Romanas raptum ire vulgatum est, ne penes ceteros imperii praemia, penes ipsos tantum servitii necessitas esset, fremere миль и viris suas circpicere. septem legiones statim et cum ingentibus auxiliis Zealand Iudaeaque; inde continua Aegyptus duaeque legiones, hinc Cappadocia Pontusque et quicquid castrorum Armeniis praetenditur. Asia et ceterae provinciae nec virorum inopes et pecunia opulentae. Quantum insularum mari cingitur, et parando interim bello secundum tutumque ipsum mare. 6 До прибытия Тита обе армии принесли присягу верности Отону, ибо новости приходили быстро, как обычно, в то время как развязывание гражданской войны было медленным и трудоемким процессом, к которому Восток, после долгого периода спокойствия и мира, впервые готовился. Ибо в прежние времена самые ожесточенные гражданские войны начинались в Италии или Галлии с использованием ресурсов Запада, и Помпей, Кассий, Брут и Антоний, за которыми гражданские беспорядки следовали за морем, не закончились благополучно; а в Сирии и Иудее о цезарях чаще слышали, чем видели. Со стороны легионов не было мятежа, лишь некоторые угрожающие демонстрации против парфян, имевшие переменный успех. В последней гражданской войне, в то время как другие провинции были потрясены, на Востоке мир оставался нерушимым, а затем последовало присоединение к Гальбе. Вскоре, когда распространилась весть о том, что Отон и Вителлий собираются со своим нечестивым оружием захватить имперскую власть, солдаты начали роптать и оценивать свои ресурсы, чтобы награды империи не достались остальным, а им оставалось лишь довольствоваться рабством. Они могли рассчитывать сразу на семь легионов, а также на Сирию и Иудею с их многочисленными вспомогательными войсками; непосредственно с одной стороны находился Египет с двумя легионами, с другой — Каппадокия и Понт, а также все гарнизоны, расположенные вдоль армянской границы. Азия и остальные провинции не испытывали недостатка в людях призывного возраста и были богаты деньгами. Кроме того, в их распоряжении были все острова Средиземного моря и само Средиземное море, что было удобно и являлось источником безопасности в период подготовки к войне. [7] Non Fallebat Duces Impetus Militum, sed Bellantibus Aliis Placuit Ожидание. Bello Civili Victores victosque numquam Solida Fide Coalescere, не относящийся к Vitellium и Othonem superstitem fortuna faceret. rebus secundis etiam egregios duces insolescere: discordia militis ignavia luxurie et suismet vitiis alterum bello, alterum victoria periturum. igitur Arma в случае em distulere, Vespasianus Mucianusque nuper, ceteri olim mixtis consiliis; Optimus quisque amore rei publicae, multos dulcedo praedarum стимуляциабат, alios ambiguae domi res: ita boni malique causis diversis, studio pari, bellum omnes cupiebant. 7 Генералы не могли не заметить пыл солдат, но решили, пока другие сражались, дождаться исхода. Они знали, что победители и побежденные в гражданской войне никогда не объединялись в полной доброй воле, и что не имело значения, кому Фортуна позволила выжить — Вителлию или Отону. В процветании, размышляли они, даже великие генералы деградируют; здесь же один из претендентов погибнет на поле боя от мятежа, лени и роскоши солдат, а также от собственных недостатков; другой же встретит свою гибель в результате успеха. Поэтому Веспасиан и Муциан отложили войну до более благоприятного случая, недавно договорившись действовать сообща, в то время как остальные пришли к соглашению уже давно: лучшие были движимы любовью к государству, многие — привлекательностью добычи, другие — личными трудностями. Таким образом, все, и хорошие, и плохие, с одинаковым рвением жаждали войны, но по разным причинам. [8] Sub idem tempus Achaia atque Asia falso exterritae velut Nero adventaret, vario super exitu eius слухи eoque pluribus vivere eum fingentibus credentibusque. ceterorum casus conatusque в contextu operis dicemus: tunc servus e Ponto sive, ut alii tradidere, libertinus ex Italia, citharae et cantus peritus, unde illi super similitudinem oris propior adfallum fides, adiunctis Desertoribus, quos inopia vagos ingentibus promissis corruperat, mare ингредиент; ac vi tempestatum Cythnum insulam detrusus et militum quosdam ex Oriente commeantium adcivit vel abnuentis interfici iussit, et spoliatis negotiatoribus mancipiorum валентиссимум quemque Armavit. centurionemque Sisennam dextras, concordiae insignia, сирийский exercitus nomine ad praetorianosferentem variis artibus adgressus est, donec Sisenna clam relicta insula trepidus et vim metuens aufugeret. поздний террор: multi ad Celebrittem nominis erecti rerum novarum cupidine et odio praesentium. gliscentem в dies famam для обсуждения. 8 Примерно в это время Ахайя и Азия были напуганы ложным слухом о прибытии Нерона. Сообщения о его смерти были противоречивыми, и поэтому многие люди вообразили и поверили, что он жив. О силах и попытках других претендентов мы расскажем по ходу дела; но в это время раб из Понта или, как сообщали другие, вольноотпущенник из Италии, искусно игравший на кифаре и певший, благодаря этим своим способностям и сходству с Нероном, завоевал большее доверие к его обману. Он набрал нескольких дезертеров, бедных бродяг, которых подкупил щедрыми обещаниями, и отправил в море. Сильный шторм занес его к острову Китн, где он призвал к своему знамени солдат, возвращавшихся с Востока в отпуск, или приказал убить их, если они откажутся. Затем он ограбил купцов и вооружил всех самых трудоспособных из их рабов. Центурион Сисенна, несший сложенные правые руки, символ дружбы, преторианцам от имени армии в Сирии, претендент, используя различные уловки, приблизился к острову, пока Сисенна, встревоженный и опасающийся насилия, тайно не покинул его и не бежал. Тогда тревога распространилась повсюду. Многие, движимые желанием перемен и ненавистью к сложившейся ситуации, с готовностью шли вперед, услышав его имя. Слава претендента росла день от дня, пока случай не разрушил её. [9] Galatiam ac Pamphyliam provincias Calpurnio Asprenati regendas Galba permiserat. datae e classe Misenensi duae triremes ad prosequendum, cum quibus Cythnum insulam tenuit: nec defuere qui trierarchos nomine Neronis Accirent. находится в maestitiam compositus et fidem suorum quondam militum invocans, ut eum в Сирии aut Aegypto сестраент orabat. trierarchi, nutantes seu dolo, adloquendos sibi milites et paratis omnium animis reversurosfirmaverunt. Когда Asprenati cuncta ex fide nuntiata, cuius cohortatione expugnata navis et interfectus quisquis ille Erat. corpus, insigne oculis comaque et torvitate vultus, в Азии atque inde Romam pervectum est. 9. Провинции Галатия и Памфилия были поручены Гальбой Кальпурнию Аспрену, которому в качестве эскорта были предоставлены две триремы из флота в Мизенуме. С ними Кальпурний достиг острова Китн, где многие пытались склонить на свою сторону военачальников от имени Нерона. Претендент, приняв печальный вид и взывая к солдатам, некогда своим, о защите, умолял их высадить его в Сирии или Египте. Военачальники, то ли колеблясь, то ли хитроумно, заявили, что должны обратиться к своим солдатам и вернутся, когда подготовят всех. Но они добросовестно доложили обо всем Аспрену, по приказу которого захватили корабль претендента и убили его, кем бы он ни был. Его тело, примечательное своими глазами, волосами и мрачным лицом, было доставлено в Азию, а оттуда в Рим. [10] In civitate discordi et ob crebras principummutations inter libertatem ac licentiam incerta parvae quoque res magnis motibus agebantur. Вибий Крисп, pecunia potentia ingenio inter claros magis quam inter bonos, Annium Faustum equestris ordinis, qui temporibus Neronis delationes factitaverat, ad cognitionem senatus vocabat; nam recens Galbae principatu censuerant patres, ut accusatorum causae noscerentur. id senatus Consultum varie iactatum et, prout potens vel inops reus inciderat, infirmum aut validum, retinebat adhuc [aliquid] террорист. et propria vi Crispus incubuerat delatorem fratris sui pervertere, traxeratque magnam senatus partem, ut indefensum et inauditum dedi ad exitium postularent. contra apud alios nihil aeque reo proderat quam Nimia Potentia Accusatoris: dari tempus, edi crimina, quamvis invisum ac nocentem more tamen audiendum censebant. et valuere primo dilataque in paucos dies cognitio: mox Damnatus est Faustus, nequaquam eo adsensu civitatis quem pessimis moribus meruerat: quippe ipsum Crispum easdem Accusationes cum praemio exercuisse meminerant, nec poena criminis sed ultor displicebat. 10 В государстве, раздираемом гражданскими распрями и колеблющемся между свободой и вседозволенностью из-за частой смены императоров, даже мелкие дела вызывали волнения. Вибий Крисп, чьи деньги, власть и способности позволяли ему находиться в одном ряду с видными деятелями, а не с праведниками, вызвал на суд Анния Фауста, всадника, который был доносчиком при Нероне; ведь сенат недавно, во времена правления Гальбы, проголосовал за то, чтобы доносчиков привлекали к суду. Это решение сената имело различную судьбу и было слабым или эффективным в зависимости от власти или бедности подсудимого; тем не менее, оно все еще сохраняло часть своего ужаса. Более того, Крисп использовал свою власть в полной мере, чтобы погубить человека, донесшего на его брата, и убедил значительную часть сената потребовать, чтобы Анния отдали на казнь без защиты и без слушания дела. Но, с другой стороны, ничто так не помогало подсудимому в глазах других сенаторов, как чрезмерная власть его обвинителя. Они проголосовали за то, чтобы дать время на вынесение приговора, опубликовать обвинения и за то, чтобы, каким бы отвратительным и виновным ни был подсудимый, его дело было рассмотрено в соответствии с прецедентом. Сначала им это удалось, и дело было отложено на несколько дней. Позже Фауст был осужден, но отнюдь не с тем единодушием со стороны горожан, которого он заслуживал из-за своей дурной репутации; ибо они помнили, что Крисп также был доносчиком в своих собственных интересах, и они испытывали недовольство не наказанием, а потенциальным мстителем. [11] Laeta interim Othoni principia belli, motis ad imperium eius e Dalmatia Pannoniaque exercitibus. fuere quattuor legiones, e quibus bina milia praemissa; ipsae modicis periodlis sequebantur, septima a Galba consscripta, ветераны ундецима ак тертиа децима и прэципуи фама квартадекумани, восстание Британнии компресса. addiderat gloriam Нерон eligendo ut potissimos, unde longa illis erga Neronem fides et erecta в Othonem studia. sed quo plus virium ac roboris e fiducia tarditas inerat. agmen legionum alae cohortesque praeveniebant; et ex ipsa urbe haud spernenda manus, quinque praetoriae cohortes et equitum vexilla cum legione prima, ac deforme insuper auxilium, duo miliagladiatorum, sed per Civilia Arma etiam severis ducibus usurpatum. его копия ректора аддитус Анний Галл, cum Vestricio Spurinna ad ocupandas Padi ripas praemissus, quoniam prima consiliorum frustra ceciderant, нарушитель iam Alpis Caecina, quem sisti внутри Gallias posse speraverat. ipsum Othonem comitabantur speculatorum lecta corpora cum ceteris praetoriis cohortibus, ветерани и преторио, classicorum ingens numerus. nec illi segne aut cordum luxu iter, sed loricaferrea usus est et ante Signa pedes ire, horridus, incomptus famaeque dissimilis. 11 Тем временем война началась для Отона благоприятно. По его приказу армии двинулись из Далмации и Паннонии. Всего было четыре легиона; по две тысячи человек из каждого были отправлены впереди основных сил. Сами легионы следовали за ними с небольшим интервалом. Седьмой легион был набран Гальбой, но Одиннадцатый, Тринадцатый и Четырнадцатый были ветеранами; последний пользовался большой репутацией за подавление восстания в Британии. Нерон приумножил их славу, выбрав их в качестве своих лучших солдат, так что они долгое время были верны ему и с энтузиазмом поддерживали Отона. Но их мощь и сила сочетались с самоуверенностью, которая замедляла их продвижение. Главной линии легиона предшествовали союзная конница и пехота. Также имелись силы, набранные из самого Рима, которые нельзя было презирать: пять преторианских когорт и отряды конницы с Первым легионом. Помимо этого, существовали и сомнительные вспомогательные силы — две тысячи гладиаторов, — но к этому прибегали даже строгие генералы во время гражданской войны. Командовать этими войсками был назначен Анний Галл. Его отправили вместе с Вестрицием Спуринной захватить берега По, поскольку первоначальные планы Отона провалились, так как Цецина уже переправилась через Альпы, тогда как Отон надеялся остановить её в Галлии. Самого Отона сопровождала отобранная телохранительница вместе с остальными преторианскими когортами, а также опытные преторианцы и большое количество морских пехотинцев. Он не шёл медленно и не позорил своё продвижение роскошью, но, облачённый в железный нагрудник, он шёл впереди знамен пешком, грубый, небрежный в отношении своей внешности и полная противоположность своей репутации. [12] Blandiebatur coeptis fortuna, owna per mare et navis maiore Italiae parte penitus usque ad initium maritimarum Alpium, quibus temptandis adgrediendaeque provinciae Narbonensi Suedium Clementem, Antonium Novellum, Aemilium Pacensem duces dederat. sed Pacensis per licentiam militum vinctus, Антонио Новелло nulla auctoritas: Suedius Clemens ambitioso imperio regebat, ut adversus скромные дисциплинарные порчи, ita proeliorum avidus. Non Italia adiri nec loca sedesque patriae videbantur: tamquam externalitora et urbes hostium urere, Vastare, rapere eo atrocius quod nihil usquam provisum adversum metus. pleni agri, apertae domus; происходят домини-юкста кониугес и либерос, охраняют мир и войну мало вокруг бантур. maritimas tum Alpis tenebat прокуратор Мариус Матурус. is concita gente (nec deest iuventus) arcere provinciae finibus Othonianos намеренно: sed primo impetu caesi disiectique montani, ut quibus temere Collectis, non castra, non ducem noscitantibus, neque in victoria decus esset neque in fuga flagitium. 12 Поначалу удача улыбнулась его начинанию. Поскольку его флоты, контролировавшие море, позволяли ему господствовать над большей частью Италии до самых приморских Альп, он поручил задачу прорыва Альп и нападения на провинцию Нарбоненсис генералам Судию Клеменсу, Антонию Новеллу и Эмилию Паценсису. Но Паценсис был закован в цепи своими мятежными солдатами; Антоний Новелл не обладал никакой властью; а Судий Клеменс использовал своё положение для обеспечения популярности, будучи столь же безответственным в поддержании дисциплины, сколь и рьяным в борьбе. Казалось, что войска Отона приближаются не к Италии и её домам и окрестностям. Они сжигали, опустошали и грабили, как будто находились на чужбине и в городах врага; и их действия были тем более ужасны, что нигде не было принято мер для противодействия их ужасающему наступлению. Поля были полны рабочих, дома открыты. Владельцы поместий, спешившие навстречу им со своими жёнами и детьми в безопасности, которую даёт мир, были потрясены ужасами войны. В это время Приморскими Альпами правил прокуратор Марий Матурус. Призвав к оружию народ, среди которого не было недостатка в сильных мужчинах, он предложил не допустить проникновения войск Отона в свою провинцию; но горцы были уничтожены и рассеяны при первом же наступлении, что было естественно для людей, которых наспех собрали и которые не привыкли к военному лагерю или регулярному командиру, и поэтому не видели славы в победе и позора в бегстве. [13] Inritatus eo proelio Othonis миль вертит ирас в муниципалитете Альбинтимилиум. quippe in acie nihil praedae, inopes agrestes et vilia Arma; nec capi poterant, род pernix et gnari locorum: sed Calamitatibus insontium expleta avaritia. auxit invidiam praeclaro exemplo femina Ligus, quae filio abdito, cum simul pecuniam occultari milites credidissent eoque per Cruciatus interrogarent ubi filium occuleret, uterum ostendens latere responseit, nec ullis deinde Terribus aut morte Constantiam vocis egregiae mutavit. 13. Разгневанные этой битвой, войска Отона излили свою ярость на город Альбинтимилиум, ибо на поле боя они не получили никакой добычи, так как крестьяне были бедны, а их оружие не представляло никакой ценности; им также не удалось взять пленных, поскольку люди были проворны и хорошо знали местность. Но захватчики удовлетворили свою жадность несчастьями невинных. Ужас их поступка усугублялся славным примером женщины из Лигурии, которая спрятала своего сына. Поскольку солдаты поверили, что она спрятала сына, она указала на свою утробу, ответив: «Вот его убежище». После этого ни ужасы, ни сама смерть не заставили ее поколебаться или изменить свой благородный ответ. [14] Imminere provinciae Narbonensi, in verba Vitellii adactae, classem Othonis trepidi nuntii Fabio Valenti attulere; aderant legaticoloniarum auxilium orantes. duas Tungrorum когортис, quattuor equitum turmas, universam Trevirorum alam cum Iulio Classico praefecto misit, e quibus pars в колонии Foroiuliensi retenta, ne omnibus copyis in terrestre iter versis vacuo mari classis adceleraret. duodecim equitum turmae et lecti e cohortibus adversus hostem iere, quibus adiuncta Ligurum cohors, vetus loci auxilium, et quingenti Pannonii, nondum subsignis. nec mora proelio: sed acies ita instructa ut pars classicorum mixtis paganis in Collis Mari propinquos Exurgeret, Quantum Inter Collis Ac Litus Aequi Loci Praetorianus Miles Expleret, in ipso mari ut adnexa classis et pugnae parata conversa et minaci fronte praetenderetur: Vitelliani, quibus major peditum vis, in equite robur, Alpinos proximis iugis, cohortis densis ordinibus post equitem locant. Trevirorum turmae obtulere se hosti incaute, cum exciperet contra ветеранус миль, simul a Latere Saxis urgeret apta ad iaciendum etiam paganorum manus, qui sparsi inter milites, strenui ignavique, in victoria idem audebant. additus perculsis террор invecta в terga pugnantium classe: ita unique clausi, deletaeque omnes copyiae forent ni victorem exercitum attinuisset obscurum noctis, obtentui fugientibus. 14 Тем временем охваченные паникой гонцы принесли Фабию Валенту известие о том, что флот Отона угрожает провинции Галлия Нарбонская, присягнувшей на верность Вителлию; прибыли также посланники из колоний, просившие о помощи. Поэтому он отправил две когорты тунгрийской пехоты, четыре эскадрона кавалерии и весь отряд кавалерии тревиров под командованием Юлия Классика. Часть этих войск была оставлена в колонии Форум Юлий, чтобы предотвратить поспешное наступление флота Отона на незащищенное побережье, что могло бы произойти, если бы все его силы были отправлены по внутренней дороге. Двенадцать эскадронов кавалерии и отборной пехоты двинулись навстречу врагу. Их численность была усилена когортой лигурийцев, местным вспомогательным отрядом, существовавшим давно, и пятьюстами паннонцами, еще не официально зачисленными в армию. Битва началась без промедления. Однако линия обороны Отона была выстроена таким образом, что часть морской пехоты с крестьянами в рядах расположилась на возвышенностях холмов у моря. Преторианцы заняли всю ровную местность между холмами и берегом, в то время как на самом море флот приблизился к берегу; получив разрешение на бой, он был обращен к суше и представлял собой угрожающий фронт. Вителлианцы, менее сильные в пехоте, но сильные в кавалерии, разместили свои альпийские войска на соседних высотах, а пехоту выстроили тесными рядами позади кавалерии. Эскадроны тревиров атаковали врага без должной осторожности, поскольку их встречали впереди опытные войска, и в то же время они были сильно прижаты с фланга градом камней, брошенных ротой крестьян, искусно владевших метательным оружием. Эти крестьяне, будучи распределены среди регулярных солдат, проявляли одинаковую храбрость, будь то храбрость или трусость, даже одержав победу. Тревога вителлийцев усилилась из-за нападения флота на их тыл во время боя. Таким образом, они оказались окружены со всех сторон, и все их силы были бы уничтожены, если бы темнота ночи не остановила победоносную армию и не обеспечила защиту беглецам. [15] Nec Vitelliani quamquam victi quievere: Accitis auxiliis securum hostem ac Successu Rerum Socordius Agentem Invadunt. caesi vigiles, perrupta castra, trepidatum apud navis, donec sidente paulatim metu, occupato iuxta cole defensi, mox inrupere. atrox ibi caedes, et Tungrarum cohortium praefecti sustentata diu acie telis obruuntur. ne Othonianis quidem incruenta victoria fuit, quorum improvide secutos conversi equites survenerunt. ac velut pactis indutiis, ne hinc classis inde eques subitam formidinem inferrent, Vitelliani Retro Antipolim Narbonensis Galliae Municipium, Othoniani Albingaunum Interioris Liguriae Revertere. 15 Однако вителлийцы, хотя и потерпели поражение, не остановились. Они подтянули вспомогательные силы и атаковали врага, который считал себя в безопасности и благодаря успеху стал менее бдительным. Вителлийцы уничтожили пикеты противника, ворвались в его лагерь и подняли тревогу на кораблях, пока войска Отона, постепенно утихнув, не укрепились на соседнем холме, который захватили и с которого вскоре атаковали вителлийцев. Затем произошла ужасная резня, и префекты тунгрской пехоты были сокрушены градом оружия после того, как долгое время удерживали непрерывный строй. Даже войска Отона не сочли свою победу бескровной, ибо когда часть их войск без должной осторожности последовала за врагом, вителлийская конница развернулась и окружила их. Наконец, словно заключив перемирие, согласно которому ни флот с одной стороны, ни кавалерия с другой не должны были вызвать внезапную панику, вителлианцы отступили в Антиполис, город в нарбонской Галлии, а войска Отона — в Альбингаунум во внутренней части Лигурии. [16] Corsicam ac Sardiniam ceterasque proximi maris insulas fama victricis classis in partibus Othonis tenuit. sed Corsicam prope adflixit Decumi Pacarii procuratoris temeritas, tanta mole belli nihil in summam profutura, ipsi exitiosa. namque Othonis odio iuvare Vitellium Corsorum viribus статуя, inani auxilio etiam siprovisset. vocatis principibus insulae consilium aperit, et contra dicere ausos, Claudium Pyrrichum trierarchum Liburnicarum ibi navium, Quintium Certum equitem Romanum, interfici iubet: quorum morte exterriti qui aderant, simul ignara et Alieni metus socia imperitorum turba in verba Vitellii iuravere. sed ubi dilectum agere Pacarius et inconditos homines fatigare militiae muneribus occepit, Laborem insolitum perosi infirmitatem suam reputabant: insulam esse quam incolerent, et longe Germaniam virisque legionum; direptos обширный класс etiam quos cohortes alaeque protegerent. et aversi repente animi, nect tamen aperta vi: aptum tempus insidiis legere. digressis qui Pacariumчастотный, nudus et auxilii inops balineis interficitur; trucidati et comites. capita ut hostium ipsi interfectores ad Othonem tulere; neque eos aut Otho praemio adfecit aut puniit Vitellius, in multa conluvie rerum maioribus flagitiis permixtos. 16 Корсика, Сардиния и другие острова в соседнем море оставались верны Отону благодаря известию о победе его флота. Но Корсика едва не была обречена на гибель из-за опрометчивого поступка Декума Пакария, прокуратора, поступка, который не внес бы никакого вклада в столь масштабную войну и оказался роковым для самого Декума. Ибо, ненавидя Отона, он решил использовать силу Корсики, чтобы помочь Вителлию — помощь, не имеющая никакой ценности, даже если бы ему это удалось. Соответственно, он созвал ведущих людей острова и раскрыл личность своего ученика. Когда Клавдий Пиррих, командующий либурнскими кораблями, и Квинтий Церт, римский всадник, осмелились ему противостоять, он приказал их казнить. Эта казнь ужаснула присутствующих; и вместе с ними необразованное население, разделяя страх других, присягнуло на верность Вителлию. Но когда Пакарий начал собирать войска и возложил изнурительную военную службу на недисциплинированных людей, разочарованных непривычным трудом, они осознали свою слабость; они поняли, что их земля — остров, а Германия и сила её легионов находятся далеко, в то время как даже те, кто был защищён вспомогательной пехотой и кавалерией, пострадали от грабежа и разбоев со стороны флота. Они внезапно раскаялись в своём поступке, но всё же не прибегли к открытому насилию; они выбрали подходящий момент для предательства. Когда слуги Пакария покинули его, они убили его в купальне, голого и беспомощного. Они также перебили его слуг. Сами убийцы принесли головы убитых Отону, как головы врагов. Однако Отон не наградил их, и Вителлий не наказал их, поскольку они были замешаны в таком скоплении гнусных деяний и ещё больших преступлений. [17] Aperuerat iam Italiam bellumque transmiserat, ut supra memoravimus, ala Siliana, nullo apud quemquam Othonis Favore, nec quia Vitellium mallent, sed longa pax ad omne servitium fregerat facilis occupantibus et melioribus incuriosos. florentissimum Italiae latus, Quantum Inter Padum Alpisque Camporum et urbium, Armis Vitellii (namque et praemissae a Caecina cohortes advenerant) tenebatur. capta Pannoniorum cohors apud Cremonam; intercepti centum equites ac mille classici inter Placentiam Ticinumque. quo Successu Vitellianus Miles Non Iam Flumine aut ripis Arcebatur; inritabat quin etiam Batavos transrhenanosque Padus ipse, quem repente contra Placentiam transgressi raptis quibusdam exploratoribus ita ceteros terruere ut adesse omnem Caecinae exercitum trepidi ac falsi nuntiarent. 17 Дорога в Италию уже была открыта, и война переместилась туда конницей Силия, как мы уже говорили выше. Хотя там никто не отдавал предпочтение Отону, этот успех не был обусловлен предпочтением народа Вителлию; но долгий мир сломил их дух, так что они были готовы к любому виду рабства, легкой добычей для первого пришедшего и не заботились о том, у кого лучшие основания. Самый богатый район Италии, все равнины и города между По и Альпами, теперь находились во владении войск Вителлия; ибо вспомогательная пехота, которую Цецина послала вперед, уже прибыла. Рота паннонской пехоты была захвачена в Кремоне; сто всадников и тысяча морских пехотинцев были перехвачены между Плацентией и Тицином. Воодушевленные этим успехом, войска Вителлия больше не были остановлены берегами реки. Напротив, сам По привел в ярость батавов и тех, кто прибыл из-за Рейна; Они внезапно переправились через ручей у Плацентии, захватили в плен нескольких разведчиков и так напугали остальных, что те в панике распространили ложный слух о том, что вся армия Цецины находится неподалеку. [18] Certum Erat Spurinnae (is enim Placentiam optinebat) necdum venisse Caecinam et, si propinquaret, coercere Intra Munimenta Militem Nec Tris Praetorias Cohortis et Mille Vexillarios cum Paucis equitibus ветерано Exercitui Obicere: sed Indomitus Miles et belli ignarus correptis Signis vexillisque ruere et retinenti duci tela намерения, spretis centurionibus tribunisque: quin prodi Othonem et accitum Caecinam clamitabant. fit temeritatis Alienae приходит Spurinna, primo coactus, mox velle simulans, quo plus auctoritatis inesset consiliis si seditio mitesceret. 18 Спуринна (ибо он был командующим при Плацентии) был уверен, что Цецина ещё не прибыл, и решил, на случай его приближения, держать своих солдат внутри укреплений и не противостоять опытной армии трёх преторианских когорт, тысячи резервистов и нескольких кавалеристов. Но солдат было не остановить, и, не зная войны, они схватили знамена и флаги и бросились вперёд. Когда их командир попытался их остановить, они угрожали ему оружием и презирали центурионов и трибунов. Более того, они продолжали кричать, что Отона предают и что Цецину вызвали. Спуринна присоединился к этой глупости, начатой другими, сначала по принуждению, а позже притворившись, что это его желание, поскольку он хотел, чтобы его совет имел больший вес, если мятеж утихнет. [19] Postquam в conspectu Padus et nox adpetebat vallari castra placuit. это труд Urbano militi insolitus contundit animos. tum vetustissimus quisque castigare credulitatem suam, metum ac Discrimen ostendere si cum exercitu Caecina Patentibus Campis Tam Paucas Cohortis Circlefudisset. iamque totis castris скромные проповеди, et inserentibus se centurionibus tribunisque laudari Providentia ducis quod columnsiam virium et opum validam robur ac sedem bello legisset. ipse postremo Spurinna, notam culpam exprobrans quam rationem ostendens, relictis exploratoribus ceteros Placentiam reduxit minus turbidos et imperia Accipientis. Solidati muri, propugnacula addita, auctae turres, provisa parataque non Arma modo sed obsequium et parendi amor, quod solum illis partibus defuit, cum virtutis haud paeniteret. 19. Когда река По показалась вдали и наступила ночь, Спуринна решил укрепить лагерь. Эта работа была непривычна для городских войск и сломила их дух. Тогда все старшие солдаты начали винить себя в собственной доверчивости и указывать на опасное и критическое положение, в котором они окажутся, если Цецина со своим войском окружит так мало когорт на открытой местности. Вскоре по всему лагерю раздались более сдержанные речи, а центурионы и трибуны, общаясь с простыми солдатами, восхваляли дальновидность своего полководца, выбравшего в качестве сильной базы для операций колонию, обладавшую большой природной силой и ресурсами. В конце концов сам Цецина, не столько упрекая их в ошибках, сколько объясняя причины своего действия, оставил нескольких разведчиков, а остальных повел обратно в Плацентию. Теперь они были менее мятежны и более готовы принимать приказы. Городские стены были укреплены, добавлены зубчатые стены, башни построены выше, было предоставлено и подготовлено оружие, а также приняты меры для обеспечения хорошей дисциплины и послушания, чего, собственно, и не хватало этой стороне, поскольку не было причин не быть довольным храбростью солдат. [20] В Цецине, velut relicta post Alpis saevitia ac licentia, modeto agmine per Italiam incessit. ornatum ipsius municipia et Coloniae in superbiam trahebant, quod versicolori sagulo, bracas [barbarum tecgmen] indutus togatos adloqueretur. uxorem quoque eius Saloninam, quamquam in nullius iniuriam insignis equo ostroque veheretur, tamquam laesi grababantur, insita Morlibus Natura Recentem aliorum felicitatem acribus oculis introspicere modumque fortunae a nullis magis exigere quam quos in aequo viderunt. Caecina Padum transgressus, temptata Othonianorum fide per conloquium et promissa, isdem petitus, postquam pax et concordia speciosis et inritis nominibus iactata sunt, consilia curasque in obpugnationem Placentiae magnoerrore vertit, gnarus ut initia belliprovissent famam и так далее. 20 Но Цецина, казалось, оставил позади Альпы свою жестокость и вседозволенность и теперь продвигался по Италии в дисциплинированном порядке. Его манера одеваться города и колонии истолковывали как признак высокомерия, потому что он обращался к гражданским лицам в разноцветном плаще и штанах. Казалось, их оскорбляло и раздражало то, что его жена Салонина тоже ездила на прекрасном коне с пурпурной сбруей, хотя это никому не причиняло вреда. Но ими двигала та укоренившаяся черта человеческой натуры, которая заставляет людей с пренебрежением смотреть на недавние успехи других и требовать умеренности от тех, кого они недавно считали равными себе. Цецина, переправившись в По, попытался сломить верность последователей Отона путем совещания и обещаний, и сам подвергся тем же уловкам. Наконец, когда они в тщетных и пустых фразах обменивались словами «мир и согласие», он переключил свои намерения и мысли на штурм Пласентии с огромной силой, прекрасно понимая, что успех, достигнутый им в начале войны, определит его дальнейшую репутацию. [21] Sed primus dies impetu magis quam ветерани exercitus artibus transactus: aperti incautique muros subiere, cibo vinoque praegraves. in eo certamine pulcherrimum амфитеатри опус, situm extra muros, conflagravit, sive ab obpugnatoribus incensum, dum face et gaslis et rocketm ignem in obsessos iaculantur, sive ab obsessis, dum regerunt. Муниципальная вульгус, пронум рекламное подозрение, мошенничество в ignis alimenta credidit a quibusdam ex viciniscoloniis invidia et aemulatione, quod nulla in Italia moles tam capax foret. quocumque casu Accidit, Dum Atrociora Metuebantur, in Levi Habitum, Reddita Securitate, Tamquam Nihil Gravius Pati Potuissent, Maerebant. ceterum multo suorum cruore pulsus Caecina, et nox parandis operibus absumpta. Vitelliani pluteos cratisque et vineas subfodiendis muris protegendisque obpugnatoribus, Othoniani sudis et immensas lapidum ac Plumbi Aerisque Molis Perfringendis Obruendisque Hostibus Expediunt. utrimque pudor, utrimque gloria et diversae exhortationes hinc legionum et Germanici exercitus robur, inde Urbanae militiae et praetoriarum cohortium decus attollentium; illi ut segnem et desidem et circo ac theatris corruptum militem, hi peregrinum et externum increpabant. simul Othonem ac Vitellium celebrantes culpantesve uberioribus inter se proris quam laaudibus стимуляция. 21 Первый день прошел в яростном наступлении, а не в умелых атаках, подобающих опытной армии. Войска, обремененные продовольствием и вином, вошли под стены без защиты и без осторожности. Во время боя красивый амфитеатр, расположенный за стенами, был сожжен: либо осаждающие, бросая в осажденных факелы, раскаленные пули и горящие снаряды, либо сами осажденные, направляя ответный огонь. Простые жители города, будучи подозрительными, полагали, что легковоспламеняющиеся материалы были вероломно занесены в амфитеатр кем-то из соседних колоний, которые смотрели на него с завистью и ревностью, поскольку ни одно другое здание в Италии не было таким большим. Как бы то ни было, потеря считалась незначительной, пока они боялись более ужасных бедствий; но когда к ним вернулось чувство безопасности, они скорбели так, как будто ничего худшего и быть не могло. Тем не менее, Цецина была отброшена с большими потерями для своих войск, и ночь была проведена в подготовке осадных сооружений. Вителлийцы приготовили защитные заграждения, фашины и навесы, чтобы подорвать стены и защитить нападающих. Последователи Отона подготовили колья и огромные массы камней, свинца и бронзы, чтобы прорвать оборону и сокрушить врага. С обеих сторон царило чувство стыда; с обеих сторон — стремление к славе. Раздавались разные призывы: одна сторона превозносила силу легионов и армии из Германии, а другая восхваляла высокую славу городских солдат и преторианских когорт. Вителлийцы называли своих противников ленивыми и бездеятельными солдатами, развращенными цирком и театром; жители города считали вителлийцев чужеземцами и варварами. В то же время, хотя они и восхваляли или порицали Отона и Вителлия, их взаимные оскорбления вызывали больше энтузиазма, чем похвалы. [22] Vixdum orto die plena propugnatoribus moenia, fulgentes Armis Virisque Campi: densum legionum agmen, sparsa auxiliorum manus altiora murorum sagittis aut saxis incessere, ignorea aut aevo fluxa comminus adgredi. ingerunt desuper Othoniani Pila librato magis et certo ictu adversus temere subeuntis cohortis Germanorum, cantu truci et more patrio nudis corporibus super umeros scuta quatientium. legionarius pluteis et cratibus tectus subruit muros, instruit aggerem, molitur portas: contra praetoriani dispositos ad id ipsum molaris ingenti pondere ac fragore provolvunt. pars subeuntium obruti, pars confixi et exangues aut Laceri: cum augeret stragem trepidatio eoque acrius e moenibus vulnerarentur, rediere infracta partium fama. et Caecina pudore coeptae temere obpugnationis, ne inrisus ac vanus isdem castris adsideret, traiecto rursus Pado Cremonam petere намеренно. tradidere sese abeunti Turullius Cerialis cum compluribus classicis et Iulius Briganticus cum paucis equitum, hic praefectus alae in Batavis genitus, ille primpilaris et Caecinae haud Alienus, quod ordines in Germany duxerat. 22 Почти до рассвета стены были заполнены защитниками, равнины сверкали вооруженными людьми. Легионеры, выстроившись в плотный строй, и вспомогательные войска, выстроившись в открытый порядок, атаковали верхние участки стен стрелами или камнями, а также в ближнем бою обстреливали заброшенные или ослабленные от времени участки стен. Солдаты Отона обрушили сверху град копий на германскую пехоту, которая приближалась без особой осторожности, распевая свои дикие песни и размахивая щитами над плечами, в то время как их тела, согласно местному обычаю, оставались без защиты. Легионеры, защищенные мантиями и фашинами, подрывали стены, строили земляное укрепление и атаковали ворота, в то время как преторианцы с их стороны скатывали на них тяжелые жернова, расположенные специально для этой цели, которые падали с оглушительным грохотом. Многие из нападавших под стенами были таким образом раздавлены, многие были пронзены и истекали кровью или изувечены; Поскольку паника усилила их деморализацию, а с крепостных стен на них обрушился еще более яростный огонь, они начали отступать, тем самым нанося ущерб престижу своей стороны. Однако Цецина, испытывая стыд за свою опрометчивую попытку взять город штурмом и желая избежать нелепого и бесполезного вида, оставаясь в том же лагере, снова переправился через По и поспешил атаковать Кремону. Когда он уходил, Туруллий Цериалис с большим количеством морских пехотинцев и Юлий Бригантик с несколькими всадниками сдались ему. Бригантик, батав по происхождению, был командиром эскадрона кавалерии; Цериалис был центурионом первого ранга и хорошо знаком Цецине, поскольку служил в Германии. [23] Spurinna comperto itinere hostium defensam Placentiam, quaeque acta et quid Caecina pararet, Annium Gallum per Litteras Docet. Gallus legionem primam in auxilium Placentiae ducebat, когорта diffisus paucitati, ne longius obsidium et vim Germanici exercitus parum tolerarent. Ubi pulsum Caecinam pergere Cremonam Acceptit, aegre coercitam legionem et pugnandi ardore usque ad seditionem Progressam Bedriaci sistit. Inter Veronam Cremonamque situs est vicus, duabus iam Romanis cladibus notus infaustusque. Isdem diebus a Martio Macro haud procul Cremona prospere pugnatum; namque Promptus Animi Martius Transvectos navibus Gladiatores in Adversam Padi ripam Repente effudit. turbata ibi Vitellianorum auxilia, и так далее Cremonam fugientibus caesi qui restiterant: sed repressus vincentium impetus ne novis subsidiis Firmati Hostes fortunam proelii mutarent. подозреваемый id Othonianis fuit, omnia ducum facta prave aestimantibus. certatim, ut quisque animo ignavus, procax ore, Annium Gallum et Suetonium Paulinum et Marium Celsum — name eos quoque Otho praefecerat — variis crimibus incessebant. acerrima seditionum ac discordiae incitamenta, interfectores Galbae scelere et metu vaecordes miscere cuncta, modo palam turbidis vocibus, modo occultis ad Othonem litteris; qui humillimo cuique credulus, bonos metuens trepidabat, rebus prosperis incertus et inter adversa melior. igitur Titianum fratrem accitum bello praeposuit. 23 Когда Спуринна узнал о разгроме противника, он сообщил Аннию Галлу обо всем произошедшем, об обороне Плацентии и о намерениях Цецины. В то время Галл вел Первый легион на помощь Плацентии, опасаясь, что немногочисленные когорты там не смогут выдержать длительную осаду и натиск германской армии. Когда пришло известие о том, что Цецина была отброшена и двинулась на Кремону, ему было трудно сдержать свой легион, который в своем рвении к битве дошел до мятежа, но ему удалось остановить его у Бедриакума. Это деревня, расположенная между Вероной и Кремоной, и два римских бедствия принесли ей печальную известность. В те же дни Марций Мацер успешно сражался недалеко от Кремоны; благодаря быстрому решению он перевел гладиаторов на противоположный берег По и внезапно бросил их на врага. Это повергло вспомогательных войск Вителлия в смятение, и хотя большинство бежало в Кремону, те, кто сопротивлялся, были уничтожены. Но Мацер остановил энергичное продвижение своих победоносных войск, движимый страхом, что враг может получить подкрепление и изменить ход битвы. Это вызвало подозрения в умах войск Отона, которые неправильно истолковывали каждое действие своих военачальников. Громкие речи, соответствующие их трусости в сердце, они соревновались друг с другом в выдвижении различных обвинений против Анния Галла, Светония Паулина и Мария Цельса, поскольку Отон назначил последних двоих также генералами. Убийцы Гальбы были самыми яростными подстрекателями к мятежу и раздорам, ибо, обезумев от чувства вины и страха, они стремились посеять полный хаос, то открыто подстрекательскими заявлениями, то тайными письмами к Отону, который, разрываясь между готовностью доверять самым ничтожным и страхом перед честными людьми, находился в состоянии тревоги, колеблясь в своем благополучии, но в то же время проявляя себя лучшим человеком в невзгодах. Поэтому он послал за своим братом Тицианом и назначил его главным командующим. [24] Interea Paulini et Celsi ductu res egregie gestae. angebant Caecinam nequiquam omnia coepta et senescens exercitus sui fama. pulsus Placentia, caesis nuper auxiliis, etiam per concursum exploratorum, crebra magis quam digna memoratu proelia, низший, propinquante Фабио Валенте, ne omne belli decus illuc concederet, рецептrare gloriam avidius quam Consultius properabat. ad duodecimum a Cremona (locus Castorum vocatur)ferocissimos auxiliarium imminentibus viae lucis occultos componit: equites procedere longius iussi et inritato proelio sponte refugi festinationem sequentium elicere, donec insidiae coorerentur. proditum id Othonianis ducibus, et curam peditum Paulinus, equitum Celsus sumpsere. tertiae decimae legionis vexillum, quattuor auxiliorum cohortes et quingenti equites in sinistro locantur; aggerem viae tres praetoriae cohortes altis ordinibus obtinuere; dextra fronte prima legio incessit cum duabus auxiliaribus cohortibus et quingentis equitibus: super hos ex praetorio auxiliisque mille equites, cumulus prosperis aut subsidium Laborantibus, ducebantur. 24 Тем временем генералы Паулин и Цельс добились блестящих успехов. Цецина был огорчен провалом всех своих усилий и угасающей репутацией своей армии. Изгнанный из Плацентии, он недавно лишился своих вспомогательных войск, и даже когда его разведчики вступали в частые, но не заслуживающие упоминания стычки, он терпел поражение. Поэтому, когда приближался Фабий Валент, он опасался, что вся честь в кампании достанется ему, и поспешил восстановить свою репутацию с большей поспешностью, чем мудростью. В двенадцати милях от Кремоны, в месте, называемом «Касторы», он спрятал самых храбрых из своих вспомогательных войск в лесу, нависшем над дорогой. Своей кавалерии он приказал наступать и провоцировать битву, а затем притвориться испуганным и заманить врага в поспешное преследование, пока войска, устроившие засаду, не смогут атаковать их. Этот план был раскрыт генералам Отона, и Паулин принял командование пехотой, а Цельс — конницей; они разместили отряд Тринадцатого легиона, четыре вспомогательных пехотных когорты и пятьсот вспомогательных кавалеристов на левом фланге; на дамбе три преторианские когорты заняли позиции в глубоком строю; на правом фланге наступал Первый легион с двумя когортами вспомогательной пехоты и пятьюстами кавалеристами. В дополнение к ним их сопровождала тысяча преторианских и вспомогательных конниц, чтобы усилить их в случае победы или выступить в качестве резерва в случае затруднений. [25] Antequam miscerentur acies, terga vertentibus Vitellianis, Celsus doli prudens repressit suos: Vitelliani temere exurgentes cedente sensim Celso longius secuti ultro in insidias preecipitantur; назовем латерибусные когорты, легионум адверса лоб и др subito discursu terga cinxerant equites. Signum pugnae non statim a Suetonio Paulino pediti datum: cunctator natura et cui cauta potius consilia cumratione quam prospera ex casu Placerent, compleri fossas, aperiri Campum, pandi aciem iubebat, satis cito incipi victoriam ratus ubi provisum foret ne vincerentur. ea cunctatione spatium Vitellianis datum in vineas nexu traducum impeditas refugiendi; et modica silva adhaerebat, unde rursus ausi Rapidissimos praetorianorum equitum interfecere. vulneratur rex Эпифан, иммигрант про Отона pugnam ciens. 25 Прежде чем начался бой, вителлианцы бежали; но Цельс, зная о хитрой уловке, удержал своих людей. Вителлианцы опрометчиво покинули засаду, в то время как Цельс постепенно отступал. Они преследовали слишком далеко и сами попали в ловушку: вспомогательная пехота окружила их с флангов, легионы противостояли им спереди, а сзади конница была отрезана внезапным маневром. Светоний Паулин не сразу дал своей пехоте сигнал к бою, поскольку он был склонен к затягиванию и предпочитал осторожные и хорошо продуманные планы случайному успеху. Поэтому он продолжал отдавать приказы засыпать рвы, расчистить поля и укрепить линию обороны, полагая, что достаточно скоро начать завоевание, когда будут приняты меры на случай поражения. Эта задержка дала вителлианцам время отступить в виноградники, которые были заслонены переплетающимися виноградными лозами. Неподалеку находился небольшой лес, из которого они осмелились снова выйти и убили самого смелого из преторианских коней. Принц Эпифан был ранен, когда с энтузиазмом приветствовал солдат, направлявшихся на Отон. [26] Tum Othonianus pedes erupit; protrita hostium acie versi in fugam etiam qui subveniebant; nam Caecina Non Simul Cohortis sed Singulas Acciverat, Quae Res in Proelio Trepidationem auxit, cum Dispersos nec Usquam validos Pavor Fugientium Abriperet. orta et in castris seditio quod non ununiversi ducerentur: vinctus praefectus castrorum Iulius Gratus, tamquam fratri apud Othonem militanti proditionem ageret, cum fratrem eius, Iulium Frontonem tribunum, Othoniani sub eodem crimine vinxissent. ceterum ea ubique formido fuit apud fugientis resultantis, in acie pro vallo, ut deleri cum universo exercitu Caecinam potuisse, ni Suetonius Paulinus receptui cecinisset, utrisque in partibus percrebruerit. timuisse se Paulinus ferebat tantum Insuper Laboris Atque Itineris, ne Vitellianus Miles Recens e Castris Fessos Adgrederetur et Perculsis Nullum Retro Subsidium Foret. Apud Paucos ea ducis Ratio Probata, в vulgus adverso слухи fuit. 26 Тогда солдаты Отона пошли в атаку; они разгромили вражескую линию и обратили в бегство и тех, кто шел им на помощь. Ибо Цецина не вывел все свои отряды вспомогательной пехоты сразу, а по одному, что усилило смятение во время боя, поскольку разрозненные и нигде не имевшие опоры войска были сметены паникой беглецов. Даже в лагере солдаты взбунтовались, потому что их вывели не всех вместе. Они заковали в цепи Юлия Грата, префекта лагеря, по обвинению в предательстве по отношению к своему брату, служившему под началом Отона, в то время как войска Отона заковали в кандалы этого же брата, трибуна Юлия Фронтона, по тому же обвинению. Но среди бегущих и наступающих войск, как в строю, так и перед лагерем, царила всеобщая паника, так что с обеих сторон бытовало мнение, что Цецина мог быть уничтожен со всеми своими силами, если бы Светоний Паулин не дал сигнал к отступлению. Паулин оправдывался тем, что опасался последствий таких больших дополнительных усилий и долгого марша, чтобы солдаты Вителлия, только что вернувшиеся из лагеря, не атаковали его изможденные войска, и тогда, когда они будут деморализованы, у них не останется места для отступления. Некоторые одобрили план полководца, но он вызвал негативную реакцию среди основной массы солдат. [27] Haud proinde id Damnum Vitellianos in metum Compulit Quam Ad Modetiam Composuit: nec solum apud Caecinam, qui culpam in militem conferebat seditioni magis quam proelio paratum: Fabii quoque Valentis copyiae (iam enim Ticinum venerat) posito хостиум презрение и рецептранди декорис купидин reverentius et aequalius duci parebant. gravis alioquin seditio exarserat, quam altiore initio (neque enim rerum a Caecina gestarum ordinem interrumpi oportuerat) repetam. когорты Батаворум, квас Белло Неронис в четверть десятого легиона, отступившие, с британскими силами, аудито Вителлии Моту в гражданском Лингонуме Фабио Валенти, adiunctas rettulimus, превосходный возраст, но cuiusque legionis tentoria accessissent, принуждение к четвероногим, ablatam Neroni Italiam atque omnem belli fortunam in ipsorum manu sitam iactantes. contumeliosum id militibus, acerbum duci; коррумпированная юргияс aut Rixis Disciplina; ad postremum Валент и петуланция этиам перфидиам подозреваемый. 27 Их катастрофа не столько повергла вителлийцев в панику, сколько вернула их к повиновению. Это касалось как войск с Цециной, который обвинял солдат, говоря, что они больше готовы к мятежу, чем к битве, так и сил под командованием Фабия Валента, достигших Тицинума. Они отказались от презрения к своим противникам и, движимые желанием восстановить свою прежнюю репутацию, начали подчиняться своему командиру с большим уважением и дисциплиной. Серьезный мятеж среди них вспыхнул и в другой раз, историю которого я сейчас проследлю с самого начала, поскольку прежде чем я смог должным образом прервать свой рассказ о действиях Цецины. Я уже рассказывал, как батавские когорты, отступившие от Четырнадцатого легиона во время восстания против Нерона, узнав о восстании Вителлия по пути в Британию, присоединились к Фабию Валенту в стране лингонов. Эти когорты стали вести себя нагло, поднимаясь по казармам каждого легиона и хвастаясь тем, что именно они остановили регулярные войска Четырнадцатого легиона, именно они отвоевали Италию у Нерона и что в их руках вся судьба войны. Такие действия были оскорбительны для легионеров, крайне неуважительны к командующему; ссоры и драки разрушали дисциплину; в конце концов, их наглость заставила Валента усомниться даже в их лояльности. [28] Igitur nuntio adlato pulsam Trevirorum alam Tungrosque a classe Othonis et Narbonensem Galliamcirciri, simul curasociastuendi et militari astu cohortis turbidasac, si una forent, praevalidas dispergendi, partem Batavorum ire in subsidium iubet. quod ubi Auditum vulgatumque, maerere socii, fremere legiones. orbari se fortissimorum virorum auxilio; veteres illos et tot bellorum victores, postquam in conspectu sit hostis, velut ex acie abduci. si provincia urbe et salute imperii potior sit, omnes illuc sequerentur; sin victoriae [sanitas sustentaculum] columen in Italia verteretur, non abrumpendos ut corpori validissimos artus. 28 Итак, когда пришли известия о том, что эскадрон тревирской конницы и тунгрийская пехота были разбиты флотом Отона, и что провинция Галлия Нарбонская была блокирована, Валент, движимый желанием защитить союзников и, подобно мудрому полководцу, рассеять мятежные вспомогательные когорты, которые, объединившись, окажутся слишком сильными, приказал части батавов выступить на помощь провинции. Когда сообщение об этом стало общеизвестным, союзные войска были недовольны, легионеры разгневаны. Они заявили, что теряют помощь своих самых храбрых войск; что похоже, будто батавов, ветеранов стольких победоносных кампаний, отводят с линии фронта после того, как враг уже виден. Если провинция важнее Рима и безопасности империи, то все должны следовать туда; Но если главная опора победы зависела от Италии, то самые сильные части армии нельзя, так сказать, отрывать. [29] Haecferociter iactando, postquam immissis lictoribus Valens coercere seditionem coeptabat, ipsum invadunt, saxa iaciunt, fugientem sequuntur. spolia Galliarum et Viennensium aurum, pretia Laborum suorum, occultare clamitantes, direptis sarcinis tabernacula ducis ipsamque humum pilis et lanceis rimabantur; нам Валент сервили вести апуд декурионем эквитум тегебатур. tum Alfenus Varus praefectus castrorum, deflagrante paulatim seditione, addit consilium, vetitis obire vigilias centurionibus, omisso Tubee Sono, quo Miles Ad Belli Munia Cietur. igitur torpere cuncti, осмотрительно inter se attoniti et id ipsum quod nemo regeret paventes; Silentio, Patientia, Postremo Precibus ac lacrimis veniam querebant. ut vero deformis et flens et praeter spem incolumis Valens Processit, gaudium miseratio благосклонность: versi in laetitiam, ut est vulgus utroque immodicum, laudantes gratantesquecircudatum aquilissignisque in tribunalferunt. ille utili moderatione non supplicium cuiusquam poposcit, ac ne dissimulans подозреваемый foret, paucos incusavit, gnarus civilibus bellis plus militibus quam ducibus licere. 29 Пока солдаты яростно осуждали его действия, Валент послал к ним своих ликторов, чтобы подавить мятеж. Тогда войска напали на самого Валента, забросали его камнями и преследовали, когда он пытался бежать. Заявив, что он скрывает добычу из галльских провинций и золото, взятое у жителей Вьенны, — награду за их собственный труд, — они начали грабить его багаж и обыскивать стены его покоев и даже землю своими копьями и дротиками. Валент, переодевшись в одежду раба, спрятался в покоях офицера кавалерии. Затем, когда мятеж постепенно начал угасать, Альфен Вар, префект лагеря, помог ситуации, запретив центурионам обходить пикеты и пропустив обычный трубный сигнал, созывающий солдат к исполнению воинских обязанностей. В результате все были поражены, начали недоуменно переглядываться, испуганные тем простым фактом, что никто не отдавал приказов. В молчании и покорности, наконец, с молитвами и слезами, они молили о прощении. Когда Валенс появился в жалком и плачущем, но неожиданно безопасном положении, пришли радость, сострадание и даже популярность. В своем отвращении, переходящем от тревоги к восторгу — толпы всегда чрезмерно щедры в обе стороны — они хвалили и поздравляли его, окружали орлами и знаменами и вели в трибунал. Валенс проявил мудрую умеренность: он не требовал наказания ни от кого; в то же время, чтобы предположение о незнании не вызвало подозрения, он сурово осудил немногих. Он прекрасно понимал, что в гражданских войнах у солдат больше свободы, чем у военачальников. [30] Munientibus castra apud Ticinum de adversa Caecinae pugna adlatum, et prope renovata seditio tamquam Fracee et cunctationibus Valentis proelio defuissent: nolle requiem, Non ожидаемого ducem, anteire Signa, urgee Signiferos; Rapido Agmine Caecinae iunguntur. improspera Valentis fama apud exercitum Caecinae Erat: expositos se tanto pauciores integris hostium viribus querebantur, simul in suam excusationem et adventantium robur per adulationem attollentes, ne ut victi et ignavi despectarentur. et quamquam plus virium, prope duplicatus legionum auxiliorumque numerus Erat Valenti, studia tamen militum in Caecinam inclinabant, super benignitatem animi, qua propior habebatur, etiam vigore aetatis, proceritate corporis et quodam inani favoure. hinc aemulatio ducibus: Caecina ut foedum ac maculosum, ille ut tumidum ac vanum inridebant. sed condito odio eandem utilitatem fovere, crebris epistulis sine respectu veniae probra Othoni obiectantes, cum duces partium Othonis quamvis uberrima conviciorum в воздержании от Vitellium materia. 30 Пока солдаты укрепляли свой лагерь в Тицинуме, пришло известие о поражении Цецины; войска едва не подняли мятеж, так как подозревали, что их отсутствие на поле боя было вызвано предательством и задержкой со стороны Валента. Они отказались отдыхать; они не стали ждать своего полководца; они двинулись вперед, подгоняя знаменосцев, и быстро двинулись и присоединились к Цецине. Валент не пользовался хорошей репутацией среди войск Цецины; они жаловались, что, несмотря на значительное численное превосходство, Валент подверг их опасности со стороны врага, чья сила была не ослаблена, и в то же время, чтобы оправдаться, они хвалили и льстили силе присоединившихся к ним войск, так как не хотели, чтобы те презирали их как побежденных и трусливых солдат. Более того, хотя у Валента была более многочисленная армия, фактически почти вдвое больше легионеров и вспомогательных войск, войска были склонны отдавать предпочтение Цецине не только из-за его доброты, которую, как считалось, он проявлял охотнее, чем Валент, но и из-за его энергичной молодости, высокого роста и некоторой неоправданной популярности. Это вызвало соперничество между полководцами. Цецина высмеивал Валента как позорную и бесчестную личность; Валент же высмеивал Цецину как тщеславного и самонадеянного человека. Тем не менее, они отложили свою ненависть и посвятили себя общим интересам; во многих сообщениях, жертвуя всякой надеждой на прощение, они осыпали Отона оскорблениями, в то время как полководцы из окружения Отона воздерживались от использования имеющихся у них обильных ресурсов для нападения на Вителлия. [31] Sane ante utriusque exitum, quo egregiam Otho famam, Vitellius flagitiosissimam meruere, minus Vitellii ignavae voluptates quam Othonis flagrantissimae libidines timebantur: addiderat huicerrorem atque odium caedes Galbae, contra illi initium belli nemo imputabat. Vitellius ventre et gula sibi inhonestus, Otho luxu saevitia audacia rei publicae exitiiosior ducebatur. Coniunctis Caecinae ac Valentis copyis nulla ultra penes Vitellianos mora quin totis viribus certarent: Otho Consultavit trahi bellum an fortunam experiri Placeret. 31. В действительности, до того, как эти двое встретили свою смерть, в которой Отон снискал славную репутацию, а Вителлий — дурную славу, праздные удовольствия Вителлия вызывали меньше страха, чем пылкие страсти Отона. Более того, убийство Гальбы заставило людей бояться Отона и ненавидеть его; но никто не осуждал Вителлия за начало войны. Чувственность и обжорство Вителлия считались позором только для него самого; роскошь, жестокость и дерзость Отона казались более опасными для государства. После того, как Цецина и Валент объединили силы, вителлианцы больше не колебались, вступая в бой со всеми своими войсками. Отон же, однако, посовещался, лучше ли затягивать войну или попытать счастья сейчас. [32] Tunc Светоний Паулинус dignum fama sua ratus, qua nemo illa tempestate militaris rei callidior habebatur, de toto Genere belli Censere, festinationem hostibus, moram ipsis utilem disseruit: exercitum Vitellii universum advenisse, nec multum virium a tergo, quoniam Galliae tumeant et et deserere Rheni ripam inrupturis tam infestis nationalibus non conducat; Britannicum Militem Hoste et Mari Distineri: Hispanias Armis Non Ita Redundare; provinciam Narbonensem incursu classis et adverso proelio contremuisse; clausam Alpibus et nullo maris subsidio transpadanam Italiam atque ipso Transitu Exercitus Wastam; non frumentum usquam exercitui, nec exercitum sine copyis retineri posse: iam Germanos, quod genus militum apud hostis atrocissimum sit,tracto in aestatem bello, fluxis corporibus,mutatem soli caelique haud toleraturos. много красивых импульсов для taedia et moras evanuisse. contra ipsis omnia opulenta et fida, Pannoniam Moesiam Dalmatiam Orientem cum integris exercitibus, Italiam et caput rerum urbem senatumque et populum, numquam obscura nomina, etiam si aliquando obumbrentur; publicas privatasque opes et immensam pecuniam, inter Civilis Discordias Ferro validiorem; corpora militum aut Italiae sueta aut aestibus; obiacere flumen Padum, tutas viris murisque urbis, e quibus nullam hosti cessuram Placentiae defensione exploratum: proinde duceret bellum. paucis diebus quartam decimam legionem, magna ipsam fama, cum Moesicis copyis adfore: tum rursus deliberaturum et, si proelium placuisset, auctis viribus certaturos. 32 Тогда Светоний Паулин, считавшийся самым искусным полководцем того времени, счел уместным в соответствии со своей репутацией высказать свои взгляды относительно всего хода войны, утверждая, что преимущество противника заключается в спешке, а их собственное — в задержке. Он говорил об этом так: «Вся армия Вителлия прибыла, и за ней нет сильных резервов, ибо галльские провинции становятся всё более безрассудными, и было бы неразумно оставлять берег Рейна, когда так много враждебных племен готовы броситься через него. Войска в Британии сдерживаются нападениями врагов и морем; у испанских провинций нет свободных сил; Галлия Нарбонская сильно напугана атаками нашего флота и поражением; Италия к северу от По, окруженная Альпами, не может рассчитывать на морскую помощь и фактически была опустошена одним лишь проходом армии. У наших противников нигде нет припасов для своих войск, и они не могут содержать свои силы без снабжения; тогда немцы, которые являются самыми свирепыми воинами в своей армии, если война затянется до лета, скоро потеряют свои силы и не смогут выдержать смену страны и климата. Многие войны, грозные в начале, сходили на нет из-за скуки, вызванной бездействием. С другой стороны…» С другой стороны, наши собственные ресурсы богаты и надежны: Паннония, Мёзия, Далмация и Восток на нашей стороне; их армии не уменьшились; у нас также есть Италия и Рим, столица империи, Сенат и народ — имена, которые никогда не бывают незначительными, даже если иногда они и замалчиваются. На нашей стороне также государственные и частные ресурсы и огромное количество денег, которые во время гражданских беспорядков сильнее меча. Физически наши солдаты привыкли к Италии, или, по крайней мере, к жаре. Река По — наша защита; наши города хорошо защищены гарнизонами и стенами, и мы извлекли урок из обороны Пласентии, что никто не сдастся врагу. Поэтому ваша политика заключается в затягивании войны. Через несколько дней здесь будет сам Четырнадцатый легион, сила, пользующаяся большой известностью, а также войска из Мёзии; тогда вы сможете снова рассмотреть этот вопрос, и если мы решим сражаться, мы будем действовать с большей силой». [33] Accedebat cententiae Паулини Мариус Цельс; там же, где Аннио Галло, paucos ante dies lapsu equi adflicto, Missi qui consilium eius sciscitarentur rettulerant. Отон pronus ad decertandum; frater eius Titianus et praefectus praetorii Proculus, imperitia propantes, fortunam et deos et numen Othonis adesse consiliis, adfore conatibus testabantur, neu quis obviam ire sendentiae auderet, in adulationem concesserant. postquam pugnari placitum, interesse pugnae Emperorem и seponi melius foret dubitavere. Паулино и Селсо я не против, ne principem obiectare perculis viderentur idem illi deterioris consilii auctores perpulere ut Brixellum concederet ac dubiis proeliorum exemptus summae rerum et imperii se ipsum reservaret. is primus dies Othonianas partis adflixit; namque et cum ipso praetoriarum cohortium et speculatorum equitumque valida manus discessit, et remanentium fractus animus, quandoподозрительные дуцесы и Otho, cui uni apud militem fides, dum et ipse non nisi militibuscredit, империя дукум в incerto reliquerat. 33. Марий Цельс поддержал мнение Паулина. Анний Галл поступил так же; за несколько дней до этого он был недееспособен после падения с лошади, но делегация, посланная к нему за советом, доложила о его взглядах. Отон был склонен к сражению. Его брат Тициан и преторианский префект Прокул, будучи нетерпеливыми из-за неопытности, заявили, что судьба, боги и добрый гений Отона благоприятствуют его политике и будут способствовать ее осуществлению; фактически они прибегли к лести, чтобы никто не осмелился противостоять их взглядам. Когда они решили вступить в бой, они обсуждали, лучше ли императору лично участвовать в битве или отступить. Паулин и Цельс теперь не оказывали сопротивления, опасаясь, что это может показаться угрозой для императора; Поэтому те же советники подтолкнули его к более низкому пути и убедили его отступить в Брикселлум, чтобы там, в безопасности от опасности сражения, сохранить за собой верховный контроль над империей. Этот день принес Отону первую гибель, ибо с ним двинулось большое войско преторианцев, его телохранителей и конницы, и дух оставшихся был сломлен; они подозревали своих генералов; а Отон, которому войска доверяли в одиночку, в то время как сам он никому, кроме своих солдат, не доверял, поставил под сомнение авторитет своих генералов. [34] Nihil eorum Vitellianos Fallebat, Crebris, ut in Civili Bello, Transfugiis; et exploratores cura diversa sciscitandi sua no occultabant. Quieti Intique Caecina ac Valens, quando Hostis Impridentia rueret, quod loco sapientiae est, Alienam Stultitiam Opperiebantur, inchoato ponte Transitum Padi Simulantes Adversus Obpositam Gladiatorum Manum, ac ne ipsorum миль segne otium tereret. naves pari inter se spatio, validis utrimque trabibus conexae, adversum in flumen dirigebantur, iactis super ancoris quaefirmitatem pontis continentent, sed ancorarum funes Non Extensi Fluitabant, ut augescente flumine inoffensus ordo navium attolleretur. claudebat pontem imposita turris et in extremam navem educta, unde tormentis ac machinis hostes propulsarentur. Отониани в рипа туррим струсерант саксак и лица иакулабантур. 34 Ни один из этих фактов не ускользнул от внимания вителлианцев, ибо, как это всегда бывает в гражданских войнах, было много дезертирств; а шпионы, стремясь выяснить намерения противника, не смогли скрыть свои собственные. Цецина и Валент молча наблюдали, как неосмотрительность их врага может привести к разорению, и, используя распространенную замену мудрости, ждали возможности извлечь выгоду из глупости противников. Они начали строить мост и сделали обманный маневр, переправившись через По перед отрядом гладиаторов; они также хотели уберечь своих людей от безделья. Они расположили несколько лодок на равных расстояниях друг от друга, двигаясь вверх по течению, и скрепили их прочными балками на носу и корме. Они также бросили якоря, чтобы сделать мосты более надежными; тросы они не натягивали, а оставляли свободно висеть, так что, когда река поднималась, вереница лодок поднималась, не будучи потревоженной. В конце моста была построена башня, которую возвели на последней лодке, чтобы отразить нападение противника с помощью артиллерии и техники. Войска Отона построили башню на противоположном берегу и продолжали обстреливать вителлийцев камнями и факелами. [35] Et erat insula amne medio, in quam Gladiatores navibus molientes, Germani nando praelabebantur. ac forte pluris transgressos completis Liburnicis per Promtissimos Gladiatorum Macer adgreditur: sed neque ea Constantia Gladiatoribus ad proelia quae militibus, nec proinde nutantes e navibus quam stabili gradu e ripa vulnera derigebant. et cum variis trepidantium inclinationibus mixti remiges propugnatoresque turbarentur, desilire in vada ultro Germani, retentare puppis, scandere foros aut comminus mergere: quae cuncta in oculis utriusque exercitus quanto laetiora Vitellianis, tanto acrius Othoniani causam auctoremque кладис детестабантур. 35 Посреди реки находился остров, до которого гладиаторы пытались добраться на лодках, но немцы переплыли его и опередили их. Когда значительное число немцев переправилось, Мацер заполнил несколько лёгких либурнийских судов и атаковал их с помощью самых храбрых своих гладиаторов. Но гладиаторы не обладают такой же непоколебимой храбростью в бою, как регулярные солдаты, и теперь в своих неустойчивых лодках они не могли стрелять так метко, как немцы, которые прочно стояли на берегу; и когда гладиаторы в испуге начали беспорядочно двигаться, так что гребцы и бойцы смешались и мешали друг другу, немцы фактически прыгнули на мелководье, задержали лодки и взяли их на абордаж или потопили руками. Всё это происходило на глазах у обеих армий, и чем больше радости это доставляло вителлийцам, тем больше негодования испытывали последователи Отона по отношению к Мацеру, который был причиной и виновником их поражения. [36] Et proelium quidem, abruptis quae supererant navibus, fuga diremptum: Macer ad exitium poscebatur, iamque vulneratum eminus lancea strictisgladiis invaserant, cum intercursu tribunorum centurionumque protegitur. nec multo post Vestricius Spurinna iussu Othonis, relicto Placentiae modico praesidio, cum cohortibus subvenit. dein Flavium Sabinum consulem designatum Otho rectorem copyis misit, quibus Macer praefuerat, laeto milite admutetem ducum et ducibus ob crebras seditiones tam infestam militiam aspernantibus. 36. Фактически битва закончилась бегством, после того как гладиаторам удалось оттащить оставшиеся лодки. Затем они стали требовать жизни для Макера. Раненый копьем, брошенным издалека, он уже был атакован с обнаженными мечами, когда его спасли трибуны и центурионы. Вскоре после этого, по приказу Отона, Вестриций Спуринна оставил небольшой гарнизон в Плацентии и прибыл со своими отрядами вспомогательных войск. Затем Отон послал Флавия Сабина, назначенного консула, принять командование войсками Макера. Солдаты были рады смене генералов, но многочисленные мятежи заставили генералов невзлюбить столь хлопотное командование. [37] Invenio apud quosdam auctores pavore belli seu fastidio utriusque principis, quorum flagitia ac dedecus apertiore in dies fama noscebantur, dubitasse exercitus num posito certamine vel ipsi in medium Consultarent, vel senatui разрешенный легере императорем, atque eo duces Othonianos spatium ac moras suasisse, praecipua spe Paulini, quod vetustissimus consularium et militia clarus gloriam nomenque Britannicis экспедицияibus meruisset. эго ut concesserim apud paucos tacito voto quietem pro discordia, bonum et невиновность principem pro pessimis ac flagitiosissimis expetitum, ita neque Paulinum, qua prudentia fuit, sperasse cordissimo saeculo tantam vulgi moderationem reor ut qui pacem belli amore turbaverant, bellum pacis caritate deponerent, neque aut exercitus linguis moribusque dissonos in hunc consensum potuisse объединения, aut legatos ac duces magna ex parte luxus egestatis scelerum sibi conscios nisi pollutum obstrictumque заслуги suis principem passuros. 37. В некоторых источниках я нахожу утверждения о том, что, движимые страхом перед войной или отвращением к обоим императорам, чья позорная злодеятельность становилась все более известной и печально известной с каждым днем, армии обсуждали, не следует ли им отказаться от войны и либо посоветоваться самим, либо позволить сенату выбрать императора. Утверждается, что именно поэтому генералы на стороне Отона советовали отложить войну, и говорится, что Паулин очень надеялся на избрание, поскольку он был старшим из бывших консулов и благодаря своей выдающейся службе снискал славу и репутацию в своих британских кампаниях. Хотя я могу признать, что были и те, кто молча молился о мире вместо гражданских беспорядков и желал доброго и честного императора вместо худших негодяев, я все же не верю, что Паулин, обладая здравым смыслом, когда-либо надеялся на такую умеренность со стороны народа в ту самую развращенную эпоху, чтобы те самые люди, чья страсть к войне разрушила мир, теперь отказались от войны из любви к миру. Я также не могу представить, чтобы две армии, чьи привычки и речь были столь разными, когда-либо пришли к такому соглашению, или чтобы лейтенанты и генералы, большинство из которых прекрасно осознавали свою расточительность, бедность и преступления, когда-либо терпели императора, если он не был погряз в пороках и не был им обязан. [38] Vetus ac iam pridem insita Morlibus Potentiae Cupido cum Imperii Magnitudine Adolevit erupitque; нам rebus modicis aequalitas facile habebatur. sed ubi subacto orbe et aemulis urbibus regibusve excisis securas opes concupiscere вакуумный fuit, prima inter patres plebemque certamina exarsere. modo turbulenti tribuni, modo consules praevalidi, et in urbe ac foro temptamenta Civilium bellorum; mox e plebe infima C. Marius et nobilium saevissimus L. Sulla victam Armis libertatem in dominationem verterunt. post quos Cn. Помпей оккультиор нон мелиор и numquam postea nisi de principatu quaesitum. non disessere ab Armis в Фарсалии ac Philippis civium legiones, nedum Othonis ac Vitellii exercitus sponte posituri bellum fuerint: eadem illos deum ira, eadem hominum rabies, eaedem scelerum causae in discordiam egere. quod Singulis velut ictibus transacta sunt bella, ignavia principum factum est. sed me veterum novorumque morum reputatio longius tulit: nunc ad rerum ordinem venio. 38. Старая жажда власти, давно укоренившаяся в человечестве, достигла своего апогея и вышла из-под контроля по мере того, как империя становилась великой. Когда ресурсы были умеренными, равенство легко поддерживалось; но когда мир был порабощен, а соперничающие государства или цари уничтожены, так что люди могли свободно жаждать богатства без всяких опасений, тогда вспыхнули первые распри между патрициями и плебеями. Теперь трибуны создавали проблемы, консулы снова узурпировали слишком много власти; в городе и на форуме были предприняты первые попытки гражданской войны. Позже Гай Марий, вышедший из отбросов народа, и самый жестокий из вельможей, Луций Сулла, победили свободу оружием и превратили ее в тиранию. После них пришел Гней Помпей, не лучший человек, чем они, но тот, кто искуснее скрывал свои намерения; и с тех пор не было никакой цели, кроме верховной власти. Легионы, состоящие из римских граждан, не сложили оружие в Фарсалии или Филиппах; Тем более армии Отона и Вителлия вряд ли добровольно отказались бы от войны. Тот же божественный гнев, то же человеческое безумие, те же мотивы преступлений толкали их на борьбу. Тот факт, что эти войны закончились одним ударом, так сказать, объясняется никчемностью императоров. Однако мои размышления о характере античности и современности увели меня слишком далеко; теперь я возвращаюсь к своему повествованию. [39] Profecto Brixellum Othone почитай империю пенес Тицианум фратрем, vis ac potestas penes Proculum praefectum; Цельс и Паулин, cum prudentia eorum nemo uteretur, inani nomine ducum Aliae culpae praetendebantur; tribuni centurionesque ambigui quod spretis melioribus determimi valebant; миль alacer, qui tamen iussa ducum интерпретари quam exequi молоток. promoveri ad quartum a Bedriaco castra placuit, adeo imperite ut quamquam verno tempore anni et totcircum amnibus penuria aquae fatigarentur. ibi de proelio dubitatum, Othone per Litteras Flagitante ut Maturarent, militibus ut Imperator Pugnae Adesset Poscentibus: Plerique Copias Trans Padum Agentis Acciri Postulabant. nec proinde diiudicari potest quid Optimum factu fuerit, quam pessimum fuisse quod factum est. 39 Когда Отон отправился в Брикселлум, номинальное командование перешло к его брату Тициану, но реальная власть находилась в руках префекта Прокула. Что касается Цельса и Паулина, никто из них не использовал свои практические знания; пустым титулом полководцев они лишь скрывали недостатки других. Трибуны и центурионы не знали, что делать, потому что лучшие были оттеснены, а худшие получили власть; солдаты были полны энтузиазма, но предпочитали критиковать приказы своих полководцев, а не исполнять их. Было решено перенести лагерь к четвертому километровому столбу от Бедриакума, но продвижение было предпринято в таком неведении, что, несмотря на весну и обилие рек вокруг, войска были обеспокоены нехваткой воды. Там они обсуждали вопрос о битве, поскольку Отон продолжал посылать депеши, призывая их поторопиться, а солдаты требовали, чтобы император принял участие в сражении; Многие настаивали на том, чтобы войска, действовавшие через реку По, были привлечены. Не так просто решить, что им следовало сделать, как убедиться в том, что предпринятые ими действия были наихудшими из возможных. [40] Non ut ad pugnam sed ad bellandum profecti confluentis Padi et Ardae fluminum, sedecim inde milium spatio distanceis, petebant. Celso et Paulino abnuentibus militem itinere fessum, sarcinis Gravem obicere Hosti, non omissuro quo minus expeditus et vix quattuor milia passuum Progressus aut incompositos in agmine aut dispersos et vallum molientis adgrederetur, Titianus et Proculus, ubi consiliis vincerentur, ad ius imperii транзитный. aderat sane citus equo Numida cum atrocibus mandatis, quibus Otho increpita ducum signitia rem in Discrimen mitti iubebat, aeger mora et spei impatiens. 40 Отправившись в путь так, словно они начинали поход, а не вступали в битву, они стремились достичь слияния рек По и Адуа, расположенного в шестнадцати милях от них. Цельс и Паулин отказались подвергать своих солдат, уставших от марша и обремененных багажом, врагу, который, не обремененный багажом, пройдя всего четыре мили, не упустил бы возможности атаковать их ни в беспорядке во время марша, ни в рассеянном состоянии, занимаясь укреплением лагеря. После этого Тициан и Прокул, потерпев поражение на совете, искали убежища у императорской власти. И правда, нумидец прибыл в спешке с настоятельными приказами от Отона, который, устав от задержек и слишком нетерпеливый, чтобы питать надежды, упрекнул своих генералов за бездействие и приказал им довести дело до конца. [41] Eodem die ad Caecinam operi pontis Intentum duo praetoriarum cohortium tribuni, conloquium eius postulantes, venerunt: audire condiciones ac reddere parabat, cum praecipites exploratores adesse hostem nuntiavere. Прерывание трибунора, eoque incertum fuit insidias an proditionem vel aliquod fairtum consilium coeptaverint. Caecina dimissis tribunis revectus in castra datum iussu Fabii Valentis pugnae Signum et Militem in Armis Invenit. dum legiones de ordine agminis sortiuntur, equites prorupere; et mirum dictu, a paucioribus Othonianis quo minus in vallum inpingerentur, Italicae legionis virtute deferriti sunt: ea strictis mucronibus redire pulsos et pugnam summaryre coegit. disposita Vitellianarum legionum acies sine trepidatione: etenim quamquam vicino hoste aspectus Armum Densis arbustis prohibebatur. apud Othonianos pavidi duces, миль ducibus infensus, mixta vehicula et lixae, et praeruptis utrimque fossis via quieto quoque agmini angusta. оговаривать алии, сигна суа, кваерере алии; incertus undique clamor adcurrentium, vocantium: ut cuique audacia vel formido, in primam postremamve aciem prorumpebant aut relabebantur. 41 В тот же день, пока Цецина был занят строительством своего моста, к нему пришли два трибуна из преторианских когорт и попросили о встрече. Цецина готовился выслушать их предложения и выдвинуть контрпредложения, когда внезапно разведчики доложили, что враг приближается. Разговор с трибунами прервался, и поэтому оставалось неясным, замышляли ли они какой-то заговор или предательство, или же преследовали честную цель. Цецина, отпустив трибунов, вернулся в лагерь, где обнаружил, что Фабий Валент приказал подать сигнал к битве и что войска приведены в боевую готовность. Пока легионы разыгрывали жребий, определяя позиции в строю, кавалерия атаковала, но, как ни странно, ей удалось избежать возвращения в свои укрепления благодаря превосходящим силам войск Отона лишь благодаря храбрым действиям итальянского легиона. Это под угрозой меча заставило разбитую кавалерию развернуться и возобновить бой. Легионы Вителлия выстроились в строй без беспорядка, ибо, хотя враг был рядом, густые заросли не позволяли разглядеть его оружие. На стороне Отона генералы нервничали, солдаты были недовольны генералами, повозки и сопровождающие их люди в беспорядке смешались с войсками; кроме того, дорога, с глубокими рвами по обеим сторонам, была узкой даже для армии, которая спокойно продвигалась вперед. Часть войск собралась вокруг своих знамен, другие пытались найти свои. Со всех сторон доносились бессвязные крики тех, кто бежал на свои места или звал товарищей; солдаты бросались вперед или прятались в тылу, в зависимости от того, что подсказывало им мужество или страх. [42] Attonitas subitoerrore mentis falsum gaudium in languorem vertit, repertis qui descivisse a Vitellio exercitum ementirentur. это слухи о ab exploratoribus Vitellii dispersus, an in ipsa Othonis parte seu dolo seu forte surrexerit, parum comertum. omisso pugnae ardore Othoniani ultro salutavere; и др. враждебное бормотание, кроме, plerisque suorum ignaris quae causa salutandi, metum proditionis fecere. tum incubuit hostium acies, integris ordinibus, robore et numero praestantior: Othoniani, quamquam dispersi, pauciores, fessi, proelium tamen acriter sumpsere. et per locos arboribus ac vineis impeditos non una pugnae facies: comminus eminus, catervis et cuneis concurrebant. in aggere viae conlato gradu corporibus et umbonibus niti, omisso pilorum iactu Gladiis et securibus galeas loricasque perrumpere: noscentes inter se, ceteris conspicui, in eventum totius belli certabant. 42 Внезапное смятение и испуг людей Отона сменились безразличием, уступив место неоправданной радости, ибо были обнаружены люди, распространявшие ложный слух о том, что армия Вителлия дезертировала. Так и не выяснилось, распространяли ли этот слух разведчики Вителлия, или же он возник на стороне Отона в результате предательства или случайно. В любом случае, люди Отона потеряли всякий боевой энтузиазм и даже приветствовали своих врагов; но вителлийцы встретили их приветствия враждебным ропотом, и это заставило людей Отона опасаться предательства, ибо большинство из них не знали причины приветствий. Затем вителлийцы атаковали: их ряды были целы; они превосходили противника силой и численностью. Однако войска Отона оказали храброе сопротивление, несмотря на свои неорганизованные ряды, численное превосходство и усталость. Тот факт, что местами местность была заросла деревьями и виноградниками, придавал сражению множество аспектов: войска сражались то врукопашную, то на расстоянии; то в атаку отрядами, то колоннами. На возвышенной дороге они вели ближний бой, прижимаясь друг к другу щитами; они не метали копья, а сокрушали мечи и топоры сквозь шлемы и нагрудники. Они могли узнать друг друга, их видели все остальные, и они сражались за то, чтобы решить исход всей войны. [43] Forte inter Padum viamque Patenti Campo Duae Legiones Congressae Sunt, pro Vitellio unaetvicensima, Cui Cognomen Rapaci, Vetere Gloria Insignis, e Parte Othonis Prima Adiutrix, Non ante in Aciem Deducta, sed Ferox et Novi Decoris Avida. primani stratis unaetvicensimanorum principiis aquilam abstulere; quo dolore accensa legio et impulit rursus primanos, interfecto Orfidio Benigno legato и plurima Signa Vexillaque ex Hostibus Rapuit. a parte alia propulsa quintanorum impetu tertia decima legio,circuventi plurium adcursu quartadecimani. et ducibus Othonis iam pridem profugis Caecina ac Valens subsidiis suosfirmabant. accessit recens auxilium, Varus Alfenus cum Batavis, fusa Gladiatorum manu, quam navibus transvectam obpositae когорты в ipso flumine trucidaverant: ita victores latus hostium invecti. 43 На открытой равнине между рекой По и дорогой случайно вступили в бой два легиона. На стороне Вителлия находился Двадцать первый, также называемый Рапаксом, легион, давно прославившийся; на стороне Отона — Первый Адъютрикс, который никогда прежде не участвовал в сражениях, но был полон энтузиазма и жаждал одержать свою первую победу. Первый уничтожил передние ряды Двадцать первого и захватил их орла; стыд за эту потерю так воодушевил Двадцать первый, что они отбросили Первый, убили его командира, Орфидия Бенигнуса, и захватили множество знамен и штандартов. В другой части поля Пятый атаковал и разгромил Тринадцатый легион; Четырнадцатый был окружен превосходящими силами, которые атаковали его. Генералы Отона давно бежали. Цецина и Валент начали укреплять свои силы, подтягивая резервы; и новое подкрепление прибыло, когда Вар Альфен прибыл с батавами. Они разгромили гладиаторов, переправившихся через реку на лодках, встретив их отрядами, которые расправились с ними еще в воде. И вот, в пылу победы, они атаковали фланг противника. [44] Et media acie perrupta fugere passim Othoniani, Bedriacum petentes. immensum id spatium, obstructae strage corporum viae, quo plus caedis fuit; neque enim civilibus bellis capti in praedam vertuntur. Светоний Паулин и Лициний Proculus diversis itineribus castra vitavere. Vedium Aquilam tertiae decimae legionis legatum irae militum inconsultus pavor obtulit. multo adhuc die vallum ingressus clamore seditiosorum et fugaciumcircumstrepitur; нон пробрис, нон манибус абстинентный; Desertorem proditoremque increpant, nullo proprio crimine eius sed more vulgi suum quisque flagitium aliis obiectantes. Titianum et Celsum nox iuvit, dispositis iam excubiis conpressisque militibus, quos Annius Gallus consilio precibus auctoritate flexerat, ne super cladem adversae pugnae suismet ipsi caedibus saevirent: sive finis bello venisset seu резюме Arma Mallent, unicum victis in consensu леваментум. при прочих равных условиях: преторианские мили нон добродетель се sed proditione victum fremebat: ne Vitellianis quidem incruentam fuisse victoriam, pulso equite, rapta legionis aquila; superesse cum ipso Othone militum quod trans Padum fuerit, venire Moesicas legiones, magnam exercitus partem Bedriaci remansisse: hos certe nondum victos et, si ita хорек, честный в acie perituros. его cogitationibus truces aut pavidi extrema отчаянный ad iram saepius quam in formidinem stilabantur. 44 Центр Отона был разбит, и они в беспорядке бежали в Бедриакум. Расстояние было огромным; дороги были завалены убитыми, и поэтому резня была еще больше: ведь в гражданских войнах пленные не используются в корыстных целях. Светоний Паулин и Лициний Прокул выбрали другие пути и обошли лагерь стороной. Ведий Аквила, командующий Тринадцатым легионом, был так напуган, что бездумно подверг себя нападению разгневанных войск. Был еще средь бела дня, когда он вошел в лагерь и был окружен кричащей толпой мятежных беглецов. Они не щадили его и не применяли насилие; они приветствовали его криками «дезертир» и «предатель», не за какое-либо его преступление, а, по обычаю толпы, каждый вменил ему свой позор. Ночь помогла Тициану и Цельсу, ибо Анний Галл уже расставил часовых и взял солдат под контроль. Советами, призывами и приказами он убедил солдат не усугублять жестокость поражения, убивая собственных военачальников; он настаивал на том, что независимо от того, закончилась ли война или они предпочитают возобновить боевые действия, их единственным средством в случае поражения является согласие. Дух остальных был сломлен; но преторианцы гневно заявили, что потерпели поражение от предательства, а не от доблести врагов. «Войска Вителлия, — утверждали они, — не одержали бескровной победы; мы разгромили их конницу и захватили орла легиона. Отон и его войска на другом берегу По все еще остались с нами; легионы из Мёзии направляются сюда; большая часть армии все еще находится в Бедриакуме. Они, конечно же, не были разгромлены, и, если потребуется, сочтут более почетным умереть в открытом бою». Такие размышления теперь либо приводили их в ярость, либо в уныние; В своем полном отчаянии они чаще поддавались ярости, чем страху. [45] At Vitellianus exercitus ad quintum a Bedriaco lapidem consedit, non ausis ducibus eadem die obpugnationem castrorum; simul voluntaria deditio sperabatur: sed expeditis et tantum ad proelium egressis munimentum fuere Arma et victoria. postera die haud ambigua Othoniani exercitus voluntate et qui ferociores fuerant ad paenitentiam inclinantibus Missa Legatio; nec apud duces Vitellianos dubitatum quo минус pacem concederent. legati paulisper retenti: ea res haesitationem attulit ignaris adhuc an impetrassent. mox remissa legatione patuit vallum. tum victi victoresque in lacrimas effusi, sortem Civilium Armum Misera Laetitia detestantes; isdem tentoriis alii fratrum, alii propinquorum vulnera fovebant: spes et praemia in ambiguo, certa funera et luctus, nec quisquam adeo mali expers ut non aliquam mortem maereret. requisitum Orfidii legati corpus Honore Solito Crematur; paucos necessarii ipsorum sepelivere, ceterum vulgus super humum relictum. 45 Но армия Вителлия остановилась на пятом километре от Бедриакума, ибо военачальники не осмелились в тот же день штурмовать лагерь противника; и в то же время они надеялись, что войска Отона сдадутся добровольно; но, хотя они отправились в путь без тяжелого снаряжения и без какой-либо иной цели, кроме как дать бой, их оружие и победа послужили им укреплением. На следующий день желания войск Отона стали ясны вне всякого сомнения; даже те, кто был наиболее решителен, склонились изменить свои планы. Соответственно, они послали делегацию, и генералы Вителлия недолго колебались, чтобы предложить условия. Но делегация была задержана на некоторое время, и это действие обеспокоило тех, кто не знал, добились ли они условий или нет; однако вскоре делегатов отпустили, и ворота лагеря открыли. Тогда и побежденные, и победители разрыдались, проклиная среди своей печальной радости судьбу гражданской войны. В тех же шатрах одни ухаживали за ранами братьев, другие — за ранами родственников. Их надежды на награду были сомнительными; но они точно знали о пережитых ими горестях и страданиях, и никто из них не был настолько свободен от несчастий, чтобы не оплакивать какую-либо утрату. Тело легата Орфидия было найдено и сожжено с обычными почестями, несколько других были похоронены родственниками, но большинство павших остались лежать на земле. [46] Opperiebatur Otho nuntium pugnae nequaquam trepidus et consilii certus. maesta primum fama, dein profugi e proelio perditas res patefaciunt. нон ожидавит милитум ардор воцем императорис; bonum haberet animum iubebant: superesse adhuc novas viris, et ipsos extrema passuros ausurosque. neque erat adulatio: ire in aciem, excitare partium fortunam Furore quodam et Institutionu Fragrabant. qui procul adstiterant, blendere manus, et proximi prensare genua, propissimo Plotio Firmo. является претория префектус идентидем или рабат не fidissimum exercitum, не оптимальные заслуги милитес desereret: maiore animo tolerari adversa quam relinqui; Fortis et Strenuos etiam contra fortunam настаивают на том, чтобы действовать, робость и игнавос до отчаяния формидином. quas inter voces ut flexerat vultum aut induraverat Otho, clamor et gemitus. nec praetoriani tantum, proprius Othonis миль, sed praemissi e Moesia andem obstinationem adventantis exercitus, legiones Aquileiam ingressas nuntiabant, ut nemo dubitet potuisse renovari bellum atrox, lugubre, incertum victis et victoribus. 46 Отон без тревоги и с твердой решимостью ждал известия о битве. Сначала разнесся тревожный слух; затем беглецы с поля боя ясно показали, что день проигран. Но войска в своем рвении не стали ждать слов императора; они призвали его сохранять мужество, ибо остались свежие войска; и заявили, что сами готовы бросить вызов и претерпеть что угодно. И это была не лесть: ими двигало почти страстное желание вступить в бой и восстановить свою победу. Солдаты, которые находились не рядом с ним, протягивали к нему руки с мольбой, те, кто был рядом, обнимали его за колени. Самым ревностным из всех был Плотий Фирм, префект преторианской гвардии, который постоянно умолял его не подвести абсолютно верную армию и солдат, которые так хорошо ему служили. Он напомнил Отону, что для того, чтобы терпеть невзгоды, требуется больше мужества, чем для того, чтобы поддаться им; Отважные и мужественные люди, несмотря на несчастья, стремятся к осуществлению своих надежд; робкие и трусливые же быстро впадают в отчаяние от страха. Во время этих призывов солдаты либо приветствовали Отона, либо начинали стонать, когда его лицо начинало смягчаться или становилось суровым. Преторианцы, личные войска Отона, были не единственными, кто его подбадривал. Передовые отряды из Мезии заявили, что идущие к ним войска столь же полны решимости, и сообщили, что легионы вошли в Аквилею, так что никто не может сомневаться в том, что вполне возможно было бы возобновить эту жестокую и ужасную войну с неопределенными результатами как для победителей, так и для побежденных. [47] Ipse aversus a consiliis belli 'hunc' inquit 'animum, hanc virtutem Vestra ultra periculis obicere nimis grande vitae meae pretium puto. quanto plus spei ostenditis, si vivere Placeret, tanto pulchrior mors erit. эксперты в vicem sumus ego ac fortuna. nec tempus conputaveritis: difficilius est tempare felicitati qua te non putes diu usurum. Civile bellum a Vitellio coepit, et ut de principatu certaremusarmis initium illic fuit: ne plus quam semel certemus penes me exemplum erit; hinc Othonem posteritas aestimet. fruetur Vitellius fratre, coniuge, liberis: mihi non ultione neque solaciis opus est. alii diutius imperium tenuerint, nemo tam fortiter reliquerit. an ego tantum Romanae pubis, tot egregios exercitus sterni rursus et rei publicae eripi patiar? съешьте hic mecum animus, tamquam perituri pro me fueritis, set este суеверия. nec diu moremur, ego incolumitatem Vestram, vos Constantiam meam. множественное число крайних мест loqui pars ignaviae est. praecipuum Destinis meae documentum habete quod de nemine queror; nam incusare deos vel homines eius est qui vivere velit». 47 Сам Отон был против плана продолжения войны. «Подвергать таких храбрых и отважных людей, как вы, дальнейшей опасности, — сказал он, — я считаю слишком высокой ценой за свою жизнь. Чем больше надежды вы мне дадите, если бы я хотел жить, тем славнее будет моя смерть. Мы с Фортуной хорошо знаем друг друга. Не рассчитывайте на короткий срок моего правления; тем труднее разумно распорядиться щедрой удачей, которой вы не рассчитываете долго наслаждаться. Вителлий начал гражданскую войну; именно он инициировал вооруженную борьбу между нами за имперскую власть; но мы не будем бороться более одного раза, ибо в моих силах создать прецедент для этого. Я хочу, чтобы потомки так судили Отона. Вителлий будет наслаждаться своим братом, женой и детьми; мне не нужна ни месть, ни утешение. Другие могут удерживать власть дольше меня; никто не откажется от нее с большей храбростью. Хотите ли вы, чтобы я позволил стольким молодым людям Рима, таким благородным армиям, быть снова уничтоженными и потерянными для государства? Позвольте мне помнить об этом». о вашей готовности умереть за меня; но вы должны жить. Теперь не должно быть больше никаких промедлений; пусть я не буду вмешиваться в вашу безопасность, и пусть вы не будете вмешиваться в мою решимость. Долго говорить о конце — трусость. Главным доказательством моей решимости считайте тот факт, что я ни на кого не жалуюсь. Винить богов или людей имеет право тот, кто хочет жить». [48] Talia locutus, ut cuique aetas aut dignitas, comiter appellatos, irent prope neu remanendo iram victoris asperarent, iuvenes auctoritate, senes precibus movebat, placidus ore, intrepidus verbis, intempestivas suorum lacrimas coercens. дари navis ac vehicula abeuntibus iubet; libellos epistulasque studio erga se aut in Vitellium contumeliis insignis abolet; pecunias distribuit parce nec ut periturus. mox Salvium Cocceianum, fratris filium, prima iuventa, trepidum et maerentem ultro solatus est, laudando pietatem eius, castigando formidinem: an Vitellium tam inmitis animi for ut pro incolumi tota domo ne hanc quidem sibi gratiam redderet? mereri se festinato exitu clementiam victoris; нон эним ультима отчаяние sed poscente proelium exercitu remisisse rei publicae novissimum casum. satis sibi nominis, satis posteris suis nobilitatis quaesitum. post Iulios Claudios Servios se primum in familiam novam imperium intulisse: proinde erecto animo capesseret vitam, neu patruum sibi Othonem fuisse aut oblivisceretur umquam aut nimium meminisset. 48 После этих слов Отон вежливо обратился ко всем, в соответствии с возрастом и положением человека, и призвал их уйти как можно скорее и не вызывать гнев победителя, оставаясь. Молодых он убедил своим авторитетом, старших — своими призывами; его лицо было спокойным, в его словах не было страха; но он сдержал неуместные слезы своих друзей. Он приказал предоставить лодки и повозки тем, кто уезжает. Все документы и письма, отмеченные преданностью ему или оскорблениями в адрес Вителлия, он уничтожил. Он раздал деньги, но экономно и не так, будто собирался умереть. Затем он постарался утешить своего племянника, Сальвия Коккеяна, который был очень молод, напуган и печален, восхваляя его преданность, но упрекая его в страхе. Он спросил его, думает ли тот, что Вителлий окажется настолько жестоким, чтобы не вознаградить его даже за спасение всего дома. «Своей скорой смертью, — сказал он, — я могу заслужить милосердие победителя. Ибо не в самом отчаянии, а пока моя армия еще требует сражения, я спас государство от этого последнего несчастья. Я снискал себе достаточно славы, достаточно высокого положения для своих потомков. После Юлиев, Клавдиев и Сервиев я первым даровал императорский титул новой семье. Поэтому встречайте жизнь с храбрым сердцем; никогда не забывайте и не напоминайте слишком постоянно, что Отон был вашим дядей». [49] Post quae dimotis omnibus paulum requievit. Atque Illum Supremas IAM Curas Animo Volutantem Repens Tumultus Avertit, Nuntiata Consternatione Ac licentia Militum; namque abeuntibus exitium minitabantur, atrocissima in Verginium vi, quem clausa domo obsidebant. increpitis seditionis auctoribus regressus vacavit abeuntium adloquiis, donec omnes inviolati digrederentur. vesperascente die sitim haustu gelidae aquae sedavit. tum adlatis pugonibus duobus, cum utrumque pertemptasset, alterum capiti subdidit. et explorato iam profectos amicos, noctem quietam, utque adfirmatur, non insomnem egit: luce prima in ferrum pectore incubuit. ad gemitum morientis ingressi liberti servique et Plotius Firmus praetorii praefectus unum vulnus invenere. гриб зрелый; амбициоз id precibus petierat ne amputaretur caput ludibrio futurum. tulere corpus praetoriae cohortes cum laaudibus et lacrimis, vulnus manusque eius exosculantes. quidam militum iuxta rogum interfecere se, non noxa neque ob metum, sed aemulatione Decoris et caritate principis. ac postea promisce Bedriaci, Placentiae aliisque in castris celbratum id genus mortis. Othoni sepulchrum extructum est modicum et mansurum. hunc vitae Finem habuit septimo et tricensimo aetatis anno. 49 После этого он отпустил всех и немного отдохнул. Когда он уже размышлял о последних заботах жизни, его прервал внезапный шум, и он получил известие, что солдаты в своем смятении взбунтовались и вышли из-под контроля. На самом деле они угрожали смертью всем, кто хотел уйти; они особенно жестоко обращались с Вергинием, которого заперли в его доме и теперь осаждали. Отон упрекнул зачинщиков, а затем вернулся в свои покои, где сдался тем, кто уходил, пока все не ушли невредимыми. С наступлением вечера он утолил жажду глотком холодной воды. Затем ему принесли два кинжала; он проверил острия обоих и положил один под голову. Узнав, что его друзья ушли, он провел тихую ночь и, как утверждается, даже немного поспал. На рассвете он упал на сталь. Услышав его предсмертные стоны, вошли его вольноотпущенники и рабы, а вместе с ними Плотий Фирм, префект преторианской гвардии; они обнаружили лишь одну рану. Похороны были проведены в спешке. Он умолял об этом, чтобы его голову не отрубили в качестве предмета оскорбления. Преторианцы несли его тело к погребальному костру, восхваляя его сквозь слезы и целуя его рану и руки. Некоторые солдаты покончили жизнь самоубийством у его костра не из-за какой-либо вины или страха, а движимые желанием подражать его славному примеру и любовью к своему императору. Впоследствии многие из всех сословий выбрали этот способ смерти в Бедриакуме, Плацентии и других лагерях. Гробница, воздвигнутая для Отона, была скромной и поэтому, вероятно, сохранилась. Так он закончил свою жизнь на тридцать седьмом году жизни. [50] Origo illi e municipio Ferentio, pater consularis, avus praetorius; maternum род impar nect tamen indecorum. pueritia ac iuventa, qualem monstravimus. duobus facinoribus, altero flagitiosissimo, altero egregio, tantundem apud postos meruit bonae famae Quantum Malae. ut conquirere fabulosa et fictis oblectare legentium animos procul gravitate coepti operis crediderim, ita vulgatis traditisque demere fidem non ausim. die, quo Bedriaci certabatur, avem invisitata specie apud Regium Lepidum celebri luco consedisse incolae memorant, nec deinde coetu hominum autcircvolitantium alitum territam pulsamve, donec Otho se ipse interficeret; tum ablatam ex oculis: et tempora reputantibus initium Finemque miraculi cum Othonis Exitu Competisse. 50 Отон родился в муниципальном городе Ферентум; его отец был консулом, а дед — претором. Семья его матери не была такой же, как семья отца, но все же пользовалась уважением. Его детство и юность были такими, какими мы их уже описывали. Двумя смелыми поступками, одним самым возмутительным, другим — самым славным, он снискал потомкам столько же славы, сколько и дурной репутации. Хотя я должен считать это несовместимым с достоинством работы, которую я взял на себя, собирая сказочные истории и развлекая своих читателей вымышленными рассказами, я, однако, не смею отрицать истинность общепринятого предания. В день битвы при Бедриакуме, согласно рассказу жителей этого района, птица необычного вида села в часто посещаемой роще близ Региум Лепидум; ни скопление людей, ни другие птицы, летавшие вокруг, не испугали ее и не прогнали, пока Отон не покончил жизнь самоубийством; после этого она исчезла из виду. И они добавляют, что, когда люди подсчитали время, они обнаружили, что начало и конец этого чуда совпали со смертью Отона. [51] In funere eius novata luctu ac dolore militum seditio, nec erat qui coerceret. ad Verginium versi, modo ut рецептет империум, nunc ut legatione apud Caecinam ac Valentem fungeretur, minitantes orabant: Verginius per aversam domus partem Furtim Diressus Inrumpentis Frustratus est. Earum Que Brixelli Egerant Cohortium Preces Rubrius Gallus Tulit, et venia statim Impetrata, concedentibus ad victorem per Flavium Sabinum iis copyiis quibus praefuerat. 51 На его похоронах горе и печаль солдат спровоцировали новый мятеж, и остановить его было некому. Солдаты обратились к Вергинию и угрожающе умоляли его, на этот раз принять императорскую должность, снова выступить в качестве их посланника к Цецине и Валенту. Вергиний незаметно скрылся через задний двор своего дома и таким образом избежал встречи с ними, когда те ворвались в дом. Рубрий Галл передал прошения когорт, расквартированных в Брикселлуме. Их сразу же простили, и войска, которыми командовал Флавий Сабин, через него сообщили о своей поддержке победителя. [52] Posito ubique bello magna pars senatus extremum Discrimen Adiit, profecta cum Othone ab urbe, dein Mutinae relicta. illuc adverso de proelio adlatum: sed milites ut falsum слухем aspernantes, quod infensum Othoni senatum arbitrabantur, custodire проповеди, vultum Hawaiitumque trahere in Deterius; conviciis postremo ac proris causam et initium caedis quaerebant, cum alius insuper metus senatoribus instaret, ne praevalidis iam Vitellii partibus cunctanter excepisse victoriam crederentur. ita trepidi et utrimque anxii coeunt, nemo privatim expedito consilio, inter multos societate culpae tutior. onerabat paventium curas ordo Mutinensis Arma et Pecuniam Offerendo, appellabatque patres consscriptos intempestivo Honore. 52 Хотя боевые действия прекратились повсюду, значительная часть сената, отправившегося из Рима с Отоном, а затем оставленного в Мутине, оказалась в крайней опасности. В Мутину донесли известие о поражении; но солдаты отнеслись к этому сообщению с презрением, посчитав его ложным, и, поскольку они считали сенат враждебным к Отону, начали следить за разговорами сенаторов и давать неблагоприятное толкование их внешности и поведению. Наконец, прибегнув к оскорблениям и ругательствам, они искали предлог для резни, а сенаторов, к тому же, тяготило опасение, что, поскольку теперь партия Вителлия доминировала, их могут обвинить в запоздалом принятии победы. Таким образом, они собрались, испуганные и обеспокоенные двойной тревогой; ни у кого не было собственного плана, но каждый чувствовал себя в большей безопасности, разделяя свою вину со многими. Местный сенат Мутины усугубил и без того сильное беспокойство перепуганной компании, предложив им оружие и, неуместно упомянув, обратившись к ним как к «отцам-призывникам». [53] Notabile iurgium fuit quo Licinius Caecina Marcellum Eprium ut ambigua disserentem invasit. nec ceteri satentias apiebant: sed invisum memoria delationum expositumque ad invidiam Marcelli nomen inritaverat Caecinam, ut novus adhuc et in senatum nuper adscitus magnis inimicitiis claresceret. умеренный мелиорум диремпти. et rediere omnes Bononiam, rursus consiliaturi; Simul Medio Temporis Plures Nuntii Sperabantur. Bononiae, divisis per itinera qui recentissimum quemque percontarentur, interrogatus Othonis libertus causam digressus habere se suprema eius mandata responseit; ipsum viventem quidem relictum, sed sola posteritatis cura et abruptis vitae blandimentis. hinc admiratio et plura interrogandi pudor, atque omnium animi в Vitellium inclinavere. 53. Произошла примечательная ссора, когда Лициний Цецина напал на Марцелла Эприя за двусмысленные предложения. Однако другие сенаторы не раскрыли своего мнения; но имя Марцелла было ненавистно и вызывало отвращение, потому что люди помнили, что он был доносчиком; это, следовательно, пробудило в Цецине, новом человеке, недавно принятом в сенат, желание прославиться, наживая врагов среди знати. Однако умеренные и более мудрые сенаторы разлучили их. Все они вернулись в Бононию, чтобы снова посоветоваться там; и они также надеялись получить более полные новости в это время. В Бононии они расставили людей на разных дорогах, чтобы допрашивать каждого новоприбывшего. Один из вольноотпущенников Отона, которого спросили, почему он уехал, ответил, что у него были последние приказы Отона. Он также сказал, что Отон был еще жив, когда он уезжал, но что его единственной заботой было потомство, и что он отверг все соблазны жизни. Этот ответ наполнил сенаторов восхищением и заставил их стыдиться задавать дальнейшие вопросы; и тогда сердца всех склонились к Вителлию. [54] Intererat consiliis frater eius L. Vitellius seque iam adulantibus Offerebat, cum repente Coenus libertus Neronis atroci mendacio universos perculit, adfirmans superventu quartae decimae legionis, iunctis a Brixello viribus, caesos victores; versam partium fortunam. Causa fingendi fuit ut дипломата Отонис, quae neglegebantur, laetiore nuntio revalescerent. et Coenus quidem raptim in urbem vectus paucos post dies iussu Vitellii poenas luit: senatorum periculum auctum credentibus Othonianis militibus vera esse quae adferebantur. намеренно сформировать формидинем quod publici consilii facie discessum Mutina Desertaeque Partes Forent. nec ultra in commune congressi sibi quisque consuluere, donec Missae a Fabio Valente epistulae demerent metum. et mors Othonis quo laudabilior eo velocius Audita. 54 Его брат Луций Вителлий уже участвовал в их советах и предлагал себя в качестве объекта их лести, когда внезапно Коэн, один из вольноотпущенников Нерона, дерзко солгал, но сумел всех их запугать. Он заявил, что с прибытием Четырнадцатого легиона и его объединением с войсками из Брикселлума победители были разгромлены, а судьба обеих сторон перевернулась. Он выдумал эту историю, чтобы с помощью таких благих вестей восстановить действительность паспортов Отона, которые игнорировались. Коэн поспешил в Рим, где несколько дней спустя, по приказу Вителлия, заплатил причитающийся штраф; однако сенаторы оказались в еще большей опасности, поскольку солдаты Отона поверили, что это правда. Их тревога усилилась также из-за того, что их отъезд из Мутины и отказ от дела Отона выглядели как формальный и публичный акт. Они больше не встречались, но каждый заботился о собственной безопасности, пока письма от Фабия Валента не развеяли их опасения. Более того, достойный характер смерти Отона способствовал еще более быстрому распространению вести о ней. [55] At Romae nihil trepidationis; Ceriales ludi ex more spectabantur. ut cessisse Othonem et a Flavio Sabino praefecto urbis quod erat in urbe militum sacramento Vitellii adactum certi auctores in theatrum attulerunt, Vitellio plausere; populus cum lauru ac floribus Гальбе воображает, что вокруг templa tulit, congestis in modum tumuli coronis iuxta lacum Curtii, quem locum Galba moriens sanguine infecerat. in senatu cuncta longis aliorum principatibus composita statim decernuntur; additae erga Germanicum exercitum lades gratesque et Missa legatio quae gaudio fungeretur. recitatae Fabii Valentis epistulae ad consules scriptae haud неумеренно: gratior Caecinae скромность fuit quod non scripsisset. 55 Однако в Риме не было беспорядков. Праздник Цереры отмечался обычным образом. Когда в театре с достоверной информацией было объявлено, что Отона больше нет и что Флавий Сабин, префект города, привел всех солдат города к присяге на верность Вителлию, публика приветствовала имя Вителлия аплодисментами. Народ, неся лавровые венки и цветы, проносил бюсты Гальбы от храма к храму и возлагал высокие гирлянды в виде кургана у Лакуса Курция, который умирающий Гальба осквернил своей кровью. Сенат немедленно проголосовал за Вителлия, присудив ему все почести, которые были предусмотрены при долгих правлениях других императоров; кроме того, они выразили благодарность войскам из Германии и отправили делегацию, чтобы передать это выражение своей радости. Были зачитаны письма Фабия Валента консулам, написанные в довольно сдержанном стиле; Однако большее удовлетворение вызывала скромность Цецины, которая вовсе не писала. [56] Ceterum Italia gradius atque atrocius quam bello adflictabatur. разбросаны по муниципалитетам и колониям Вителлиани spoliare, rapere, vi et stupris polluere: in omne fas nefasque avidi aut venales Non Sacro, Non Profano Abstinebant. et fuere qui inimicos suos specie militum interficerent. ipsique milites Regionum gnari ссылается на agros, ditis dominos in praedam aut, si repugnatum foret, ad exitium destinabant, obnoxiis ducibus et prohibere non ausis. минус avaritiae в Caecina, плюс амбиции: Valens ob lucra et quaestus infamis eoque Alienae etiam culpae Disimulator. я придем attritis Italiae rebus tantum peditum equitumque, vis Damnaque et iniuriae aegre tolerabantur. 56 Но бедствия в Италии теперь были тяжелее и ужаснее, чем те, что причинила война. Войска Вителлия, рассеявшись по муниципалитетам и колониям, предались всяческим грабежам, воровству, насилию и разврату. Их жадность и продажность не знали различия между добром и злом; они ничего не уважали, ни священное, ни мирское. Бывали случаи, когда под видом солдат люди убивали своих личных врагов; а солдаты, в свою очередь, хорошо зная местность, выбирали наиболее богатые фермы и самых состоятельных владельцев для добычи или уничтожения в случае сопротивления. Генералы подчинялись своим войскам и не смели им запрещать. Цецина был менее алчным, но более стремился к популярности; Валент, известный своей жадностью и грязными махинациями, был более склонен закрывать глаза на преступления других. Италия, чьи богатства давно исчерпаны, теперь нашла все эти войска, пехотные и конные, все это насилие, потери и страдания невыносимым бременем. [57] Временный Vitellius victoriae suae nescius ut ad integrum bellum reliquas Germanici exercitus viris trahebat. pauci veterum militum in hibernis relicti, festinatis per Gallias dilectibus, ut remanentium legionum nomina supplerentur. cura ripae Hordeonio Flacco permissa; ipse e Britannico [упражнение] delecta Octo Milia sibi Adiunxit. et paucorum dierum iter Progressus prosperas apud Bedriacum res ac morte Othonis concidisse bellum accepit: vocata contione virtutem militum laaudibus cumulat. postulante exercitu ut libertum suum Asiaticum equestri dignitate donaret, inhonestam adulationem conpescit; dein mobilitate ingenii, quod palam abnuerat, inter secreta convivii largitur, Honoravitque Asiaticum anulis, foedum mancipium et malis artibus ambitiosum. 57 Тем временем Вителлий, совершенно не подозревая о своем успехе, вел с собой все оставшиеся войска из Германии, словно ему предстояла война, исход которой еще не был решен. Он оставил на зимних квартирах лишь нескольких ветеранов и теперь спешил набирать войска в галльских провинциях, чтобы пополнить ряды оставшихся легионов. Охрану Рейна он поручил Гордеонию Флакку. Свои собственные силы он пополнил восемью тысячами человек, отобранных из армии в Британии. Через несколько дней продвижения он услышал об успехе при Бедриакуме и узнал, что после смерти Отона война потерпела крах; тогда он собрал свои войска и произнес речь, в которой всячески восхвалял свою храбрую армию. Когда его солдаты потребовали, чтобы он присвоил своему вольноотпущеннику Азиатику звание рыцаря, он пресек это постыдное восхваление; Но позже, под влиянием своей непостоянной натуры, за ужином в уединении он угостил этого Азиатика, раболепного, постыдного создания, обязанного своей популярностью своим порочным деяниям, золотым кольцом. [58] Isdem diebus accessisse partibus utramque Mauretaniam, interfecto procuratore Albino, nuntii venere. Лукцей Альбин и Нерон Мавритания Цезариенси препозитус, аддита для администрации Гальбама Тингитанае провинциае, хауд sernendis viribus agebat. decem novem cohortes, quinque alae, ingens Maurorum numerus aderat, per latrocinia et raptus apta bello manus. caeso Galba in Othonem pronus nec Africa contentus Hispaniae angusto freto diremptae imminebat. inde Cluvio Rufo metus, et decimam legionem propinquarelitori ut transmissurus iussit; praemissi centuriones qui Maurorum animos Vitellio conciliarent. neque arduum fuit, magna per provincias Germanici exercitus fama; spargebatur insuper spreto procuratoris vocabulo Albinum insigne regis et Iubae nomen узурпирует. 58 В эти дни пришло известие, что обе Мавретании перешли на сторону Вителлия после убийства имперского наместника Альбина. Луккей Альбин, назначенный Нероном наместником Мавретании Цезариенсис, также был нанят Гальбой для управления провинцией Тингитана и имел в своем распоряжении войска, которые нельзя было презирать. В его распоряжении было девятнадцать пехотных когорт, пять эскадронов кавалерии, а также большое количество мавров, образующих отряд, обученный разбою и грабежу. После убийства Гальбы Альбин отдал предпочтение Отону и, не удовлетворившись Африкой, начал подготовку к угрозе Испании, которая отделена от Африки лишь узким проливом. Этот поступок напугал Клувия Руфа, и он приказал Десятому легиону продвигаться к побережью, как если бы планировал переправить его через пролив; и он отправил вперед центурионов, чтобы переманить мавров на сторону Вителлия. Это было несложно, поскольку армия Германии пользовалась большой репутацией в провинциях; кроме того, распространились слухи, что Альбин, презирая имя имперского губернатора, принимает знаки отличия царской власти и имя Юбы. [59] Ita mutatis animis Asinius Pollio alae praefectus, e fidissimis Albino, et Festus ac Scipio cohortium praefecti opprimuntur: ipse Albinus dum e Tingitana provincia Caesariensem Mauretaniam petit, adpulsulitoris trucidatus; uxor eius cum se percussoribus obtulisset, simul interfecta est, nihil eorum quae fierent Vitellio anquirente: brevi Auditu Quamvis Magna Transibat, Impar Curis Gravioribus. Exercitum itinere terrestri pergere iubet: ipse Arare flumine devehitur, nullo Principi Paratu, sed vetere egestate conspicuus, donec Iunius Blaesus Lugudunensis Galliae Rector, Genere Inlustri, largus animo et par opibus,circdaret Principi министериа, comitaretur либералитер, eo ipso ingratus, quamvis odium Vitellius vernilibus blanditiis velaret. praesto fuere Luguduni victricium victarumque partium duces. Valentem et Caecinam pro contione laudatos curuli suaecircposuit. mox universum exercitum происходят в инфанти-филио-юбете, perlatumque et paludamento opertum sinu retinens Germanicum appellavit cinxitque cunctis fortunae Principalis Insignibus. nimius honos inter secunda rebus adversis in solacium cessit. 59. Настроения мавританцев изменились, и это изменение чувств привело к убийству префекта кавалерии Асиния Поллиона, одного из самых преданных друзей Альбина, а также командиров когорт, Феста и Сципиона. Альбин, пытавшийся добраться до Мавретании Цезариенской морем из Тингитаны, был убит при высадке; его жена предложила себя убийцам и была убита вместе с ним. Вителлий не стал расследовать все эти события; какими бы важными ни были эти дела, он отбросил их после краткого слушания; он был совершенно неспособен к серьезным делам. Свое войско он приказал продвигаться по суше; но сам он плыл вниз по Арару, не отличаясь ни императорской показухой, а скорее той же бедностью, которую он демонстрировал прежде; Наконец, Юний Блез, наместник Галлии Лугудунской — человек из знатного рода, чье богатство соответствовало его щедрому духу, — окружил его всеми почестями, которые должен был оказывать император, и предоставил ему щедрый эскорт, заслужив этим самым неприязнь, хотя император скрывал свою ненависть за раболепной лестью. В Лугудунуме его ожидали генералы обеих сторон, победителей и побежденных. Вителлий произнес хвалебную речь в адрес Валента и Цецины на публичном собрании и посадил их по обе стороны своего курульного кресла. Затем он приказал всему войску пройти перед его малолетним сыном, которого вывел и, завернув в полководческую мантию, держал на руках; он назвал его Германиком и окружил всеми атрибутами императорского ранга. Эти чрезмерные почести в период процветания вскоре стали утешением в несчастье. [60] Tum interfecti centuriones proptissimi Othonianorum, unde praecipua in Vitellium Aliatio per Illyricos exercitus; simul ceterae legiones contactu et adversus Germanicos milites invidia bellum meditabantur. Suetonium Paulinum ac Licinium Proculum tristi mora squalidos tenuit, Donec Auditi necessariis magis defensionibus quam fairis uterentur. proditionem ultro imputabant, spatium longi ante proelium itineris, утомление Othonianorum, permixtum vehiculis agmen ac pleraque fortuita мошенничество suae adsignantes. et Vitellius credidit de perfidia et fidem absolvit. Сальвий Тициан Отонис frater nullum Discrimen adiit, pietate et ignavia excusatus. Марио Селсо consulatus servatur: sedcreditum fama obiectumque mox in senatu Caecilio Simplici, quod eum Honorem Pecunia Mercari, nec sine Exitio Celsi, voluisset: Restitit Vitellius deditque postea consulatum Simplici innoxium et inemptum. Trachalum adversus criminantis Galeria uxor Vitellii protexit. 60 Затем центурионы, наиболее активно поддерживавшие Отона, были казнены, что больше всего настроило войска в Иллирии против Вителлия; в то же время зараза распространилась на остальные легионы, которые завидовали войскам из Германии и начали думать о войне. Светоний Паулин и Лициний Прокул долгое время пребывали в тревоге и смятении, пока, наконец, получив аудиенцию, не прибегли к защите, продиктованной скорее необходимостью, чем честью: они обвинили себя в предательстве по отношению к Отону, заявив, что их собственная недобросовестность стала причиной долгого марша перед битвой, истощения его войск, столкновения обозных войск с марширующими и возникшей неразберихи, и, наконец, многих вещей, которые произошли по чистой случайности. Вителлий поверил в их предательство и оправдал их по обвинению в неверности Отону. Сальвий Тициан, брат Отона, не находился в опасности, поскольку получил прощение из-за своего долга перед братом и собственной недееспособности. Марий Цельс не лишился консульства. Но слухи, которым широко поверили, привели к последующему обвинению в сенате против Цецилия Симплекса в том, что он хотел купить консульство, даже ценой жизни Цельса. Вителлий опроверг этот слух и позже предоставил Симплексу консульство, которое не стоило ни преступления, ни денег. Трахал был защищен от своих обвинителей Галерией, женой Вителлия. [61] Inter magnorum virorum Discrimina, pudendum dictu, Mariccus quidam, e plebe Boiorum, inserere sese fortunae et provocare Arma Romana Simulatione numinum ausus est. iamque adsertor Galliarum et deus (nam id sibi indiderat) concitis Octo milibus hominum proximos Aeduorum pagos trahebat, cum gravissima civitas selecta iuventute, adiectis a Vitellio cohortibus, fanaticam multitudinem disiecit. captus in eo proelio Mariccus; ac mox feris obiectus quia non laniabatur, stolidum vulgus inviolabilem credebat, donec spectante Vitellio interfectus est. 61 Пока люди высокого положения находились в опасности, стыдно рассказывать о том, как некий Марик, простой боец, осмелился вмешаться в игру Фортуны и, притворяясь небесным авторитетом, бросить вызов римскому оружию. И этот освободитель галльских провинций, этот бог — ибо он сам себе эту честь присвоил — собрав восемь тысяч человек, уже грабил ближайшие к нему кантоны Эдуа, когда это важнейшее государство, с лучшими из своих молодых людей и когортами, предоставленными Вителлием, рассеяло фанатичную толпу. Марик был взят в плен в битве. Позже, когда он оказался под гнётом зверей, и животные не смогли его растерзать, глупая толпа считала его неприкосновенным, пока он не был казнён на глазах у Вителлия. [62] Nec ultra in defores aut bona cuiusquam saevitum: rata fuere eorum qui acie Othoniana ceciderant, testamenta aut lex intestatis: prorsus, si luxuriae temparet, avaritiam non timeres. epularum foeda et inexplebilis libido: ex urbe atque Italia inritamenta gulae gestabantur, strepentibus ab utroque mari itineribus; исчерпать принципы conviviorum Apparatibus Civitatum; вастабантур ипсае цивитирует; degenerabat a Labore ac Virtute Miles Adsuetudine voluptatum et contemptu ducis. praemisit in urbem edictum quo vocabulum Augusti Differentret, Caesaris noncipret, cum de potestate nihil detraheret. Пульс Италии по математике; cautum строгий ne equites Romani ludo et harena polluentur. Priores id principes pecunia et saepius vi perpulerant, ac pleraque municipia etcoloniae aemulabantur cordissimum quemque adulescentium pretio inlicere. 62. Никаких других суровых мер против повстанцев не принималось; дальнейших конфискаций не было. Завещания тех, кто пал в рядах Отона, оставались в силе, и если солдаты умирали без завещания, закон вступал в силу в обычном порядке. В самом деле, если бы Вителлий только умерил свой роскошный образ жизни, не было бы причин опасаться его алчности. Но его страсть к пышным пирам была постыдной и ненасытной. Из Рима и всей Италии постоянно привозили деликатесы, чтобы соблазнить его вкус, а дороги с Адриатического и Тирренского морей гудели от спешащих повозок. Приготовление пиров для него разоряло ведущих граждан общин, через которые он проезжал; сами общины были опустошены; а его солдаты теряли энергию и доблесть, привыкая к удовольствиям и научившись презирать своего лидера. Вителлий заранее отправил в Рим прокламацию, в которой отказался от титула Августа и от имени Цезаря, хотя и не отвергал никакой императорской власти. Астрологи были изгнаны из Италии; были приняты строгие меры, чтобы предотвратить унижения римских рыцарей в гладиаторских школах и на арене. Прежние императоры заставляли рыцарей совершать подобные действия деньгами или, чаще, силой; и большинство городов и колоний имели обыкновение соперничать с императорами в подкупе самых отъявленных молодых людей, чтобы те занялись этими позорными занятиями. [63] Sed Vitellius adventu fratris et inrepentibus dominationis magistris superbior et atrocior occidi Dolabellam iussit, quem incoloniam Aquinatem sepositum ab Othone rettulimus. Dolabella Audita morte Othonis urbem introierat: id ei Plancius Varus praetura functus, ex intimis Dolabellae amicis, apud Flavium Sabinum praefectum urbis obiecit, tamquam rupta custodia ducem se victis partibus ostentasset; addidit temptatam когорта, которая Ostiae ageret; nec ullis tantorum criminum testibus in paenitentiam против seram veniam post scelus quaerebat. cunctantem super tanta re Flavium Sabinum Triaria L. Vitellii uxor, ultra feminamferox, terruit ne periculo principis famam clementiae adfectaret. Sabinus suopte ingenio mitis, ubi formido incessisset, facilis mutatu et in Aliino Discrimine sibi pavens, ne adlevasse videretur, impulit ruentem. 63 Но Вителлий, поддавшись еще большей гордыне и жестокости, был тронут прибытием своего брата и коварными уловками своих учителей императорского искусства; он приказал казнить Долабеллу, о сослании которого Отоном в колонию Аквинский мы уже рассказывали. Узнав о смерти Отона, Долабелла отправился в Рим. За это он был обвинен перед городским префектом Флавием Сабином Планцием Варом, бывшим претором, одним из самых близких друзей Долабеллы. К обвинению в побеге из-под стражи и предложении себя в качестве лидера побежденной группы Вар добавил, что Долабелла вмешался в действия когорты, дислоцированной в Остии, но, не сумев представить никаких доказательств своих серьезных обвинений, раскаялся в своем поступке и попросил прощения для своего друга — слишком поздно, ибо злодеяние уже было совершено. Пока Флавий Сабин колебался — дело было серьезным — Триария, жена Луция Вителлия, отличавшаяся жестокостью, превосходящей ее пол, отпугнула Сабина от любых попыток заслужить репутацию милосердного за счет императора. Сабин по натуре был мягким, но готов был изменить свое решение, когда его что-то встревожило, и теперь, опасаясь за себя, когда опасность угрожала другому, и желая избежать впечатления, что он ему помог, он ускорил падение Долабеллы. [64] Igitur Vitellius metu et odio quod Petroniam uxorem eius mox Dolabella in matrimonium accepisset, vocatum per epistulas vitata Flaminiae viae celebritate devertere Interamnium atque ibi interfici iussit. longum interfectori visum: in itinere ac taberna proiectum humi iugulavit, magna cum invidia novi principatus, cuius hoc primum sample noscebatur. et Triariae licentiam скромный e proximo exemplum onerabat, Galeria imperatoris uxor non immixta tristibus; et pari probitate mater Vitelliorum Sextilia, antiqui moris: dixisse quin etiam ad primas filii sui epistulas Ferebatur, Non Germanicum a se sed Vitellium genitum. nec ullis postea fortunae inlecebris aut ambitu civitatis in gaudium evicta domus suae tantum adversa sensit. 64 Итак, Вителлий, который не только боялся, но и ненавидел Долабеллу, потому что она вышла замуж за его бывшую жену Петронию, вызвал его письмом, велев ему избегать многолюдной Фламинийской дороги и отправиться в Интерамний, где он приказал казнить его. Палач посчитал путь слишком долгим; в трактире по дороге он повалил Долабеллу на землю и перерезал ему горло, что сильно опорочило нового принципата, чей характер это было расценено как первое свидетельство. Смелый характер Триарии стал отвратительным по сравнению с примером скромности в её собственной семье, ибо жена императора Галерия никогда не причастна к таким ужасам, в то время как Секстилия, мать двух Вителлиев, показала себя женщиной столь же высокого характера, примером древних обычаев. Действительно, говорили, что, получив первое письмо от своего сына, она заявила, что родила Вителлия, а не Германика. И никогда впоследствии ее не трогали соблазны судьбы или народная благосклонность: она испытывала лишь горечь несчастий в своем доме. [65] Digressum a Luguduno Vitellium Cluvius Rufus adequitur omissa Hispania, laetitiam et gratulationem vultuferens, animo anxius et petitum se criminationibus gnarus. Hilarus Caesaris libertus detulerat tamquam Audito Vitellii et Othonis principatu propriam ipse potentiam et communicationem Hispaniarum temptassset, eoque дипломатический нулевой принцип principem praescripsisset; [et] интерпретабатур quaedam ex orationibus eius contumeliosa in Vitellium et pro se ipso Popularia. auctoritas Cluvii praevaluit ut puniri ultro libertum suum Vitellius iuberet. Cluvius comitatui principis adiectus, non adempta Hispania, quam rexit absens exemplo L. [Arrunti. sed] Arruntium Tiberius Caesar ob metum, Vitellius Cluvium nulla formidine retinebat. Non idem Trebellio Maximo Honors: профугерат Британию об иракундиам милитум; Missus est in locum eius Vettius Bolanus e praesentibus. 65 После того как Вителлий покинул Лугдунум, его настиг Клувий Руф, покинувший Испанию. Руф был полон радости и поздравлений, но в душе его тревожило то, что против него были выдвинуты обвинения. Илар, один из императорских вольноотпущенников, донес на него, утверждая, что, услышав о возвышении Вителлия и Отона, Руф попытался захватить власть и владение испанскими провинциями, и по этой причине не указывал имя какого-либо императора в своих публичных документах; более того, Илар истолковал некоторые части его публичных речей как уничижительные по отношению к Вителлию и рассчитанные на завоевание популярности для себя. Влияние Клувия было настолько сильным, что Вителлий дошел до того, что приказал наказать своего собственного вольноотпущенника. Клувий был включен в свиту императора, но не лишен своей испанской провинции; он продолжал управлять ею на расстоянии, по примеру Луция Аррунтия. Но император Тиберий держал Аррунтия при себе, потому что боялся его; Вителлий же не боялся Клувия. Требеллий Максим не удостоился такой чести. Он бежал из Британии, спасаясь от недовольства своей армии; вместо него был отправлен Веттий Болан, один из приближенных Вителлия. [66] Angebat Vitellium victarum legionum haudquaquam fractus animus. sparsae per Italiam et victoribus permixtae hostilia loquebantur, praecipua quartadecimanorumferocia, qui se victos abnuebant: quippe Bedriacensi acie vexillariis tantum pulsis viris legionis non adfuisse. remitti eos в Британии, unde a Nerone exciti erant, placuit atque interim Batavorum когорта уна тендере об ветеране против четырехдесятикратного разногласия. nec diu in tantis Armatorum odiis quies fuit: Augustae Taurinorum, dum opificem quendam Batavus ut Frasatorem Insectatur, легионарий ut hospitem tuetur, sui cuique commilitones adgregati a conviciis ad caedem transiere. et proelium atrox arsisset, ni duae praetoriae cohortes causam quartadecimanorum secutae his fiduciam et metum Batavis fecissent: quos Vitellius agmini suo iungi ut fidos, legionem Grais Alpibus traductam eo flexu itineris ire iubet quo Viennam vitarent; namque et viennenses timebantur. nocte, qua proficiscebatur legio, relictis passim ignibus pars Taurinae Coloniae ambusta, quod Damnum, ut Pleraque Belli Mala, maioribus aliarum urbium cladibus oblitteratum. quartadecimani postquam Alpibus degressi sunt, seditiosissimus quisque Signa Viennam Ferebant: consensu meliorum conpressi et legio in Britanniam transvecta. 66 Вителлий находил повод для беспокойства в настроении разгромленных легионов, которое отнюдь не было побеждено. Рассеянные по Италии и смешивавшиеся с победоносными войсками, они постоянно вели враждебные разговоры; солдаты Четырнадцатого легиона были особенно дерзки, заявляя, что они никогда не были побеждены, ибо в битве при Бедриакуме были разбиты лишь некоторые ветераны; силы легиона там вообще не было. Вителлий решил отправить их обратно в Британию, откуда Нерон их вывел, а тем временем разместить вместе с ними лагерь батавских когорт, поскольку у батавов давно существовали разногласия с Четырнадцатым легионом. Мир между вооруженными людьми, которые так яростно ненавидели друг друга, продлился недолго. В Турине батав обвинил рабочего в воровстве, а легионер защитил рабочего как своего хозяина; после этого их товарищи-солдаты сплотились в поддержку друг друга, и вскоре слова перешли в драку. На самом деле, если бы два преторианских отряда не встали на сторону солдат Четырнадцатого легиона и не вселили в них мужество, запугав батавов, произошла бы кровавая битва. Вителлий распорядился, чтобы батавы, как заслуживающие доверия, присоединились к его обозу, а Четырнадцатый легион должен был пройти через Грайские Альпы окольным путем, чтобы избежать Вены, поскольку жители Вены также подняли ему тревогу. В ночь, когда легион отправился в путь, солдаты оставили повсюду костры, и часть колонии тауринов была уничтожена; но потери, как и большинство военных несчастий, были затменены более крупными бедствиями, постигшими другие города. После того, как Четырнадцатый легион спустился с Альп, самые мятежные солдаты стремились наступить на Вену, но их сдержали сплоченные действия лучших солдат, и легион был переправлен в Британию. [67] Proximus Vitellio e praetoriis cohortibus metus Erat. separati primum, deinde additoчестная миссия lenimento, Arma ad tribunos suos deferebant, donec motum a Vespasiano bellum crebresceret: tum resumpta militia robur Flavianarum partium fuere. prima classicorum legio in Hispaniam Missa ut Pace et otio mitesceret, undecima ac septima suis hibernis redditae, tertiadecimani struere amphitheatra iussi; имя Caecina Cremonae, Valens Bononiae Spectaculum Gladiatorum edere parabant, numquam ita ad curas Intento Vitellio ut voluptatum oblivisceretur. 67. Следующее беспокойство Вителлия вызвали преторианские когорты. Сначала их держали порознь; позже, чтобы успокоить их, им предложили почетное увольнение, и они начали передавать оружие своим трибунам, пока не распространился слух о начале войны Веспасианом; затем они возобновили службу и составили основу партии Флавиев. Первый легион морской пехоты был отправлен в Испанию, чтобы их дикий нрав смягчился миром и спокойствием; Одиннадцатый и Седьмой легионы были отправлены обратно на зимние квартиры, а членам Тринадцатого было приказано построить амфитеатры, поскольку Цецина готовилась показать гладиаторов в Кремоне, а Валент — в Бононии. Вителлий никогда не был настолько поглощен серьезными делами, чтобы забыть о своих удовольствиях. [68] Et [victas] quidem partis скромные distraxerat: apud victores orta seditio, ludicro initio ni numerus caesorum invidiam Vitellio auxisset. дискубуэрат Вителлий Тичини adhibito ad epulas Verginio. legati tribunique ex moribus imperatorum severitatem aemulantur vel tempestivis conviviis gaudent; proinde Miles Intentus Aut Licenter Agit. apud Vitellium omnia indisposita, temulenta, pervigiliis ac bacchanalibus quam disciplinae et castris propiora. igitur duobus militibus, altero legionis quintae, altero e Galli auxiliaribus, per lasciviam ad certamen luctandi Accensis, postquam legionarius prociderat, оскорбление Gallo и других, которые ad spectandum convenerant in studia diductis, erupere legionarii in perniciem auxiliorum ac duae cohortes интерфекты. Remedium Tumultus Fuit Alius Tumultus. pulvis procul et Arma aspiciebantur: conclamatum repente quartam decimam legionem verso itinere ad proelium venire; sed erant agminis coactores: agniti dempsere sollicitudinem. interim Verginii servus forte obvius ut percussor Vitellii insimulatur: et ruebat ad convivium миль, mortem Verginii exposcens. ne Vitellius quidem, quamquam ad omnis подозрения павидус, de невинность eius dubitavit: aegre tamen cohibiti qui exitium consularis et quondam ducis sui flagitabant. nec quemquam saepius quam Verginium omnis seditio infestavit: manebat admiratio viri et fama, set oderant ut fastiditi. 68. Побежденной стороне Вителлию удалось таким образом рассеяться без восстания. Но среди победителей вспыхнул мятеж; мятеж возник из шутки; однако число убитых усугубило непопулярность Вителлия. Император обедал в Тицине, и Вергиний был его гостем. В зависимости от характера своих командиров, легаты и трибуны либо подражают их строгости, либо получают удовольствие от пышных обедов; и точно так же солдаты проявляют благочестие или распущенность. В армии Вителлия царили полный беспорядок и пьянство — вещи, которые скорее относятся к ночным гулянкам и вакханалиям, чем к дисциплине, подобающей вооруженному лагерю. Так случилось, что два солдата, один из Пятого легиона, а другой галльский вспомогательный, в шутку вызвали друг друга на борцовский поединок. Когда легионера бросили, и галлы начали насмехаться над ним, собравшаяся толпа зрителей разделилась на две стороны, и легионеры внезапно начали убивать вспомогательных солдат, в результате чего были уничтожены две когорты. Средством от этого беспорядка стал второй бунт. Вдали поднялось облако пыли и оружия. Тотчас же раздался общий крик о том, что Четырнадцатый легион возвращается и идет в бой; но на самом деле это был арьергард, и когда его опознали, всеобщая паника утихла. Тем временем солдаты обвинили проходившего мимо раба Вергиния в убийстве Вителлия; они бросились к обеду, требуя казни Вергиния. Даже Вителлий, робкий и готовый поддаться любым подозрениям, не сомневался в его невиновности. Тем не менее, войскам с трудом удалось удержаться от того, чтобы настоять на казни этого бывшего консула, который когда-то был их собственным генералом. В действительности, никто так часто не подвергался опасности из-за каждого бунта, как Вергиний. Восхищение им и его репутация оставались неизменными; но войска ненавидели его, потому что он пренебрег их предложением. [69] Postero die Vitellius senatus legatione, quam ibi opperiri iusserat, Audita transgressus in castra ultro pietatem militum conlaudavit, frementibus auxiliis tantum impunitatis atque adrogantiae legionariis accessisse. Batavorum cohortes, ne quid truculentius auderent, in Germaniam remissae, principium interno simul externoque bello parantibus fatis. reddita civitatibus Gallorum auxilia, ingens numerus et prima statim defione inter inania belli adumptus. ceterum ut largitionibus adfectae iam imperii opes sufficerent, amputari legionum auxiliorumque numeros iubet vetitis дополняется; et promiscae Missiones Offerebantur. extiiabile id rei publicae, ingratum militi, cui eadem munia inter paucos periculaque ac Labor Crebrius redibant: et vires luxu corrumpebantur, contra veterem disciplinam et instituta maiorum apud quos virtute quam pecunia res Romana melius stetit. 69 На следующий день Вителлий сначала принял делегацию из сената, которой поручил ожидать его здесь; затем он отправился в лагерь и воспользовался случаем, чтобы похвалить верность солдат. Этот поступок вызвал недовольство вспомогательных войск, которые жаловались на такую безнаказанность и дерзость легионерам. Затем, чтобы удержать батавские когорты от совершения дерзкого акта мести, он отправил их обратно в Германию, ибо судьбы уже готовили источники, из которых должна была возникнуть как гражданская, так и внешняя война. Галльские вспомогательные войска были отправлены домой. Их число было огромным, поскольку в самом начале восстания они были завербованы в армию в рамках пустого военного парада. Кроме того, чтобы ресурсы империи, истощенные пожертвованиями, были достаточны для нужд государства, Вителлий приказал сократить численность легионеров и вспомогательных войск и запретил дальнейший набор, а также свободно предлагал увольнения. Эта политика была губительна для государства и непопулярна среди солдат, поскольку те же задачи теперь распределялись между меньшим числом людей, из-за чего опасности и тяжелый труд чаще ложились на плечи отдельных солдат. Их сила также была подорвана роскошью, в отличие от древней дисциплины и принципов наших предков, во времена которых доблесть составляла лучшую основу для римского государства, чем деньги. [70] Inde Vitellius Cremonam flexit et spectato munere Caecinae настаивают на Bedriacensibus Campis ac вестигия недавнего Виктории lustrare oculis concupivit, foedum atque atrox spectaculum. Intra Quadragensimum pugnae diem Lacera corpora, trunci artus, putres virorum equorumque formae, infecta tabo humus, protritis arboribus ac frugibus dira обширная. nec minus inhumana pars viae quam Cremonenses lauru rosaque contraverant, extructis altaribus caesisqueжертвенный regium in morem; quae laeta in praesens mox perniciem ipsis fecere. Адерант Валент и Цецина, чудовищные места pugnae: hinc inrupisse legionum agmen, hinc equites coortos, indecircusas auxiliorum manus: iam tribuni praefectique, sua quisque facta extollentes, falsa vera aut maiora vero miscebant. vulgus quoque militum clamore et gaudio deflectere via, spatia certaminum recognoscere, aggerem Armorum, Strues Corporum Intueri mirari; et erant quos varia sors rerum lacrimaeque et misericordia subiret. at non Vitellius flexit oculos nect tot milia insepultorum civium exhorruit: laetus ultro et tam propinquae sortis ignarus instaurabat крестец dis loci. 70 Затем Вителлий свернул в сторону Кремоны и, увидев гладиаторское представление, устроенное Цециной, загорелся желанием пройтись по равнинам Бедриакума и своими глазами увидеть следы своей недавней победы. Это было отвратительное и ужасное зрелище: не прошло и сорока дней после битвы, а повсюду были изувеченные трупы, отрубленные конечности, гниющие тела людей и лошадей, земля была пропитана грязью и кровью, деревья повалены, а посевы растоптаны в ужасающей разрухе. Не менее варварским было зрелище на той части дороги, которую жители Кремоны украсили лавром и розами, воздвигнув алтари и убивая жертв, словно приветствуя восточного царя; но их нынешняя радость впоследствии стала причиной их гибели. Валент и Цецина сопровождали Вителлия и объяснили место битвы; они показали, что в этом месте легионы бросились в атаку; Там кавалерия атаковала, и там вспомогательные силы окружили врага. Трибуны и префекты, каждый восхваляя свои деяния, смешивали правду с ложью или, по крайней мере, с преувеличением правды. Простой солдат также с радостными криками свернул с дороги, узнал участки, на которых бушевала битва, и с изумлением смотрел на груды оружия и груды тел. Некоторые из них были тронуты до слез и сострадания превратностями судьбы, на которые они смотрели. Но Вителлий не отводил глаз и не показывал ужаса при виде стольких горожан, лишенных погребальных обрядов. Напротив, он был преисполнен радости и, не зная о своей собственной участи, которая была так близка, принес жертву местным божествам. [71] Exim Bononiae a Fabio Valente Gladiatorum Spectaculum Editur, Advecto Ex urbe Cultu. quantoque magis propinquabat, tanto cordius iter immixtis histrionibus et spadonum gregibus et cetero Neronianae aulae ingenio; namque et Neronem ipsum Vitellius admiratione celebrabat, sectari cantantem solitus, not necessitate, quачестностьсимус quisque, sed luxu et saginae mancipatus emptusque. ut Valenti et Caecinae vacuos Honoris Mensis Aperiret, coartati aliorum consulatus, dissimulatus Marci Macri tamquam Othonianarum partium ducis; et Valerium Marinum destinatum a Galba consulem distulit, nulla offensa, sed mitem et iniuriam segniter laturum. Pedanius Costa omittitur, ingratus principi ut adversus Neronem ausus et Verginii extimulator, sed alias protulit causas; actaeque insuper Vitellio gratiae consuetudine servitii. 71 Впоследствии в Бононии Фабий Валент представил свою гладиаторскую демонстрацию, для которой снаряжение было привезено из Рима. По мере приближения Вителлия к столице, его свита демонстрировала всё большую развращенность: актеры, толпы евнухов и всякие другие существа, принадлежавшие ко двору Нерона, смешивались с его солдатами. Ведь Вителлий питал огромное восхищение самим Нероном, которого он обычно сопровождал в его певческих поездках не по принуждению, как это приходилось делать многим честным людям, а потому что тот был рабом роскоши и обжорства. Чтобы обеспечить себе свободные месяцы для назначения Валента и Цецины консульствами, он сократил сроки полномочий других и молча проигнорировал Марка Макера, поскольку тот был предводителем свиты Отона. Он отложил назначение консульства Валерия Марина, которого Гальба выбрал не из-за какого-либо проступка, а потому что Марин был мягким человеком и готов был смириться с обидой. Педаний Коста не был включен в список; он был непопулярен у императора, потому что осмелился выступить против Нерона и подстрекать Вергиния к действиям, хотя назывались и другие причины. Вителлий получил обычную благодарность, поскольку привычка к раболепию была хорошо укоренена. [72] Non ultra paucos dies quamquam acribus initiis coeptum mendacium valuit. extiterat quidam Scribonianum se Camerinum Ferens, Neronianorum temporum metu в Histria occultatum, quod illic clientelae et agri veterum Crassorum ac nominis в пользу manebat. igitur derimo quoque в аргументум фабуле adumpto vulgus credulum et quidam militum, errore veri seu turbarum studio, certatim adgregabantur, cum pertractus ad Vitellium interrogatusque quisnam Mortalium esset. postquam nulla dictis fides et a domino noscebatur condicione fugitivus, nomine Geta, sumptum de eo supplicium in servilem modum. 72. Обман, поначалу имевший большой успех, просуществовал всего несколько дней. В Скрибониане Камерине появился человек, представившийся преступником и заявивший, что скрывался в Истрии во время правления Нерона, поскольку там древний Красс всё ещё обладал клиентами, землями и популярностью. Для развития этой комедии он объединился с компанией, состоящей из отбросов общества; доверчивые простые люди и некоторые солдаты, либо обманутые ложью, либо движимые жаждой неприятностей, быстро сплотились вокруг него, когда его привели к Вителлию и допросили о его личности. Его ответам не поверили; и после того, как его хозяин опознал его как беглого раба по имени Гета, он подвергся наказанию, обычно применяемому к рабам. [73] Vix credibile memoratu est Quantum superbiae socordiaeque Vitellio adoleverit, postquam спекулянтов и Сирии Iudaeaque adactum in verba eius Orientem nuntiavere. nam etsi vagis adhuc et incertis auctoribus Erat Tamen in ore Famaque Vespasianus ac plerumque ad nomen eius Vitellius excitabatur: tum ipse exercitusque, ut nullo aemulo, saevitia libidine raptu in externos mores proruperant. 73. Степень, до которой возросла наглая гордость Вителлия после прибытия гонцов из Сирии и Иудеи, сообщивших о присяге Востока, почти невероятна. Ибо, хотя основания для сплетен были еще неясны и неопределенны, слухи много говорили о Веспасиане, и его имя часто возбуждало Вителлия. Но теперь и император, и армия, полагая, что им нет равных, развязали жестокость, похоть и грабежи, сравнимые со всеми излишествами варваров. [74] At Vespasianus bellum Armaque et procul vel iuxta sitas viriscircumspectabat. миль ipsi adeo paratus ut praeeuntem sacramentum et fausta Vitellio omnia precantem per Silentium audierint; Muciani animus nec Vespasiano Alienus et in Titum pronior; префект Aegypti [Т.] Александр consilia sociaverat; tertiam legionem, quod e Сирия в Moesiam transisset, suam numerabat; ceterae Illyrici legiones secuturae sperabantur; namque omnis exercitus flammaverat adrogantia venientium a vitellio militum, quod truces corpore, horridi sermone ceteros ut imparis inridebant. sed in tanta mole belli plerumque cunctatio; et Vespasianus modo in spem erectus, aliquando adversa reputabat: quis ille dies foret quo sexaginta aetatis annos et duos filios iuvenes bello разрешентерет? esse privatis cogitationibus Progressum et, prout velint, plus minusve sumi ex fortuna: imperium cupientibus nihil medium inter summa aut praecipitia. 74 Что касается Веспасиана, то он начал размышлять о возможностях войны и вооруженного конфликта, а также оценивать силу войск ближних и дальних. Его собственные солдаты были настолько готовы, что, когда он привел к присяге и дал клятвы за успех Вителлия, они слушали в полной тишине. Настроения Муциана не были враждебными по отношению к нему, и даже были благоприятными для Тита; Тиберий Александр, префект Египта, уже смирился со своей потерей на его стороне; он мог рассчитывать на верность Третьего легиона, переведенного из Сирии в Мезию; и он надеялся, что легионы в Иллирии последуют за Третьим. Для этого ожидания были основания, ибо все восточные войска были возмущены высокомерием солдат Вителлия, прибывших к ним, потому что, несмотря на дикий вид и варварский язык, они постоянно насмехались над всеми остальными, считая их ниже себя. Но война такого масштаба никогда не может быть начата без колебаний; Веспасиан, временами преисполненный надежды, размышлял о препятствиях — каким же может быть тот день, когда он доверит свои шестьдесят лет и двух юных сыновей судьбе войны? Он понимал, что личные планы позволяют человеку продвигаться вперед или отступать и принимать ту меру даров судьбы, какую он пожелает; но когда человек стремится к имперской власти, нет середины между вершинами и пропастью. [75] Versabatur ante oculos Germanici exercitus robur, notum viro militari: suas legiones Civili bello inexpertas, Vitellii victricis, et apud victos plus querimoniarum quam virium. Fluxam per discordias militum fidem et periculum ex Singulis: quid enim profuturas cohortis alasque, si unus alterve praesenti facinore paratum ex diverso praemium petat? sic Scribonianum sub Claudio interfectum, sic percussorem eius Volaginium e gregario ad summa militiae proectum: facilius universos imelli quam Singulos vitari. 75 Он представил себе мощь немецкой армии, которую, будучи солдатом, хорошо понимал. Он осознавал, что его собственные легионы не были закалены в гражданской войне и что в рядах побежденных царило больше недовольства, чем силы. Во времена раздоров верность армии нестабильна, и опасность может исходить от отдельных лиц. «Что мне дадут когорты и эскадроны, — спрашивал он себя, — если один или два убийцы пойдут с поличным, чтобы потребовать награду, которую мои противники всегда будут готовы заплатить? Так был убит Скрибониан при Клавдии; так его убийца Волагиний добился продвижения от низшего к высшему званию. Легче переместить целые армии, чем избежать встречи с отдельными лицами». [76] Его pavoribus nutantem et alii legati amicique Firmabant et Mucianus, post multos secretosque проповеди iam et coram ita locutus: 'omnes, qui magnarum rerum consilia suscipiunt, aestimare debent an quod inchoatur rei publicae utile, ipsis gloriosum, Promptum effectu aut certe non arduum sit; Simul ipse qui suadet thinkandus est, adiciatne consilio periculum suum, et, si fortuna coeptis adfuerit, cui summum decus adquiratur. Его ты, Веспасиан, ad imperium voco, quam salutare rei publicae, quam tibi Magnificum, iuxta deos in tua manu positum est. nec speciem adulantis expaveris: a contumelia quam a laude propius fuerit post Vitellium eligi. non adversus divi Augusti acerrimam mentem nec adversus cautissimam Tiberii senectutem, ne contra Gai quidem aut Claudii vel Neronis fundatam longo imperio domum exurgimus; cessisti etiam Galbae imaginibus: torpere ultra et polluendam perdendamque rem publicam relinquere sopor et ignavia videretur, etiam si tibi quam inhonesta, tam tuta servitus esset. abiit iam et transvectum est tempus quo posses vieri non cupisse: confugiendum est ad imperium. эксцидит труцидатус Корбуло? splendidior origine quam nos sumus, Fateor, sed et Nero nobilitate natalium Vitellium anteibat. Satis Clarus est apud timementem quisquis timetur. et posse ab exercitu principem fieri sibi ipse Vitellius documento, nullis stipendiis, nulla militari fama, Galbae odio provectus. ne Othonem quidem ducis arte aut exercitus vi, sed praepropera ipsius desperatione victum, iam desiderabilem et magnum principem fecit, cum interim spargit legiones, exarmat cohortis, nova cotidie bello semina ministrat. si quid ardoris ac Ferociae Miles Habuit, popinis et comissationibus et principis imitatione deritur: tibi e Iudaea et Siria et Aegypto novem legiones integrae, nulla acie исчерпывающие, не раздоры, sed Firmatus Usu Miles et Belli Domitor Externi: classium alarum cohortium robora et fidissimi reges et tua ante omnis experientia». 76 Пока он колебался, движимый подобными опасениями, его мнение подтвердили офицеры и друзья, и особенно Муциан, который сначала долго беседовал с ним наедине, а затем открыто говорил перед остальными: «Все, кто обсуждает крупные предприятия, должны подумать, полезна ли их цель для государства, славна ли она для них самих, легко ли ее осуществить или, по крайней мере, несложна. В то же время они должны учитывать характер своего советника. Готов ли он разделить связанные с этим риски, а также дать совет? Если Фортуна благоволит предприятию, то кто тот человек, для которого ищут высшей чести? Я призываю тебя, Веспасиан, на трон. Насколько выгодно это для государства, насколько славно это может оказаться для тебя, — это вопросы, которые, после богов, зависят от твоих собственных действий. Не бойся, что я могу показаться льстивым тебе. Быть избранным императором после Вителлия — это скорее позор, чем слава. Это не противоречит острому уму обожествленного Августа и осторожной натуре...» Вы уважали даже род Тьерия, и даже Гая или Клавдия, или, если хотите, Нерона, которые давно укоренились в императорском доме. Но оставаться бездействующим и позволить государству разлагаться и приходить в упадок выглядело бы с вашей стороны лишь леностью и трусостью, даже если бы покорность оказалась для вас столь же безопасной, сколь и позорной. Время, когда у вас, казалось бы, не было никакого стремления к верховной власти, уже прошло. Ваше единственное убежище — трон. Забыли ли вы убийство Корбулона? Он был из более знатного рода, чем я, признаю, но Нерон также превосходил Вителлия по благородному происхождению. Любой, кого боятся, достаточно благороден в глазах того, кто его боится. Более того, у вас есть доказательство на примере самого Вителлия, что армия может сделать императора, ибо Вителлий обязан своим возвышением не походам или репутации солдата, а исключительно ненависти людей к Гальбе. Отон, который был обязан своим поражением не полководческому мастерству соперника или силе противостоящей армии, а собственному поспешному отчаянию, Вителлий уже создал образ великого императора, которого люди сожалеют; а тем временем он рассеивает свои легионы, разоружает когорты и каждый день сеет новые семена войны. Весь энтузиазм и мужество, которыми когда-либо обладали его солдаты, растрачиваются в тавернах, разгуле и подражании своему императору. У вас в Сирии, Иудее и Египте девять легионов в полном составе, не изможденных боями, не зараженных мятежами, а войск, окрепших благодаря опыту и доказавших свою победу над чужеземным врагом. У вас сильные флоты, конница и когорты, князья, полностью преданные вам, и опыт, превосходящий всех остальных. [77] 'Nobis nihil ultra adrogabo quam ne post Valentem et Caecinam numeremur: ne tamen Mucianum socium spreveris, quia aemulum non experiris. мне Вителлио антепоно, те михи. Tuae domui Triumphale Nomen, Duo Iuvenes, Capax Iam Imperii Alt et Primis militiae Annis Apud Germanicos quoque Exercitus Clarus. абсурдный фуэрит нон седере империо эй куиус дочерний усыновитель ессем, си ipse имперарем. ceterum inter nos non idem prosperarum adversarumque rerum ordo erit: nam si vincimus, Honorem quem dederis habebo: Discrimen ac pericula ex aequo patiemur. immo, ut melius est, tuos exercitus rege, mihi bellum et proeliorum incerta trade. acriore hodie disciplina victi quam victores agunt. hos ira, odium, ultionis cupiditas ad virtutem Accendit: illi per fastidium et contumacia hebescunt. apiet et recludet contecta et tumescentia victricium partium vulnera bellum ipsum; nec mihi maior in tua vigilantia parsimonia sapientia fiducia est quam in Vitellii torpore inscitia saevitia. sed meliorem in bello causam quam in pace habemus; nam qui deliberant, desciverunt». 77 «Что касается меня, я не буду претендовать ни на что, кроме как на второе место после Валента и Цецины; однако прошу вас не презирать Муциана как партнера в вашем предприятии только потому, что вы не видите в нем соперника. Я считаю себя выше Вителлия, а вы выше меня. Ваш дом носит триумфальное имя; в нем есть два молодых человека, один из которых уже способен править империей; он также пользуется высокой репутацией среди войск в Германии, поскольку провел там первые годы своей службы. Было бы абсурдно с моей стороны не склониться перед троном человека, сына которого я бы усыновил, если бы сам его занимал. Кроме того, мы с вами не будем равны в успехе и в поражении, ибо если мы победим, я получу только то положение, которое вы решите мне предоставить; но риски и опасности мы разделим поровну. Лучше — и это лучше — командуйте своими войсками здесь; оставьте мне ведение самой войны и риски сражения. Сегодня в рядах побежденных царит более строгая дисциплина, чем среди победителей. Первые...» К смелым действиям их подстрекают ярость, ненависть и неутолимое желание мести; последние теряют свою силу, потому что презирают и презирают своих противников. Война неизбежно откроет и обнажит гневные раны, которые сейчас скрывает победившая сторона; и моя уверенность в вашей бдительности, бережливости и мудрости не больше, чем в лени, невежестве и жестокости Вителлия. Кроме того, наше положение лучше в войне, чем в мире, ибо те, кто замышляет восстание, уже восстали». [78] Post Muciani orationem ceteri audentiuscircistere, hortari, responsa vatum etsiderum motus Referre. nec Erat Infectus Tali Superstitione, ut qui mox rerum dominus Seleucum quendam mathematicum rectorem et praescium palam habuerit. recursabant animo vetera omina: кипарис древовидный в agris eius conspicua altitudine repente prociderat ac postera die eodem рудимент resurgens procera et latior virebat. grande id prosperumque consensu haruspicum et summa claritudo iuveni admodum Vespasiano promissa, sed primo Triumphalia et consulatus et Iudaicae victoriae decus imlesse fidem ominis videbatur: ut haec adeptus est, portendi sibi imperium credebat. est Iudaeam inter Siriamque Carmelus: ita vocant montem deumque. nec simulacrum deo aut templum — sic tradidere maiores — : ara tantum et reverentia. иллик жертвоприношение Веспасиано, cum spes occultas versaret animo, Basilides sacerdos Inspectis identidem extis 'quicquid est' inquit, 'Vespasiane, quod paras, seu domum extruereKGeu prolatare agros sive ampliare servitia, datur tibi magna sedes, ingentes termini, multum человек. имеет ambages et statim exceperat fama et tunc apiebat; nec quicquam magis в руде вульги. crebriores apud ipsum проповеди, quanto sperantibus plura dicuntur. haud dubia Destinatione Discesre Mucianus Antiochiam, Vespasianus Caesaream: illa сирий, hoc Iudaeae caput est. 78 После того, как Муциан произнес свою речь, остальные осмелели; они собрались вокруг Веспасиана, ободрили его и напомнили о пророчествах провидцев и движении звезд. И он не был полностью свободен от подобных суеверий, что стало очевидно позже, когда он обрел верховную власть, ибо он открыто держал при дворе астролога по имени Селевк, которого считал своим проводником и оракулом. Старые предзнаменования вернулись к нему в память: однажды в его загородном имении внезапно упал кипарис заметной высоты, но на следующий день он снова вырос на том же самом месте, свежий, высокий и с большей кроной, чем прежде. Это событие было благоприятным предзнаменованием большого значения, как согласились все гаруспики, и обещало Веспасиану, который тогда был еще молодым человеком, высшие почести. Однако поначалу знаки триумфа, его консульства и победы над Иудеей, казалось, исполнили обещание, данное предзнаменованием; Однако, получив эти почести, он начал думать, что это было предсказанное ему императорское царство. Между Иудеей и Сирией лежит Кармель: так называется и гора, и божество. У бога нет ни изображения, ни храма — таково правило, переданное отцами; есть только алтарь и поклонение богу. Когда Веспасиан приносил там жертву и размышлял о своих тайных надеждах, жрец Василид, после многократного осмотра тела жертвы, сказал ему: «Что бы ты ни задумал, Веспасиан, построить ли дом, расширить свои владения или увеличить число своих рабов, бог дарует тебе могучий дом, безграничные просторы и множество людей». Этот смутный слух о пророчестве в то время настиг людей, и теперь его пытались истолковать; поистине, ничто так часто не слетало с уст людей. Обсуждение продолжилось в присутствии Веспасиана — ведь мужчинам есть что сказать тем, кто полон надежды. Два лидера разошлись, имея перед собой ясные цели: Муциан отправился в Антиохию, Веспасиан — в Кесарию. Антиохия — столица Сирии, Кесария — Иудейская. [79] Initium Ferendi ad Vespasianum Imperiale Alexandriae Coeptum, festinante Tiberio Alexandro, qui kalendis Iuliis sacramento eius legiones adegit. isque primus principatus умирает в posterum celebratus, quamvis Iudaicus exercitus quinto nonas Iulias apud ipsum iurasset, eo ardore ut ne Titus quidem filius expectaretur, Сирия remeans et consiliorum inter Mucianum ac patrem nuntius. cuncta impetu militum acta non parata contione, non coniunctis legionibus. 79. Передача императорской власти Веспасиану началась в Александрии, где Тиберий Александр действовал быстро, приведя к присяге свои войска 1 июля. Этот день впоследствии отмечался как начало правления Веспасиана, хотя именно 3 июля армия в Иудее принесла присягу перед самим Веспасианом, и сделала это с таким энтузиазмом, что не стала ждать даже его сына Тита, который возвращался из Сирии и был посредником между Муцианом и его отцом. Весь акт был осуществлен восторженными солдатами без каких-либо официальных речей или регулярных парадов легионов. [80] Dum quaeritur tempus locus quodque in re tali difficillimum est, prima vox, dum animo spes timor, Ratio casus obversantur, egressum Cubaculo Vespasianum pauci milites, solito adsistentes ordine ut legatum salutaturi, Emperorem salutavere: tum ceteri adcurrere, Caesarem et Augustum et Augustum et omnia principatus vocabula cumulare. mens a metu ad fortunam transierat: in ipso nihil tumidum, adrogans aut in rebus novis novum fuit. ut primum tantae altitudinis obfusam oculis caliginem disiecit, militariter locutus laeta omnia et affluentia excepit; namque id ipsum opperiens Mucianus alacrem militem в слове Веспасиани адегит. tum Antiochensium theatrum ingressus, ubi illis Consultare mos est, concurrentis et in adulationem effusos adloquitur, satis Decorus etiam Graeca facundia, omniumque quae diceret atque ageret arte quadam ostentator. nihil aeque provinciam exercitumque accendit quam quod adseverabat Mucianus statuisse Vitellium ut Germanicas legiones в Сирии, ad militiam opulentam quietamque Transferret, contra сирийский легионибус Germanica hiberna caelo ac Laboribus dura mutarentur; quippe et provinciales sueto militum contubernio gaudebant, plerique necessitudinibus et propinquitatibus mixti, et militibus vetusstate stipendiorum nota et familiaria castra in modum penatium diligebantur. 80 Пока обсуждались время, место и — что в данном случае является самым сложным — кто произнесет первое слово, пока надежда и страх, планы и возможности наполняли умы всех, когда Веспасиан вышел из своих покоев, несколько солдат, выстроившихся в обычном порядке, чтобы приветствовать его как своего легата, приветствовали его как императора. Затем остальные подбежали и стали называть его Цезарем и Августом; они осыпали его всеми титулами императора. Их мысли внезапно сменились со страха на уверенность в благосклонности Фортуны. В самом Веспасиане не было ни высокомерия, ни гордости, ни чего-то нового в его новом положении. В тот момент, когда он рассеял туман, который окутывал его возвышение, он заговорил, как подобает солдату; затем он начал получать благоприятные отзывы со всех сторон; ибо Муциан, ожидавший только этого действия, теперь принял присягу верности Веспасиану у своих нетерпеливых войск. Затем он вошел в театр в Антиохии, где люди регулярно проводят свои общественные собрания, и обратился к спешащей туда толпе, выражая свое восхищение в чрезмерной похвале. Его речь была достаточно изящной, хотя он говорил по-гречески, ибо он умел придавать определенный вид всему, что говорил и делал. Ничто так не возмущало провинцию и армию, как утверждение Муциана о том, что Вителлий решил перевести германские легионы в Сирию, где они могли бы пользоваться выгодной и легкой службой, а взамен он передаст войскам в Сирии зимний климат и трудоемкие обязанности Германии. Ведь жители провинции привыкли жить с солдатами и поддерживали с ними связь; на самом деле, многие мирные жители были связаны с солдатами узами дружбы и брака, а солдаты за свою долгую службу полюбили свои старые, знакомые лагеря как свои очаги и дома. [81] Анте идус Юлиас Сирия омнис в эодем сакраменто фьюит. accessere cum regno Sohaemus haud spernendis viribus, Antiochus vetustis opibus ingens et servientium regum ditissimus. mox per occultos suorum nuntios excitus ab urbe Agrippa, ignaro adhuc Vitellio, celeri Navigatione propaverat. nec majore animo regina Berenice partis iuvabat, florens aetate formaque et seni quoque Vespasiano greatia munerum grata. quidquid provinciarum adluitur mari Asia atque Achaia tenus, Quantque Introrsus в Pontum et Armenios patescit, iuravere; sed inermes legati regebant, nondum additis Cappadociae legionibus. consilium de summa rerum Берити хабитум. Illuc Mucianus cum legatis tribunisque et splendidissimo quoque centurionum ac militum venit, et e Iudaico exercitu lecta Decora: tantum simul peditum equitumque et aemulantium inter se regum paratus speciem fortunae Principalis effecerant. 81 До пятнадцатого июля вся Сирия принесла присягу верности. К делу Веспасиана присоединился также Сохем со всем своим царством, силу которого нельзя было презирать, и Антиох, обладавший огромным наследственным богатством и фактически являвшийся самым богатым из подданных князей. Вскоре Агриппа, вызванный из Рима личными посланиями от своих друзей, пока Вителлий еще не знал о его действиях, быстро переправился через море и присоединился к делу. Царица Береника проявила не меньший энтузиазм, помогая Веспасиану: она обладала прекрасной юношеской красотой и заслужила Веспасиану благосклонность своих великолепных даров на протяжении всей его жизни. Все провинции на побережье до границ с Ахайей и Азией, а также все внутренние провинции вплоть до Понта и Армении принесли присягу верности; но у их правителей не было вооруженных сил, поскольку в Каппадокии еще не было легионов. В Берите состоялся великий совет. Муциан прибыл туда со всеми своими лейтенантами и трибунами, а также с самыми выдающимися центурионами и солдатами; армия Иудеи также направила своих лучших представителей. Это огромное скопление пехоты и конницы, с князьями, соперничавшими друг с другом в великолепном строю, представляло собой собрание, достойное высокого положения императора. [82] Prima belli cura agere dilectus, revocare ветеранос; destinantur validae civitates exercendis Armum Officinis; apud Antiochensis aurum argentumque Signatur, eaque cuncta per idoneos ministros suis quaeque locis festinabantur. ipse Vespasianus adire, hortari, bonos laude, segnis exemplo incitare saepius quam coercere, vitia magis amicorum quam virtutes dissimulans. multos praefecturis et procurationibus, plerosque senatorii ordinis Honore Percoluit, egregios viros et mox summa adeptos; quibusdam fortuna pro virtutibus fuit. donativum militi neque Mucianus prima contione nisi modice ostenderat, ne Vespasianus quidem plus Civili bello obtulit quam alii в темпе, egregie Firmus Adversus Militarem largitionem eoque exercitu meliore. Missi ad Parthum Armeniumque legati, provisumque ne versis ad Civile bellum legionibus terga nudarentur. Titum instare Iudaeae, Vespasianum obtinere claustra Aegypti placuit: достаточно videbantur adversus Vitellium pars copyarum et dux Mucianus et Vespasiani nomen ac nihil arduum fatis. ad omnis exercitus legatosque scriptae epistulae praeceptumque ut praetorianos Vitellio infensos рецептрандае militiae praemio invitarent. 82 Первоочередной задачей войны было проведение призыва и возвращение ветеранов на трон. Для производства оружия были выбраны сильные города; золото и серебро чеканились в Антиохии; и все эти приготовления, каждое на своем месте, быстро осуществлялись опытными агентами. Веспасиан лично посещал каждое место, ободрял рабочих, подбадривая трудолюбивых похвалой и медлительных своим примером, скрывая недостатки своих друзей, а не их достоинства. Многих он наградил префектурами и прокураторствами; большое количество выдающихся людей, которые впоследствии достигли высших должностей, он возвел в сенаторский сан; в случае удачи некоторые занимали место заслуг. В своей первой речи Муциан выразил надежду лишь на умеренное пожертвование солдатам; даже Веспасиан не предложил больше для гражданской войны, чем другие в мирное время. Он был категорически против расточительных подарков солдатам и поэтому имел лучшую армию. Были направлены посольства к парфянам и армянам, и приняты меры, чтобы не оставлять их тыл беззащитными, когда легионы будут вовлечены в гражданскую войну. Было решено, что Тит должен продолжить войну в Иудее, а Веспасиан будет держать ключи от Египта; и было согласовано, что части войск, если ими будет командовать Муциан, будет достаточно, чтобы справиться с Вителлием, чему будет способствовать престиж имени Веспасиана и тот факт, что для Судьбы все легко. Письма были адресованы всем армиям и всем их командирам, предписывая им попытаться переманить на свою сторону преторианцев, ненавидевших Вителлия, вселив в них надежду на возвращение на службу. [83] Mucianus cum expedita manu, socium magis imperii quam ministrum agens, non lento itinere, ne cunctari videretur, neque tamen propans, gliscere famam ipso spatio sinebat, gnarus modicas viris sibi et maiora credi de отсутствующего; sed legio sexta et tredecim vexillariorum milia ingenti agmine sequebantur. classem e Ponto Byzantium adigi iusserat, ambiguus consilii num omissa Moesia Dyrrachium pedite atque equite, simul longis navibus versum в Италии mare clauderet, tuta pone tergum Achaia Asiaque, quas inermis exponi Vitellio, ni praesidiisfirmarentur; atque ipsum Vitellium in incerto for quam partem Italiae protegeret, si sibi Brundisium Tarentumque et Calabriae Lucaniaequelitora infestis classibus peterentur. 83 Муциан, держась скорее как соратник по империи, чем как подчиненный, двинулся вперед с войском в легкой боевой готовности, не медленно, чтобы не показаться нерешительным, и не поспешно, ибо хотел, чтобы расстояние увеличило его славу, прекрасно понимая, что в его распоряжении лишь умеренные силы, и осознавая, что люди приумножают то, что находится далеко. Тем не менее, Шестой легион и тринадцать тысяч ветеранов следовали за ним внушительным строем. Он приказал флоту в Черном море сосредоточиться у Византии, поскольку не мог решить, не оставить ли Мезию в стороне и не занять Диррахий своими пехотными и конными войсками, установив тем временем блокаду в водах вокруг Италии своими военными кораблями. Таким образом он защитил бы Ахею и Азию в своем тылу, тогда как они остались бы без защиты и были бы уязвимы для Вителлия, если бы он не оставил войска для их охраны. Он также считал, что сам Вителлий окажется в растерянности, какую часть Италии защищать, если подготовит свой флот к нападению на Брундизий, Тарент и побережья Калабрии и Лукании. [84] Igitur navium militum Armorum paratu strepere provinciae, sed nihil aeque fatigabat quam pecuniarum conquisitio: eos esse belli Civilis nervos dictitans Mucianus non ius aut verum in cognitionibus, sed solam Magnitudinem opum Spectabat. passim delationes, et locupletissimus quisque в praedam correpti. Quae Gravia atque Intoleranda, sed necessitate Armum Excusata etiam In Pace Mansere, ipso Vespasiano Inter Initia Imperial Ad Obtinendas iniquitates Haud Perinde Obstinante, Donec Indulententia Fortunae et Pravis magistris Didicit aususque est. propriis quoque opibus Mucianus bellum iuvit, largus privatim, quod avidius de re publica sumeret. ceteri conferendarum pecuniarum exemplum secuti, rarissimus quisque andem в рецепте рандо licentiam habuerunt. 84 И вот провинции наполнились шумом, когда корабли, солдаты и оружие готовились к использованию; но ничто так не беспокоило их, как вымогательство денег. «Деньги, — постоянно повторял Муциан, — это сухожилия гражданской войны». И, рассматривая дела, которые попадали к нему как к судье, он обращал внимание не на справедливость или истину, а только на размер состояния подсудимых. Разбой был повсеместен, и все богатые люди становились добычей. Такие разбирательства — невыносимое бремя; тем не менее, хотя в то время они были оправданы необходимостью войны, позже, в мирное время, они продолжались. Правда, Веспасиан в начале своего правления не был столь настойчив в осуществлении таких несправедливых действий; но в конце концов, воспитанный в снисходительном состоянии и у нечестивых учителей, он научился и осмелился на подобное. Муциан также щедро вносил свой вклад в войну из собственных сил; Его щедрость в обращении с личными средствами, как отмечали люди, соответствовала чрезмерной жадности, которую он проявлял, принимая взятки от государства. Остальные лидеры последовали его примеру, делая пожертвования; но лишь немногие пользовались такой же свободой в их взыскании. [85] Adcelerata interim Vespasiani coepta Illyrici exercitus studio transgressi in partis: tertia legio exemplum ceteris Moesiae legionibus praebuit; октава эрата ак септима Клавдиана, imbutae благоприятствует Отонису, quamvis proelio non interfuissent. Aquileiam Progressae, proturbatis qui de Othone nuntiabant learatisque vexillis nomen Vitellii praeferentibus, rapta postremo pecunia et inter se divisa, hostiliter egerant. unde metus et ex metu consilium, posse imputari Vespasiano quae apud Vitellium excusanda erant. ita tres Moesicae legiones per epistulas adliciebant Pannonicum exercitum aut abnuenti vim parabant. in eo motu Aponius Saturninus Moesiae rector pessimum facinus audet, Misso centurion ad interficiendum Tettium Iulianum septimae legionis legatum ob simultates, quibus causam partium praetendebat. Iulianus comperto Discrimine et gnaris locorum adscitis per avia Moesiae ultra montem Haemum profugit; nec deinde Civili bello interfuit, per varias moras susceptum ad Vespasianum iter trahens et ex nuntiis cunctabundus aut propranans. 85 Тем временем предприятие Веспасиана получило благоприятный импульс благодаря энтузиазму, с которым армия в Иллирике перешла на его сторону. Третий легион подал пример другим легионам в Мёзии: это были Восьмой и Седьмой Клавдианский легионы, оба верные памяти Отона, хотя и не принимали участия в битве при Бедриакуме. Продвинувшись до Аквилеи, жестоко изгнав гонцов, принесших известие о поражении Отона, разорвав знамена с именем Вителлия и, наконец, захватив лагерную казну и разделив её между собой, они действовали как враги. Их поведение вселило в них страх, а затем страх заставил их задуматься о том, что эти действия могут принести им доверие Веспасиана, за что им придётся извиняться перед Вителлием. Поэтому три легиона в Мёзии попытались переманить на свою сторону армию в Паннонии посредством писем; одновременно они готовились применить силу, если паннонские войска откажутся. В этом начинании Апоний Сатурнин, наместник Мёзии, предпринял дерзкий и позорный поступок: движимый личной ненавистью, которую он пытался скрыть за политическими мотивами, он послал центуриона убить Теттия Юлиана, легата Седьмого легиона. Однако Юлиан, узнав об опасности, взял с собой людей, хорошо знавших местность, и бежал через бездорожье Мёзии в область за горой Гемус. После этого он не принимал участия в гражданской войне, ибо, хотя и начал присоединяться к Веспасиану, он то колебался, то спешил в зависимости от получаемых известий, и находил различные предлоги для задержки. [86] В Паннонии tertia decima legio ac septima Galbiana, dolorem iramque Bedriacensis pugnae retinentes, haud cunctanter Vespasiano accessere, vi praecipua Primi Antonii. является legibus nocens et tempore Neronis Falsi Damnatus inter alia belli mala senatorium ordinem рецептраверат. praepositus a Galba septimae legioni scriptitasse Othoni credebatur, ducem se partibus Offerens; a quo ignores in nullo Othoniani belli usu fuit. labantibus Vitellii rebus Vespasianum secutus grande momentum addidit, strenuus manu, sermone Promptus, Serendae in alios invidiae artifex, discordiis et seditionibus potens, raptor, largitor, темп пессимуса, bello non spernendus. iuncti inde Moesici ac Pannonici exercitus Dalmaticum militem traxere, quamquam consularibus legatis nihil turbantibus. Тампий Флавиан Паннониам, Помпей Силван Далмация tenebant, divites senes; sed procurator aderat Cornelius Fuscus, vigens aetate, claris natalibus. prima iuventa quietis cupidine senatorium ordinem exuerat; idem pro Galba duxcoloniae suae, eaque Opera procurationem Adeptus, susceptis Vespasiani partibus acerrimam bello facem praetulit: нон там прэмиис перикулорум, квам ipsis перикулис laetus pro certis et olim partis nova ambigua ancipitia Malebat. igitur movere et quatere, quidquid usquam aegrum foret, adgrediuntur. scriptae в Британии ad quartadecimanos, в Hispaniam ad primanos epistulae, quod utraque legio pro Othone, adversa Vitellio fuerat; спаргунтур для Gallias Litterae; momentoque temporis flagrabat ingens bellum, Illyricis exercitibus palam desciscentibus, ceteris fortunam secuturis. 86 Но в Паннонии Тринадцатый легион и Седьмой Гальбианский легион, всё ещё испытывавшие глубокую обиду из-за битвы при Бедриакуме, не стали медлить и присоединились к делу Веспасиана, вдохновлённые поразительной жестокостью Примуса Антония. Он был признан виновным и осуждён за мошенничество во времена правления Нерона, но, как одно из негативных последствий войны, он восстановил свой сенаторский сан. Хотя Гальба назначил его командующим Седьмым легионом, считалось, что он написал Отону, предлагая свои услуги в качестве лидера его дела. Поскольку Отон не обратил на него внимания, он не оказал никакой помощи в войне. Теперь, когда положение Вителлия начало шататься, Примус последовал за Веспасианом и дал его делу мощный импульс; Ибо он был энергичен в действиях, красноречив, искусен в посеве разногласий между врагами, силен в разжигании раздоров и вражды, всегда готов грабить или подкупать — короче говоря, в мирное время он был худшим из смертных, но на войне — человеком, которого не следовало презирать. Затем объединение сил в Мезии и Паннонии побудило войска в Далмации последовать их примеру, хотя бывшие консулы, управлявшие провинциями, не возглавили восстание. Тампий Флавиан был наместником Паннонии, Помпей Сильван — Далмации, оба богаты и стары. Но с ними был и имперский агент Корнелий Фускус, который был в расцвете сил и принадлежал к высшему роду. В молодости его стремление к спокойной жизни заставило его отказаться от сенаторского сана. Тем не менее, он переманил свою колонию на сторону Гальбы и благодаря этой службе обеспечил себе должность прокуратора. Теперь он поддержал дело Веспасиана и направил весь свой энтузиазм на войну; он находил удовлетворение в самой опасности, а не в наградах за неё, и предпочитал уверенности и давно обеспеченным преимуществам всё новое, неопределённое и сомнительное. Поэтому вожди принялись разжигать недовольство по всей империи. Они направили послания Четырнадцатому легиону в Британии и Первому в Испании, поскольку оба легиона были на стороне Отона и противостояли Вителлию; письма были разосланы по галльским провинциям, и в одно мгновение разразилась великая война, поскольку армии в Иллирике открыто восстали, а все остальные приготовились последовать примеру Фортуны. [87] Dum haec per provincias a Vespasiano ducibusque partium geruntur, Vitellius contemptior in dies segniorque, ad omnis municipiorum Villarumque amoenitates сопротивляется, gravi urbem agmine petebat. sexaginta milia Armatorum sequebantur, licentia corda; calonum numerus amplior, procacissimis etiam inter servos lixarum ingeniis; tot legatorum amicorumque comitatus inhabilis ad parendum, etiam si summaскромия regeretur. onerabant multitudinem obvii ex urbe senatores equitesque, quidam metu, multi per adulationem, ceteri ac paulatim omnes ne aliis proficiscentibus ipsi remanerent. adgregabantur e plebe flagitiosa per obsequia Vitellio cogniti, scurrae, histriones, aurigae, quibus ille amicitiarum dehonestamentis mire gaudebat. neccoloniae modo aut municipia congestu copyarum, sed ipsiculturalores arvaque maturis iam frugibus ut враждебное солум обширное. 87 Пока Веспасиан и вожди его партии совершали это в провинциях, Вителлий день за днем становился все более презираемым, поскольку все более ленивым. Он останавливался в каждом привлекательном городе и вилле на своем пути и постепенно приближался к Риму со своей неповоротливой армией. В его свите было шестьдесят тысяч вооруженных людей, все развращенные отсутствием дисциплины; еще больше было число сопровождающих, и даже среди рабов слуги солдат были самыми непокорными. Была также большая свита офицеров и придворных, компания, неспособная к повиновению, даже если бы они были подчинены строжайшей дисциплине. Неуправляемость этой огромной толпы усиливалась сенаторами и рыцарями, которые выходили из Рима навстречу ему, некоторые из которых были движимы страхом, многие — желанием польстить, большинство, а затем постепенно все, — желанием не оставаться позади, пока другие идут. Из самых отбросов народа хлынули полчища, хорошо известные Вителлию по их позорным и подобострастным поступкам — шуты, актеры, жокеи, в чьей позорной дружбе он находил необычайное удовольствие. Не только колонии и городские поселения с их запасами продовольствия, но и сами фермеры и их поля, где зерно было готово к жатве, были ограблены, словно земля принадлежала врагу. [88] Multae et atroces inter se militum caedes, post seditionem Ticini coeptam manente legionum auxiliorumque discordia; ubi adversus paganos certandum foret, консенсус. sed plurima strages ad septimum ab urbe lapidem. синглис иби милитибус Вителлиус паратос цибос ут гладиаториам сагинам дивидбат; et effusa plebes totis se castris miscuerat. incuriosos milites — vernacula utebantur Urbanitate — quidam spoliavere, abscisis Furtim Balteis an Accincti Forent Rogitantes. нон тулит людибриум инсоленс контумелиарум анимус: инермем популум гладиис инвасере. caesus inter alios pater militis, cum filium comitaretur; deinde agnitus et vulgata caede tempatum ab innoxiis. in urbe tamen trepidatum praecurrentibus passim militibus; Форум Максима Петебанта, Купидина Визенди, местоблюстителя в Гальбе, Якуиссет. nec minus saevum spectaculum erant ipsi, tergisferarum et ingentibus telis horrentes, cum turbam populi per inscitiam parum vitarent, aut ubi lubrico viae vel Doesu alicuius procidissent, ad iurgium, mox ad manus et Ferrum transirent. quin et tribuni praefectique cum Terrore et Armatorum Catervis volitabant. 88 Солдаты часто дрались между собой, что имело печальные и фатальные последствия, поскольку после восстания в Тицинуме разногласия между легионерами и вспомогательными войсками сохранились. Однако, когда им приходилось иметь дело с сельским населением, царило полное единодушие. Но самая ужасная резня произошла в семи милях от Рима. Там Вителлий раздавал каждому солдату приготовленные пайки, словно откармливая гладиаторов; и толпы людей, стекавшиеся из Рима, заполнили весь лагерь. Пока солдаты были невнимательны, некоторые мирные жители, предаваясь раболепной любезности, разоружили их, перерезав им ремни без их ведома; затем они спросили, есть ли у них мечи. Солдаты не привыкли к насмешкам, поэтому их гнев не выдержал оскорбления; они вытащили оружие и напали на безоружных мирных жителей. Среди прочих, был убит отец одного из солдат вместе со своим сыном; Позже его опознали, и, поскольку весть о его смерти распространилась, эта резня невинных прекратилась. Однако в Риме не меньшую тревогу вызывали солдаты, которые повсюду шли впереди основной армии; они прежде всего пытались найти форум, так как хотели увидеть место, где лежало тело Гальбы. Сами они представляли собой столь же дикое зрелище, одетые в лохматые шкуры диких зверей и вооруженные огромными копьями; при этом, по незнанию, они не избегали толпы, а когда падали со скользких улиц или сталкивались с мирными жителями, начинали ругаться и вскоре переходили к рукопашному бою. Даже трибуны и префекты спешили по улицам, сея ужас своими вооруженными отрядами. [89] Ipse Vitellius a ponte Mulvio insigni equo, paludatus Accinctusque, senatum et populum ante se agens, quo minus ut captam urbem ingrederetur, amicorum consilio deterritus, sumpta praetexta et composito agmine incessit. quattuor legionum aquilae per frontem totidemque circa e legionibus aliis vexilla, mox duodecim alarum Signa et post peditum ordines eques; dein quattuor et triginta когорты, ut nomina gentium aut specsarmum forent, дискретные. ante aquilas praefecti castrorum tribunique et primi centurionum candida Veste, ceteri iuxta suam quisque centuriam, Armis Donisque fulgentes; et militum phalerae Torquesque Splendebant: Decora Facies et Non Vitellio principe dignus exercitus. sic Capitolium ingressus atque ibi matrem complexus Augustae nomine Honoravit. 89 Вителлий, верхом на красивом коне, в плаще и с гербом полководца, выдвинулся от Мульвийского моста, двигая перед собой сенат и народ; но придворные отговорили его от входа в Рим, как если бы это был захваченный город, и поэтому он переоделся в тогу сенатора, выстроил свои войска в боевой порядок и вошел пешком. Во главе строя шли орлы четырех легионов, а по бокам – знамена четырех других легионов; затем шли штандарты двенадцати кавалерийских отрядов, а за ними – пехоты и конницы; далее шли тридцать четыре когорты, отличавшиеся названиями своих стран или гербами. Перед орлами шли префекты лагеря, трибуны и главные центурионы, одетые в белое; остальные центурионы, с начищенным до блеска оружием и сверкающими наградами, шли каждый со своим центурионом. Медали и воротники рядовых солдат также были яркими и блестящими. Это было внушительное зрелище, и армия заслуживала лучшего императора, чем Вителлий. С этим войском он поднялся на Капитолий, где обнял свою мать и дал ей имя Августа. [90] Postera die tamquam apud alterius civitatis senatum populumque magnificam de semet ipso prompsit, industriam tempantiamque suam laaudibus attollens, consciis flagitiorum ipsis qui aderant omnique Italia, per quam somno et luxu pudendus incesserat. vulgus tamen Vacuum Curis et sine Falsi Verique Discrimine Solitas Adulationes edoctum Clamore et vocibus Adstrepebat; Abnuentique Nomen Augusti Expressere ut Adsumeret, Tam Frustra Quam Recusaverat. 90 На следующий день, словно обращаясь к сенату и народу чужеземного государства, Вителлий произнес хвастливую речь о себе, восхваляя свою трудолюбивость и сдержанность, хотя его преступления были хорошо известны слушателям и, по сути, всей Италии, через которую он проделал путь в постыдной лени и роскоши. Однако народ, беспечный и неспособный отличить правду от лжи, громко льстил, как его и учили; несмотря на его отказ, они заставили его принять имя Августа — но его согласие оказалось столь же бесполезным, как и его отказ. [91] Apud civitatem cuncta интерпретантем funesti ominis loco Acceptum est quod Maximum Pontificatum Adeptus Vitellius de Caerimoniis Publicis XV календари Augustas edixisset, antiquitus infausto die Cremerensi Alliensique cladibus: adeo omnis humani divinique iuris expers, pari libertorum amicorum socordia, velut inter temulentos agebat. sed comitia consulum cum Candidatis Civiliter Celebrans omnem infimae plebis слухи в театре ut spectator, in circo ut fautor adfectavit: quae grata sane et Popularia, si a virtutibus proficiscerentur, memoria vitae Prioris indecora et vilia accipiebantur. ventitabat в сенате, etiam cum parvis de rebus patres consulerentur. ac forte Приск Гельвидий, претор, обозначенный contra studium eius censuerat. commotus primo Vitellius, non tamen ultra quam tribunos plebis in auxilium spretae potestatis advocavit; mox mitigantibus amicis, qui altiorem iracundiam eius verebantur, nihil novi Accidisse responseit quod duo senatores in re publica dissentirent; solitum se etiam Thraseae contra dicere. inrisere plerique impudentiam aemulationis; aliis id ipsum Placebat quod neminem ex praepotentibus, sed Thraseam ad exmpler verae gloriae legisset. 91 Город, который находил смысл во всем, что естественно считалось дурным предзнаменованием, — в том, что, став верховным понтификом Вителлием, он издал указ о проведении публичных религиозных церемоний 18 июля, в день, который на протяжении веков считался дурным предзнаменованием из-за бедствий, постигших его при Кремере и Аллии. Таким образом, совершенно не зная законов, как божественных, так и человеческих, и имея своих вольноотпущенников и придворных столь же глупых, как и он сам, он жил, словно среди пьяниц. Однако во время консульских выборов он агитировал за своих кандидатов, как обычный гражданин; он жадно подхватывал каждый ропот самых низших слоёв общества в театре, где просто наблюдал, но в цирке открыто отстаивал свои взгляды. Все это, несомненно, доставляло ему удовольствие и принесло бы ему популярность, если бы было продиктовано добродетелью; но, как оказалось, воспоминания о его прежней жизни заставили людей считать эти поступки неприличными и низкими. Он часто приходил в сенат, даже когда сенаторы обсуждали пустяки. Однажды случилось так, что Гельвидий Приск, будучи тогда избранным претором, высказал мнение, противоречащее его желаниям. Вителлий сначала был взволнован, но не сделал ничего, кроме как созвал народных трибунов, чтобы они поддержали его ущемлённую власть. Позже, когда его друзья, опасаясь, что его гнев может быть глубоко укоренившимся, попытались успокоить его, он ответил, что нет ничего странного в том, что два сенатора придерживаются разных взглядов в государстве; более того, он обычно выступал против даже Трасеи. Многие сочли это дерзкое сравнение абсурдным; другие были довольны самим фактом того, что он выбрал не одного из самых влиятельных, а Трасею, в качестве образца истинной славы. [92] Praeposuerat praetorianis Publilium Sabinum a praefectura cohortis, Iulium Priscum tum centurionem: Priscus Valentis, Sabinus Caecinae gratia pollebant; inter discordis Vitellio nihil auctoritas. Муния империя Цецина ак Валенс обибант, олим тревога одиис, кае белло и кастрис мужского пола диссимулата правитас амикорум и фекунда gignendis inimicitiis civitas auxerat, дум ambitu comitatu et immensis salutantium agminibus contendunt comparanturque, variis in hunc aut illum Vitellii inclinationibus; nec umquam satis fida potentia, ubi nimia est: simul ipsum Vitellium, subitis offensis aut intempestivis blanditiis mutabilem, contemnebant metuebantque. nec eo segnius invaserant domos hortos opesque imperii, cum flebilis et egens nobilium turba, quos ipsos liberosque patriae Galba reddiderat, nulla principis misericordia iuvarentur. gratum primoribus civitatis etiam plebs adprobavit, quod reversis ab exilio iura libertorum concessisset, quamquam id omni modo servilia ingenia corrumpebant, abditis pecuniis per occultos aut ambitiosos sinus, et quidam in domum Caesaris transgressi atque ipsis dominis potentiores. 92 Вителлий назначил префектами преторианской гвардии Публилия Сабина, который был префектом когорты, и Юлия Приска, центуриона того времени. Приск обязан своим положением благосклонности Валента, Сабин — благосклонности Цецины. Когда между ними возникали разногласия, Вителлий не имел полномочий. Фактически обязанности императора исполняли Цецина и Валент. Они давно ненавидели друг друга, и эта ненависть едва скрывалась во время войны и в лагере, а теперь усилилась из-за низких друзей и гражданской жизни, всегда порождавшей врагов. Стремясь собрать большую свиту, множество придворных и длинные очереди на своих приемах, они соперничали друг с другом и провоцировали сравнения, в то время как благосклонность Вителлия склонялась то к одному, то к другому; Когда человек обладает чрезмерной властью, он никогда не может полностью доверять: в то же время сам Вителлий, с его непостоянной готовностью внезапно обидеться или прибегнуть к неуместной лести, был объектом их презрения и страха. Однако это не заставило их медлить с захватом домов, садов и богатств империи, в то время как жалкая и нищая толпа вельмож, которую Гальба вместе со своими детьми вернул в родной город, не получила ни жалости, ни помощи от императора. Акт, который порадовал знатных людей и получил одобрение даже среди плебеев, заключался в том, что вернувшимся из ссылки были предоставлены права покровителей над вольноотпущенниками; однако вольноотпущенники своей рабской хитростью всячески избегали последствий этого акта, скрывая свои деньги, размещая их у малоизвестных друзей или у людей высокого положения; некоторые из них попали в окружение Цезаря и стали даже могущественнее своих господ. [93] Sed Miles, plenis castris et redundante multitudine, in porticibus aut delubris et urbe tota vagus, non principia noscere, non servare vigilias neque Labore Firmari: per inlecebras urbis et inhonesta dictu corpus otio, animum libidinibus imminuebant. postremo ne salutis quidem cura infamibus Vaticani locis magna pars tetendit, unde crebrae in vulgus mortes; et adiacente Tiberi Germanorum Gallorumque obnoxia morbis corpora fluminis aviditas et aestus imtherapyia labefecit. insuper confusus pravitate vel ambitu ordo militiae: sedecim praetoriae, quattuor Urbanae cohortes scribebantur, quis Singula Milia Insent. плюс в eo dilectu Valens audebat, tamquam ipsum Caecinam periculo exemisset. sane adventu eius partes convaluerant, et sinistrum lenti itineris слухи просперо проелио вертерат. всеобщий низший Germaniae миль Valentem adectabatur, unde primum Creditur Caecinae fides fluitasse. 93 Но солдаты, число которых было слишком велико для переполненного лагеря, скитались по колоннадам, храмам и, по сути, по всему городу; они не несли караульную службу и не поддерживались в форме службой. Поддавшись соблазнам столицы и излишествам, которые слишком постыдно даже перечислять, они постоянно ослабляли свои физические силы бездействием, а храбрость — развратом. Наконец, не заботясь даже о собственной жизни, значительная часть разбила лагерь в нездоровых районах Ватикана, что привело к многочисленным смертям среди рядовых солдат; а поскольку Тибр находился неподалеку, неспособность галлов и германцев переносить жару и, как следствие, жадность, с которой они пили из реки, ослабили их тела, которые и без того были легкой добычей для болезней. Кроме того, различные классы службы были ввергнуты в хаос коррупцией и корыстолюбием: было зачислено шестнадцать преторианских и четыре городских когорты с квотой в тысячу человек каждая. Организуя эти отряды, Валент представил себя как человека, спасшего Цецину от опасности. Действительно, его прибытие позволило партии Вителлия одержать победу, и благодаря этой победе он развеял неприятный слух о том, что Цецина задержал свое наступление; и все войска Нижней Германии были его восторженными сторонниками, что дает нам основания полагать, что именно в этот момент верность Цецины Вителлию начала колебаться. [94] Ceterum non ita ducibus indulsit Vitellius ut non plus militi liceret. sibi quisque militiam sumpsere: quamvis indignus, si ita maluerat, Urbanae militiae adscribebatur; rursus bonis remanere inter legionarios aut alaris volentibus permissum. nec deerant qui vellent, fessi morbis et intemperiem caeli incusantes; robora tamen legionibus alisque subtracta, convulsum castrorum decus, viginti milibus и toto exercitu permixtis magis quamlectis. Contionante Vitellio postulantur ad supplicium Asiaticus et Flavus et Rufinus duces Galliarum, quod pro Vindice bellassent. nec coercebat eius modi voces Vitellius: super insitam [mortem] animo ignaviam conscius sibi instare donativum et deesse pecuniam omnia alia militi largiebatur. liberti principum conferre pro numero mancipiorum ut tributum iussi: ipse sola perdendi cura stabula aurigis extruere,circum Gladiatorumferarumque spectaculis opplere, tamquam in summa richia pecuniae inludere. 94 Однако поблажки Вителлия по отношению к своим генералам не равнялись той вседозволенности, которую он предоставлял своим солдатам. Каждый выбирал ту сферу службы, какую желал: каким бы недостойным ни был солдат, его зачисляли на службу в Рим, если он этого хотел. С другой стороны, хорошим солдатам разрешалось оставаться в легионах или кавалерии, если они того желали; и некоторые действительно желали этого, ибо они были истощены болезнями и проклинали римский климат. Тем не менее, силы были отвлечены от легионов и кавалерии, и высокий престиж преторианского лагеря пошатнулся, ибо эти двадцать тысяч человек были не отобранным отрядом, а лишь беспорядочной толпой, взятой из всей армии. Когда Вителлий обращался к своим войскам, солдаты потребовали наказания Азиатика, Флавия и Руфина, галльских вождей, сражавшихся за Виндекс. Вителлий не пытался пресекать подобные требования, поскольку не только от природы был не в состоянии обеспечить себя, но и прекрасно понимал, что приближается время выплаты дани солдатам, а необходимых денег у него нет: поэтому он позволял своим войскам делать все остальное. Вольноотпущенникам императорского дома было приказано платить дань, пропорциональную числу их рабов; но император, единственной заботой которого были траты, продолжал строить конюшни для жокеев, заполнять арену показательными выступлениями гладиаторов и диких зверей и расточительно расходовать деньги, как будто его казна была переполнена. [95] Quin et natalem Vitellii diem Caecina ac Valens editis tota urbe vicatimgladiatoribus celebravere, ingenti paratu et ante illum diem insolito. laetum foedissimo cuique apud bonos invidiae fuit quod exstructis in Campo Martio aris inferias Neroni fecisset. caesae publiceжертвы крематических; facem Augustales subdidere, quod sacerdotium, ut Romulus Tatio regi, ita Цезарь Тиберий Юлиае генти сакравит. nondum quartus a victoria mensis, et libertus Vitellii Asiaticus Polyclitos Patrobios et vetera odiorum nomina aequabat. nemo in illa aula probitate aut industria certavit: unum ad potentiam iter, prodigis epulis et sumptu ganeaque satiare inexplebilis Vitellii libidines. ipse abunde ratus si praesentibus frueretur, не включаемый в longius Consultans, noviens miliens sestertium paucissimis mensibus intervertisse Creditur. magna et misera civitas, eodem anno Othonem Vitellium passa, inter Vinios Fabios Icelos Asiaticos varia et pudenda sorte agebat, Donec Successere Mucianus et Marcellus et magis alii homines quam alii mores. 95 Более того, Цецина и Валент отпраздновали его день рождения, устроив гладиаторские бои в каждом уголке города в невиданном до того времени масштабе. Худшие слои населения были в восторге, но лучшие граждане были возмущены поступком Вителлия, воздвигшего алтари на Марсовом поле и принесшего жертвы теням Нерона. Жертвы были убиты и сожжены во имя государства. Факел жертвоприношений был поднесен Августалами, священным колледжем, который Тиберий Цезарь посвятил Юлианскому роду, подобно тому как Ромул посвятил колледж царю Татию. Не прошло и четырех месяцев с момента его победы, а Азиатик, вольноотпущенник Вителлия, уже сравнялся с Поликлитом, Патробием и другими презираемыми именами прошлого. При его дворе никто не пытался заслужить репутацию честностью или трудолюбием: существовал единственный путь к власти — удовлетворение безграничной жадности императора экстравагантными пиршествами и дорогостоящими оргиями. Сам он был более чем доволен нынешним временем, не думая ни о чём другом: считается, что он растратил девятьсот миллионов сестерциев всего за несколько месяцев. Одновременно великое и жалкое государство было вынуждено пережить за один год правления Отона и Вителлия, а также все превратности позорной участи от рук Виния, Фабия, Ицела и Азиатика, пока, наконец, их не сменили Муциан и Марцелл — другие люди, а не другие личности. [96] Prima Vitellio tertiae Legionis Defectio Nuntiatur, Missis Ab Aponio Saturnino Espistulis, antequam is quoque Vespasiani Partibus Adgregaretur; sed neque Aponius cuncta, ut trepidans re subita, perscripserat, et amici adulantes mollius интерпретабантур: unius legionis eam seditionem, ceteris exercitibus constare fidem. in hunc modum etiam Вителлий apud milites disseruit, praetorianos nuper exauctoratos насекомые, quibus falses слухи разбросаны, nec ullum Civilis belli metum adeverabat, супрессо Веспасиани nomine et vagis per urbem militibus qui populi coercerent. id praecipuum alimentum famae Erat. 96. Первым о предательстве, о котором стало известно Вителлию, был мятеж Третьего легиона. Известие пришло в письме Апония Сатурнина, отправленном ещё до того, как он сам присоединился к Веспасиану. Но Апоний, в своём волнении по поводу внезапной перемены, не написал всей правды, и лесть придворных дала менее серьёзное толкование этой новости. Они говорили, что это был мятеж только одного легиона; что остальные войска были верны. С тем же смыслом Вителлий и обращался к солдатам: он нападал на недавно уволенных преторианцев, обвиняя их в распространении ложных слухов, и заявлял, что нет причин опасаться гражданской войны, скрывая имя Веспасиана и посылая солдат по городу, чтобы пресечь разговоры народа. Ничто так не подпитывало слухи, как это. [97] Auxilia tamen e Germania Britanniaque et Hispaniis excivit, segniter et necessitatem dissimulans. perinde legati provinciaeque cunctabantur, Hordeonius Flaccus подозреваемый в Batavis anxius proprio bello, Vettius Bolanus numquam satis quieta Britannia и et uterque ambigui. neque ex Hispaniis propebatur, nullo tum ibi consulari: trium legionum legati, pares iure et prosperis Vitellii rebus certaturi ad obsequium, adversam eius fortunam ex aequo detrectabant. в Африке legio cohortesque delectae от Clodio Macro, mox от Galba dimissae, rursus iussu Vitellii militiam cepere; simul cetera iuventus dabat impigre nomina. quippe integrum illic ac favourabilem proconsulatum Vitellius, famosum invisumque Vespasianus egerat: proinde socii de emperio utriusque coniectabant, sed Experimentum contra fuit. 97 Тем не менее, он созвал вспомогательные войска из Германии, Британии и Испании; но делал это медленно и пытался скрыть необходимость своих действий. Губернаторы и провинции действовали так же медленно, как и он. Гордеоний Флакк уже подозревал батавов и был обеспокоен возможностью собственной войны; Ветций Болан никогда не наслаждался полным миром в Британии, и оба они колебались в своей верности. Войска также не спешили из Испании, поскольку в тот момент там не было губернатора. Командиры трех легионов, равные по власти и соперничавшие бы друг с другом в повиновении Вителлию, если бы его дела процветали, теперь все одинаково избегали разделять его невзгоды. В Африке легион и когорты, сформированные Клодием Макером, но впоследствии распущенные Гальбой, возобновили свою службу по приказу Вителлия; в то же время молодые гражданские лица также с энтузиазмом записывались в армию. Правление Вителлия в качестве проконсула было честным и популярным, в то время как правление Веспасиана было печально известным и ненавистным; исходя из этих воспоминаний, союзники строили свои предположения о том, каким будет каждый из них в качестве императора; но опыт показал прямо противоположное. [98] Ac primo Valerius Festus legatus studia provincialium cum fide iuvit; mox nutabat, palam epistulis edictisque Vitellium, occultis nuntiis Vespasianum fovens et haec illave defensurus, бесценный росток. deprehensi cum litteris edictisque Vespasiani per Raetiam et Gallias militum et centurionum quidam ad Vitellium Missi necantur: plures fefellere, fide amicorum aut suomet astu occultati. ita Vitellii paratus noscebantur, Vespasiani consiliorum pleraque ignota, primum socordia Vitellii, dein Pannonicae Alpes praesidiis insessae nuntios retinebant. mare quoque etesiarum Flatu in Orientem navigantibus secundum, Inde Adversum Erat. 98. Сначала командующий Валерий Фест преданно поддерживал волю провинциалов. Но вскоре он начал колебаться; в своих публичных письмах и документах он отдавал предпочтение Вителлию, но тайными посланиями подстрекал Веспасиана и был готов встать на сторону любого, кто возобладал. Некоторые солдаты и центурионы, отправленные через Рецию и галльские провинции, были арестованы с письмами и прокламациями Веспасиана при себе, отправлены к Вителлию и казнены. Однако большинству посланников удалось избежать ареста, будучи спрятанными верными друзьями или спасенными благодаря собственной смекалке. Таким образом, приготовления Вителлия стали известны, в то время как большая часть планов Веспасиана осталась в секрете. Это произошло, во-первых, из-за глупости Вителлия, а во-вторых, из-за того, что стража, расквартированная в Паннонских Альпах, преградила путь посланникам. Кроме того, поскольку это был сезон этезийских ветров, море было благоприятным для судов, плывущих на восток, но неблагоприятным для тех, которые прибывали оттуда. [99] Тандемное вторжение в Hostium Atrocibus undique Nuntiis Exterritus Caecinam ac Valentem expedire ad bellum iubet. praemissus Caecina, Valentem e gravi corporis morbo tum primum adsurgentem infirmitas tardabat. longe alia proficiscentis ex urbe Germanici exercitus виды: non vigor corporibus, non ardor animis; lentum et rarum agmen, fluxa Arma, segnes equi; impatiens solis pulveris tempestatum, Quantque Hebes ad Sustinendum Laborem Miles, Tanto ad Discordias Promtior. accedebat huc Caecinae ambitio vetus, torpor recens, nimia fortunae снисходительность растворения в роскоши, seu perfidiam meditanti нарушают exercitus virtutem inter artis Erat. credidere plerique Flavii Sabini consiliis concussam Caecinae mentem, ministro sermonum Rubrio Gallo: rata apud Vespasianum for pactatransitionis. simul odiorum invidiaeque erga Fabium Valentem admonebatur ut impar apud Vitellium gratiam virisque apud novum principem pararet. 99 Наконец, Вителлий, встревоженный приближением врага и ужасающими вестниками, доносившимися со всех сторон, приказал Цецине и Валенту готовиться к войне. Цецина был отправлен вперед; Валент, который в тот момент только что оправился от тяжелой болезни, задержался из-за физической слабости. Когда армия из Германии покинула город, она выглядела совсем иначе, чем при входе в Рим: солдаты были лишены сил и энтузиазма; они шли медленной и неуклюжей колонной, волоча оружие, а их лошади были безвольны; но войска, не способные выдержать солнце, пыль и бурю и не имеющие духа для тяжелого труда, были тем более склонны к ссорам. Еще одним фактором, повлиявшим на ситуацию, были старые амбиции Цецины и его новообретенная лень, поскольку избыток благосклонности Фортуны заставил его предаться роскоши; или же он, возможно, уже планировал предать и поэтому включил в свой план подрыв морального духа своей армии. Принято считать, что именно доводы Флавия Сабина заставили Цецину поколебаться в своей верности, а посредником выступил Рубрий Галл, заверивший его, что Веспасиан одобрит условия, на которых Цецина должен был приехать. В то же время ему напомнили о его ненависти и зависти к Фабию Валенту и призвали, поскольку его влияние на Вителлия было не таким сильным, как у его соперника, искать благосклонности и поддержки у нового императора. [100] Caecina e complexu Vitellii multo cum Honore Diressus Partem equitum ad occupandam Cremonam praemisit. mox vexilla primae, quartae, quintaedecimae, sextaedecimae legionum, dein quinta et duoetvicensima secutae; postremo agmine unaetvicensima Rapax et prima Italica incessere cum vexillariis trium Britannicarum legionum et lectis auxiliis. profecto Caecina scripsit Фабий Валент exercitui, quem ipse ductaverat, ut in itinere opperiretur: sic sibi cum Caecina convenisse. qui praesens eoque validior mutatum id consilium finxit ut ingruenti bello tota mole arereretur. ita adcelerare legiones Cremonam, pars Hostiliam petere iussae: ipse Ravennam devertit praetexto classem adloquendi; mox Patavii secretum componendae proditionis quaesitum. имя Люцилия Басса пост префектура на улице Равеннати симул ак Мисененси классибус а Вителлио препозитус, что не статим префектурам претория адептус форет, iniquam iracundiam flagitiosa perfidia ulciscebatur. nec sciri potest traxeritne Caecinam, an, quod Evenit inter Malos ut et similes sint, eadem illos pravitas imulerit. 100 Цецина, покидая объятия Вителлия с большими почестями, послал часть своей конницы вперед, чтобы занять Кремону. Вскоре за ним последовали отряды Первого, Четвертого, Пятнадцатого и Шестнадцатого легионов; затем Пятый и Двадцать второй; в тылу двинулись Двадцать первый Рапакс и Первый Италикский легион с отрядами из трех легионов в Британии и отборными вспомогательными войсками. После ухода Цецины Фабий Валент написал войскам, которыми он ранее командовал, и приказал им ждать его в пути, сообщив, что он и Цецина договорились об этом. Но Цецина, находясь с войсками и, следовательно, имея преимущество перед Валентом, сделал вид, что план был изменен, чтобы они могли встретить нарастающую волну войны всеми силами. Поэтому легионам было приказано двигаться вперед, часть к Кремоне, часть к Гостилье; сам он свернул в сторону Равенны под предлогом обращения к флоту; Но вскоре он удалился в укромное место в Падуе, чтобы договориться об условиях предательства. Луцилий Басс, который до этого был лишь префектом эскадры конницы, был назначен Вителлием командующим флотом Равенны вместе с флотом Мизенума; однако его неспособность незамедлительно получить должность префекта преторианской гвардии вызвала в нем несправедливую обиду, которую он теперь удовлетворял постыдным и вероломным актом мести. Невозможно определить, спровоцировал ли Басс Цецину, или же, поскольку часто бывает сходство между злодеями, их обоих подтолкнула одна и та же злодеяние. [101] Scriptores temporum, qui potiente rerum Flavia domo monimenta belli huiusce composuerunt, curam pacis et amorem rei publicae, коррумпированные в adulationem causas, tradidere: nobis super insitam levitatem et prodito Galba vilem mox fidem aemulatione etiam invidiaque, ne ab aliis apud Vitellium anteirentur, pervertisse ipsum Vitellium videntur. Caecina legiones adsecutus centurionum militumque animos obstinatos pro Vitellio variis artibus subruebat: Basso eadem molienti lesser трудностей эрат, смазка ad mutandam fidem classe ob memoriam недавние про Othone militiae. 101 Современные историки, писавшие свои отчеты об этой войне, когда на троне находился дом Флавиев, действительно зафиксировали их стремление к миру и преданность государству, искажая мотивы ради лести; но мне кажется, что оба мужчины, помимо своей природной непостоянности и того факта, что после предательства Гальбы они обесценили свою честь, были движимы взаимным соперничеством и ревнивым страхом, что их превзойдут другие в императорской милости, и поэтому свергли самого Вителлия. Цецина настиг его с легионами и начал различными способами подрывать непоколебимую верность центурионов и солдат Вителлию; Бассу было легче, когда он попытался сделать то же самое с флотом, поскольку моряки, помня о своей недавней службе Отону, были готовы изменить свою верность. LIBER TERTIVS — КНИГА III [1] Meliore fato fideque partium Flavianarum duces consilia belli трактабант. Poetovionem in hiberna tertiae decimae legionis convenerant. Illic agitavere Placeretne Obstrui Pannoniae Alpes, donec a tergo vires universae consurgent, an ire comminus et certare pro Italia Constantius foret. quibus opperiri auxilia et trahere bellum videbatur, Germanicarum legionum vim famamque extollebant, et advenisse mox cum Vitellio Britannici exercitus robora: ipsis nec numerum parem pulsarum nuper legionum, et quamquam atrociter loquerentur, minorem esse apud victos animum. sed insessis interim Alpibus venturum cum copiis Orientis Mucianum; superesse Vespasiano mare, classis, studia provinciarum, per quas velut alterius belli molem cieret. ita salubri mora novas viris adfore, ex praesentibus nihil periturum. 1. Генералы Флавиевской партии планировали свою кампанию с большей удачей и большей преданностью. Они собрались в Поетовио, зимней квартире Тринадцатого легиона. Там они обсуждали, следует ли им охранять перевалы Паннонских Альп до тех пор, пока не будет собрана вся масса их сил, или же было бы смелее вступить в бой с противником и бороться с ним за обладание Италией. Те, кто выступал за ожидание вспомогательных войск и затягивание войны, подчеркивали силу и репутацию германских легионов и останавливались на том факте, что недавно прибыла лучшая армия Британии — Вителлий; они указывали на то, что на их стороне меньше легионов, и в лучшем случае легионы, которые недавно потерпели поражение, и что, хотя солдаты говорят достаточно смело, у побежденных всегда меньше мужества. Но пока они удерживают Альпы, Муциан, говорили они, прибудет с войсками с востока; Веспасиан, помимо этого, полностью контролировал море и свой флот, и мог рассчитывать на восторженную поддержку провинций, благодаря помощи которых он мог разжечь бурю, близкую ко второй войне. Поэтому они заявили, что задержка пойдет им на пользу, что к ним присоединятся новые силы и что они не потеряют ни одного из своих нынешних преимуществ. [2] Ad ea Antonius Primus (is acerrimus belli concitator) festinationem ipsis utilem, Vitellio exitiosam disseruit. плюс socordiae quam fiduciae accessisse victoribus; neque enim in procinctu et castris habitos: per omnia Italiae municipia desides, tantum hospitibus metuendos, quantoferocius ante se egerint, tanto cupidius insolitas voluptates hausisse. circo quoque ac theatris et amoenitate urbis emollitos aut valetudinibus fessos: sed addito spatio rediturum et his robur Meditatione belli; nec procul Germaniam, unde vires; Britanniam freto dirimi, iuxta Gallias Hispaniasque, utrimque viros equos tributa, ipsamque Italiam et opes urbis; ac si inferre Arma Ultro Velint, Duas Classis Vacuque Illyricum Mare. quid tum claustra montium profutura? quid tractum in aestatem aliam bellum? unde interim pecuniam et commeatus? quin potius eo ipso uterentur quod Pannonicae legiones deceptae magis quam victae resurgere in ultionem propent, Moesici exercitus integras viris attulerint. si numerus militum potius quam legionum putetur, plus hinc roboris, nihil libidinum; et profuisse disciplinae ipsum pudorem: equites vero ne tum quidem victos, sed quamquam rebus adversis disiectam Vitellii aciem. 'duae tunc Pannonicae ac Moesicae alae perrupere hostem: nunc sedecim alarum coniuncta Signa pulsu sonituque et nube ipsa operient ac superfundent oblitos proeliorum equites equosque. nisi quis retinet, idem suasor auctorque consilii ero. Вос, quibus fortuna in integro est, legiones continete: достаточно моих ускоренных когорт. iam reseratam Italiam, impulsas Vitellii res audietis. iuvabit sequi et Vestigiis Vincentis настаивают». 2. В ответ Антоний Прим, самый ярый сторонник войны, утверждал, что спешка полезна для них и губительна для Вителлия. «Победоносная сторона, — сказал он, — обрела скорее лень, чем уверенность, ибо их солдаты не оставались в пределах лагеря; они слонялись по всем городам Италии, боясь только своих хозяев; дикость, которую они когда-то проявляли, теперь уравновешивается жадностью, с которой они вдоволь насладились новыми удовольствиями. Они также ослаблены цирком, театрами и прелестями Рима, или же истощены болезнями; но если им дать время, даже они восстановят силы, подготовившись к войне; Германия, откуда они черпают силы, находится недалеко; Британия отделена от них лишь проливом; провинции Галлия и Испания находятся рядом: от обеих они получают людей, лошадей и дань; они владеют самой Италией и богатствами Рима; и если они захотят атаковать, у них есть два флота, а Иллирийское море открыто. В таком случае, какая нам польза от горных преград? Какую выгоду мы получим, затягивая войну?» Ещё одно лето? Где же нам тем временем найти деньги и припасы? Лучше воспользуемся тем фактом, что паннонские легионы, которые были обмануты, а не побеждены, жаждут восстать в отместь; что войска в Мёзии внесли свой вклад, и их силы совершенно не пострадали. Если мы посчитаем число солдат, а не легионов, то увидим, что на нашей стороне большая сила и нет разгула; сам позор поражения при Бедриакуме помог нам дисциплинировать. Более того, конница не была разбита даже тогда, но, несмотря на катастрофу, она сломила силы Вителлия. В тот день два эскадрона из Паннонии и Мёзии прорвали линию противника; теперь шестнадцать эскадронов, атакующих единым фронтом, самим шумом и поднятым облаком пыли сокрушат и похоронят всадников и лошадей наших врагов, ибо они забыли, что такое битва. Если меня никто не удержит, я, советующий, тоже выполню. Ты, чья судьба ещё не запятнана, сдерживаешь себя? легионы, если хотите; мне же будет достаточно легких когорт. Вскоре вы услышите, что врата Италии открыты, что власть Вителлия свергнута. Вам выпадет удовольствие следовать за победителем и идти по его стопам». [3] Haec act talia flagrans oculis, truci voce, quo latius audiretur (etenim se centuriones et quidam militum consilio miscuerant), ita effudit ut cautos quoque ac providos permoveret, vulgus et ceteri unum virum ducemque, spreta aliorum segnitia, laaudibus frent. Hanc sui famam ea statim contione commoverat, qua recitatis Vespasiani epistulis not ut plerique incerta disseruit, huc illustracturus интерпретация, prout conduxisset: aperte downisset in causam videbatur, eoque gravior militibus Erat culpae vel gloriae socius. 3 Таким образом, с таким же напором, сверкая глазами и яростным тоном, чтобы его было слышно шире (ибо центурионы и некоторые рядовые солдаты вошли в совет), он изливал свои слова так, что тронул даже осторожных и дальновидных людей, в то время как общая толпа, а затем и остальные, презирая трусливое бездействие других офицеров, прославляли его как единственного человека и единственного лидера. Эту репутацию Примус заслужил на этом собрании с того момента, как в своей речи, после прочтения письма Веспасиана, он не говорил двусмысленно, готовый дать ту или иную интерпретацию словам Веспасиана в свою пользу, как это делали другие; но, казалось, открыто присоединился к делу Веспасиана; поэтому он пользовался большим авторитетом среди солдат, ибо теперь он был соучастником их преступления или соучастником их славы. [4] Proxima Cornelii Fusci procuratoris auctoritas. это quoque inclementer в Vitellium invehi solitus nihil spei sibi inter adversa reliquerat. Тампий Флавиан, natura ac senecta cunctator, подозрения militum inritabat, tamquam adfinitatis cum Vitellio meminisset; idemque, quod coeptante legionum motu profugus, dein sponte remeaverat, perfidiae locum quaesisse credebatur. имя Флавиан, omissa Pannonia ingressum Italiam et Discrimini exemptum, rerum novarum Cupido Legati Nomen Resumere et Misceri Civilibus Armis Imulerat, suadente Cornelio Fusco, Non quia Industria Flaviani egebat, sed ut Consulare Nomen Surgentibus cum Maxime Partibus Честность видов Praetenderetur. 4 После Примуса наибольшее влияние имел прокуратор Корнелий Фуск. Он также имел обыкновение яростно нападать на Вителлия и поэтому не оставлял себе никакой надежды на случай неудачи. Тампий Флавиан, чья натура и возраст сделали его более нерешительным, вызвал подозрения у солдат; они думали, что он все еще помнит семейные узы, связывавшие его с Вителлием. Более того, поскольку он бежал при первом же движении легионов, а затем вернулся по собственной воле, войска полагали, что у него есть вероломные намерения. Для этих подозрений были некоторые основания, поскольку Флавиан покинул Паннонию и удалился в Италию, где он не был вовлечен в кризис; но позже его стремление к революции побудило его вернуть себе титул губернатора и принять участие в гражданской войне. Корнелий Фуск настоятельно рекомендовал ему предпринять этот шаг не потому, что ему нужна была помощь Флавиана, а потому, что он хотел продемонстрировать консульское имя, чтобы придать авторитет и престиж своей партии, которая в то время только начинала набирать популярность. [5] Ceterum ut передатчике в Италии impune et usui foret, scriptum Aponio Saturnino, cum exercitu Moesico celeraret. ac ne inermes provinciae barbaris nationalibus exponerentur, principes Sarmatarum Iazugum, режим penes quos civitatis, в commilitium adsciti. plebem quoque et vim equitum, qua sola валентное, Offerebant: remissum id munus, ne inter discordias externa molirentur aut maiore ex diverso mercede ius fasque exuerent. trahuntur in partis Sido atque Italicus reges Sueborum, quis vetus obsequium erga Romanos et gens fidei ~commissior~ пациента. posita in latus auxilia, infesta Raetia, cui Porcius Septiminus procurator Erat, incorruptae erga Vitellium fidei. igitur Sextilius Felix cum ala Auriana et Octo cohortibus ac Noricorum iuventute ad occupandam ripam Aeni fluminis, quod Raetos Noricosque interfluit, Missus. не его aut illis proelium temptantibus, fortuna partium alibi transacta. 5. Но чтобы беспрепятственно и выгодно войти в Италию, Апонию Сатурнину было приказано поспешить с войском, находившимся тогда в Мёзии. Чтобы избежать опасности для провинций, находящихся в незащищенном положении, и не подвергающихся нападкам варварских народов, в армию были призваны правящие вожди сарматских язугов. Эти вожди предложили также свой народ и конницу, составляющую их единственную боеспособность; но это предложение было отклонено из-за опасения, что в разгар гражданских беспорядков они могут предпринять какое-либо враждебное действие, или что, если другая сторона предложит им большую награду, они могут отказаться от всякого чувства справедливости. Офицеры Веспасиана также привлекли на свою сторону Сидо и Италика, князей свевов, которые долгое время были верны римлянам и чей народ был более склонен оставаться верным Риму, чем подчиняться чужим приказам. Они прикрывали свой фланг вспомогательными войсками, поскольку Ретия враждебно относилась к партии Веспасиана, а её прокуратор Порций Септимин был непоколебим в своей верности Вителлию. Именно поэтому Секстилий Феликс с аврианским эскадроном конницы и восемью когортами пехоты был отправлен занять берег реки Инн, протекающей между Ретией и Нориком. Ни одна из сторон не хотела испытывать судьбу в битве, и исход противостояния решился в другом месте. [6] Антонио Вексиллариос и когортибус и партем эквитум ад вторжением в Италию рапиенти приходит с Аррием Варусом, напряженным боем, квам славой и дукс Корбуло и процветанием в Армении res addiderant. idem secretis apud Neronem sermonibusferebatur Corbulonis virtutes criminatus; unde infami gratia primum Pilum adepto laeta ad praesens men parta mox in perniciem vertere. sed Primus ac Varus occupata Aquileia


proxima quaeque et Opitergii et Altini laetis animis accipiuntur. relictum Altini praesidium adversus classis Ravennatis , Nondum Defione eius Audita. inde Patavium et Ateste partibus adiunxere. illic cognitum tris Vitellianas cohortis et alam, cui Sebosianae nomen, ad Forum Alieni ponte iuncto consedisse. placuit occasio incuriosos; nam id quoque nuntiabatur. luce prima inermos plerosque oppressere. praedictum ut paucis interfectis ceteros pavore ad mutandam fidem cogerent. et fuere qui se statim dederent: plures abrupto ponte Instanti Hosti viam abstulerunt. Principia belli secundum, данные Флавиана. 6. Когда Антоний поспешно выдвинул отряды из когорт и часть кавалерии для вторжения в Италию, его сопровождал Аррий Вар, энергичный воин, чья слава возросла благодаря службе под командованием Корбулона и успехам в Армении. Этот же Вар, по общему мнению, на тайной встрече с Нероном выдвинул серьёзные обвинения против хорошей репутации Корбулона; таким образом, в качестве награды за позор, он получил звание главного центуриона, и эта нечестная выгода, которая тогда его радовала, впоследствии оказалась его погибелью. Однако Антоний и Вар заняли Аквилею, а затем, продвигаясь через соседние районы, были с радостью встречены в Опитергии и Альтинуме. В Альтинуме был оставлен отряд для пресечения любых попыток флота у Равенны, о предательстве которого они ещё не слышали. Затем они привлекли на свою сторону Падую и Атеста. В Атесте они услышали, что три когорты вителлийских войск и эскадрон конницы, называемый Себосианом, заняли Форум Алиен и построили там мост через ручей. Примус и Варус решили, что это хорошая возможность атаковать вителлийцев, которые совершенно не были начеку, поскольку об этом факте также было сообщено. На рассвете они застрелили многих из них совершенно безоружными. Им посоветовали, что, убив нескольких, они смогут заставить остальных страхом изменить свою верность; и некоторые сразу же сдались. Однако большая часть разрушила мост и, таким образом, перекрыв дорогу, заблокировала продвижение врагов. Начало кампании было благоприятным для Веспасиана. [7] Vulgata victoria legiones septima Galbiana, tertia decima Gemina cum Vedio Aquila legato Patavium alacres veniunt. ibi Pauci умирает ad requiem sumpti, et Minicius Iustus praefectus castrorum legionis septimae, quia adductius quam Civili bello imperitabat, subtractus militum irae ad Vespasianum Missus est. omnibus municipiis Recoli iussit Antonius, Decorum pro causa ratus, si Placere Galbae principatus et partes revirescere crederentur. 7. Когда весть о победе распространилась, два легиона, Седьмой Галлианский и Десятый Геминский, под командованием Ведия Аквилы, двинулись в Падую со всей скоростью. Там они отдохнули несколько дней, в течение которых Миниций Юст, префект лагеря Седьмого легиона, дисциплина которого была несколько слишком строгой для гражданской войны, был отвлечен от недовольства солдат, будучи отправлен к Веспасиану. Долгожданный акт был теперь встречен с восторгом и получил лестную интерпретацию сверх всякой меры, когда Антоний приказал вновь почтить во всех городах статуи Гальбы, которые были снесены во время беспорядков того времени. Его истинный мотив заключался в том, что он считал, что это укрепит позиции Веспасиана, если это будет расценено как одобрение принципата Гальбы и возрождение его партии. [8] Quaesitum inde quae sedes bello legeretur. Виза в Верону может быть получена, патентибус вокруг камписа и воеводство, qua praevalebant: одновременно колониам копии валидам ауферре Вителлио в rem famamque videbatur. владеть ipso Transitu Vicetia; quod per se parvum (etenim modicae municipio vires) magni momenti locum obtinuit reputantibus illic Caecinam genitum et patriam hostium duci ereptam. в Veronensibus pretium fuit: exemplo opibusque partis iuvere; et interiectus exercitus Raetiam Iuliasque Alpis, [ac] ne pervium illa Germanicis exercitibus foret, obsaepserat. quae ignara Vespasiano aut vetita: quippe Aquileiae sisti bellum ожидаемый Mucianum iubebat, adiciebatque imperio consilium, quando Aegyptus, claustra annonae, vectigalia opulentissimarum provinciarum obtinerentur, posse Vitellii exercitum egestate stipendii frumentique ad deditionem subigi. eadem Mucianus crebris epistulis monebat, incruentam et sine luctu victoriam и др. huiusce modi praetexendo, sed gloriae avidus atque omne belli decus sibi retinens. ceterum ex distanceibus terrarum spatiis consilia post res adferebantur. 8 Затем военачальники Веспасиана обдумали, какое место выбрать для проведения боевых действий. Они остановили свой выбор на Вероне, поскольку вокруг неё расположены открытые равнины, подходящие для операций конницы, в которых заключалась их главная сила; и в то же время, захват столь сильной колонии у Вителлия, казалось, мог бы способствовать их собственному делу и репутации. Продвигаясь вперёд, они захватили Вичетию. Само по себе это не было чем-то выдающимся, поскольку город обладал лишь скромными ресурсами, однако его захват имел большое значение в глазах тех, кто считал его родиной Цецины и тем, что вражеский полководец потерял свой родной город. Но Верона стала настоящей победой: пример и ресурсы её жителей оказались полезными, а позиция армии между Рецией и Юлианскими Альпами блокировала в этом месте вход войск из Германии. Все эти операции были неизвестны Веспасиану или были им запрещены. Он приказал своим войскам не продвигаться дальше Аквилеи, а ждать там Муциана; Он также объяснил причины своих приказов, указав, что, поскольку они контролировали Египет, контролировали поставки зерна в Италию и обладали доходами самых богатых провинций, армия Вителлия могла быть вынуждена сдаться из-за нехватки жалованья и продовольствия. Муциан часто писал предупреждения на ту же тему, объясняя это желанием одержать победу без кровопролития и страданий; в действительности же он стремился к личной славе и хотел присвоить себе всю славу войны. Однако расстояния были настолько велики, что советы пришли уже после событий. [9] Igitur repentino incursu Antonius Stationes Hostium Inrupit; temptatisque levi proelio animis ex aequo discessum. mox Caecina inter Hostiliam, vicum Veronensium и et paludes Tartari fluminis castra permuniit, tutus loco, cum terga flumine, Latera obiectu paludis tegerentur. quod si adfuisset fides, aut opprimi universis Vitellianorum viribus duae legiones, nondum coniuncto Moesico exercitu, potuere, aut Retro actae Deserta Italia turpem fugam conscivissent. sed Caecina per varias moras prima hostibus prodidit tempora belli, dum quos Armis Pellere Promptum Erat, Espistulis Increpat, Donec Per Nuntios pacta Perfidiae Firmaret. временный Апоний Сатурнин cum legione septima Claudiana advenit. legioni tribunus Vipstanus Messala praeerat, claris maioribus, egregius ipse et qui solus ad id bellum artis bonas attulisset. имеет ad copyas nequaquam Vitellianis paris (quippe tres adhuc legiones erant) мисит эпистулас Цецина, temeritatem victa Arma Tractantium Incusans. simul virtus Germanici exercitus laaudibus attollebatur, Vitellii modica et vulgari упомянуть, nulla в Vespasianum contumelia: nihil prorsus quod aut corrumperet hostem aut terreret. Flavianarum partium duces omissa Prioris fortunae defensione pro Vespasiano Magnifice, pro causa fidenter, de exercitu securi, in Vitellium ut inimici praesumpsere, facta tribunis centurionibusque retinendi quae Vitellius indulsisset spe; atque ipsum Caecinam не неясный и переходный hortabantur. recitatae pro contione epistulae addidere fiduciam, quod submisse Caecina, velut offendere Vespasianum timens, ipsorum duces contemptim tamquam ignoreantes Vitellio scripsissent. 9. И вот Антоний внезапно атаковал вражеские позиции; но, испытав храбрость противника в незначительной стычке, он отвел свои войска, не принеся пользы ни одной из сторон. Вскоре Цецина разбил свой лагерь между Гостильей, деревней в районе Вероны, и болотами реки Тартар. Здесь он был защищен самим расположением, его тыл прикрывал река, а фланги — болота. Если бы он был верен Вителлию, то с объединенными силами вителлианцев он мог бы разгромить два легиона под Вероной, поскольку войска из Мёзии еще не присоединились к ним; или, по крайней мере, он мог бы отбросить их назад и заставить покинуть Италию в позорном бегстве. Но так получилось, что он различными задержками предал своих противников, лишив их первых преимуществ кампании, тратя время на написание писем, упрекая тех, кого он мог бы легко разгромить своим оружием, пока не смог через гонцов заключить условия своей собственной измены. Тем временем прибыл Апоний Сатурнин с Седьмым, или Клавдиевым, легионом. Этим легионом командовал трибун Випстан Мессала, человек из знатного рода и знатного происхождения; по сути, он был единственным, кто привёз с собой на войну какие-либо достойные цели. Этим войскам, которые ни в коем случае не могли сравниться с войсками Вителлия, поскольку до сих пор в Вероне сосредоточились только три легиона, Цецина теперь писал, упрекая их в безрассудстве, когда они взялись за оружие после поражения. В то же время он восхвалял доблесть германской армии, но лишь вскользь и мимоходом упомянул Вителлия, не сделав никаких уничижительных замечаний в адрес Веспасиана; и он не сказал ничего, что могло бы склонить его противников на свою сторону или запугать их. Вожди Флавиев в ответ не извинились за свои прошлые неудачи, но смело выступили в защиту Веспасиана; Проявляя уверенность в своем деле и веру в безопасность своей армии, они набросились на Вителлия, словно на его личных врагов, и дали трибунам и центурионам основания надеяться, что те сохранят привилегии, предоставленные им Вителлием. Самого Цецину они недвусмысленно призвали перейти на их сторону. Это письмо флавианские вожди зачитали своим солдатам на собрании, тем самым еще больше укрепив уверенность войск; Цецина писал смиренно, словно боясь оскорбить Веспасиана, в то время как их генералы писали с презрением и явным желанием оскорбить Вителлия. [10] Adventu deinde duarum legionum, e quibus tertiam Dillius Aponianus, Octavam Numisius Lupus ducebant, ostentare viris et militari vallo Veronam rounddare placuit. forte Galbianae legioni in adversa fronte valli opus cesserat, et visi proculsociarum equites vanam formidinem ut hostes fecere. рапиунтур арма мету продиционис. ira militum в Tampium Flavianum incubuit, nullo criminis аргументо, сед ям придем инвизус турбина quodam ad exitium poscebatur: пропинкуум Вителлии, продиторем Отонис, перехватчик донативи кламитабант. место защиты, Quamquam Supplicis Manus Tenderet, Humi plerumque stratus, Lacera Veste, Pectus atque ora Singultu Quatiens. id ipsum apud infensos incitamentum Erat, Tamquam Nimius Pavor Conscientiam спорит. obturbabatur militum vocibus Aponius, cum loqui coeptaret; fremitu et clamore и так далее. uni Antonio apertae militum aures; namque et facundia aderat mulcendique vulgum artes et auctoritas. ubi rawscere seditio et a conviciis ac proris ad tela et manus transibant, inici catenas Flaviano iubet. sensit ludibrium миль, disiectisque qui трибунал tuebantur extrema vis parabatur. opposuit sinum Antonius stricto Ferro, aut militum se manibus aut suis moriturum obtestans, ut quemque notum et aliquo militari Decore Insignem Aspexerat, ad Ferendam Opem Nomine Ciens. mox conversus ad Signa et bellorum Deos, Hostium Potius Exercitibus Illum Furorem, Illam Discordiam Inicerent Orabat, Donec Fatisceret Seditio et Extremo Iam die Sua Quisque in Tentoria dilaberentur. profectus eadem nocte Flavianus obviis Vespasiani litteris Discrimini Exemptus est. 10 Затем прибыли два других легиона: третий под командованием Диллия Апониана и восьмой под командованием Нумисия Лупа. Флавии решили показать свою силу и окружить Верону крепостным валом. Так случилось, что Гальбский легион был назначен для работы над той частью линии обороны, которая была обращена к врагу; увидев вдали конницу союзников, они запаниковали, подумав, что приближается враг. Они схватили оружие, опасаясь предательства. Гнев солдат обрушился на Тампия Флавиана, вины которого не было ни малейшего доказательства; но войска и так ненавидели его и теперь в ярости требовали его смерти. Они кричали, что он родственник Вителлия, что он предал Отона и присвоил предназначенное для них пожертвование. Флавиан не имел возможности защитить себя, хотя и поднимал руки в мольбе, неоднократно ползал по земле, рвал одежду, а по его лицу текли слезы, грудь содрогалась от рыданий. Эти действия лишь усиливали ярость солдат, которые считали его чрезмерный ужас доказательством его вины. Когда Апоний начал говорить, его прервали крики солдат; они выражали свое презрение к другим командирам стонами и воем. Антоний был единственным, кого они выслушали, ибо он был красноречив, имел влияние и обладал искусством усмирения толпы. Увидев, что мятеж набирает силу и солдаты вот-вот перейдут от упреков и оскорблений к вооруженному насилию, он приказал заковать Флавиана в цепи. Но войска раскусили уловку, оттеснили тех, кто охранял трибунал, и приготовились применить крайнюю жестокость. Антоний вытащил меч и направил его себе в грудь, заявив, что умрет от руки своих солдат или от собственной; одновременно он позвал на помощь по имени каждого солдата, которого видел, кого знал или который имел какие-либо военные награды. Вскоре он обратился к знаменам и богам войны, моля их, чтобы они внушили вражеским силам это безумие и этот раздор. Наконец мятеж постепенно утих, и, когда день подходил к концу, солдаты разошлись, каждый в свои покои. В ту же ночь Флавиан вышел из лагеря, но его встретило письмо от Веспасиана, которое спасло его от опасности. [11] Legiones velut tabe infectae Aponium Saturninum Moesici exercitus legatum eo atrocius adgrediuntur, quod non, ut prius, Labore et opere fessae, sed medio diei exarserant, vulgatis epistulis, quas Saturninus ad Vitellium scripsisse credebatur. ut olim virtutis скромный, tunc procacitatis et petulantiae certamen Erat, не минус более жестокий Aponium quam Flavianum ad supplicium deposcerent. quippe Moesicae legiones adiutam a se Pannonicorum ultionem Referentes, et Pannonici, velut absolverentur aliorum seditione, iterare culpam gaudebant. in hortos, in quibus devertebatur Saturninus, pergunt. nec tam Primus et Aponianus et Messala, quamquam omni modo nisi, eripuere Saturninum quam obscuritas latebrarum, quibus occulebatur, vacantium forte balnearum fornacibus abditus. mox omissis lictoribus Patavium concessit. отступивший консульский отдел Антонио виз ac potestas в utrumque exercitum fuit, cedentibus colegis et obversis militum studiis. nec deerant qui crederent utramque seditionem мошенничество Антония coeptam, ut solus bello frueretur. 11 Затем легионы, словно пораженные безумной заразой, напали на Апония Сатурнина, командующего войском из Мёзии. Они атаковали его с большей силой, ибо не были так измотаны прежде тяжелым трудом, но их гнев вспыхнул внезапно посреди дня при публикации писем, которые, как считалось, Сатурнин написал Вителлию. Если раньше солдаты соревновались друг с другом в храбрости и дисциплине, то теперь они стремились превзойти друг друга в дерзости и наглости, ибо не хотели быть менее жестокими в требованиях наказания Апония, чем в требованиях наказания Флавиана. Легионы из Мёзии помнили, что поддерживали войска из Паннонии в их мести, и последние, словно освободившись от вины благодаря мятежу других, находили удовольствие в повторении своей ошибки. Они поспешили в сады, где находились покои Сатурнина; И несмотря на все их усилия, Сатурнина спасли не столько Прим, Апоний и Мессала, сколько укромность его убежища. Он спрятался в печи неиспользуемой бани. Вскоре он отпустил своих ликторов и бежал в Падую. Теперь, когда бывшие консулы ушли, вся власть и авторитет над обеими армиями перешли в одни руки Антония, ибо его сослуживцы уступили ему место, и солдаты обращали внимание только на него. Некоторые считали, что он предательски способствовал обоим мятежам, чтобы одному извлечь выгоду из войны. [12] Ne in Vitellii quidem partibus quietae mentes: exhitosiore discordia non подозрительный vulgi, sed perfidia ducum turbabantur. Люцилий Басс classis Ravennatis praefectus ambiguos militum animos, quod magna pars Dalmatae Pannoniique erant, quae provinciae Vespasiano tenebantur, partibus eius adgregaverat. nox proditionilecta, ut ceteris ignaris soli in principia defores coirent. Bassus pudore seu metu, quisnam exitus foret, Intra domum opperiebatur. trierarchi magno tumultu Вителлий воображает вторжение; et paucisresistentium obtruncatis ceterum vulgus rerum novarum studio в Vespasianum inclinabat. tum Progressus Lucilius actorem se palam praebet. classis Cornelium Fuscum praefectum sibi destinat, qui prope adcucurrit. Bassus Honorata custodia Liburnicis navibus Atriam pervectus a praefecto alae Vibennio Rufino, praesidium illic agitante, vincitur, sed exoluta statim vincula interventu Hormi Caesaris liberti: is quoque inter duces habebatur. 12. И на стороне Вителлия не было спокойствия; однако их тревога была вызвана более фатальным раздором, обусловленным не подозрениями рядовых солдат, а предательством военачальников. Луцилий Басс, префект флота в Равенне, воспользовавшись нерешительностью своих войск, вызванной тем, что большинство из них прибыло из провинций Далмация и Паннония, которые тогда находились в руках Веспасиана, переманил их на свою сторону. Ночь была выбрана для совершения предательства, чтобы сообщники могли встретиться в штабе наедине, не зная об этом остальных. Басс ждал в своих покоях, движимый стыдом или страхом перед исходом. Триерархи с громкими криками напали на статуи Вителлия; и после того, как несколько сопротивлявшихся были убиты, остальная толпа, жаждащая перемен, начала склоняться на сторону Веспасиана. Затем появился Луцилий и открыто показал себя зачинщиком. Но флот выбрал Корнелия Фуска своим префектом, который как можно быстрее прибыл в Равенну. Басса доставили в Адрию в сопровождении лёгких судов под почётной охраной. Его заковал в цепи префект кавалерии Вибенний Руфин, вольноотпущенник Веспасиана. Гормас также был причислен к лидерам партии Флавиев. [13] В Цецине, Defione classis vulgata, primores centurionum et paucos militum, ceteris per militiae munera dispersis, secretum castrorum adfectans in principia vocat. ibi Vespasiani virtutem virisque partium extollit: transfugisse classem, in arto commeatum, adversas Gallias Hispaniasque, nihil in urbe fidum; atque omnia de Vitellio in Deterius. mox incipientibus qui conscii aderant, ceteros re nova attonitos in verba Vespasiani adigit; Simul Vitellii воображает, что dereptae et Missi qui Antonio nuntiarent. sed ubi totis castris in fama proditio, recurrens in principia миль praescriptum Vespasiani nomen, proiectas Vitellii effigies aspexit, Vastum primo Silentium, mox cuncta simul erumpunt. huc cecidisse Germanici exercitus gloriam ut sine proelio, sine vulnere vinctas manus et capta traderent Arma? quas enim ex diverso legiones? немпе побед; et abesse unicum Othoniani exercitus robur, primanos quartadecimanosque, quos tamen isdem illis Campis Fuderint Straverintque. ut tot Armatorum Milia, velut Grex venalium, Exuli Antonio Donum Darentur? Octo Nimirum Legiones Unius Classis Accessionem Fore. id Basso, id Caecinae visum, postquam domos hortos opes principi abstulerint, etiam militem auferre. integros incruentosque, Flavianis quoque partibus vilis, quid dicturos reposcentibus aut prospera aut adversa? 13 Но как только стало известно о восстании флота, Цецина отправил большую часть своих войск на различные военные задания, а затем, воспользовавшись опустевшим лагерем, созвал в штаб ведущих центурионов и нескольких рядовых солдат. Там он высоко оценил храбрость Веспасиана и силу его отряда. «Флот восстал, — сказал он, — нам остро не хватает припасов, галльские и испанские провинции враждебны, и нельзя полагаться на Рим». Все, что он сказал о Вителлии, было уничижительным по отношению к его делу. Затем, пока большинство присутствующих еще были ошеломлены этим внезапным поворотом событий, он привел их к присяге на верность Веспасиану, причем первыми ее принесли те, кто был посвящен в план. В то же время они снесли статуи Вителлия и послали комитет, чтобы сообщить Антонию о содеянном. Но когда весть о предательстве распространилась по всему лагерю, солдаты бросились в штаб, где увидели имя Веспасиана, высеченное на знаменах, и снесённые статуи Вителлия; сначала воцарилась полная тишина, а затем вырвалась вся их ярость. «Неужели слава германских войск пала до того, что, — кричали они, — они без боя и без единой раны готовы подчиниться оковам и сдать оружие врагу? Что это за легионы, которые противостоят нам? Те, которые мы разгромили! И все же главной силы армии Отона, Первого и Четырнадцатого легионов, здесь нет; и эти легионы мы тоже разгромили и низвергли на тех же полях. Неужели все эти тысячи вооруженных людей будут представлены этому изгнаннику Антонию, как стадо рабов на плахе? Несомненно, восемь легионов должны перейти в один жалкий флот! Басс и Цецина, ограбив императора, забрав дворцы, сады и сокровища, решили забрать и его солдат. Невредимые и без следов крови на нас, мы будем дешевы даже в глазах Флавиев; и что мы скажем тем, кто спросит нас о наших успехах и поражениях?» [14] Haec Singuli, haec Universi, ut quemque dolor imulerat, vociferantes, initio a quinta legione orto, repositis Vitellii imaginibus vincla Caecinae iniciunt; Fabium Fabullum quintae legionis legatum et Cassium Longum praefectum castrorum duces deligunt; forte oblatos trium Liburnicarum milites, ignaros et insontis, проясняющийся; relictis castris, abrupto ponte Hostiliam rursus, inde Cremonam pergunt, ut legionibus primae Italicae et unietvicensimae Rapaci iungerentur, quas Caecina ad obtinendam Cremonam cum parte equitum praemiserat. 14 С такими криками, то по отдельности, то в один голос, когда негодование охватывало каждого, причем Пятый легион был впереди, они вернули статуи Вителлия на место и бросили Цецину в цепи. Они выбрали своими командирами Фабия Фабулла, легата Пятого легиона, и Кассия Лонга, префекта лагеря. Случайно встретив морских пехотинцев с трех легких галер, которые не имели никакого отношения к произошедшему и не были причастны к нему, они убили их. Покинув свой лагерь, они разрушили мост и поспешили обратно в Гостилью, а затем двинулись к Кремоне, чтобы присоединиться к двум легионам, которые Цецина отправил с частью кавалерии для занятия города. Это были Первый Итальянский и Двадцать первый Рапаксский легионы. [15] Vbi haec comperta Antonio, discordis animis, Discretos viribus hostium exercitus adgredi statuit, antequam ducibus auctoritas, militi obsequium et iunctis legionibus fiducia rediret. имя Fabium Valentem profectum ab urbe adceleraturumque cognita Caecinae proditione coniectabat; et fidus Vitellio Fabius nec militiae ignarus. simul ingens Germanorum vis per Raetiam timebatur. et Britannia Galliaque et Hispania auxilia Vitellius acciverat, immensam belli luem, ni Antonius id ipsum metuens festinato proelio victoriam praecepisset. universo cum exercitu secundis в Вероне Castris Bedriacum venit. Postero die legionibus ad muniendum retentis, вспомогательные когорты в Cremonensem agrum Missae ut specie parandarum copiarum Civili Praeda Miles Imbueretur: ipse cum quattuor milibus equitum ad Octavum a Bedriaco Progressus quo licentius Popularentur. exploratores, ut mos est, longius curabant. 15 Узнав об этом, Антоний решил атаковать войска противника, пока они ещё были отвлечены в своих намерениях и пока их силы были разделены, не давая военачальникам восстановить свою власть, войскам — дух повиновения, а легионам — уверенность, которую они почувствуют, вновь объединившись. Ибо он подозревал, что Фабий Валент уже покинул Рим и поспешит, узнав о предательстве Цецины; и на самом деле Фабий был верен Вителлию и не был неведом войне. В то же время Антоний опасался крупного вторжения германцев через Рецию. Более того, Вителлий призвал вспомогательные войска из Британии, Галлии и Испании, которые, несомненно, полностью бы погубили войну, если бы Антоний, опасаясь именно этого, не ускорил бы сражение и не одержал победу до их прибытия. Теперь он за два дня двинулся со всей своей армией из Вероны в Бедриакум. На следующий день, оставив легионеров для укрепления своих позиций, он отправил свои отряды вспомогательных войск в окрестности Кремоны, чтобы дать солдатам попробовать добычу, которую можно было получить у мирных жителей, хотя его предлогом было обеспечение снабжения. Сам Антоний с четырьмя тысячами всадников продвинулся на восемь миль за Бедриакум, чтобы иметь возможность грабить с большей свободой. Его разведчики, как обычно, следили за местностью, расположенной еще дальше от лагеря. [16] Quinta Ferme Hora diei Erat, cum citus eques adventare hostis, praegredi paucos, motum fremitumque late audiri nuntiavit. дум Антоний Quidnam Agendum Consultat, aviditate navandae Operae Arrius Varus cum Promptissimis equitum prorupit impulitque Vitellianos modica caede; nam plurium adcursu versa fortuna, et acerrimus quisque sequentium fugae ultimus Erat. nec sponte Antonii properatum, et for quae acciderant rebatur. hortatus suos ut magno animo capesserent pugnam, diductis in Latera turmis Vacuum Medio Relinquit Iter quo Varum equitesque Eius Рецептрет; iussae Armari Legiones; datum per agros Signum ut, qua cuique proximum, omissa praeda proelio eventreret. pavidus interim Varus turbae suorum miscetur intulitque formidinem. Pulsi cum sauciis integri suomet ipsi metu et angustiis viarumconfabantur. 16 Около одиннадцати часов подъехал на полной скорости всадник и доложил, что приближается враг; что небольшое число идет впереди основной части, но движение и шум их наступления слышны на обширной территории. Пока Антоний обдумывал дальнейшие действия, Аррий Вар, движимый желанием совершить что-то важное, бросился вперед с самыми смелыми всадниками и отбросил вителлийцев; но он нанес им лишь незначительные потери, ибо когда подошли более крупные силы, ход битвы изменился; и те, кто наиболее энергично преследовал вителлийцев, теперь отступили последними. Антоний не желал этой поспешной атаки и ожидал, что результат будет таким, каким он оказался на самом деле. Теперь он призвал своих людей вступить в бой со всей храбростью и отвел свои эскадроны на фланги, оставив открытый путь в центре для встречи Варуса и его всадников. Он приказал легионам вооружиться и подал сигнал через поля, чтобы его люди оставили добычу и быстро выстроились для боя, каждый присоединившись к ближайшему отряду. Тем временем Варус в панике вернул себе основную часть своих товарищей и передал им свой ужас. И нераненые, и раненые были вынуждены отступить в суматохе, вызванной собственным испугом и узкими дорогами. [17] Nullum in illa trepidatione Antonius Constantis ducis aut fortis militis officium omisit. происходят paventibus, retinere cedentis, ubi plurimus Labor, unde aliqua spes, consilio manu voce insignis hosti, conspicuus suis. eo postremo ardoris proectus est ut vexillarium fugientem hasta transverberaret; mox raptum vexillum в хостем вертит. quo pudore haud plures quam centum equites restitere: iuvit locus, artiore illic via et fracto interfluentis rvi ponte, qui incerto alveo et praecipitibus ripis fugam impediebat. ea necessitas seu fortuna lapsas iam partis restituit. Firmati inter se densis ordinibus excipiunt Vitellianos temere effusos, atque illi consternantur. Антоний instare perculsis, sternere obvios, simul ceteri, ut cuique ingenium, spoliare, capere, Arma Equosque Abripere. et exciti prospero clamore, qui modo per agros fuga palabantur, victoriae se miscebant. 17 В этой панике Антоний не пренебрег ни одним долгом, который должен исполнять решительный полководец или храбрый солдат. Он бежал к тем, кто был в ужасе, сдерживал бегущих; где бы ни представлялась наибольшая опасность, где бы ни была надежда, там его советы, его действия и его слова ободрения делали его мишенью для врага и заметным перед его солдатами. Наконец, он был настолько взволнован, что пронзил копьем убегающего знаменосца, затем схватил знамя и повернул его к врагу. Пораженные стыдом, некоторые всадники — не более ста человек — оказали сопротивление врагу. Характер местности благоприятствовал им: дорога в этом месте была уже, а мост через ручей, который мешал, был разрушен, и его неизвестная глубина и крутые берега затрудняли бегство. Именно такая необходимость или удача восстановили положение стороны, которая и без того была почти обречена. Войска перестроились в твердые и прочные ряды и встретили вителлианцев, которые, наступая беспорядочно, были отброшены назад в смятении. Антоний преследовал охваченных паникой, убивал сопротивлявшихся, в то время как остальные его войска, следуя своей природе, грабили убитых, брали пленных или уносили оружие и лошадей. Солдаты, которые еще мгновение назад бежали по открытым полям, привлеченные криками успеха, присоединились к победе. [18] Ad quartum a Cremona lapidem fulsere legionum Signa Rapacis atque Italicae, laeto inter initia equitum suorum proelio illuc usque provecta. sed ubi fortuna contra fuit, non laxare ordines, non typre turbatos, not obviam ire ultroque adgredi hostem tantum per spatium cursu et pugnando fessum. [forte victi] haud perinde rebus prosperis ducem desideraverant atque in adversis deesse intellegebant. nutantem aciem victor equitatus incursat; et Vipstanus Messala tribunus cum Moesicis auxiliaribus adequitur, quos multi e legionariis quamquam raptim ductos aequabant: ita mixtus pedes equesque rupere legionum agmen. et propinqua Cremonensium moenia quanto plus spei ad effugiumminorem ad restendum animum dabant. не Антоний ультра institit, memor Laboris ac vulnerum, quibus tam anceps proelii fortuna, quamvis prospero Fine, equites equosque adflictaverat. 18 В четырех милях от Кремоны внезапно показались знамена легионов Рапакса и Италики; услышав о первых успехах своей конницы, они поспешили к этому месту. Но когда удача им навредила, они не стали прорывать свои ряды, принимать беглецов или продвигаться вперед и атаковать противников, измученных долгим продвижением и боями. Руководствуясь теперь случайностью, в своем бедственном положении они осознали отсутствие лидера, которого им никогда не не хватало в успехе. Когда их линия пошатнулась, победоносная конница противника внезапно атаковала; трибун Випстан Мессала также прибыл, приведя вспомогательные войска из Мёзии, с которыми многие легионеры шли в ногу, несмотря на их быстрое продвижение; и таким образом объединенные пехотные и конные войска Флавиев прорвали линию двух легионов. Соседние стены Вероны, хотя и давали надежду на убежище, придавали им меньше мужества для сопротивления. Однако Антоний не стал продвигаться дальше, понимая, что его солдаты измотаны усилиями и ранами, которыми была поражена борьба, столь долго остававшаяся неопределенной, несмотря на успешный исход, как среди всадников, так и среди лошадей. [19] Inumbrante vespera universum Flaviani exercitus robur advenit. utque cumulos super et restia caede Vestigia incessere, quasi debellatum foret, pergere Cremonam et victos in deditionem Accipere aut expugnare deposcunt. haec in medio, pulchra dictu: illa sibi quisque, possecoloniam plano sitam impetu capi. idem audaciae per tenebras inrumpentibus et maiorem rapiendi licentiam. quod si lucem opperiantur, iampacem, iam preces и et pro Labore ac vulneribus clementiam et gloriam, inania, laturos, sed opes Cremonensium in sinu praefectorum legatorumque fore. expugnatae urbis praedam ad militem, deditae ad duces pertinere. spernuntur centuriones tribunique, ac ne vox cuiusquam audiatur, quatiunt arma, rupturi imperium ni ducantur. 19 С наступлением вечера прибыла огромная масса войск Флавиев. Проходя по грудам мертвых, где еще свежи были следы кровавой битвы, они, полагая, что война окончена, потребовали либо отправиться в Кремону и принять капитуляцию своих побежденных противников, либо взять город штурмом. Так они говорили открыто — слова, конечно, красивые; но каждый из них говорил себе, что колонию, расположенную на равнине, можно взять штурмом; у них будет столько же мужества, если они ворватся в город в темноте, и у них будет больше свободы для грабежа. Но если они будут ждать света, сразу же раздадутся мольбы и просьбы о мире, и в обмен на труд и раны простые солдаты получат такие пустые награды, как помилование и слава, а богатства Кремоны наполнят кошельки префектов и командиров. «Добыча города, — говорили они, — всегда достается солдатам, если он захвачен, и офицерам, если он сдается». Они с презрением относились к своим центурионам и трибунам, грохоча руками, чтобы не слышать ничьих слов, и были готовы ослушаться своих офицеров, если их не поведут в атаку. [20] Tum Antonius inserens se manipulis, ubispectu et auctoritate Silentium Fecerat, Non Se Decus neque Pretium eripere Tam Bene Meritis Adfirmabat, sed divisa inter exercitum ducesque munia: militibus cupidinem pugnandi convenire, duces Providendo, Consultando, cunctatione saepius quam temeritate процесс. ut pro virili parte Armis ac manu victoriam iuverit,ratione et consilio, propriis ducis artibus, profuturum; neque enim ambigua esse quae, noctem et ignotae situm urbis, intus hostis et cuncta insidiis opportuna. Non Si Pateant Portae, Nisi Explorato, Nisi Die Intrandum. an obpugnationem inchoaturos adempto omnispectu, quis aequus locus, quanta altitudo moenium, tormentisne et telis an operibus et vineis adgredienda urbs foret? mox conversus ad Singulos, num securis dolabrasque et cetera expugnandis urbibus secum attulissent, rogitabat. et cum abnuerent, 'gladiisne' inquit 'et pilis perfringere ac subruere muros ullae manus possunt? Si aggerem struere, si pluteis cratibusve protegi necesse fuerit, ut vulgus improvidum inriti stabimus, altitudinem turrium et Aliana Munimenta Mirantes? quin potius mora noctis unius, advectis tormentis machinisque, vim victoriamque nobiscum Ferimus?» Simul Lixas Calonesque cum Recentissimis equitum Bedriacum mittit, copyas ceteraque usui adlaturos. 20 Затем Антоний прошёл между отрядами и, убедив их своим видом и влиянием, обратился к ним со следующим обращением: «Я не желаю умалять ни чести, ни награды солдат, которые так заслужили, но между солдатами и генералами существует разделение обязанностей: солдатам принадлежит неугасающее рвение к битве, а генералы должны помогать предусмотрительностью, советом и чаще промедлением, чем необдуманными действиями. Поскольку я в полной мере сделал всё возможное для достижения победы своим оружием и личными усилиями, теперь я помогу мудрым советом, что является качеством, присущим военачальнику. Ибо не может быть и речи о препятствиях, стоящих перед нами — ночь и расположение этого незнакомого города, тот факт, что враг внутри, и что всё благоприятствует засаде. Даже если бы ворота были открыты, мы не должны входить, кроме как после разведки и днём. Или вы начнёте осаду, будучи полностью отрезанными от обзора местности, высоты стен, того, атаковать ли артиллерией и оружием или осадными сооружениями и защитой «Сараи?» Затем, повернувшись друг к другу, он спросил, взяли ли они с собой топоры, кирки и другие орудия для штурма городов. Когда они ответили отрицательно, он спросил: «Могут ли войска прорвать стены и подорвать их мечами и копьями? Если нам понадобится построить насыпь или укрепиться бронёй и фашинами, будем ли мы стоять здесь бесполезно, как расточительная толпа, с изумлением разглядывая высокие башни и укрепления других? Не лучше ли нам за одну ночь достать артиллерию и орудия и таким образом обеспечить себе силы для победы?» В то же время он послал торговцев, слуг и самых свежих кавалеристов в Бедриакум за припасами и всем остальным необходимым. [21] Id vero aegre tolerante milite prope seditionem ventum, cum Progressi equites sub ipsa moenia vagos e Cremonensibus corripiunt, quorum indicio noscitur sex Vitellianas legiones omnemque exercitum, qui Hostiliae egerat, eo ipso die triginta milia passuum emensum, comperta suorum clade in proelium Accingi AC IAM заранее. это террор, препятствующий умственному соглашению, аперуит. сестра тертиам децимам легионем в ipso viae Postumiae aggere iubet, cui iuncta a laevo septima Galbiana Patenti Campo Stetit, dein septima Claudiana, agresti fossa (ita locus erat) praemunita; правая октава на предел апертума, mox tertia densis arbustis intersepta. hic aquilarumsignorumque ordo: milites mixti per tenebras, ut fors tulerat; praetorianum vexillum proximum tertianis, cohortes auxiliorum in cornibus, Latera act terga equitecircdata; Sido atque Italicus Suebi cum delectis Popularium Primori in Acie Versabantur. 21 Но солдатам было тяжело бездействовать; фактически они были близки к мятежу, когда отряд всадников, подъехавший под самые стены Кремоны, задержал нескольких отставших из города и узнал от них, что шесть вителлийских легионов и все силы, дислоцированные в Гостилье, пройдя в тот день тридцать миль, узнали о потерях, понесенных их товарищами, и что теперь они готовятся к битве — и, фактически, скоро окажутся там. Эта тревожная опасность открыла их упрямым ушам планы их генерала. Он приказал Тринадцатому легиону занять позицию на самой дамбе Постумской дороги. Сразу слева от Тринадцатого легиона на открытой местности стоял Седьмой Гальбианский легион, рядом с ним — Седьмой Клавдианский легион, защищенный, по мере продвижения местности, рвом. Справа находился Восьмой легион на открытом перекрестке, а затем Третий, рассредоточенный среди густых зарослей. Таков был порядок орлов и знамен; Солдаты беспорядочно занимали свои места в темноте, где им вздумалось. Знамя преторианцев находилось рядом с Третьим легионом; когорты вспомогательных войск — на флангах; а кавалерия прикрывала их фланги и тыл. Свебские князья Сидо и Италик с отборными войсками из своих племен находились в передовых рядах. [22] В Vitellianus exercitus, cui adquiescere Cremonae et certificateis cibo somnoque viribus confectum algore atque inedia hostem postera die profligare ac proruereatio fuit, indigus rectoris, inops consilii, tertia Ferme noctis hora paratis iam dispositisque Flavianis impingitur. ordinem agminis disiecti per iram ac tenebras adeverare non ausim, quamquam alii tradiderint quartam Macedonicam dextrum suorum cornu, quintam et quintam decimam cum vexillis noae secundaeque et vicensimae Britannicarum legionum mediam aciem, sextadecimanos duoetvicensimanosque et primanos laevum cornu complesse. Rapaces atque Italici omnibus se manipulis miscuerant; eques auxiliaque sibi ipsi locum legere. proelium tota nocte varium, anceps, atrox, his, rursus illis exitiabile. nihil animus aut manus, ne oculi quidem provisu iuvabant. eadem utraque acie Arma, crebris interrogationibus notum pugnae Signum, permixta vexilla, ut quisque globus capta ex hostibus huc vel illuc raptabat. urgebatur maxime septima legio, nuper a Galba conscripta. occisi sex primorum ordinum centuriones, abrepta quaedam Signa: ipsam aquilam Atilius Verus primi pili centurio multa cum hostium strage et ad extremum moriens servaverat. 22. Мудрой тактикой для войск Вителлия было восстановить силы, поев и поспав в Кремоне, а затем обратить в бегство и разгромить противников, истощенных холодом и нехваткой пищи. Но, оставшись без командира и без плана, около девяти часов вечера они бросились на войска Флавиев, которые были готовы и занимали свои позиции. Я не осмелюсь точно указать порядок их наступления, ибо их линия была дезориентирована яростью солдат и темнотой. Однако некоторые авторы утверждают, что Четвертый македонский легион находился на их крайнем правом фланге, Пятый и Пятнадцатый с отрядами из Девятого, Второго и Двадцатого британских легионов составляли их центр, а Шестнадцатый, Двадцать второй и Первый — левый фланг. Войска двух легионов, известных как Рапакс и Италика, присоединились к ротам на каждом участке линии; кавалерия и вспомогательные войска заняли свои позиции самостоятельно. Битва продолжалась всю ночь, с переменным успехом, исход был непредсказуем, жесток и смертоносен то в одну сторону, то в другую. Ни храбрость, ни оружие, ни даже зрение, способное предвидеть опасность, не принесли результата. Оружие в обеих линиях было одинаковым, девизы битвы стали известны, поскольку их постоянно требовали; знамена путались, когда какая-то группа уносила в том или ином направлении захваченных у врагов. Седьмой легион, недавно набранный Гальбой, оказался в самом тяжелом положении: он потерял шесть центурионов первого ранга; часть его знамен была захвачена; его орла в конце концов спас Атилий Верус, центурион первого ранга, который в своих усилиях убил многих врагов, но в итоге погиб сам. [23] Sustinuit labentem aciem Antonius Accitis Praetorianis. qui Ubi Excepere Pugnam, Pellunt Hostem, Dein Pelluntur. Имя Вителлиани мучило в aggerem viae contulerant ut tela vacuo atque aperto excuterentur, dispersa primo et arbustis sine hostium noxa inlisa. Magnitudine eximia quintae decimae legionis ballista ingentibus saxis hostilem aciem proruebat. lateque cladem intulisset ni duo milites praeclarum facinus ausi, arreptis e strage scutis ignorati, vincla ac libramenta tormentorum abscidissent. statim confossi sunt eoque intercidere nomina: de facto haud ambigitur. нейтро инклинаверат фортуна донец взрослая ночь луны surgens ostenderet acies Falleretque. sed Flavianis aequior a tergo; hinc maiores equorum virorumque umbrae, et falso, ut in corpora, ictu tela hostium citra cadebant: Vitelliani adverso lumine conlucentes velut ex occulto iaculantibus incauti Offerebantur. 23 Антоний укрепил свою колеблющуюся линию, подтянув преторианцев. Вступив в бой, они отбросили врага, но сами были отброшены, поскольку вителлианцы сосредоточили свою артиллерию на возвышенной дороге, чтобы иметь свободную и открытую местность для стрельбы; их предыдущие выстрелы были разбросаны и попали в деревья, не причинив вреда врагу. Огромная баллиста, принадлежащая Пятнадцатому легиону, начала наносить большой ущерб линии Флавиев огромными камнями, которые она метала; и она причинила бы широкое разрушение, если бы не великолепная храбрость двух солдат, которые, взяв несколько щитов у мертвых и таким образом замаскировавшись, перерезали веревки и пружины баллисты. Их тут же пронзило, и таким образом их имена были забыты; но нет сомнений в их деянии. Удача склонялась не в их пользу, пока, с наступлением ночи, восходящая луна не осветила линии своим обманчивым светом. Но это было более выгодно для войск Флавиев, поскольку луна находилась позади них и усиливала тени от лошадей и людей; в то время как их противники, обманутые тенями, целились в них, как если бы это были настоящие тела, и поэтому их копья не долетали до цели; но вителлийцы, имея лунный свет на лицах и таким образом будучи хорошо видимыми, неосознанно представляли мишень своим врагам, которые, так сказать, стреляли из укрытия. [24] Игитур Антоний, ubi noscere suos noscique poterat, alios pudore et proris, multos laude et hortatu, omnis spe promissisque accendens, cur resumpsissent Arma, Pannonicas legiones interrogabat: illos esse Campos, in quibus abolere labem Prioris Ignominiae, Ubi Рецептраре Слава возможно. tum ad Moesicos conversus principes auctoresque belli ciebat: frustra minis et verbis provocatos Vitellianos, si manus eorum oculosque non tolerent. haec, ut quosque accesserat; plura ad tertianos, veterum недавние адмоненс, ut sub M. Antonio Parthos, sub Corbulone Armenios, nuper Sarmatas pepulissent. mox infensus praetorianis 'vos' inquit, 'nisi vincitis, pagani, quis alius Emperor, quae castra alia excipient? illic Signa Armaque Vestra Sunt, et mors victis; nam ignominiam consumpsistis». unique clamour, et orientem solem (ita в Сирии mos est) tertiani salutavere. 24 Когда Антоний смог узнать своих солдат и быть узнанным ими, он начал подбадривать их, кого-то стыдом и упреками, кого-то похвалой и ободрением, но всех — надеждой и обещаниями. Он спросил паннонские легионы, почему они снова взялись за оружие; он напомнил им, что это поле, на котором они могут стереть пятно своего прежнего позора, где они могут вернуть себе былую славу. Затем, обратившись к солдатам из Мезии, он обратился к ним как к инициаторам и организаторам этой войны. Он сказал им, что было бесполезно бросать вызов вителлийцам угрозами и словами, если они не могут вынести их рук и взглядов. Это он говорил, подходя к каждому дивизиону; но больше всего он говорил с войсками Третьего легиона, напоминая им об их былой славе, а также о их более поздних достижениях, об их победе над парфянами, когда их предводителем был Марк Антоний, над армянами, когда командовал Корбуло, и о недавнем поражении сарматов. Тогда он с негодованием сказал преторианцам: «Что же вы, шуты, если не победите сегодня, то какой другой полководец или другой лагерь примет вас? Вон ваши знамена и ваше оружие, а если вы потерпите поражение, то смерть; вы исчерпали все возможности для бесчестия». Вся армия подняла крик, и солдаты Третьего легиона, по сирийскому обычаю, приветствовали восходящее солнце. [25] Vagus inde an consilio ducis subditus слух, advenisse Mucianum, exercitus in vicem salutasse. gradum inferunt quasi recentibus auxiliis aucti, rariore iam Vitellianorum acie, но quos nullo rectore suus quemque impetus vel pavor contraheret doducetve. postquam impulsos sensit Antonius, denso agmine obturbabat. laxati ordines abrumpuntur, nec restitui quivere impedientibus vehiculis tormentisque. per limitem viae sparguntur festinatione consectandi victores. eo notabilor caedes fuit, quia filius patrem interfecit. rem nominaque auctore Vipstano Messala tradam. Юлий Мансует из Испании, Rapaci legioni additus, impubem filium domi liquerat. is mox Adultus, inter septimanos a Galba conscriptus, oblatum forte patrem et vulnere stratum dum semianimem scrutatur, agnitus agnoscensque et exanguem amplexus, voce flebili precabatur placatos patris manis, neve se ut parricidam aversarentur: publicum id facinus; et unum militem quotam Civilium Armorum Partem? simul attollere corpus, aperire humum, supremo erga parentem officio fungi. advertere proximi, deinde plures: hinc per omnem aciem miraculum et questus et saevissimi belli execratio. nec eo segnius propinquos adfinis fratres trucidant spoliant: factum esse scelus loquuntur faciuntque. 25 Это действие породило смутный слух, который, возможно, генерал запустил намеренно, о том, что Муциан прибыл и что две армии приветствовали друг друга. Флавианские войска затем двинулись вперед, как будто получив подкрепление из свежих сил; линия Вителлиана теперь была более неровной, что было естественно для войск без командира, но они смыкались или размыкались в зависимости от мужества или страха отдельных солдат. Увидев, что они пошатнулись, Антоний атаковал их массовым строем. Их ослабленные линии были прорваны и не могли быть восстановлены, потому что они запутались в обозах снабжения и артиллерии. Победоносные войска в своем поспешном преследовании растянулись вдоль обочин дороги. Кровопролитие было особенно примечательно тем, что в нем сын убил собственного отца. Эту историю и имена я приведу со слов Випстана Мессалы. Юлий Мансевет Испанский, когда был зачислен в легион, известный как Рапакс, оставил после себя маленького сына. Позже, когда сын вырос, Гальба призвал его в Седьмой легион. И тут он случайно встретил своего отца, которого ранил и убил; затем, внимательно взглянув на умирающего, отец и сын узнали друг друга; сын обнял умирающего отца и со слезами на глазах молился, чтобы дух отца простил его и не возненавидел как отцеубийцу. «Преступление, — воскликнул он, — это преступление государства; а что значит один солдат в гражданской войне?» В то же время он поднял тело и начал копать могилу, исполняя последний долг перед отцом. Солдаты, находившиеся рядом, сначала заметили это, затем их стало больше; потом по всей линии раздались крики изумления, сострадания и проклятия в адрес этой ужаснейшей войны. И всё же они ничуть не ослабили решимости убивать родственников, братьев и сестёр. Они называли это преступлением, но совершали его. [26] Vt Cremonam venere, novum immensumque opus Comerit. Othoniano bello Germanicus миль moenibus Cremonensium castra sua, castris vallumcircuiecerat eaque munimenta rursus auxerat. quorumspectu haesere victores, incertis ducibus quid iuberent. incipere obpugnationem fesso per diem noctemque exercitu arduum et nullo iuxta subsidio anceps: sin Bedriacum redirent, inlerandus tam longi itineris Labor, et victoria ad inritum revolvebatur: munire castra, id quoque propinquis hostibus formidolosum, ne dispersos et opus molientis subita турбарентное извержение. quae super cuncta terrebat ipsorum миль перикулы, квам морае терпеливых: quippe ingrata quae tuta, ex temeritate spes; omnisque caedes et vulnera et sanguis aviditate praedae pensabantur. 26 Достигнув Кремоны, они столкнулись с новой, чрезвычайно сложной задачей. В войне против Отона германские войска разбили лагерь у стен Кремоны, а затем построили вокруг него вал; эти укрепления они впоследствии укрепили. При виде укреплений победоносные войска заколебались, поскольку их командиры сомневались, какие приказы отдать. Начать атаку на город войсками, измученными боями целый день и ночь, было трудным и сомнительным делом, когда не было резервов; но если бы они вернулись в Бедриакум, их победа свелась бы к нулю, не говоря уже о невыносимом бремени такого долгого похода. Даже укрепление лагеря, когда враг находится в непосредственной близости, сопряжено с опасностью того, что противник внезапным вылазкой может причинить им серьезные трудности, пока их войска рассеяны и заняты работой. Но помимо всего этого, флавианские вожди боялись своих собственных солдат, которые были более готовы к опасности, чем к задержке; Войска ненавидели безопасные меры и возлагали все свои надежды на безрассудные действия. Любая неудача, все раны и кровь перевешивались их жадностью к добыче. [27] Huc inclinavit Antonius cingique vallum corona iussit. primo sagittis saxisque eminus certabant, maiore Flavianorum pernicie, in quos tela desuper librabantur; mox vallum portasque legionibus атрибут, ut Discretus Labor fortis ignavosque distingueret atque ipsa contione Decoris Accenderentur. proxima Bedriacensi viae tertiani septimanique sumpsere, dexteriora valli Octava ac septima Claudiana; tertiadecimanos ad Brixianam portam импульс тулит. paulum inde morae, dum ex proximis agris ligones dolabras et alii falcis scalasque conctant: tum elatis super capita scutis densa testudine succedunt. Romanae utrimque artes: pondera saxorum Vitelliani provolvunt, disiectam fluitantemque testudinem lanceis contisque scrutantur, donec soluta compage scutorum exanguis aut Laceros prosternerent multa cum strage. incesserat cunctatio, ni duces fesso militi et velut inritas exhortationes abnuenti Cremonam monstrassent. 27 Антоний, желая удовлетворить желания своих войск, приказал осадить вражеский лагерь. Сначала они сражались на расстоянии стрелами и камнями; но в этом контексте флавийцы понесли большие потери, поскольку противник обстреливал их. Затем Антоний выделил каждому легиону ворота или часть стены, чтобы разделение труда показало, кто храбр, а кто труслив, и таким образом разжечь энтузиазм своих войск, сделав их соперниками за славу. Участки вдоль дороги на Бедриакум заняли Третий и Седьмой легионы, укрепление дальше справа – Восьмой и Седьмой Клавдианский легионы; Тринадцатый легион атаковал ворота в сторону Бриксии. Затем последовала небольшая задержка, пока часть солдат собирала с соседних полей мотыги и кирки, а другие приносили крюки и лестницы. Затем солдаты, подняв щиты над головами, двинулись под стену плотным «черепашьим» строем. Обе стороны использовали знакомые приемы римской войны: вителлианцы скатывали тяжелые камни, а когда раздвигали и ослабляли строй плотных щитов, то обстреливали их соединения копьями и пиками, пока не разрушали плотную структуру «черепахи», после чего с огромной бойней сбрасывали на землю убитых и изувеченных врагов. Солдаты могли бы ослабить натиск, поскольку устали и были готовы отвергнуть призывы как пустые, если бы вожди не указали на Кремону. [28] Гормин id ingenium, ut Messala tradit, potior actor сидит К. Плиний, qui Antonium incusat, haud facile discreverim, nisi quod neque Antonius neque Hormus a fama vitaque sua quamvis pessimo flagitio degeneravere. non iam sanguis neque vulnera morabantur quin subruerent vallum quaterentque portas, innixi umeris et super iteratam testudinem scandentes prensarent Hostium tela brachiaque. integri cum sauciis, semineces cum expirantibus volvuntur, varia pereuntium forma et omni Imagine Mortium. 28. Было ли это вдохновением Горма, как говорит Мессала, или же Гай Плиний, обвиняющий Антония, является более авторитетным источником, я не могу легко решить; могу лишь сказать, что независимо от того, кто это был — Антоний или Горм, — это чудовищное преступление не было недостойно жизни и репутации ни одного из них. Кровь и раны больше не останавливали солдат в их попытках подорвать стену и разбить ворота; они снова взяли «черепаху», забрались на плечи своих товарищей и захватили оружие и ружья врагов. Невредимые и раненые, полумертвые и умирающие — все слились в одну массу; люди погибали разными способами, и смерть принимала все формы. [29] Acerrimum tertiae septimaeque legionum certamen; et dux Antonius cum delectis auxiliaribus eodem incubuerat. упрямство между сустинере Вителлиани, необходимое и суперакта тела тестудине лаберентур, ipsam postremo ballistam in subeuntis propulere, quae ut ad praesens disiecit obruitque quos inciderat, ita pinnas ac summa valli Ruina sua traxit; simul iuncta turris ictibus saxorum cessit, qua septimani dum nituntur cuneis, tertianus securibusgladiisque portam perfregit. primum inrupisse C. Volusium tertiae legionis militem inter omnis auctores constat. находится в vallum egressus, deturbatis qui restiterant, conspicuus manu ac voce capta castra conclamavit; ceteri trepidis iam Vitellianis seque e vallo praecipitantibus perrupere. completur caede Quantum inter castra murosque vacui fuit. 29 Третий и Седьмой легионы предприняли наиболее яростную атаку; их полководец Антоний атаковал в том же месте отборными вспомогательными войсками. Когда вителлийские войска больше не могли поддерживать эту объединенную и настойчивую атаку, обнаружив, что их ядра соскальзывают с «черепахи», не причиняя вреда, они, наконец, опрокинули баллисту на головы нападавших. Это на мгновение рассеяло и раздавило тех, на кого упало, но при падении обрушило парапет и верхнюю часть вала; в то же время соседняя башня рухнула под залпами камней. Пока солдаты Седьмого легиона продвигались вперед клином, Третий проломил ворота топорами и мечами. Все авторитетные источники сходятся во мнении, что первым ворвался Гай Волузий, рядовой Третьего легиона. Он взобрался на вал, сбросил сопротивляющихся и на глазах у всех, подняв руки и голос, воскликнул, что лагерь захвачен; В этот момент ворвались остальные, а вителлийцы, уже охваченные паникой, бросились с крепостной стены. Всё открытое пространство между лагерем и стенами Кремоны было завалено трупами. [30] Ac rursus nova Laborum facies: ardua urbis moenia, saxeae turres, Ferrati portarum obices, vibrans tela миль, frequens obstrictusque Vitellianis partibus Cremonensis populus, magna pars Italiae stato in eosdem dies mercatu congregata, quod defensoribus auxilium ob multitudinem, obpugnantibus incitamentum ob praedam Erat. rapi ignis Antonius inferrique amoenissimis extra urbem aedificiis iubet, si проклято rerum suarum Cremonenses ad mutandam fidem traherentur. propinqua muris tecta et altitudinem moenium egressa fortissimo quoque militum complet; illi trabibus tegulisque et facibus propugnatores deturbant. 30 Теперь перед войсками Флавиев вновь встала новая трудность: высокие городские стены, каменные башни, железные ворота и солдаты, размахивавшие оружием. Кроме того, гражданское население Кремоны было многочисленным и поддерживало Вителлия, а большая часть Италии собралась там на рынок, который в это время пришелся на город. Это большое количество людей укрепило обороняющихся, но потенциальная добыча воодушевила нападающих. Антоний приказал своим войскам быстро поджечь лучшие здания за городом, надеясь, что жители Кремоны, потеряв имущество, изменят свою верность. Крыши домов у стен, и особенно тех, что возвышались над городскими валами, он заполнил своими храбрейшими войсками; они выбивали защитников с помощью балок, черепицы и факелов. [31] Я легионы в testudinem glomerabantur, et alii tela saxaque incutiebant, cum languescere paulatim Vitellianorum animi. но quis ordine anteibat, cedere fortunae, ne Cremona quoque excisa nulla ultra venia omnisque ira victoris non in vulgus inops, sed in tribunos centurionesque, ubi pretium caedis Erat, reverteretur. gregarius Miles Futuri Socors et Ignobilitate Tutior Perstabat: vagi Per vias, in Domibus Abditi Pacem ne tum Quidem Orabant, cum Bellum Posuissent. primores castrorum nomen atque Imagines Vitellii amoliuntur; catenas Caecinae (nam etiam tunc vinctus Erat) exolvunt orantque ut causae suae deprecator adsistat. aspernantem tumentemque lacrimis fatigant, extremum malorum, tot fortissimi viri proditoris opem invocantes; mox velamenta et infulas pro muris ostentant. cum Antonius inhiberi tela iussisset, Signa aquilasque extulere; maestum inermium agmen deiectis в terram oculis sequebatur. обстоятельства победителей и первоначальные попытки, намерение ictus: mox, ut praeberi ora contumeliis et posita omniferocia cuncta victi patiebantur, subit Recordatio illos esse qui nuper Bedriaci victoriae tempassent. sed ubi Caecina praetexta lictoribusque insignis, dimota turba, consul incessit, exarsere victores: superbiam saevitiamque (adeo invisa scelera sunt), etiam perfidiam obiectabant. обститит Антониуса datisque defensoribus ad Vespasianum dimisit. 31 Легионы уже выстроились в «черепаху», а другие начали метать копья и камни, когда дух вителлиан постепенно угас. Чем выше был ранг человека, тем охотнее он поддавался судьбе, опасаясь, что если Кремона также будет взята штурмом, помилования больше не будет, и вся ярость победителей обрушится не на нищую толпу, а на трибунов и центурионов, убийство которых означало выгоду. Однако рядовые солдаты, не думая о будущем и будучи лучше защищены своим скромным положением, продолжали сопротивление. Они бродили по улицам или прятались в домах, но не просили мира, даже когда прекратили сражаться. Главные офицеры убрали имя и статуи Вителлия из штаба; они сняли с Цецины оковы — ибо и тогда он был пленником — и умоляли его ходатайствовать за них. Когда он высокомерно отказался, они умоляли его со слезами; Все эти храбрецы, и это было их главным злом, призвали на помощь предателя. Вскоре они вывесили на стенах виселица и повязки в знак своей покорности. После того как Антоний приказал своим людям прекратить стрельбу, они вынесли свои знамена и орлов; за ними следовала печальная вереница безоружных людей, опустив глаза в землю. Победоносные войска стояли вокруг, осыпая их оскорблениями и угрожая ударами; позже, когда побежденные войска подставили лица под все унижения и, потеряв всякую искру мужества, были готовы терпеть что угодно, победители вспомнили, что это были те самые войска, которые недавно проявили умеренность после победы при Бедриакуме. Однако когда появился Цецина в роли консула, одетый в претекстовую тогу и в сопровождении своих ликторов, которые рассеяли перед ним толпу, ярость победителей вспыхнула с новой силой: они насмехались над ним с высокомерием, жестокостью и — столь отвратительны преступления — даже вероломством. Антоний вмешался, выделил ему стражу и отправил к Веспасиану. [32] Временный Плебс Кремоненсиум интер арматос конфликтабатур; nec procul caede aberant, cum precibus ducum mitigatus est миль. et vocatos ad contionem Antonius adloquitur, Magnifice victores, victos clementer, de Cremona in neutrum. exercitus praeter insitam praedandi cupidinem vetere odio ad excidium Cremonensium incubuit. iuvisse partis Vitellianas Othonis quoque bello credebantur; mox tertiadecimanos ad extruendum amphitheatrum relictos, ut sunt procacia Urbanae plebis ingenia, petulantibus iurgiis inluserant. auxit invidiam editum illic a Caecina Gladiatorum Spectaculum eademque rursus belli sedes et praebiti in acie Vitellianis cibi, caesae quaedam feminae studio partium ad proelium Progressae; tempus quoque mercatus ditem alioqui columnsiam maiore opum specie complebat. ceteri duces in obscuro: Antonium fortuna famaque omnium oculis exposuerat. это balineas abluendo cruori prope petit. кроме vox est, cum teporem incusaret, statim futurum ut incalescerent: vernile dictum omnem invidiam in eum vertit, tamquamsignum incendendae Cremonae dedisset, quae iam flagrabat. 32 Тем временем жители Кремоны были измотаны войсками, и чуть не произошла резня, когда командирам своими призывами удалось успокоить солдат. Тогда Антоний созвал их и произнес горячую речь в честь победителей; к побежденным он обратился с добрыми словами, но ничего не сказал ни за, ни против Кремоны. Войска, движимые не только укоренившимся желанием грабежа, но и давней ненавистью, были полны решимости уничтожить жителей города. Они считали, что помогли партии Вителлия в войне с Отоном; а позже простые жители города (ибо толпа всегда отличается наглостью) оскорбляли и насмехались над солдатами Тринадцатого легиона, оставшимися достраивать амфитеатр. Гнев войск усиливался и по другим причинам: Цецина устроила там гладиаторское шоу; город дважды был местом боевых действий; Горожане обеспечивали продовольствием вителлийцев, когда те находились в боевом порядке; и несколько женщин были убиты, движимые рвением к стороне Вителлия и попавшие в самую гущу сражения; кроме того, рыночный сезон наполнил и без того богатую колонию еще большим богатством. Другие военачальники были малозаметны; но слава и богатство сделали Антония заметным для всех. Он поспешил в бани, чтобы смыть кровь, которой был покрыт. Когда он пожаловался на температуру, послышался голос, говорящий, что скоро будет достаточно жарко. Этот ответ какого-то раба переложил всю последующую ненависть на Антония, как будто тот дал сигнал сжечь Кремону, которая в тот момент действительно горела. [33] Quadraginta Armatorum Milia Inrupere, Calonum Lixarumque Amplior Numerus и др. В либидинеме с повреждением кожи. non dignitas, non aetas protegebat quo minus stupra caedibus, caedes stupris miscerentur. grandaevos senes, точная aetate feminas, vilis ad praedam, in ludibrium trahebant: ubi Adulta virgo aut quis forma conspicuus incidisset, vi manibusque rapientium divulsus ipsos postremo direptores in mutuam perniciem agebat. Dum pecuniam vel gravia auro templorum dona sibi quisque trahunt, maiore aliorum vi truncabantur. quidam obvia aspernati verberibus tormentisque dominorum abdita scrutari, defossa eruere: лица в manibus, quas, ubi praedam egesserant, in vacuas domos et inania templa per lasciviam iaculabantur; utque exercitu vario linguis moribus, cui cives socii externi interessent, различные купидины и другие cuique fas nec quicquam inlicitum. на четырехдневный период Кремоны достаточно. cum omnia Sacra profanaque in igne рассмотрения, solum Mefitis templum stetit ante moenia, loco seu numine defensum. 33 Сорок тысяч вооруженных мужчин ворвались в город; число сопровождающих и слуг было еще больше; и они были еще более склонны к похоти и жестокости. Ни звание, ни возраст никого не защищали; нападавшие развратялись и убивали без разбора. Стариков и старушек, приближающихся к концу жизни, хотя и презирали как добычу, уводили, чтобы они стали развлечением для солдат. Всякий раз, когда в их руки попадала молодая женщина или красивый юноша, их разрывали на куски в жестокой борьбе тех, кто пытался их завладеть, и это в конце концов заставляло грабителей убивать друг друга. Отдельные люди пытались присвоить себе деньги или огромные запасы золота, посвященные в храмах, но на них нападали и убивали те, кто был сильнее их. Некоторые, презирая добычу на своих глазах, били и пытали ее владельцев, чтобы обнаружить спрятанные богатства, и выкапывали зарытые сокровища. Они несли в руках факелы, и, завладев добычей, с полнейшей беспечностью бросали их в пустые дома и храмы. В этом войске царили страсти, соответствующие разнообразию речи и обычаев, ибо оно состояло из граждан, союзников и иностранцев; ничто не считалось священным, и не было преступления, которое считалось бы незаконным. Четыре дня Кремона снабжала продовольствием для уничтожения. Когда всё священное и мирское сгорело в пламени, за стенами одиноко стоял храм Мефитиса, защищённый либо своим положением, либо своим божеством. [34] Hic exitus Cremonae anno ducentesimo Octogesimo sexto a primordio sui. condita Erat Ti. Семпронио П. Корнелио консулибус, ingruente in Italiam Annibale, propugnaculum adversus Gallos trans Padum Agentis et si qua alia vis per Alpis rueret. igitur numero Colororum, opportunitate fluminum, ubere agri, adnexu conubiisque gentium adolevit floruitque, bellis externis неповреждённый, Civilibus Infelix. Antonius pudore flagitii, crebrescente invidia, edixit ne quis Cremonensem captivum detineret. inritamque praedam militibus effecerat консенсус Italiae, emptionem talium mancipiorum aspernantis: occidi coepere; quod ubi enotuit, a propinquis adfinibusque occulte redemptabantur. mox rediit Cremonam reliquus populus: хранилище для храма великолепного муниципалитета; et Vespasianus hortabatur. 34 Такова была судьба Кремоны на 286-м году после её основания. Она была основана при консульстве Тиберия Семпрония и Публия Корнелия в то время, когда Ганнибал угрожал Италии, чтобы стать оплотом обороны против западных галлов и предотвратить любое возможное вторжение через Альпы. Большое количество отправленных туда колонистов, преимущества, предоставляемые судоходными реками, плодородие её земель, а также связи, установленные с другими народами посредством браков и союзов, — всё это способствовало росту и процветанию колонии; не затронутая внешними войнами, она столкнулась с несчастьем в гражданских конфликтах. Антоний, стыдясь своего чудовищного преступления, по мере роста общественного негодования издал указ, запрещающий кому бы то ни было держать в плену гражданина Кремоны. Фактически, общее мнение всей Италии уже обесценило добычу солдат, ибо все итальянцы ненавидели саму идею покупки подобных рабов. Солдаты начали убивать своих пленников; когда об этом стало известно, родственники и близкие тайно выкупили их. Позже остатки народа вернулись в Кремону; форумы и храмы были восстановлены благодаря щедрости горожан; и Веспасиан поощрял такие действия. [35] Ceterum adsidere sepultae urbis руинис noxia tabo humus haud diu permisit. ad tertium lapidem Progressi Vagos Paventisque Vitellianos, sua quemque apud Signa, компонент; et victae legiones, ne manente adhuc Civili bello ambigue agerent, per Illyricum dispersae. в Britanniam inde et Hispanias nuntios famamque, в Galliam Iulium Calenum tribunum, в Germaniam Alpinium Montanum praefectum cohortis, quod hic Trevir, Calenus Aeduus, uterque Vitelliani fuerant, ostentui misere. simul Transitus Alpium praesidiis occupati, подозреваемая Германия, tamquam в auxilium Vitellii Accingeretur. 35 Однако инфекция, распространившаяся по залитой кровью земле, не позволила армии долго оставаться лагерем у руин этого мертвого города. Флавианские войска двинулись к третьему километровому столбу; отставшие и испуганные вителлианцы были реорганизованы, каждый под своим знаменем; а побежденные легионы были распределены по Иллирии, чтобы предотвратить любые сомнительные действия, поскольку гражданская война еще не закончилась. Затем флавианские вожди отправили гонцов, чтобы сообщить новости в Британию и Испанию; в Галлию они послали Юлия Калена, трибуна, а в Германию — Альпиния Монтана, префекта когорты. Последний был тревиром, а Кален — эдуанцем, но оба вителлианцы, и их отправили, чтобы возвестить о победе флавианцев. В то же время флавианские войска заняли альпийские перевалы, поскольку подозревали Германию в подготовке помощи Вителлию. [36] В Vitellius profecto Caecina, cum Fabium Valentem paucis post diebus ad bellum impulisset, curis luxum obtendebat: non parare Arma, non adloquio exercitioque militemfirmare, not in ore vulgi agere, sed umbraculis hortorum abditus, ut ignava Animalia, quibus si cibum suggeras, iacent torpentque, praeterita Instantia Futura pari oblivione dimiserat. atque illum in nemore Aricino desidem et marcentem proditio Lucilii Bassi ac дефектио classis Ravennatis perculit; nec multo post de Caecina adfertur mixtus gaudio dolor et descivisse et ab exercitu vinctum. плюс apud socordem animum laetitia quam cura valuit. multa cum exultatione in urbem revectus частый contione pietatem militum laaudibus cumulat; Publilium Sabinum praetorii praefectum ob amicitiam Caecinae vinciri iubet, substituto in locum eius Alfeno Varo. 36 Через несколько дней после отъезда Цецины из Рима Вителлий, сумев склонить Фабия Валента к войне, начал скрывать свои тревоги, предаваясь удовольствиям. Он не предпринимал никаких шагов для обеспечения войск оружием, не пытался воодушевить их, обращаясь к ним или проводя тренировки, и не появлялся перед народом. Он прятался в тени своих садов, подобно ленивым животным, которые лежат без движения, пока им дают обильную пищу. Он полностью отбросил из виду прошлое, настоящее и будущее. Он как раз бездельничал в лесу в Ариции, когда его встревожило известие о предательстве Луцилия Басса и восстании флота при Равенне. Вскоре после этого известие о том, что Цецина перешла на сторону Веспасиана, но была арестована его войсками, вызвало у Вителлия и радость, и печаль. Именно радость, а не тревога, оказала большее влияние на его вялый дух. В великом ликовании он вернулся в город и на многолюдном собрании провозгласил до небес преданную верность своих солдат; затем он приказал арестовать Публилия Сабина, префекта преторианской гвардии, за то, что тот был другом Цецины, назначив на его место Альфена Вара. [37] Mox senatum composita in greatiam oratione adlocutus, exquisitis patrum adulationibus attollitur. initium atrocis у Caecinam cententiae и L. Vitellio factum; dein ceteri composita indignatione, quod consul rem publicam, dux Emperorem, tantis opibus tot Honoribus cumulatus amicum prodidisset, velut pro Vitellio converentes, suum dolorem proferebant. nulla in oratione cuiusquam erga Flavianos duces obtrectatio: errorem impridentiamque exercituum culpantes, Vespasiani nomen suspensi et vitabundicircibant, nec defuit qui unum consulatus diem (is enim in locum Caecinae supererat) magno cum inrisu tribuentis accipientisque eblandiretur. pridie kalendas Novembris Rosius Regulus iniit eiuravitque. adnotabant periti numquam antea non abrogato magistratu neque lege lata alium suffectum; nam consul uno die et ante fuerat Caninius Rebilus C. Caesare dictatore, cum belli Civilis Praemia festinarentur. 37 Позже он обратился к сенату с высокопарной речью, и сам был восхвален сенатом с помощью самых изощренных лестных слов. Луций Вителлий возглавил предложение о жестких мерах против Цецины; затем остальные с притворным негодованием, потому что «как консул он предал государство, как полководец — императора, а как друг — того, кто щедро одарил его богатством и почестями», в форме жалоб в защиту Вителлия выразили свое негодование. Но ни в одной речи не было нападок на вождей Флавиев. Сенаторы обвиняли войска в их ошибках и отсутствии мудрости, но тщательно и осторожно избегали упоминания имени Веспасиана; и действительно, один сенатор сумел выпросить у Вителлия оставшийся день консульства Цецины — что вызвало насмешки как со стороны дающего, так и со стороны принимающего. 31 октября Росий Регул вступил в должность и оставил свой пост. Учёные отметили, что никогда прежде один консул не сменял другого, если должность предварительно не была объявлена вакантной или не был должным образом принят соответствующий закон. Действительно, однажды консул проработал всего один день: так случилось с Канинием Ребилом во время диктатуры Гая Цезаря, когда Цезарь спешил выплатить награды за гражданскую войну. [38] Nota per eos dies Iunii Blaesi mors et famosa fuit, de qua sic accepimus. gravi corporis morbo aeger Vitellius Servilianis hortis turrim vicino sitam conlucere per noctem crebris luminibus animadvertit. sciscitanti causam apud Caecinam Tuscum epulari multos, praecipuum Honore Iunium Blaesum Nuntiatur; cetera in maius, de apparatu et solutis in lasciviam animis. nec defuere qui ipsum Tuscum et alios, sed criminosius Blaesum incusarent, quod aegro principe laetos dies ageret. ubi asperatum Vitellium et posse Blaesum perverti satis patuit iis qui principum offensas acriter speculantur, datae L. Vitellio delationis partes. ille infensus Blaeso aemulatione prava, quod eum omni dedecore maculosum egregia fama anteibat, кубикулум императорис резерват, filium eius sinu complexus et genibus Accidens. причинная путаница, кваэренти, нон сам проприо мету нек суи тревога, sed pro fratre, pro liberis fratris preces lacrimasque attulisse. frustra Vespasianum timeri, quem tot Germanicae legiones, tot provinciae virtute ac fide, tantum denique terrarum ac maris immensis spatiis arceat: in urbe ac sinu cavendum hostem, Юниос Антониоск избегает iactantem, qui se stripe imperatoria Comem ac Magnificum militibus ostentet. versas illuc omnium mentis, dum Vitellius amicorum inimicorumque neglegens fovet aemulum principis Labores e convivio prospectantem. reddendam pro intempestiva laetitia maestam et funebrem noctem, qua sciat et senset vivere Vitellium et imperare et, si quid fato Accidat, filium habere. 38. Смерть Юния Блеза, ставшая известной в то время, вызвала множество сплетен. История, как мы её узнаём, такова: когда Вителлий тяжело болел в садах Сервилия, он заметил, что расположенная неподалеку башня ночью ярко освещена. На вопрос о причине ему ответили, что Цецина Туск устраивает большой обед, на котором Юний Блез был почётным гостем; и его информаторы стали преувеличивать пышные приготовления к этому обеду и говорить о чрезмерном удовольствии гостей. Не было недостатка в людях, готовых обвинить Туска и других; но Блеза они обвиняли особенно сильно, потому что он проводил дни в удовольствиях, пока его император был болен. Когда народ, обладающий острым взглядом на гневные настроения князей, увидел, что Вителлий разгневан и что Блеза можно уничтожить, Луцию Вителлию была поручена роль информатора. Его ненависть к Блезу проистекала из низменной зависти, ибо, запятнанный всякой бесчестностью, Блез превосходил его своей выдающейся репутацией. И вот, ворвавшись в спальню императора, Луций обнял сына Вителлия и упал на колени. Когда Вителлий спросил о причине его волнения, Луций ответил, что не испытывает личного страха и не беспокоится за себя, а молится и плачет ради своего брата и его детей. «Нет смысла, — сказал он, — бояться Веспасиана, приближение которого преграждают все германские легионы, все храбрые и верные провинции, и, короче говоря, бескрайние просторы моря и суши. Враг, от которого вы должны остерегаться, находится в городе, в вашем собственном лоне: он хвастается, что Юнии и Антонии — его предки; и, заявляя о своем императорском происхождении, он выставляет перед солдатами свою учтивость и великолепие. Все мысли обращены к нему, в то время как вы, не различая друга и врага, питаете симпатию к сопернику, который наблюдает за страданиями своего императора за обеденным столом. В отместку за его несвоевременную радость, пусть он переживет ночь скорби и гибели, чтобы знать и чувствовать, что Вителлий жив и является императором, и, кроме того, что, если с ним случится какое-либо несчастье, у него все еще есть сын». [39] Trepidanti inter scelus metumque, ne dilata Blaesi mors maturam perniciem, palam iussa atrocem invidiam хорек, placuit veneno Grasari; addidit facinori fidem notabili gaudio, Blaesum visendo. quin et Audita est saevissima Vitellii vox qua se (ipsa enim verba Referam) pavisse oculos spectata inimici morte iactavit. Blaeso super claritatem natalium et Elegantiam morum fidei obstinatio fuit. integris quoque rebus a Caecina et primoribus partium iam Vitellium aspernantibus ambitus abnuere perseveravit. Sanctus, inturbidus, nullius repentini Honoris, Adeo Non Principatus Adpetens, Parum effugerat ne dignus crederetur. 39 Тревожно колеблясь между преступлением и страхом, что, если смерть Блеза будет отложена, она может привести к скорой гибели, а если будет открыто отдана приказ, то к буре ненависти, Вителлий решил прибегнуть к яду. Он дал общественности основания полагать, что он виновен, своей явной радостью, когда пришел к Блезу. Более того, его слышали, как он сделал жестокое замечание, хвастаясь — и я процитирую его собственные слова — что он «насладился видом смертного ложа своего врага». Блез был человеком не только из знатной семьи и утонченным, но и непоколебимой преданности. Даже когда положение Вителлия оставалось непоколебимым, к нему обращались Цецина и партийные лидеры, которые уже презирали императора, но он упорно отвергал их предложения. Честный, противящийся революции, не движимый желанием внезапных почестей, тем более принципата, он не мог избежать того, чтобы его считали достойным его. [40] Фабий временный Валент multo ac molli concubinarum spadonumque agmine segnius quam ad bellum incedens, proditam a Lucilio Basso Ravennatem classem pernicibus nuntiis accepit. et si coeptum iterproperasset, nutantem Caecinam praevenire aut ante Discrimen pugnae adequi legiones potuisset; nec deerant qui monerent ut cum fidissimis per occultos vitata Ravenna Hostiliam Cremonamve pergeret. aliis Placebat Accitis ex urbe praetoriis cohortibus valida manu perrumpere: ipse inutili cunctatione Agendi Tempora Consultando Consumpsit; mox utrumque consilium aspernatus, quod inter ancipitia deterrimum est, dum media sequitur, nec ausus est satis nec providit. Тем временем Фабий Валент со своей длинной свитой из соратниц и евнухов продвигался слишком медленно для полководца, отправляющегося на войну. По пути он услышал от спешащих гонцов, что Луций Басс предал флот в Равенне Флавиям. Однако, если бы он поторопился, он мог бы остановить Цецину, которая все еще колебалась; или, по крайней мере, он мог бы добраться до легионов до решающей битвы. Некоторые советовали ему взять самых верных людей и, избегая Равенны, продвинуться по тайным дорогам к Гостилье или Кремоне; другие предпочитали призвать преторианские когорты из Рима, а затем прорваться с сильными силами. Но Валент бесполезно затягивал обсуждение, тратя время на действия; позже он отверг оба предложенных плана и, следуя срединному пути — худшему из всех вариантов в сомнительные времена, — проявил ни достаточной храбрости, ни дальновидности. [41] Missis ad Vitellium litteris auxilium postulat. Venere tres cohortes cum ala Britannica, neque adfalldum aptus numerus neque ad penetrandum. Сед Валент не в танто, когда они различают бесчестие, quo minus rapere inlicitas voluptates прелюбодеяние ac stupris polluere hospitum domus crederetur: aderant vis et pecunia et ruentis fortunae novissima libido. adventu demum peditum equitumque pravitas consilii patuit, quia nec vadere per hostis tam parva manu poterat, etiam si fidissima foret, nec integram fidem attulerant; pudor tamen et praesentis ducis reverentia morabatur, haud diuturna vincla apud pavidos periculorum et dedecoris securos. eo metu cohortis Ariminum praemittit, alam tueri terga iubet: ipse paucis, quos adversa non mutaverant, comitantibus flexit in Vmbriam atque inde Etruriam, ubi cognito pugnae Cremonensis eventu no ignavum et, siprovisset, atrox consilium iniit, ut arreptis navibus in quamcumque partem Narbonensis provinciae egressus Gallias et exercitus et Germaniae gentis novumque bellum cieret. 41 Он написал Вителлию с просьбой о помощи. В ответ прибыли три когорты и эскадрон кавалерии из Британии — отряд, численность которого была недостаточной как для того, чтобы избежать наблюдения, так и для того, чтобы прорваться. Но даже в такой кризисной ситуации Валент не избежал позора, связанного с присвоением незаконных удовольствий и осквернением домами тех, кто его принимал, прелюбодеяниями и развратом: у него была власть, деньги и, когда удача отвернулась от него, похоть последнего часа. Когда наконец прибыли пехота и конница, безрассудство его плана стало очевидным, потому что он не мог прорваться через вражеские ряды с таким небольшим отрядом, каким бы верным он ни был, и, по сути, они не были верны ему полностью. Стыд и трепет перед своим командиром всё же удерживали их; но это слабые сдерживающие факторы для людей, которые боятся опасности и не желают позора. В связи с этим, встревоженный, он отправил когорты в Ариминум и приказал эскадрону кавалерии прикрыть свой тыл. Сам он свернул в Умбрию с несколькими соратниками, чья верность не поколебалась невзгодами, а из Умбрии двинулся в Этрурию. Там, узнав о результатах битвы при Кремоне, он разработал план, который не был трусливым и который был бы грозным, если бы только осуществился: он намеревался захватить несколько кораблей, высадиться где-нибудь на побережье провинции Нарбонна, а затем поднять галльские провинции, армии и племена Германии — фактически, начать новую войну. [42] Digresso Valente trepidos, qui Ariminum tenebant, Cornelius Fuscus, admoto exercitu et Missis per proxima Litorum Liburnicis, terra mariquecircvenit: occupantur plana Vmbriae et qua Picenus ager Hadria adluitur, omnisque Italia inter Vespasianum ac Vitellium Appennini iugis divibatur. Фабий Валент и сину Пизано signitia maris aut adversante vento portum Herculis Monoeci depellitur. haud procul inde agebat Marius Maturus Alpium maritimarum procurator, fidus Vitellio, cuius sacramentum cunctis circa hostilibus nondum exuerat. является ли Валентем комитер исключенум, не Галлиам Нарбоненсем temere ingrederetur, monendo terruit; simul ceterorum fides metu infracta. 42. Отъезд Валента вызвал тревогу и опасения у войск в Ариминуме. Корнелий Фуск подвел свои сухопутные войска и отправил легкие военные корабли вдоль соседнего побережья, тем самым отрезав гарнизон по суше и по морю. Флавии теперь контролировали равнины Умбрии и ту часть Пиценума, которая омывается Адриатическим морем; фактически, вся Италия была разделена между Веспасианом и Вителлием горным хребтом Апеннин. Фабий Валент отплыл из гавани Пизы, но из-за штиля или встречного ветра был вынужден зайти в порт Геракла Монокуса. Марий Матур, прокуратор Приморских Альп, находился неподалеку; он все еще был верен Вителлию, не отказавшись от своей присяги на верность, хотя все окрестные районы были враждебны. Он радушно принял Валента и своим советом убедил его не рисковать входить в Нарбонскую Галлию. В то же время верность остальных пошатнулась из-за их страхов. [43] Namquecirciectas civitates procurator Valerius Paulinus, strenuus militiae et Vespasiano ante fortunam amicus, in verba eius adegerat; concitisque omnibus, qui exauctorati a Vitellio bellum sponte sumebant, Foroiuliensem Coloniam, claustra maris, praesidio tuebatur, eo gravior auctor, quod Paulino patria Forum Iulii et honos apud praetorianos, quorum quondam tribunus fuerat, ipsique pagani Favorite муниципальные и будущие потенции spe iuvare partis adnitebantur. Quae ut paratu Firma et aucta lure apud varios Vitellianorum animos increbruere, Фабий Валент cum quattuor speculatoribus et tribus amicis, totidem centurionibus, ad navis regreditur; Maturo ceterisque remanere et in verba Vespasiani adigi volentibus fuit. ceterum ut mare tutius Valenti quamlitora aut urbes, ita futuri ambiguus et magis quid vitaret quam cui fideret certus, adversa tempestate Stoechadas Massiliensium insulas adfertur. ibi eum Missae a Paulino Liburnicae oppressere. 43. На то были основания, поскольку имперский агент Валерий Паулин, энергичный воин и друг Веспасиана еще до того, как его постигла великая удача, связал соседние общины присягой на верность. Паулин также призвал всех ветеранов, демобилизованных Вителлием, которые теперь добровольно взялись за оружие; он содержал гарнизон на Форуме Юлиев, который контролирует море в этом районе, а его авторитет возрастал благодаря тому, что Форум Юлиев был его родным городом и что он пользовался уважением преторианцев, трибуном которых он когда-то был. Кроме того, жители округа, движимые рвением к земляку и надеждой на его будущую власть, всячески помогали его партии. Когда об этих приготовлениях, которые оказались эффективными и были преувеличены слухами, снова и снова доносились до вителлийцев, чье мнение уже было под вопросом, Фабий Валент вернулся на свои корабли с четырьмя солдатами телохранителей, тремя друзьями и тремя центурионами; Матур и остальные решили остаться и принести клятву верности Веспасиану. Но хотя море казалось Валенту безопаснее берегов или городов, он все еще сомневался в будущем и яснее видел, чего следует избегать, чем чему доверять. Несчастный шторм занес его к островам Стоехада, принадлежащим массалийцам, где он был захвачен легкими галерами, которые Паулин послал за ним. [44] Capto Valente cuncta ad victoris opes conversa, initio per Hispaniam a prima Adiutrice legione orto, quae memoria Othonis infensa Vitellio decimam quoque ac sextam traxit. другие виды Galliae cunctabantur. et Britanniam inditus erga Vespasianum благосклонность, quod illic secundae legioni a Claudio praepositus et bello clarus, но не sine motu adiunxit ceterarum, in quibus plerique centuriones ac milites a Vitellio provecti expertum iam principem anxii mutabant. 44. После пленения Валента все обернулось в пользу победителя. Наступление в Испании началось с Первого легиона Адъютрикс, посвященного памяти Отона и поэтому враждебного Вителлию. За этим легионом последовали Десятый и Шестой. Галльские провинции не колебались. В Британии сложилось благоприятное отношение к Веспасиану, поскольку Клавдий назначил его командующим Вторым легионом, и он отличился на поле боя. Это обеспечило ему остров, но только после некоторого сопротивления со стороны других легионов, в которых было много центурионов и солдат, получивших повышение благодаря Вителлию и поэтому не решавшихся сменить императора, с которым они уже имели некоторый опыт. [45] Ea discordia et crebris belli Civilis, слухи, Britanni sustulere animos auctore Venutio, qui super insitam ferociam et Romani nominis odium propriis в Cartimanduam reginam стимуляции Accendebatur. Cartimandua Brigantibus imperitabat, пыльца благородная; et auxerat potentiam, postquam capto per dolum rege Carataco instruxisse Triumphum Claudii Caesaris videbatur. inde opes et rerum secundarum luxus: spreto Venutio (is fuit maritus) Armigerum eius Vellocatum in matrimonium regnumque accepit. concussa statim flagitio domus: pro marito studia civitatis, pro Adultero libido reginae et saevitia. igitur Venutius Accitis auxiliis, simul ipsorum Brigantum отступничество в крайних дискриминациях Cartimanduam adduxit. tum petita a Romanis praesidia. et cohortes alaeque nostrae variis proeliis, exemere tamen periculo reginam; regnum Venutio, bellum nobis relictum. 45 Вдохновленные этими разногласиями между римскими войсками и многочисленными слухами о гражданской войне, дошедшими до них, бритты набрались смелости под руководством Венуция, который, помимо своего природного духа и ненависти к римскому имени, был движим личной неприязнью к царице Картимандуе. Она правила бригантами, обладая влиянием, свойственным знатному роду, и впоследствии укрепила свою власть, когда ей приписали захват царя Каратака путем предательства, что стало украшением триумфа Клавдия Цезаря. От этого произошло ее богатство и развратный дух, который порождает успех. Она возненавидела своего мужа Венуция и взяла в супруги его оруженосца Веллоката, которому, как она признала, предназначался разделить с ней трон. Ее дом сразу же был потрясен этим скандальным поступком. Ее муж пользовался благосклонностью всех горожан; прелюбодея поддерживала страсть царицы к нему и ее дикий дух. Таким образом, Венуций, обратившись за помощью извне и одновременно заручившись поддержкой самих бригантов, поставил Картимандую в крайне опасное положение. Тогда она попросила защиты у римлян, и действительно, несколько отрядов нашей пехоты и конницы, после череды сомнительных успехов в ряде сражений, наконец, сумели спасти царицу от опасности. Трон достался Венутию, а война – нам. [46] Turbata per eosdem dies Germania, et socordia ducum, seditione legionum, externa vi, perfidiasociali prope adflicta Romana res. id bellum cum causis et eventibus (etenim longius proectum est) mox memorabimus. mota et Dacorum gens numquam fida, tunc sine metu, abducto e Moesia exercitu. sed prima rerum quieti speculabantur: ubi flagrare Italiam bello, cuncta in vicem hostilia accepere, expugnatis cohortium alarumque hibernis utraque Danuvii ripa potiebantur. iamque castra legionum excindere parabant, ni Mucianus sextam legionem opposuisset, Cremonensis victoriae gnarus, ac ne externa moles utrimque ingrueret, si Dacus Germanusque diversi inrupissent. adfuit, ut saepe псевдоним, fortuna populi Romani, quae Mucianum virisque Orientis illuc tulit, et quod Cremonae interim transegimus. Фонтей Агриппа из Азии (про консульство в каждой провинции в год империи) Moesiae praepositus est, additis copyis e Vitelliano exercitu, quem spargi per provincias et externo bello inligari pars consilii pacisque Erat. 46 В то же время в Германии царили беспорядки. Действительно, дело Рима едва не потерпело катастрофу из-за халатности генералов, мятежного духа легионов, нападений извне империи и предательства наших союзников. Историю этой войны с её причинами и результатами мы изложим позже, ибо борьба была долгой. Даки, никогда не отличавшиеся верностью, также встревожились, но теперь не испытывали страха, поскольку наша армия была выведена из Мёзии. Они наблюдали за первыми событиями, не шевелясь; но когда услышали, что Италия охвачена войной и что вся империя разделена на враждебные лагеря, они штурмовали зимние квартиры наших вспомогательных пехотных и конных войск и заняли оба берега Дуная. Они уже готовились уничтожить лагеря легионов и преуспели бы в своём намерении, если бы Муциан не поставил Шестой легион на их пути. Он предпринял этот шаг, узнав о победе при Кремоне, а также опасаясь, что две орды иностранцев могут обрушиться на империю, если даки и германцы преуспеют в прорыве в разных местах. Как это часто бывало прежде, удача сопутствовала римскому народу, приведя, как это уже случалось, Муциана и восточные войска к этому пункту и обеспечив тем самым успех при Кремоне. Фонтей Агриппа был переведен из Азии, где он в качестве проконсула управлял провинцией в течение года, и назначен командующим Мёзией; там ему были предоставлены дополнительные войска из армии Вителлия, которые было разумно, с точки зрения политики и мира, распределить по провинциям и вовлечь в войну с иностранным врагом. [47] Nec ceterae Nations Silebant. subita per Pontum Arma barbarum mancipium, regiae quondam classis praefectus, moverat. is fuit Anicetus Polemonis libertus, praepotens olim и et postquam regnum в форме provinciae verterat,mutationis impatiens. igitur Vitellii nomine adscitis gentibus, quae Pontum accolunt, испорчен в spem rapinarum egentissimo quoque, haud temnendae manus ductor, Trapezuntem vetusta fama civitatem, a Graecis in extremo Ponticae orae conditam, subitus inrupit. caesa ibi cohors, regium auxilium olim; mox donati civitate Romana Signa Armaque in Nostrum Modum, desidiam licentiamque Graecorum retinebant. classi quoque face intulit, vacuo mari eludens, quia lectissimas Liburnicarum omnemque militem Mucianus Byzantium adegerat: quin et barbari contemptim vagabantur, Fabricatis repente navibus. camaras vocant, artis Lateribus latam alvum sine vinculo aeris aut Ferri Conexam; et tumido mari, prout fluctus attollitur, summa navium tabulis augent, donec in modum tecti claudantur. sic inter undas volvuntur, pari utrimque prora et mutabil remigio, quando hinc vel illinc adpellere indiscretum et innoxium est. 47 Другие народы тоже не успокоились. В Понте внезапно вспыхнуло вооруженное восстание, возглавленное рабом-варваром, некогда бывшим префектом царского флота. Это был некий Аникет, вольноотпущенник Полемона, который, будучи некогда очень могущественным, был недоволен переменами после превращения царства в провинцию. Поэтому он подстрекал жителей Понта от имени Вителлия, подкупая самых бедных из них в надежде на грабеж. Затем, во главе отряда, который был далеко не ничтожным, он внезапно напал на Трапез, город древней славы, основанный греками на самом краю побережья Понта. Там он перебил когорту, которая первоначально состояла из вспомогательных войск, предоставленных царем; позже ее члены получили римское гражданство и приняли римские знамена и оружие, но сохранили беззаботность и распущенность греков. Он также поджег флот и бежал по морю, которое не патрулировалось, поскольку Муциан сосредоточил лучшие легкие галеры и всю морскую пехоту в Византии. Более того, варвары наспех построили суда и теперь беспрепятственно бороздили море, презирая могущество Рима. Свои лодки они называют камарае; у них низкий надводный борт, но широкая ширина, и они скреплены между собой без бронзовых или железных шипов. Когда море неспокойное, моряки надстраивают борта из досок, подстраивая их под высоту волн, пока они не сомкнутся в корпусе, как крыша дома. Таким образом защищенные, эти суда качаются на волнах. У них есть нос с обоих концов, и расположение весел можно менять, так что они могут безопасно двигаться в любом направлении по своему желанию. [48] Advertit ea res Vespasiani animum ut vexillarios e legionibus ducemque Virdium Geminum spectatae militiae deligeret. ille incompositum et praedae cupidine vagum hostem adortus coegit in navis; effectisque raptim Liburnicis adequitur Anicetum in ostio fluminis Chobi, tutum sub Sedochezorum regis auxilio, quem pecunia donisque ad societatem perpulerat. ac primo rex minis Armisque Supplicem Tueri: postquam merces proditionis aut bellum ostendebatur, fluxa, ut est barbaris, fide pactus Aniceti exitium perfugas tradidit, belloque servili finis impositus. Laetum ea victoria Vespasianum, cunctis super vota fluentibus, Cremonensis proelii nuntius в Aegypto adequitur. eo propantius Alexandriam pergit, ut fractos Vitellii exercitus urbemque externae opis indigam известность urgeret. namque et Africam, eodem latere sitam, terra marique захватывающего парабата, clausis annonae subsidiis inopiam ac discordiam hosti facturus. 48 Эти события привлекли внимание Веспасиана, и он послал отряды из своих легионов под командованием Вирдия Гемина, чье военное мастерство было хорошо проверено. Он атаковал вражеские войска, когда те потеряли бдительность и рассеялись в своей жадности к добыче, и заставил их сесть в лодки; после этого он быстро построил несколько легких галер и настиг Аникета в устье реки Хобус, где тот искал убежища под защитой царя Седохези, союз с которым он заручился взятками и дарами. Сначала царь укрывал своего просителя с помощью угроз и оружия; но после того, как ему предложили награду за предательство и альтернативу в виде войны, с непостоянной преданностью варвара он отдал жизнь Аникета, выдал беженцев, и таким образом закончилась эта рабская война. Пока Веспасиан радовался этой победе, ибо всё складывалось лучше, чем он надеялся и молился, до него в Египет дошли вести о битве при Кремоне. Он с ещё большей скоростью двинулся к Александрии, чтобы возложить бремя голода на разгромленные армии Вителлия и на Рим, который всегда нуждается в помощи извне. Ибо теперь он готовился вторгнуться в Африку также по суше и по морю, поскольку она находится в той же части света, с целью перекрыть поставки зерна в Италию и тем самым посеять нужду и раздор среди своих врагов. [49] Dum hac totius orbis nutatione fortuna Imperial Transit, Primus Antonius nequaquam pari невинность пост Cremonam agebat, satis factum bello ratus et cetera ex facili, seu felicitas in tali ingenio avaritiam superbiam ceteraque occulta Mala patefecit. ut captam Italiam persultare, ut suas legiones colere; omnibus dictis factisque viam sibi ad potentiam struere. utque licentia militem imbueret interfectorum centurionum ordines legionibus Offerebat. eo suffragio turbidissimus quisque delecti; другие мили в арбитражном суде, sed duces militari насильственная трахебантур. quae seditiosa et corrumpendae disciplinae mox in praedam vertebat, nihil adventantem Mucianum veritus, quod exitiosius Erat quam Vespasianum sprevisse. 49 В то время как имперская власть колебалась из-за этих всемирных потрясений, после битвы при Кремоне Прим Антоний вел себя не так безупречно, как прежде. Возможно, он считал, что сделал достаточно для войны и все остальное само собой наладится, или же успех, в случае с его натурой, выявил алчность, высокомерие и другие пороки, которые до этого оставались скрытыми. Он расхаживал по Италии, словно по захваченной территории; он ухаживал за легионами, как за своими собственными; каждое его слово и действие прокладывали ему путь к власти. Чтобы вселить в солдат дух вседозволенности, он предложил рядовым места павших центурионов. Солдаты выбрали самых буйных из своего числа. Ряды больше не подчинялись воле своих командиров, а командиры оказались во власти прихотей рядовых солдат. Эти действия, которые привели к мятежам и разрушению дисциплины, Антоний вскоре обратил в свою пользу. Он не боялся прибытия Муциана, хотя в итоге это оказалось для него более фатальным, чем тот факт, что он проявил мало уважения к Веспасиану. [50] Ceterum propinqua hieme et umentibus Pado Campis expeditum agmen incedere. Signa aquilaeque victricium legionum, milites vulneribus aut aetate Graves, plerique etiam integri Veronae relicti: достаточно когорт alaeque et e legionibus lecti profligato iam bello videbantur. undecima legio sese adiunxerat, initio cunctata, sed prosperis rebus anxia quod defuisset; секс Milia Dalmatarum, Recens Dilectus, Comitabantur; ducebat Pompeius Silvanus consularis: vis consiliorum penes Annium Bassum legionis legatum. - это Silvanum socordem bello et dies rerum verbis terentem specie obsequii regebat ad omniaque quae повестка дня forent quieta cum industria aderat. В объявлении есть копии и классические Равеннатибусы, легионарии милиции посцентибус, оптимус киск адцити: классем Далматэ супплевере. exercitus ducesque ad Fanum Fortunae iter sistunt, de summa rerum cunctantes, quod motas ex urbe praetorias cohortis audierant et teneri praesidiis Appenninum rebantur; et ipsos в регионе белло attrita inopia et seditiosae militum voces terrebant, clavarium (donativi nomen est) flagitantium. nec pecuniam aut frumentum Providerant, et festinatio atque aviditas praediebant, Dum Que Accipi Poterant Rapiuntur. 50 Тем временем, поскольку приближалась зима и равнины были затоплены рекой По, войска Флавиев двинулись без тяжелого багажа. В Вероне они оставили орлов и знамена победоносных легионов, солдат, получивших ранения или прошедших годы, а также нескольких солдат в хорошем состоянии; вспомогательной пехоты и конницы с отобранными легионерами казалось достаточно, поскольку худшая часть войны закончилась. К ним присоединился Одиннадцатый легион; сначала он колебался, но, теперь, когда Флавии добивались успеха, он стал опасаться, потому что раньше к ним не присоединялся. Шесть тысяч далматинцев, новый отряд, сопровождали их во главе с Помпеем Сильваном, бывшим консулом. Фактическим вдохновителем был Анний Басс, легат легиона. Сильван не проявлял энергии на войне, а тратил дни на пустые разговоры, ожидая действий. Басс руководил им, делая вид, что подчиняется ему, и постоянно, незаметно, занимался всеми необходимыми операциями. Морпехи в Равенне теперь требовали службы в легионах, и лучшие из них были зачислены в их ряды; далматинцы заменили их во флоте. Войска и командиры остановились в Фанум-Фортуне, не зная, как действовать дальше, поскольку получили сообщение о том, что шесть преторианских когорт покинули Рим, и предположили, что перевалы в Апеннинах охраняются. Командиры также были встревожены нехваткой припасов, находясь в районе, полностью опустошенном войной, а также мятежными требованиями солдат о «клавариуме», как они называют «донатив». Они не предоставили ни денег, ни провизии; более того, их поспешность и жадность в захвате в качестве личной добычи того, что могло бы стать запасами, теперь оказались невыгодными. [51] Celeberrimos auctores habeo tantam victoribus adversus fas nefasque inreverentiam fuisse ut gregarius eques occisum a se proxima acie fratrem professus praemium a ducibus petierit. nec illis aut Honorare Eam Caedem ius Hominum aut ulcisci Ratio belli Permittebat. беспокойный тамквам майора заслуга квам кваэ статим экзольверентур; nec quidquam ultra traditur. ceterum et prioribus civium bellis par scelus inciderat. nam proelio, quo apud Ianiculum adversus Cinnam pugnatum est, Pompeianus миль фракрем suum, dein cognito facinore se ipsum interfecit, ut Sisenna memorat: tanto acrior apud maiores, sicut virtutibus gloria, ita flagitiis paenitentia fuit. sed haec aliaque ex vetere memoria petita, quotiens res locusque exampla recti aut solacia mali poscet, haud абсурдный memorabimus. 51. Из достоверных источников я знаю, что победители настолько пренебрегли различием между добром и злом, что рядовой солдат заявил, что убил своего брата в последнем сражении, и даже попросил генералов наградить его. Общепринятые нормы гуманности не позволяли им чтить такое убийство или применять военную политику для наказания. Они отстранили солдата от службы на том основании, что он заслуживал награды, которую нельзя было выплатить сразу; и никаких дальнейших сведений об этом случае не сообщается. И всё же подобное преступление случалось и в гражданской войне. В битве против Цинны на Яникуле, как рассказывает Сисенна, один из солдат Помпея убил собственного брата, а затем, осознав свою вину, покончил жизнь самоубийством. У наших предков гораздо более распространенным было раскаяние в вине, а также слава за добродетельные поступки. Подобные деяния, взятые из нашей ранней истории, я не буду неуместно вставлять в свою работу всякий раз, когда тема или ситуация требуют примеров добра или утешения за зло. [52] Антонио Дучибуске partium praemitti equites omnemque Vmbriam exploreri placuit, si qua Appennini iuga clementius adirentur: Acciri Aquilas Signaque et Quidquid Veronae Militum Foret, Padumque et mare commeatibus Compleri. erant inter duces qui necterent moras: quippe nimius iam Antonius, et certiora ex Muciano sperabantur. namque Mucianus tam celeri victoria anxius et, ni praesens urbe potiretur, expertem se belli gloriaeque ratus, ad Primum et Varum media scriptitabat, instandum coeptis aut rursus cunctandi utilitsates disserens atque ita compositus ut ex eventu rerum adversa abnueret vel prospera agnosceret. Plotium Grypum, nuper a Vespasiano in senatorium ordinem adcitum ac legioni praepositum, ceterosque sibi fidos apertius monuit, hique omnes de festinatione Primi ac Vari sinistre et Muciano volentia rescripsere. quibus epistulis Vespasiano Missis effecerat ut Non pro spe Antonii consilia factaque eius aestimarentur. 52 Антоний и другие военачальники Флавиев решили отправить свою конницу вперёд и провести разведку по всей Умбрии, чтобы выяснить, можно ли без опасности приблизиться к Апеннинам; они также предложили поднять орлов и знамена вместе со всеми солдатами, находившимися тогда в Вероне, и доставить конвои с провизией в реку По и на море. Некоторые из военачальников придумали причины для задержки; они считали, что Антоний становится слишком самонадеянным, и надеялись получить более верные преимущества от Муциана. Муциан, обеспокоенный скоростью, с которой была одержана победа, и полагая, что он не получит никакой доли славы, которую принесёт война, если не возьмёт Рим лично, продолжал писать Примусу и Вару в двусмысленных выражениях, говоря в одном письме, что они должны продолжить свои успехи, а в другом — остановившись на преимуществах медленного продвижения, таким образом корректируя свой курс, чтобы в зависимости от обстоятельств он мог по своему желанию отказаться от всякой ответственности за неудачу или присвоить себе заслугу за успех. Плотию Грипу, которого Веспасиан недавно возвел в сенаторский сан и назначил командующим легионом, а также всем другим лояльным офицерам он написал более откровенные увещевания; и все они ответили, выставив поспешность Примуса и Варуса в невыгодном свете и сказав то, что, вероятно, понравилось бы Муциану. Отправив эти письма Веспасиану, Муциан сумел предотвратить столь высокую оценку планов и действий Антония, на которую последний надеялся. [53] Aegre id pati Antonius et culpam in Mucianum conferre, cuius criminationibus eviluissent pericula sua; nec sermonibus temperabat, immodicus lingua et obsequii insolens. Litteras ad Vespasianum composuit iactantius quam ad principem, nec sine occulta in Mucianum насекомое: se Pannonicas legiones in Arma egisse; suis стимулы excitos Moesiae duces, sua Constantia Perruptas Alpis, occupatam Italiam, intersepta Germanorum Raetorumque auxilia. quod discordis dispersasque Vitellii legiones equestri procella, mox peditum vi per diem noctemque fudisset, id pulcherrimum et sui operis. casum Cremonae bello imputandum: maiore Damno, plurium urbium excidiis veteres civium discordias rei publicae stetisse. non se nuntiis neque epistulis, sed manu et Armis Imperatori Suo Militare; neque officere gloriae eorum qui Daciam interim comosuerint: illis Moesiaepacem, sibi salutem securitatemque Italiae cordi fuisse; suis exhortationibus Gallias Hispaniasque, validissimam terrarum partem, ad Vespasianum conversas. sed cecidisse inritum Labores Si Praemia Periculorum Soli Adsequantur qui Periculis Non Adfuerint. nec fefellere ea Mucianum; inde Graves Simultates, quas Antonius simplicius, Mucianus callide eoque implacabilius nutriebat. 53 Антоний был возмущен и возложил вину на Муциана, чьи низменные инсинуации, как он утверждал, сделали опасности, которым он подвергся, ничтожными; он не выбирал слов, будучи неумеренным в речи и не привыкшим проявлять уважение к другим. Он составил письмо Веспасиану в слишком хвастливом тоне, чтобы использовать его перед императором; и он не преминул тайно напасть на Муциана: «Это я вооружил паннонские легионы. Это я воодушевил военачальников в Мёзии и подтолкнул их вперед. Именно мои смелые действия прорвали Альпы, захватили Италию и перекрыли дорогу для любой помощи Вителлию из Германии и Реции». Что касается катастрофы, постигшей разрозненные и рассредоточенные легионы Вителлия вихрем конницы, и разгрома этих войск огромной пехотой, преследовавшей их день и ночь, Антоний утверждал, что это были славные подвиги, за которые он заслуживает всяческой похвалы. Судьбу Кремоны он приписал военным обстоятельствам и указал, что гражданские беспорядки в прежние времена причинили еще большие потери и разрушили больше городов. Он заявил, что сражается за своего императора не донесениями и письмами, а делами и оружием; он не пытался принизить славу тех, кто тем временем успокоил Дакию; их желанием было даровать мир Мёзии, его – обеспечить безопасность и защиту Италии. Именно благодаря его призывам галлы и Испания, сильнейшая часть мира, обратились на сторону Веспасиана. «Но, — добавил он, — мои усилия окажутся тщетными, если награду за пережитые опасности получат только те, кто не подвергался этим опасностям». Муциан прекрасно это понимал, и результатом стала ожесточенная вражда, которую Антоний разжигал более открыто, а Муциан — хитро и, следовательно, более непримиримо. [54] At Vitellius fractis apud Cremonam rebus nuntios cladis occultans stulta dissimulatione remedia potius Malorum quam Mala Differentebat. quippe contitenti Advisorique supererant spes viresque: cum e contrario laeta omnia Fingeret, falsis ingravescebat. мирум апуд ipsum de bello Silentium; Запретите проповеди для граждан, eoque plures ac, si liceret, vere narraturi, quia vetabantur, atrociora vulgaverant. nec duces hostium augendae famae deerant, captos Vitellii exploratorescircuductosque, ut robora victoris exercitus noscerent, remittendo; quos omnis Vitellius secreto percontatus interfici iussit. Notabili Constantia центурио Юлий Агрестис после многих проповедей, quibus Vitellium ad virtutem frustra accendebat, perpulit ut ad viris hostium spectandas quaeque apud Cremonam acta forent ipse mitteretur. nec exploree occulta Fallere Antonium temptavit, sed mandata Emperoris suumque animum professus, ut cuncta viseret postulat. Missi qui locum proelii, Cremonae Vestigia, captas legiones ostenderent. Agrestis ad Vitellium remeavit abnuentique vera esse quae adferret, atque ultro corruptum аргументы 'quando quidem' inquit 'magno documento opus est, nec alius iam tibi aut vitae aut mortis meae usus, dabo cui credas'. Atque Ita Diressus voluntaria morte dicta Firmavit. quidam iussu Vitellii interfectum, de fide Constantiaque eadem tradidere. 54 Однако Вителлий, после поражения при Кремоне, скрыл известие о катастрофе и, по глупости лицемерия, откладывал не сами бедствия, а их исправление. Ибо если бы он только признал правду и обратился за советом, у него еще оставалась бы надежда и силы; но, наоборот, притворяясь, что все хорошо, он лишь усугубил свое положение ложью. В его присутствии царило странное молчание по поводу войны; обсуждения в городе были запрещены, в результате чего разговоров стало больше. Если бы им позволили говорить, они бы говорили только правду; но поскольку им было запрещено, они распространяли все более ужасные слухи. Генералы Флавиев не преминули усилить слухи, сопровождая по своему лагерю захваченных ими шпионов Вителлия, демонстрируя им силу победоносной армии, а затем отправляя их обратно в Рим. Всех этих шпионов Вителлий допросил тайно и немедленно казнил. Юлий Агрестис, центурион, проявил необычайную храбрость. После многочисленных бесед, в которых он тщетно пытался побудить Вителлия к смелым действиям, он убедил императора послать его лично осмотреть вражеские войска и понаблюдать за событиями в Кремоне. Он не пытался обмануть Антония тайным расследованием, а откровенно изложил приказы императора и свои собственные намерения, потребовав показать ему всё. Были отправлены люди, чтобы показать ему поле боя, руины Кремоны и пленные легионы. Агрестис вернулся к Вителлию; и когда император отрицал правдивость его сообщения и даже зашёл так далеко, что обвинил его в подкупе, он сказал: «Поскольку я должен дать вам убедительное доказательство своих слов, и вы не получите никакой другой выгоды от моей жизни или смерти, я дам вам доказательства, которые заставят вас поверить». С этими словами он покинул императора и сдержал своё слово, покончив жизнь самоубийством. Некоторые источники утверждают, что он был казнен по приказу Вителлия, но все сходятся во мнении о его верности и храбрости. [55] Vitellius ut e somno excitus Iulium Priscum et Alfenum Varum cum quattuordecim praetoriis cohortibus et omnibus equitum alis obsidere Appenninum iubet; секута и классический легион. tot milia Armatorum, lecta equis virisque, si dux alius foret, inferendo quoque bello satis pollebant. ceterae когорты ad tuendam urbem L. Vitellio fratri datae: ipse nihil e solito luxu remittens et diffidentia propus festinare comitia, quibus consules in multos annos destinabat; foedera sociis, Latium externis dilargiri; его tributa dimittere, alios immunitatibus iuvare; Denique nulla in Posterum Cura Lacerare Imperium. sed vulgus ad magnitudinem beneficiorum hiabat, stultissimus quisque pecuniis mercabatur, apud sapientis cassa habebantur quae neque dari neque accipi salva re publica poterant. Tandem flagitante exercitu, qui Mvaniam insederat, magno senatorum agmine, quorum multos амбиции, pluris formidine trahebat, in castra venit, incertus animi et infidis consiliis obnoxius. 55 Вителлий был подобен человеку, пробудившемуся от глубокого сна. Он приказал Юлию Приску и Альфену Авару блокировать Апеннинские перевалы четырнадцатью преторианскими когортами и всей конницей. Позже к ним присоединился легион морских пехотинцев. Эти тысячи вооруженных сил, состоявших также из отборных солдат и лошадей, были способны перейти в наступление, если бы у них был другой командир. Остальные когорты Вителлий передал своему брату Луцию для защиты Рима, а сам, нисколько не изменив своей обычной жизни, полной удовольствий, и подстрекаемый неуверенностью в будущем, провел комитии раньше обычного срока и назначил консулов на долгие годы вперед. Он заключил особые договоры с союзниками и щедро одарил иностранцев латинскими правами; он снизил дань для некоторых провинциалов, освободил других от всех обязательств — короче говоря, не заботясь о будущем, он подорвал империю. Но толпа с восторгом принимала щедрые привилегии, которые он оказывал; самые глупые граждане покупали их, в то время как мудрые считали их никчемными, не подлежащими ни предоставлению, ни принятию, если государство должно было устоять. Наконец Вителлий прислушался к требованиям своей армии, остановившейся в Мевании, и покинул Рим в сопровождении длинной вереницы сенаторов, многие из которых были привлечены к нему желанием заручиться его благосклонностью, но большинство – страхом. Так он прибыл в лагерь без четкой цели, легко поддавшись коварным советам. [56] Contionanti — prodigiosum dictu — tantum foedarum volucrum supervolitavit ut nube atra diem obtenderent. accessit dirum omen, profugus altaribus taurus disiectoжертвенный аппарат, longe, nec utferirihostias mos est, confossus. sed praecipuum ipse Vitellius ostentum Erat, ignarus militiae, improvidus consilii, quis ordo agminis, quae cura explorandi, quantus urgendo trahendove bello modus, alios rogitans et ad omnis nuntios vultu quoque et incessu trepidus, dein temulentus. postremo taedio castrorum et Audita Defione Misenensis classis Romam revertit, недавний толчок quodque vulnus pavens, summi Discriminis incuriosus. нам cum transgredi Appenninum integro exercitus sui robore et fessos hieme atque inopia hostis adgredi in aperto foret, dum dispergit viris, acerrimum militem et usque in extrema obstinatum trucidandum capiendumque tradidit, peritissimis centurionum dissentientibus et, si consulerentur, vera dicturis. arcuere eos intimi amicorum Vitellii, ita formatis principis auribus ut aspera quae utilia, nec quidquam nisi iucundum et laesurum acciperet. 56 Пока Вителлий обращался к войскам, произошло невероятное чудо — над ним пролетела такая стая птиц, предвещавших несчастье, что они заслонили небо чёрной тучей. Ещё одно зловещее предзнаменование дал бык, который сорвал приготовления к жертвоприношению, сбежал с алтаря и был затем отправлен на некоторое расстояние необычным образом. Но самым выдающимся предзнаменованием был сам Вителлий; неопытный в войне, не обладающий дальновидностью, незнакомый с правильным порядком марша, использованием разведчиков, пределами, в которых полководец должен спешить в поход или затягивать его, он постоянно расспрашивал других; при прибытии каждого гонца его лицо и походка выдавали его тревогу; а затем он сильно напивался. Наконец, устав от лагеря и узнав о дезертирстве флота в Мизенуме, он вернулся в Рим, как всегда охваченный паникой от последнего удара и не думая о главном исходе. Когда у него появилась возможность пересечь Апеннины, пока силы его войск не ослабли, и атаковать врагов, всё ещё истощённых зимней спячкой и нехваткой припасов, он, рассеяв свои силы, предал смерти и плену своих лучших солдат, которые были верны ему до последнего, хотя его самые опытные центурионы не одобряли этого и, если бы с ними посоветовались, сказали бы ему правду. Но самые близкие друзья Вителлия держали их подальше от него и так склонили императора на свою сторону, что полезные советы казались ему суровыми, и он не хотел слушать ничего, кроме того, что льстило и могло оказаться губительным. [57] Sed classem Misenensem (tantum Civilibus Discordiis etiam Singulorum Audacia valet) Клавдий Фавентинус центурио per ignominiam a Galba dimissus ad отступничеством traxit, fictis Vespasiani epistulis pretium proditionis ostentans. praeerat classi Claudius Apollinaris, neque fidei consstans neque strenuus in perfidia; et Apinius Tiro praetura functus act tum forte Minturnis agens ducem se дефекторибус обтулит. a quibus municipiacoloniaeque impulsae, praecipuo Puteolanorum в студии Vespasianum, contra Capua Vitellio fida, муниципальный эмуляционный беллис цивилибас, смешанный. Vitellius Claudium Iulianum (is nuper classem Misenensem molli imperio rexerat) permulcendis militum animis delegit; данные в auxilium Urbana Cohors et Gladiatores, quibus Iulianus praeerat. ut conlata utrimque castra, haud magna cunctatione Iuliano in partis Vespasiani transgresso, Tarracinam occupavere, moenibus situque magis quam ipsorum ingenio tutam. 57. Действия флота при Мизенуме являются иллюстрацией того, какое значение может иметь смелый поступок одного человека во время гражданских беспорядков. Именно Клавдий Фавентин, центурион, бесчестно уволенный Гальбой, спровоцировал восстание флота, подделав письма Веспасиана, в которых тот обещал морякам награду за измену. Флотом командовал Клавдий Аполлинарий, который не отличался ни твердостью в преданности, ни решительностью в предательстве; а Апиний Тирон, бывший претор, оказавшийся в то время в Минтурнах, предложил возглавить повстанцев. Это подтолкнуло к действиям города и колонии. Жители Путеоли стали ярыми сторонниками Веспасиана; Капуя же, напротив, оставалась верна Вителлию; таким образом, соперничество между общинами стало частью гражданской войны. Вителлий выбрал Клавдия Юлиана для примирения войск, поскольку, когда Юлиан незадолго до этого командовал флотом в Мизенуме, он использовал свою власть довольно мягко. Император предоставил ему для поддержки его усилий одну из городских когорт и гладиаторов, которыми тогда командовал Юлиан. Когда две армии расположились лагерем друг напротив друга, Юлиан, недолго колеблясь, присоединился к отряду Веспасиана; затем объединенные силы заняли Таррацину, город, который был лучше защищен своими стенами и расположением, чем какими-либо способностями со стороны солдат. [58] Quae ubi Vitellio cognita, parte copyarum Narniae cum praefectis praetorii relicta L. Vitellium fratrem cum sex cohortibus et quingentis equitibus ingruenti per Campaniam bello opposuit. ipse aeger animi studiis militum et clamoribus populi Arma poscentis refovebatur, dum vulgus ignavum et nihil ultra verba ausurum falsa specie exercitum et legiones appellat. hortantibus libertis (nam amicorum eius quanto quis clarior, minus fidus) vocari tribus iubet, dantis nomina sacramento adigit. избыток множества курамов в консульствах; servorum numerum et pondus argenti senatoribus indicit. Equites Romani obtulere Operam Pecuniasque, etiam libertinis idem munus ultro flagitantibus. ea Simulation Officii a Metu Profecta Verterat in Favorem; ac plerique haud proinde Vitellium quam casum locumque principatus miserabantur. nec deerat ipse vultu voce lacrimis misericordiam elicere, largus promissis, et quae natura trepidantium est, immodicus. quin et Caesarem se dici voluit, aspernatus antea, sed tunc superstitione nominis, et quia in metu consilia prudentium et vulgi слухи iuxta audiuntur. ceterum ut omnia inconsulti impetus coepta initiis valida spatio languescunt, dilabi paulatim senatores equitesque, primo cunctanter et ubi ipse non aderat, mox contemptim et sine Discrimine Donec Vitellius pudore inriti conatus quae non dabantur remisit. 58 Услышав это, Вителлий оставил часть своих войск в Нарнии с префектами преторианской гвардии; своего брата Луция Вителлия он послал с шестью когортами и пятьюстами всадниками, чтобы противостоять угрожающему восстанию в Кампании. Сам он был огорчен, но энтузиазм солдат и крики народа, требующего оружия, придали ему сил, когда он обратился к трусливой толпе, чья храбрость не выходила за рамки слов, под нереальными и претенциозными названиями армии и легионов. По совету своих вольноотпущенников (ибо чем более знатными были его друзья, тем меньше он им доверял), он приказал народу собраться племенами и принял присягу у членов племени при их зачислении. Поскольку численность была слишком велика, он разделил между консулами отбор новобранцев. На сенаторов он наложил требование о пожертвовании рабами и деньгами. Рыцари предложили помощь и деньги, а вольноотпущенники потребовали предоставить им ту же привилегию. Эта показная преданность, которая на самом деле была вызвана страхом, привела к энтузиазму по отношению к императору; однако большинство людей сочувствовали не столько Вителлию, сколько несчастному положению, в которое попал принципат. Он также не упускал случая лично взывать к их состраданию взглядом, голосом и слезами; он был щедр и даже расточителен в своих обещаниях, подобно трусливому человеку. Более того, он даже зашел так далеко, что хотел, чтобы его называли Цезарем, титулом, который он отвергал ранее, но теперь принял из-за суеверного отношения к этому имени, а также потому, что во времена страха советы мудрых и слова толпы одинаково слышны. Однако, поскольку все движения, возникающие из необдуманных импульсов, сначала сильны, но со временем ослабевают, сенаторы и всадники постепенно начали отступать, сначала с нерешительностью и когда Вителлия не было рядом, позже с открытым презрением и безразличием, пока, стыдясь неудачи своих попыток, не освободил их от услуг, которые они не хотели оказывать. [59] Vterrorem Italiae обладают Mevania ac velut renatum ex integro bellum intulerat, ita haud dubium erga Flavianas partis studium tam pavidus Vitellii discessus addidit. erectus Samnis Paelignusque и Marsi aemulatione quod Campania praevenisset, но in novo obsequio, ad cuncta belli munia acres erant. sed foeda hieme per Transitum Appennini конфликтующий exercitus, et vix quieto agmine nives eluctantibus patuit Quantum Discriminis adeundum Foret, ni Vitellium Retro Fortuna Vertisset, Que Flavianis Ducibus Non Minus Saepe Quam Ratio adfuit. obvium illic Petilium Cerialem habuere, agresticultu et notitia locorum custodias Vitellii elapsum. propinqua adfinitas Ceriali cum Vespasiano, nec ipse inglorius militiae, eoque inter duces adumptus est. Flavio quoque Sabino ac Domitiano patuisse efugium multi tradidere; et Missi Ab Antonio Nuntii Per varias Falldi Artis Penetrabant, locum ac praesidium monstrantes. Sabinus inhabilim Labori et audaciae valetudinem causabatur: Domitiano aderat animus, sed custodes a Vitellio additi, quamquam sesocias fugae promitrent, tamquam insidiantes timebantur. Atque ipse Vitellius уважает suarum necessitudinum nihil в Domitianum atrox parabat. 59 Хотя оккупация Мевании напугала Италию и, казалось, положила начало новой войне, верно и то, что робкое отступление Вителлия усилило благоприятное отношение к Флавиям. Самниты, палегнии и марсиане завидовали им, потому что Кампания опередила их, и с энтузиазмом, свойственным каждому новому призванию, с готовностью брались за все необходимые для войны услуги. Тем не менее, армия была сильно истощена сильной зимней бурей при переходе через Апеннины, и когда войска, хотя и не были потревожены врагом, с трудом пробирались сквозь снег, военачальники поняли, какому риску они бы подверглись, если бы не удача, которая часто служила Флавиям так же, как и мудрость, не заставила Вителлия вернуться. В горах они встретили Петилия Цериала, который избежал пикетов Вителлия, переодевшись крестьянином и используя свои знания местности. Цериал был тесно связан с Веспасианом и, будучи сам не без репутации в войне, был назначен одним из военачальников. Многие сообщали, что у Флавия Сабина и Домициана также была возможность бежать. Эмиссары Антония, используя различные хитрости, добрались до них и показали место, куда можно было бежать, и обеспечили им защиту. Сабин сослался на то, что его здоровье не позволяло ему выдержать усталость или совершить смелый поступок; Домициан же обладал мужеством, но, несмотря на то, что стража, которую Вителлий поставил над ним, обещала присоединиться к нему в бегстве, он опасался, что они замышляют предательство. И все же сам Вителлий, из уважения к своим родственникам, не питал никаких злых намерений против Домициана. [60] Duces partium ut Carsulas venere, paucos ad requiem dies sumunt, donec aquilae Signaque legionum adsequerentur. et locus ipse castrorum Placebat, поздние проспектанты, tuto copyiarum adgestu, florentissimis pone tergum municipiis; Simul conloquia cum Vitellianis decem milium spatio distanceibus et proditio sperabatur. aegre id Pati Miles et victoriam Malle Quam Pacem; ne suas quidem legiones opperiebantur, ut praedae quam periculorum socias. vocatos ad contionem Antonius docuit esse adhuc Vitellio viris, ambiguas, si leiberarent, acris, si desperassent. Initia Bellorum Civilium Fortunae Разрешение: victoriam consiliis etratione perfici. iam Misenensem classem et pulcherrimam Campaniae oram descivisse, nec plus e toto terrarum orbe reliquum Vitellio quam quod inter Tarracinam Narniamque iaceat. satis gloriae proelio Cremonensi partum et exitio Cremonae nimium invidiae: ne concupiscerent Romam capere potius quam servare. maiora illis praemia et multo max decus, si incolumitatem senatui populoque Romano sine sanguine quaesissent. его поступок talibus mitigati animi. 60 Прибыв в Карсулы, вожди Флавиев отдохнули несколько дней, ожидая появления орлов и знамен легионов. Они также благосклонно отнеслись к фактическому расположению своего лагеря, который имел широкий обзор и обеспечивал снабжение продовольствием благодаря процветающим городам позади; и в то же время, поскольку войска Вителлия находились всего в десяти милях, они надеялись провести с ними переговоры и переманить их на свою сторону. Солдаты возражали против такой политики и предпочитали победу миру; они были против ожидания даже своих собственных легионов, которые разделили бы добычу, а также подверглись бы опасности. Антоний собрал свои войска и указал, что у Вителлия все еще есть армия, чья преданность ему была бы сомнительной, если бы солдатам дали возможность подумать, но которая была бы опасна, если бы ее довели до отчаяния. «Начало гражданской войны, — сказал он, — неизбежно зависит от судьбы; но победа всегда достигается стратегией и мудрыми советами. Флот при Мизенуме и прекрасная Кампания уже покинули Вителлия, и теперь у него не осталось ничего из всего мира, кроме земли, лежащей между Таррациной и Нарнией. Мы обрели немало славы в битве при Кремоне, но разрушением Кремоны нажили себе гораздо большую непопулярность, чем могли бы пожелать. Поэтому нам следует стремиться не столько к захвату Рима, сколько к его спасению. Вы получите большую награду и наибольшую славу, если будете стремиться обеспечить без кровопролития безопасность сената и римского народа». Эти и другие подобные аргументы успокоили нетерпение солдат. [61] Nec multo post legiones venere. eterrore famaque aucti exercitus Vitellianae cohortes nutabant, nullo in bellum adhortante, multis adtransitionem, qui suas centurias turmasque tradere, donum victori et sibi in postum gratiam, certabant. per eos cognitum est Interamnam proximis Campis Praesidio Quadringentorum equitum teneri. Missus extemplo Varus cum expedita manu paucos repugnantium interfecit; plures abiectis armis veniam petivere. quidam in castra refugi cuncta formidine imlebant, augendo слухибус виртутем копиаск хостиум, quo amissi praesidii dedecus lenirent. nec ulla apud Vitellianos flagitii poena, et praemiis deforum versa fides ac reliquum perfidiae certamen. crebra transfugia tribunorum centurionumque; nam gregarius миль induruerat pro Vitellio, donec Priscus et Alfenus Desertis Castris ad Vitellium regressi pudore proditionis cunctos exolverent. 61 Вскоре легионы прибыли в Карсулы. Ужасающая весть о том, что армия Флавиев получила подкрепление, заставила когорты Вителлия поколебаться: ни один офицер не призвал их к бою, но многие дезертировали, соперничая друг с другом в передаче своих сотен и эскадронов в качестве подарка победителям и в качестве гарантии собственной награды в будущем. От них Флавии узнали, что Интерамна на соседней равнине защищена четырьмястами всадниками. Вар был немедленно отправлен с отрядом в легкой боевой готовности. Он убил нескольких гарнизонов, когда те оказали сопротивление; большинство сложили оружие и молили о помиловании. Некоторые, бежавшие в главный лагерь, вызвали там полное смятение, преувеличивая храбрость и численность своих врагов, что они рассказывали, чтобы смягчить свой позор за то, что не смогли удержать свой пост. У Вителлиев не было наказания за трусость; Те, кто перешёл на сторону Флавиев, получили награду за своё предательство; единственное оставшееся соперничество заключалось в вероломстве. Среди трибунов и центурионов дезертирство было частым явлением; ведь простые солдаты до сих пор оставались непоколебимо верны Вителлию; Приск и Альфен, покинув лагерь и вернувшись к Вителлию, освободили их всех от всякого позора предательства. [62] Isdem diebus Fabius Valens Vrbini in custodia interficitur. caput eius Vitellianis cohortibus ostentatum ne quam ultra spem foverent; nam pervasisse in Germanias Valentem et veteres illic novosque exercitus ciere credebant: Visa Caede in Desperationem Versi. et Flavianus exercitus immane Quantum animo Exitium Valentis ut Finem Belli Accepit. natus erat Valens Anagniae equestri familia. procax moribus neque абсурдный изобретатель, famam Urbanitatis для lasciviam petere. ludicro Iuvenalium sub Nerone velut ex necessitate, mox sponte mimos actitavit, scite magis quam зонд. legatus legionis et fovit Verginium et infamavit; Fonteium Capitonem cordum, seu quia corrumpere nequiverat, interfecit: Galbae proditor, Vitellio fidus et aliorum perfidia inlustratus. 62 В эти же дни Фабий Валент был убит в Урбинуме, где находился под охраной. Его голову показали когортам Вителлия, чтобы лишить их всякой надежды, поскольку до этого они полагали, что Валент добрался до германских провинций, где приводил в движение старые войска и набирал новые. Вид его головы поверг их в отчаяние; и было удивительно, насколько сильно казнь Валента воодушевила войска Флавиев, которые восприняли это как конец войны. Валент родился в Ананье в семье всадников. Он был человеком распущенных нравов, но не без природных способностей, за исключением того, что стремился к славе остроумия посредством шутовства. На Празднике Юности при Нероне он выступал в пантомиме, сначала, по-видимому, по принуждению, но позже по собственной воле, ведя себя скорее умно, чем прилично. Будучи легатом легиона, он ухаживал за Вергинием, а затем оклеветал его. Он казнил Фонтея Капитона после того, как развратил его — или, возможно, потому, что не смог его развратить. Будучи предателем Гальбы, он оставался верен Вителлию и снискал славу за счет вероломства других. [63] Abrupta undique spe Vitellianus Miles Transiturus in Partis, id quoque Non sine Decore, sed Sub Signis Vexillisque in Subiectos Narniae Campos Downere. Flavianus exercitus, ut ad proelium Intintus Armatusque, densis circa viam ordinibus adstiterat. Accepti в среде Вителлиани и др. Primus Antonius clementer adloquitur: pars Narniae, pars Interamnae subsistere iussi. relictae simul e victricibus legiones, neque quiescentibus Graves et adversus contumaciam validae. не упускайте из виду per eos dies Primus ac Varus crebris nuntiis salutem et pecuniam et secreta Campaniae Offerre Vitellio, si positis Armis Seque Ac Liberos Suos Vespasiano Permisisset. in eundem modum et Mucianus composuit epistulas; quibus plerumque fidere Vitellius ac de numero servorum, избранное слово loqui. tanta torpedo invaserat animum ut, si principem eum fuisse ceteri non meminissent, ipse oblivisceretur. 63 Теперь, когда всякая надежда была разрушена, войска Вителлия были готовы перейти на сторону Веспасиана; но они хотели сделать это с честью, и некоторые из них спустились на равнину под Нарнией со своими знаменами и штандартами. Флавианские войска, все экипированные и готовые к битве, были выстроены плотным строем вдоль обочин дороги. Вителлианцам было позволено продвинуться между линиями Флавиев; затем Антоний окружил их своими войсками и обратился к ним с добрыми словами. Половине из них было приказано остаться в Нарнии, другой половине — в Интерамне. В то же время часть победоносных легионов была оставлена позади, не для того, чтобы подавлять вителлианцев, если они будут молчать, а в достаточном количестве, чтобы подавить любое восстание. В это время Антоний и Вар неустанно посылали Вителлию сообщения, предлагая ему безопасность, деньги и убежище в Кампании при условии, что он сложит оружие и отдаст себя и своих детей Веспасиану. Муциан также писал ему об этом же; и Вителлий часто склонялся к доверию этим предложениям и говорил о количестве рабов, которых он должен взять с собой, и о месте, которое он должен выбрать для своего убежища. Его дух был настолько вялым, что, если бы другие не помнили, что он был императором, он сам бы об этом забыл. [64] At primores civitatis Flavium Sabinum praefectum urbis secretis sermonibus incitabant, victoriae famaeque partem capesseret: esse illi proprium militem cohortium Urbanarum, nec defuturas vigilum cohortis, servitia ipsorum, fortunam partium, et omnia prona victoribus: ne Antonio Varoque de Глория Конседерет. paucas Vitellio cohortis et maestis undique nuntiis trepidas; populi mobilem animum et, si ducem se praebuisset, easdem illas adulationes pro Vespasiano fore; ipsum Vitellium ne prosperis quidem parem, adeo ruentibus debilitatum. gratiam patrati belli penes eum qui urbem occupasset: id Sabino convenire ut imperium fratri reservaret, id Vespasiano ut ceteri post Sabinum haberentur. 64 С другой стороны, видные граждане начали тайно убеждать Флавия Сабина, префекта города, претендовать на свою долю победы и славы. «У вас есть, — говорили они, — ваши собственные военные силы в виде городских когорт, и когорты полиции также не подведут вас, как и наши рабы; вам на руку благосклонность Флавиевской партии и готовность, с которой все становится легко для победившей стороны. Не уступайте в славе Антонию и Вару. У Вителлия всего несколько когорт, и они в панике из-за мрачных вестей со всех сторон. Народ непостоянен, и если вы предложите себя в качестве их лидера, они окажут Веспасиану ту же лесть, что и Вителлию, в то время как сам Вителлий, не в силах вынести даже успеха, еще больше ослабевает от катастрофы. Благодарность за окончание войны будет принадлежать тому, кто захватит город. Вам предстоит охранять имперскую власть для своего брата, а Веспасиан должен поставить вас выше всех остальных». [65] Haudquaquam erecto animo eas voces Accipiebat, инвалидус сенекта; sed erant qui occultis подозрительный incesserent, tamquam invidia et aemulatione fortunam fratris moraretur. имя Флавия Сабина aetate Prior privatis utriusque rebus auctoritate pecuniaque Vespasianum anteibat, et credebatur adfectam eius fidem parce iuvisse domo agrisque pignori Acceptis; unde, quamquam manente in speciem concordia, offensarum operta metuebantur. лучшая интерпретация, mitem virum abhorrere a sanguine et caedibus, eoque crebris cum vitellio sermonibus de pace ponendisque per condicionemarmis agitare. saepe domi congressi, postremo в aede apollinis, ut fama fuit, pepigere. verba vocesque duos testis habebant, Cluvium Rufum et Silium Italicum: vultus procul visentibus notabantur, Vitellii proiectus et degener, Sabinus non ignoreans et miseranti propior. 65 Однако Сабин не слушал подобных призывов с энтузиазмом, поскольку его ослабевала старость. Более того, некоторые нападали на него, тайно намекая, что, движимый недоброжелательностью и завистью, он склонен затягивать успех своего брата. Сабин был старшим, и пока они оба были частными гражданами, он превосходил Веспасиана по влиянию и состоянию; кроме того, ходили слухи, что однажды, когда репутация Веспасиана пошатнулась, Сабин оказал ему некоторую скудную помощь и взял в залог свой городской дом и фермы. Таким образом, несмотря на кажущуюся дружелюбность между ними, существовал страх перед тайными недоразумениями. Более мягкое объяснение его нерешительности заключается в том, что он был кротким человеком, избегавшим крови и резни, и по этой причине он много раз обсуждал с Вителлием вопрос о мире и о сложении оружия на определенных условиях. Они часто проводили частные беседы; наконец, как гласит история, они пришли к соглашению в храме Аполлона. Только двое мужчин, Клувий Руф и Силий Италик, были непосредственными свидетелями их слов и заявлений; но те, кто находился на расстоянии, обратили внимание на их лица и заметили, что Вителлий выглядел подавленным и униженным, в то время как у Сабина был взгляд, скорее выражающий жалость, чем торжество. [66] Quod si tam facile suorum mentis flexisset Vitellius, quam ipse cesserat, incruentam urbem Vespasiani exercitus intrasset. ceterum ut quisque Vitellio fidus, itapacem et condiciones abnuebant, различение ac dedecus ostentantes et fidem in libidine victoris. nec tantam Vespasiano superbiam ut privatum Vitellium pateretur, ne victos quidem laturos: ita periculum ex miericordia. ipsum sane senem et prosperis adversisque satiatum, sed quod nomen, quem statum filio eius Germanico fore? nunc pecuniam et familiam et beatos Campaniae sinus promitti: set ubi imperium Vespasianus invaserit, non ipsi, non amicis eius, non denique exercitibus securitatem nisi вымершие aemulo redituram. Fabium illis Valentem, captivum et casibus dubiis reservatum, praegravem fuisse, nedum Primus ac Fuscus и образец partium Mucianus ullam в Vitellium nisi occidendi licentiam habeant. нон Цезарь Помпей, нон аб Августо Антониум инколумис реликтос, ниси форте Веспасианус альтиорес спиритус герат, Вителлии клиентс, включая Вителлиус коллеги Клаудио Форет. quin, ut censuram patris, ut tris consulatus, ut tot egregiae domus Honores deceret, отчаянное сальтем в audaciam Accingeretur. perstare militem, superesse studia populi; denique nihil atrocius eventurum quam in quod sponte ruant. moriendum victis, moriendum deditis: id solum Referre, novissimum Spiritum per ludibrium et contumelias effundant an per virtutem. 66. Если бы Вителлий смог убедить своих сторонников отступить так же легко, как он сам это сделал, армия Веспасиана вошла бы в город без кровопролития. Но так уж получилось, что его самые верные сторонники отвергли мир и соглашение со своими противниками, указывая на то, что в такой политике таится опасность и позор, и что гарантией им служит лишь прихоть победителя. «У Веспасиана недостаточно уверенности в себе, — говорили они, — чтобы терпеть Вителлия как частное лицо, и даже проигравшая сторона этого не допустит: их жалость станет источником опасности. Правда, ты сам старик, которому надоели успех и невзгоды; но какое имя и положение достанется твоему сыну Германику? Сейчас тебе обещают деньги, рабов и прекрасные уединения в Кампании. Но когда Веспасиан захватит императорскую власть, ни он, ни его друзья, ни даже его армия не почувствуют себя в безопасности, пока его соперник не будет уничтожен. Фабий Валент, хотя и находится в плену, заложник на случай возможного кризиса, оказался слишком тяжелым бременем для своих пленителей. Будут ли у Примуса и Фуска или у ведущего представителя их партии, Муциана, какие-либо свободы действий в отношении тебя, кроме свободы убивать? Цезарь не оставил Помпея или Августа Антония невредимыми. Какая теперь у тебя надежда, если только Веспасиан случайно не...» Более возвышенная душа — этот Веспасиан, который когда-то был клиентом Вителлия, когда тот был коллегой Клавдия. Нет. Вы должны доказать, что достойны цензуры вашего отца, трех консульств и всех почестей, принадлежащих вашему знаменитому роду. По крайней мере, в отчаянии вы должны подготовиться к смелым действиям. Солдаты верны, народ с энтузиазмом поддерживает вас. Наконец, ничего хуже того, к чему мы бросаемся по собственной воле, не может случиться. Мы должны умереть, если нас победят; умрем так же, если сдадимся. Вопрос лишь в том, испустим ли мы последний вздох среди насмешек и оскорблений или в доблестном поступке». [67] Surdae ad fortia consilia Vitellio aures: obruebatur animus miseratione curaque, ne pertinacibusarmis minus placabilem victorem relinqueret coniugi ac liberis. Erat illi et fessa aetate parens; Quae tamen paucis ante diebus opportuna morte excidium domus praevenit, nihil principatu filii adsecuta nisi luctum et bonam famam. XV календари Январских календарей аудита дезертиров легионис когортиумкэ, что нарнии дедерант, пуло амикту Палатио дегредитур, маэста вокруг семьи; Ferebatur lecticula parvulus filius velut in funebrem pompam: voces populi blandae et intempestivae, миль minaci Silentio. 67 Уши Вителлия были глухи ко всем более суровым советам. Его разум был охвачен жалостью и тревогой за жену и детей, поскольку он боялся, что, если он будет упорно бороться, победитель может стать менее милосердным к ним. У него была также мать, согнутая годами; но благодаря своевременной смерти она на несколько дней опередила разрушение своего дома, не получив от возвышения сына до принципата ничего, кроме печали и доброй репутации. 18 декабря, когда Вителлий услышал о дезертирстве легиона и когорт, сдавшихся в Нарнии, он облачился в траур и спустился из своего дворца, окруженный плачущими домочадцами; его маленького сына несли на носилках, словно в похоронной процессии. Голоса народа были льстивыми и несвоевременными; солдаты хранили зловещее молчание. [68] Nec quisquam adeo rerum humanarum immemor quem non commoveret illa facies, Romanum principem et Generis humani paulo ante dominum relicta fortunae suae sede per populum, per urbem exire de imperio. Нихил сказка видящая, нихил аудиерант. repentina vis dictatorem Caesarem oppresserat, occultae Gaium insidiae, nox et ignotum rus fugam Neronis absconderant, Piso et Galba tamquam in acie cecidere: in sua contione Vitellius, inter suos milites,spectantibus etiam feminis, pauca et praesenti maestitiae congruentia locutus — cedere se pacis et rei publicae causa, retinerent tantum memoriam sui fratremque et coniugem et innoxiam liberorum aetatem miserarentur — , simul filium protendens, modo Singulis modo universis commendans, postremo fletu praepediente adsistenti consuli (Caecilius Simplex Erat) exolutum a latere pugionem, велут ius necis vitaeque civium, reddebat. aspernante consule, relamantibus qui in contione adstiterant, но в aede Concordiae positurus insignia imperii domumque fratris petiturus discessit. maior hic clamor obsistentium penatibus privatis, in Palatium vocantium. interclusum aliud iter, idque solum quo в сакраме виам пергерет патебат: tum consilii inops in Palatium redit. 68 Не было никого настолько равнодушного к человеческим судьбам, чтобы не быть тронутым этим зрелищем. Перед нами был римский император, еще вчера владыка всего человечества, а теперь, оставив место своего высокого положения, он проходил сквозь народ и сердце города, чтобы отказаться от своей императорской власти. Люди никогда прежде не видели и не слышали ничего подобного. Внезапный акт насилия сокрушил диктатора Цезаря, тайный заговор императора Гая; ночь и темнота страны скрыли бегство Нерона; Пизон и Гальба пали, так сказать, на поле битвы. Но теперь Вителлий, созванный им самим, в окружении своих солдат, в присутствии даже женщин, кратко и в манере, подобающей его нынешнему печальному положению, сказал, что он удаляется ради мира и своей страны; он попросил народ просто помнить о нем и пожалеть его брата, его жену и его невинных детей. Говоря это, он держал на руках своего маленького сына, то предлагая его кому-то, то всему собранию; наконец, когда слезы захлестнули его голос, он, вынув кинжал из-за пояса, предложил его стоявшему рядом консулу, словно отказываясь от власти над жизнью и смертью граждан. Консула звали Цецилий Симплекс. Когда тот отказался, и собравшиеся люди закричали в знак протеста, Вителлий покинул их с намерением оставить императорские регалии в Храме Согласия, а затем отправиться в дом своего брата. Тогда народ, громче крича, воспротивился его походу в частный дом, но позвал его во дворец. Все остальные пути были для него перекрыты; единственной открытой дорогой была Священная дорога. Тогда в полном недоумении он вернулся во дворец. [69] Praevenerat слухи eiurari ab eo imperium, scripseratque Flavius Sabinus cohortium tribunis ut militem cohiberent. igitur tamquam omnis res publica в Vespasiani sinum cecidisset, primores senatus et plerique equestris ordinis omnisque миль городских и vigiles domum Flavii Sabini complevere. Illuc de studiis vulgi et minis Germanicarum когортиум адфертур. longius iam Progressus Erat Quam ut Regredi Posset; et suo quisque metu, ne disiectos eoque minus validos Vitelliani consectarentur, cunctantem in Arma Impellebant: sed quod in eius modi rebus Accidit, consilium ab omnibus datum est, periculum pauci sumpsere. около лакума Фундани нисходящий, который Сабинум комитабантур арматис произошел с быстрыми Вителлианорумом. хоть ibi proelium improviso tumultu, sed prosperum Vitellianis fuit. Sabinus re trepida, quod tutissimum e praesentibus, arcem Capitolii insedit mixto milite et quibusdam senatorum equitumque, quorum nomina tradere haud Promptum est, quoniam victore Vespasiano multi id Merita Partis Simulavere. subierunt obsidium etiam feminae, inter quas maxime insignis Verulana Gratilla, neque liberos neque propinquos sed bellum secuta. Vitellianus миль socordi custodia clausoscircdedit; eoque concubia nocte suos liberos Sabinus et Domitianum fratris filium in Capitolium Accivit, Misso Per Пренебрежение ad Flavianos Duces Nuntio qui Circlesideri ipsos et, Ni Subveniretur, Artas Res Nuntiaret. noctem adeo quietam egit ut digredi sine noxa potuerit: quippe миль Vitellii adversus Pericula Ferox, Laboribus et vigiliis parum Intentus Erat, et hibernus imber repente fusus oculos aurisque impediebat. 69. Уже распространился слух о его отречении, и Флавий Сабин написал трибунам когорт с просьбой сдержать войска. Поэтому, словно всё государство перешло в руки Веспасиана, ведущие сенаторы, большинство всадников и вся городская стража и дозорные собрались у дома Флавия Сабина. До них дошли сведения о настроении народа и угрозах германских когорт; но к этому времени Сабин уже отошёл слишком далеко, чтобы отступить; и все, опасаясь за себя, что войска Вителлия могут напасть на Флавиев, когда те будут рассеяны и, следовательно, ослаблены, призывали колеблющегося префекта к вооруженному наступлению. Но, как это обычно бывает в таких случаях, хотя все давали советы, мало кто подвергался опасности. Когда Сабин и его вооруженная свита спускались к водохранилищу Фундан, их встретили самые рьяные сторонники Вителлия. Конфликт имел незначительное значение, поскольку столкновение было неожиданным, но оно оказалось благоприятным для вителлианских войск. В своей неуверенности Сабин выбрал самый лёгкий путь в сложившихся обстоятельствах и занял цитадель на Капитолии разношерстным отрядом солдат, а также несколькими сенаторами и всадниками, имена которых трудно назвать, поскольку после победы Веспасиана многие утверждали, что оказали эту услугу его партии. Некоторые женщины даже участвовали в осаде; самой известной из них была Верулана Гратилла, которая не следовала за детьми или родственниками, а была привлечена очарованием войны. Пока вителлианцы осаждали Сабина и его спутников, они вели лишь небрежную стражу; поэтому глубокой ночью Сабин призвал в Капитолий своих сыновей и племянника Домициана. Ему также удалось отправить гонца через ослабленные пикеты противников к флавианским генералам, чтобы сообщить, что они осаждены и находятся в трудном положении, если не придёт помощь. На самом деле ночь была настолько тихой, что Сабин мог бы и сам спастись, не опасаясь опасности; ведь солдаты Вителлия, будучи готовыми к опасностям, мало заботились о тяжелой работе и несения караульной службы; кроме того, внезапный зимний ливень затруднял зрение и слух. [70] Luce prima Sabinus, antequam in vicem hostilia coeptarent, Cornelium Martialem e primipilaribus ad Vitellium misit cum mandatis et questu quod pacta turbarentur: Simulationem prorsus et Imaginem deponendi Imperial Fuisse ad decipiendos tot inlustris viros. cur enim e rostris fratris domum, imminentem foro et inritandis hominum oculis, quam Aventinum et penatis uxoris petisset? ita privato et omnem principatus speciem vitanti convenisse. contra Vitellium в Palatium, in ipsam imperii arcem regressum; Inde Armatum Agmen Emissum, stratam Invininium Caedibus Celeberrimam urbis Partem, ne Capitolio quidem abstineri. togatum nempe se et unum e senatoribus: dum inter Vespasianum ac Vitellium proeliis legionum, captivitatibus urbium, deditionibus cohortium iudicatur, iam Hispaniis Germaniisque et Britannia desciscentibus, fratrem Vespasiani mansisse in fide, donec ultro ad condiciones vocaretur. Pacem et concordiam victis utilia, victoribus tantum pulchra esse. si Conventionis paeniteat, non se, quem perfidia deceperit, Ferro Peteret, Non filium Vespasiani vix puberem — Quantum occisis uno sene et uno iuvene profici? — : iret obviam legionibus et de summa rerum illic certaret: cetera secundum eventum proelii cessura. trepidus ad haec Vitellius pauca purgandi sui causa responseit, culpam in militem conferens, cuius nimio ardori imparem esse скромиам suam; et monuit Martialem ut per secretam aedium partem occulte abiret, ne a militibus internuntius invisae pacis interficeretur: ipse neque iubendi neque vetandi potens non iam Emperor sed tantum belli causa Erat. 70 На рассвете, прежде чем могли начаться военные действия с обеих сторон, Сабин послал к Вителлию Корнелия Марциала, центуриона первого ранга, с приказом пожаловаться на то, что тот нарушил их соглашение. Вот его послание: «Вы лишь притворились и сделали вид, что отреклись от престола, чтобы обмануть всех этих знатных людей. Ибо почему вы пошли с трибуны в дом вашего брата, который выходит на Форум и привлекает внимание людей, вместо того, чтобы отправиться на Авентин и в дом вашей жены? Это был поступок, подобающий частному лицу, желающему избежать всей показной роскоши, связанной с принципатом. Напротив, вы вернулись во дворец, в самую цитадель имперской власти. Оттуда выбежала вооруженная банда; самая многолюдная часть города усеяна телами невинных людей; даже Капитолий не пощажен. Я, Сабин, конечно, всего лишь гражданское лицо и единственный сенатор. Пока вопрос между Веспасианом и Вителлием решался битвами между легионами, взятием городов и сдачей когорт, хотя Испания, Германия и Британия пали, я…» «Брат Веспасиана оставался верен тебе до тех пор, пока меня не пригласили на совещание. Мир и согласие выгодны побежденным; для победителей они лишь славны. Если ты сожалеешь о своем соглашении, не нападай на меня, которого обмануло твое предательство, или на сына Веспасиана, который еще совсем ребенок. Какая польза от убийства старика и юноши? Лучше иди и сразись с легионами на поле боя за превосходство. Все остальное придет само собой». Эти слова встревожили Вителлия, и он кратко извинился, возложив вину на своих солдат, чрезмерный пыл которых, по его словам, его собственная умеренность не могла выдержать. В то же время он посоветовал Марциалу уйти тайком через тайную часть дворца, чтобы солдаты не убили его как посредника в заключении мира, который они ненавидели. Что касается себя, он был бессилен отдавать приказы или запрещать; он больше не был императором, а лишь причиной войны. [71] Vixdum regresso в Capitolium Martiale furensmiles aderat, nullo duce, sibi quisque auctor. cito agmine forum et imminentia foro templa praetervecti erigunt aciem per adversum collem usque ad primas Capitolinae arcis fores. Erant antiquitus porticus in Latere Clivi dextrae subeuntibus, in quarum tectum egressi saxis tegulisque Vitellianos obruebant. neque illis manus nisi Gladiis Armatae, et arcessere tormenta aut Missilia tela longum videbatur: лица в выдающихся портиках iecere и sequebantur ignem ambustasque Capitolii fores penetrassent, ni Sabinus revulsas unique statuas, Decora maiorum, in ipso aditu vice muri obiecisset. tum diversos Capitolii aditus invadunt iuxta lucum asyli et qua Tarpeia rupes centum gradibus aditur. импровизация вне поля зрения; propior atque acrior per asylum inruebat. nec sisti poterant scandentes per coniuncta aedificia, quae ut in multa tempe in altum edita solum Capitolii aequabant. hic ambigitur, ignem tectis obpugnatores iniecerint, an obsessi, quae crebrior fama, dum nitentis ac Progressos depellunt. inde lapsus ignis in porticus adpositas aedibus; mox sustinentes fastigium aquilae vetere ligno traxerunt flammam alueruntque. sic Capitolium clausis foribus indefensum et indireptum conflagravit. 71 Марциал едва успел вернуться в Капитолий, как в ярости прибыли солдаты. У них не было лидера; каждый руководил своими действиями. Прорываясь через Форум и мимо возвышающихся над ним храмов, они колонной двинулись вверх по холму до первых ворот Капитолийской цитадели. Справа, если подниматься по склонам, виднелись старые колоннады; защитники вышли на их крыши и забросали нападавших камнями и черепицей. У последних не было оружия, кроме мечей, и они посчитали, что вызов артиллерии и метательных снарядов займет слишком много времени; поэтому они бросили факелы в выступающую колоннаду, а затем последовали по пути пламени; они фактически сожгли ворота Капитолия и прорвались бы через них силой, если бы Сабин не снес все статуи, памятники славе наших предков, и не нагромоздил их поперек входа в качестве баррикады. Затем нападавшие попытались подойти к Капитолию разными путями: один — через рощу приюта, другой — по ста ступеням, ведущим к Тарпейской скале. Оба нападения были неожиданными, но тот, что произошел у приюта, был ближе и опаснее. Более того, защитники не смогли остановить тех, кто взбирался через соседние дома, которые, построенные высоко в мирное время, достигали уровня Капитолия. Здесь возникает вопрос, кто именно — осаждающие или осажденные — поджигали крыши. Более распространенная традиция гласит, что это делали последние, пытаясь отбить нападение нападавших, которые поднимались или уже достигли вершины. Из домов огонь перекинулся на колоннады, примыкающие к храму; затем «орлы», поддерживавшие крышу, будучи из старого дерева, подхватили и подпитали пламя. Так Капитолий горел с закрытыми дверями; никто его не защищал, никто его не грабил. [72] Id facinus post conditam urbem luctuosissimum foedissimumque rei publicae populi Romani Accidit, nullo externo hoste, propitiis, si per mores nostros liceret, deis, sedem Iovis Optimi Maximi auspicato a maioribus pignus imperii conditam, quam non Porsenna dedita urbe neque Galli capta temerare potuissent, Furore Principum Excindi. arserat et ante Capitolium Civili Bello, sed Fradee Private: Nunc Palam Obsessum, Palam Incensum, quibus Armum Causis? quo tantae cladis pretio stetit? за отечество беллавимус? Воверат Тарквиний Приск Рекс Белло Сабино, ieceratque Fundamenta spe magis futurae magnitudinis quam quo modicae adhuc populi Romani res sufficerent. mox Сервий Туллий Socialum studio, dein Tarquinius Superbus capta Suessa Pometia hostium spoliis extruxere. sed gloria operis libertati reservata: pulsis regibus Horatius Pulvillus iterum consul dedicavit ea greatia quam immensae postea populi Romani opes ornarent potius quam augerent. isdem rursus Vestigiis situm est, postquam interiecto Quadringentorum quindecim annorum spatio L. Scipione C. Norbano consulibus flagraverat. курам победитель Сулла сусцепит, neque tamen dedicavit: hoc solum felicitati eius negatum. Lutatii Catuli nomen inter tanta Caesarum Opera usque ad Vitellium mansit. ea tunc aedes cremabatur. 72 Это было самое печальное и позорное преступление, которое когда-либо совершало Римское государство с момента своего основания. У Рима не было внешнего врага; боги были готовы проявить благосклонность, если бы наши характеры позволили; и все же дом Юпитера Оптимуса Максимуса, основанный нашими предками после должного благословения как залог империи, который ни Порсенна, когда город сдался ему, ни галлы, когда они захватили его, не могли нарушить — это было святилище, которое разрушила безумная ярость императоров! Капитолий действительно был сожжен и раньше во время гражданской войны, но преступление было совершено частными лицами. Теперь он был открыто осажден, открыто сожжен — и каковы были причины, приведшие к оружию? Какова была цена, заплаченная за эту великую катастрофу? Этот храм стоял нетронутым до тех пор, пока мы сражались за нашу страну. Царь Тарквиний Приск дал ему клятву в войне с сабинами и заложил его фундамент скорее в соответствии со своей надеждой на будущее величие, чем в соответствии с тем, что могла предложить судьба римского народа, все еще умеренного. Позже строительство начал Сервий Туллий при активной поддержке союзников Рима, а затем Тарквиний Суперб продолжил его на трофеи, захваченные у врага при взятии Суэссы Пометии. Но слава завершения работы была уготована свободе: после изгнания царей Гораций Пульвилл во время своего второго консульства освятил его; и его великолепие было таково, что огромное богатство римского народа, приобретенное впоследствии, скорее украсило, чем увеличило его великолепие. Храм был вновь построен на том же месте, когда после перерыва в четыреста пятнадцать лет он был сожжен во время консульства Луция Сципиона и Гая Норбана. Победоносный Сулла взялся за работу, но все же не освятил его; это было единственное, чего его удача лишила. Среди всех великих сооружений, построенных цезарями, имя Лутия Катула сохраняло свое место до времен Вителлия. Это был тот самый храм, который тогда был сожжен. [73] Sed plus pavoris obsessis quam obsessoribus intulit. quippe Vitellianus миль neque astu neque Constantia inter dubia indigebat: ex diverso trepidi milites, dux segnis et velut captus animi non lingua, non auribus Competere, neque Alinis consiliis regi neque sua expedire, huc illuc clamoribus hostiumcircagi, quae iusserat vetare, quae vetuerat iubere: mox, quod in perditis rebus Accidit, omnes praecipere, nemo exequi; postremo abiectis Armis Fugam et Falldi Artis осторожный. Inrumpunt Vitelliani et cuncta sanguine Ferro flammisque смесь. pauci militarium virorum, inter quos maxime insignes Корнелий Мартиалис, Эмилий Паценсис, Касперий Нигер, Дидий Скаева, pugnam ausi obtruncantur. Flavium Sabinum inermem neque fugam coeptantemcircistunt, et Quintium Atticum consulem, umbra Honoris et suamet vanitate monstratum, quod edicta in populum pro Vespasiano Magnifica, probrosa adversus Vitellium iecerat. ceteri per varios casus elapsi, quidam servili habitu, alii fide clientium contecti et inter sarcinas abditi. Fuere qui, кроме Vitellianorum Signo, quo inter se noscebantur, ultro rogitantes Responseentesve audaciam pro latebra haberent. 73 Однако огонь напугал осаждаемых больше, чем осаждающих, ибо вителлийские войска не испытывали недостатка ни в мастерстве, ни в храбрости в условиях опасности. Но на противоположной стороне солдаты были напуганы, командир, словно пораженный, не мог ни говорить, ни слышать; он не хотел руководствоваться советами других или собственными планами; поддаваясь крикам врагов, он запретил то, что только что приказал, и приказал то, что только что запретил. Вскоре, как это бывает во времена отчаяния, все отдавали приказы, никто им не подчинялся; наконец, они бросили оружие и стали искать возможность бежать и спрятаться от врагов. Вителлийцы ворвались и устроили настоящую бойню огнем и мечом. Несколько опытных солдат, среди которых наиболее отличились Корнелий Марциал, Эмилий Паценсис, Касперий Нигер и Дидий Сцева, осмелились вступить в бой и были убиты. Флавий Сабин, безоружный и не пытавшийся бежать, был окружен вителлийцами; они также захватили Квинта Аттика, консула. Он отличался пустым титулом и собственной глупостью, поскольку издал указы для народа, в которых восхвалял Веспасиана, но оскорблял Вителлия. Остальные защитники спасались различными путями: некоторые переоделись в рабов, другие были защищены своими верными клиентами и спрятались среди багажа; были и такие, кто уловил пароль, по которому вителлианцы узнавали друг друга, и затем, взяв на себя инициативу в его запросе или предоставлении по требованию, нашли убежище в дерзости. [74] Domitianus prima inruptione apud aedituum occultatus, sollertia liberti lineo amictu turbae saricolarum immixtus ignoratusque, apud Cornelium Primum paternum clientem iuxta Velabrum delituit. ac potiente rerum patre, disiecto aeditui contubernio, хоть sacellum Iovi Conservatori aramque posuit casus suos in marmore expressam; mox imperium adeptus Iovi Custodi templum ingens seque in sinu dei sacravit. Sabinus et Atticus onerati catenis et ad Vitellium ducti nequaquam infesto sermone vultuque excipiuntur, frementibus qui ius caedis et praemia navatae Operae Petebant. Clamore a proximis orto sordida pars plebis supplicium Sabini exposcit, minas adulationesque miscet. stantem pro gradibus Palatii Vitellium et preces parantem pervicere ut absisteret: tum confossum laceratumque et absciso capite truncum corpus Sabini in Gemonias trahunt. 74 Домициан скрывался в жилище храмового служителя, когда нападавшие ворвались в цитадель; затем, благодаря хитрости вольноотпущенника, он был одет в льняную одежду и смог присоединиться к толпе верующих, оставшись неузнанным, и бежать в дом Корнелия Прима, одного из клиентов своего отца, близ Велабрума, где и оставался в укрытии. Когда его отец пришел к власти, Домициан снес жилище храмового служителя и построил небольшую часовню Юпитеру-Хранителю с алтарем, на котором его побег был изображен в мраморном рельефе. Позже, когда он сам занял императорский трон, он посвятил большой храм Юпитеру-Хранителю, со своим собственным изображением на коленях бога. Сабина и Аттика заковали в цепи и привели к Вителлию, который принял их без гневных слов и взглядов, хотя толпа в ярости кричала, требуя права убить их и награды за выполнение этой задачи. Первыми эти крики подняли те, кто стоял ближе всего, а затем самые низшие плебеи, смешивая лесть и угрозы, стали требовать наказания Сабина. Вителлий стоял на ступенях дворца и собирался обратиться к ним с апелляцией, когда они заставили его отступить. Затем они пронзили Сабина, изуродовали его и отрубили ему голову, после чего оттащили его обезглавленное тело к Гемонийской лестнице. [75] Hic exitus viri haud sane spernendi. quinque et triginta stipendia in re publica fecerat, domi militiaeque clarus. невинниам iustitiamque eius нон споррес; sermonis nimius Erat: id unum septem annis quibus Moesiam, duodecim quibus praefecturam urbis obtinuit, Calumniatus est слух. in Fine vitae alii segnem, multi moderatum et civium sanguinis parcum credidere. quod inter omnis constiterit, ante principatum Vespasiani decus domus penes Sabinum Erat. caedem eius laetam fuisse Muciano accepimus. Ferebant Plerique etiam paci Consultum dirempta aemulatione inter duos, quorum alter se fratrem Emperoris, alter consortem imperii cogitaret. sed Vitellius consulis supplicium poscenti populo restitit, placatus ac velut vicem reddens, quod interrogantibus quis Capitolium incendisset, se reum Atticus obtulerat eaque исповедь, sive aptum tempori mendacium fuit, invidiam Crimenque agnovisse et a partibus Vitellii amolitus videbatur. 75 Так умер человек, которого никак нельзя было назвать презренным. Он служил государству тридцать пять лет, заслужив признание как в гражданской, так и в военной жизни. Его честный характер и справедливость были вне критики; но он был слишком разговорчив. Это было единственное, что могли сказать против него злонамеренные сплетни за семь лет его правления в Мезии или за двенадцать лет, пока он был префектом города. В конце жизни некоторые считали, что ему не хватает энергии, многие же полагали, что он умерен и желает пощадить кровь своих сограждан. В любом случае все сходятся во мнении, что до того времени, как Веспасиан стал императором, репутация дома зависела от Сабина. По некоторым данным, его смерть доставила удовольствие Муциану. Большинство людей считали, что его смерть также пошла на пользу миру, поскольку она устранила соперничество между двумя людьми, один из которых считал себя братом императора, а другой — соратником в имперской власти. Но Вителлий сопротивлялся народу, когда тот требовал наказания консула, поскольку испытывал симпатию к Аттику и хотел, так сказать, отплатить ему; ибо, когда люди спрашивали, кто поджег Капитолий, Аттик взял на себя вину и этим признанием — или, возможно, ложью, чтобы справиться с ситуацией — казалось, принял на себя порицание преступления и освободил сторонников Вителлия. [76] Isdem diebus L. Vitellius positis apud Feroniam castris excidio Tarracinae imminebat, clausis illic Gladiatoribus remigibusque, qui non egredi moenia neque periculum in aperto audebant. praeerat, ut supra memoravimus, Iulianus Gladiatoribus, Apollinaris remigibus, lascivia socordiaque Gladiatorum magis quam ducum similes. non vigilias agere, non intuta moeniumfirmare: noctu dieque fluxi et amoena Litorum Personantes, inministerium luxus dispersis militibus, de bello tantum inter convivia loquebantur. paucos ante dies disesserat Apinius Tiro donisque ac pecuniis acerbe per municipia conquirendis plus invidiae quam virium partibus addebat. 76 В эти дни Луций Вителлий, разбивший лагерь в Феронии, угрожал разрушить Таррацину, где он запер гладиаторов и моряков, которые не смели покидать стены или рисковать на открытой местности. Как я уже говорил выше, Юлиан командовал гладиаторами, Аполлинарий — экипажами, но расточительные привычки и лень обоих делали их больше похожими на гладиаторов, чем на вождей. Не было ни дозора, ни попыток укрепить слабые места стен. Днём и ночью они бродили вокруг, наполняя приятные места на берегу шумом своих праздников; их солдаты были рассеяны в поисках удовольствий, а вожди говорили о войне только за обедом. Несколькими днями ранее Апиний Тир покинул Таррацину и теперь приобретал больше непопулярности, чем силы для своего дела, из-за жестокого способа сбора подарков и денег в городах. [77] Временное объявление L. Vitellium servus Vergilii Capitonis perfugit pollicitusque, si praesidium acciperet, vacuam arcem traditurum, multa nocte cohortis summis montium iugis super caput hostium sistit: inde миль ad caedem magis quam ad pugnam decurrit. Sternunt Inermos aut Arma Capientis et quosdam Somno excitos, cum tenebris, Pavore, Sonitu Tuberum, Clamore Hostili turbarentur. Pauci Gladiatorum Resistentes neque inulti cecidere: ceteri ad navis ruebant, ubi cuncta pari formidine implicabantur, permixtis paganis, quos nullo Discrimine Vitelliani trucidabant. секс Liburnicae inter primum tumultum evasere, in quis praefectus classis Apollinaris; реликвии в литоре каптае, aut nimio ruentium onere pressas mare hausit. Iulianus ad L. Vitellium perductus et verberibus foedatus в руде eius iugulatur. fuere qui uxorem L. Vitellii Triariam incesserent, tamquamgladio militari cincta inter luctum cladisque expugnatae Tarracinae superbe saeveque egisset. ipse lauream gestae prospere rei ad fratrem misit, percontatus statim regredi se an perdomandae Campaniae настаивает на своем. quod salutare non modo partibus Vespasiani, sed rei publicae fuit. nam si recens victoria миль и super insitam pervicaciam secundisferox Romam contendisset, haud parva mole certatum nec sine exitio urbis foret. quippe L. Vitellio quamvis infami inerat industria, nec virtutibus, ut boni, sed quo modo pessimus quisque, vitiis valebat. 77 Тем временем раб Вергиния Капитона бежал к Луцию Вителлию и пообещал, что если тот соберет войско, то отдаст ему пустую цитадель. Соответственно, поздно ночью он возглавил несколько отрядов и вывел их на высоты над врагами; оттуда они хлынули вниз, чтобы устроить резню, а не сражаться. Они убивали своих противников, одних безоружных, других только что взявших в руки оружие, а третьих только что проснувшихся, в то время как все были в смятении от темноты, ужаса, звука труб и криков врагов. Несколько гладиаторов оказали сопротивление и пали, не без мести, своим врагам. Остальные бросились к кораблям; но там такая же паника вызвала полный хаос, ибо вителлийцы без разбора убивали горожан, присоединившихся к солдатам в их бегстве. Шесть либурнских галер спаслись при первом же сигнале тревоги, на борту находился Аполлинарий, префект флота; Остальные корабли были захвачены у берега или же затоплены чрезмерным весом тех, кто бросился на борт. Юлиана привели к Луцию Вителлию, выпороли и убили у него на глазах. Некоторые обвиняли Триарию, жену Луция Вителлия, в том, что она, опоясавшись солдатским мечом, вела себя высокомерно и жестоко во время ужасной резни, последовавшей за взятием Таррацины. Сам Вителлий послал своему брату лавровые венки, чтобы сообщить о своей победе, и одновременно спросил, направит ли тот его обратно или продолжит завоевание Кампании. Последовавшая задержка помогла не только партии Веспасиана, но и государству, ибо если бы войска поспешили в Рим, будучи свежими после победы и с присущим им упрямством, подкрепленным гордостью за свой успех, последовавшая борьба не могла бы быть незначительной и, более того, разрушила бы город. Несмотря на свою гнусную натуру, Луций Вителлий обладал трудолюбием и черпал силу не из добродетелей, а из пороков, как самые низкие люди. [78] Dum haec in partibus Vitellii geruntur, digressus Narnia Vespasiani exercitus festos Saturni dies Ocriculi per otium agitabat. causa tam pravae morae ut Mucianum opperirentur. nec defuere qui Antonium подозрительный аргумент tamquam dolo cunctantem post secretas Vitellii epistulas, quibus consulatum et nubilem filiam et dotalis opes pretium proditionis Offerebat. alii ficta haec et in gratiam Muciani composita; quidam omnium id ducum consilium fuisse, ostentare potius urbi bellum quam inferre, quando validissimae cohortes a Vitellio descivissent, et abscisis omnibus praesidiis cessurus imperio videbatur: sed cuncta festinatione, deinde ignavia Sabini коррупции, qui sumptis temere Armis munitissimam Capitolii arcem et ne magnis quidem exercitibus expugnabilem adversus tris cohortis tueri nequivisset. haud facile quis uni adsignaverit culpam quae omnium fuit. nam et Mucianus ambiguis epistulis victores morabatur, et Antonius praepostero obsequio, vel dum regerit invidiam, Crimen meruit; ceterique duces dum peractum bellum putant, Finem eius insignivere. ne Petilius quidem Cerialis, cum mille equitibus praemissus, ut transversis itineribus per agrum Sabinum Salaria via urbem introiret, satis maturaverat, donec obsessi Capitolii fama cunctos simul exciret. 78 Пока всё это происходило на стороне Вителлия, войска Веспасиана покинули Нарнию и спокойно отпраздновали Сатурналии в Окрикуле. Оправданием такой непристойной задержки послужило ожидание Муциана. Были и те, кто подозревал Антония, утверждая, что его задержали из-за предательских намерений, после того как он тайно получил письма от Вителлия с предложением консульства, руки его дочери и большого приданого в качестве награды за предательство с его стороны. Другие же считали эти рассказы чистой выдумкой, придуманной в интересах Муциана; некоторые полагали, что все вожди намеревались угрожать Риму войной, а не воевать с ним, поскольку сильнейшие когорты уже покинули Вителлия, и казалось вероятным, что если все его ресурсы будут отрезаны, он откажется от имперской власти. «Но все планы, — говорили они, — были сорваны сначала поспешностью Сабина, а затем его слабостью; ибо он опрометчиво взялся за оружие и впоследствии не смог защитить даже от трех когорт цитадель Капитолия, которая, благодаря своим мощным укреплениям, могла бы противостоять атакам даже больших армий». Но было бы непросто возложить на кого-либо одного вину, общую для всех. Муциан сдерживал победителей двусмысленными письмами, Антоний своим несвоевременным подчинением или попытками переложить вину на него сделал себя виновным, а остальные военачальники, полагая, что война окончена, сделали ее окончание печально известным. Даже Петилий Цериалис, отправленный вперед с тысячей всадников с приказом двигаться по дорогам через Сабинские земли и войти в Рим по Саларианской дороге, не продвигался с должной скоростью, пока известие об осаде Капитолия не подтолкнуло всех к действиям одновременно. [79] Antonius per Flaminiam ad Saxa rubra multo iam noctis сыворотка auxilium venit. illic interfectum Sabinum, conflagrasse Capitolium, tremere urbem, maesta omnia accepit; plebem quoque et servitia pro Vitellio Armari Nuntiabatur. et Petilio Ceriali equestre proelium adversum fuerat; namque incautum et tamquam ad victos ruentem Vitelliani, interiectus equiti pedes, excepere. pugnatum haud procul urbe inter aedificia hortosque et anfractus viarum, quae gnara Vitellianis, incomperta hostibus metum fecerant. neque omnis eques concors, adiunctis quibusdam, qui nuper apud Narniam dediti fortunam partium speculabantur. capitur praefectus alae Юлий Флавиан; при прочих равных условиях, нон ультра Фиденас секутис победитель. 79 Антоний, продвигаясь по Фламинийской дороге, поздно ночью достиг Рубры Саксы; но оказанная им помощь пришла не вовремя. В Рубре Саксе он услышал лишь печальную новость о гибели Сабина, сожжении Капитолия и панике в городе; также сообщалось, что даже простолюдины и рабы вооружаются, чтобы поддержать Вителлия. Более того, всадники Петилия Цериалиса потерпели поражение в сражении, поскольку, когда он двинулся безрассудно и поспешно, словно нападая на побежденного врага, вителлианцы встретили его войском, в котором пешие и конные отряды были выстроены вместе. Битва произошла недалеко от города среди зданий, садов и извилистых улиц, которые были знакомы вителлианцам, но чужды их противникам, которые, следовательно, испугались. Кроме того, не все всадники Цериалиса разделяли эти чувства, поскольку некоторые из них были приписаны к его отряду, недавно сдавшемуся в Нарнии, и поэтому следили за судьбой обеих сторон. Юлий Флавиан, префект эскадры, был захвачен в плен; все остальные бежали в позорном бегстве, но победители не стали преследовать их дальше Фидены. [80] Eo Successu Studia Populi Aucta; vulgus Urbanum Arma cepit. paucis scuta militaria, plures raptis quod cuique obvium telis Signum pugnae exposcunt. волнуйтесь, Вителлий и ad tuendam urbem prorumpere iubet. mox vocato senatu deliguntur legati ad exercitus ut praetexto rei publicae concordiampacemque suaderent. Varia legatorum sors fuit. qui Petilio Ceriali, возникшая крайняя дискриминация, вызвала военные условия мира. vulneratur претор Аруленус Рустикус: auxit invidiam super violatum legati praetorisque nomen propria dignatio viri. pulsantur comites, occiditur proximus lictor, dimovere turbam ausus: et ni dato a duce praesidio defensi forent, Sacum etiam inter exteras gentis legatorum ius ante ipsa patriae moenia Civilis rabies usque in exteras temerasset. aequioribus animis Accepti sunt qui ad Antonium venerant, non quia скромные мили, sed duci plus auctoritatis. 80 Этот успех усилил энтузиазм народа. Жители Рима взялись за оружие. У немногих были щиты; большинство же поспешно схватило любое попавшееся под руку оружие и потребовало сигнала к битве. Вителлий поблагодарил их и приказал им выступить на защиту города. Позже был созван сенат, который избрал представителей, чтобы отправиться к армиям и убедить их в интересах государства согласиться на мир. Судьба этих посланников была разной. Наибольшей опасности подвергались те, кто встречался с Петилием Цериалисом, поскольку его солдаты презирали все условия мира. Они даже ранили претора Арулена Рустика. Его высокий личный характер усилил негодование, естественно, вызванное этим насилием над посланником и этим оскорблением, нанесенным претору. Его слуги были изгнаны; ближайший к нему ликтор был убит, когда осмелился попытаться прорваться сквозь толпу; И по сути, если бы Цериалис не выделил посланникам охрану, личности послов, чья неприкосновенность почитается даже среди иностранных государств, были бы осквернены в безумии гражданской войны, а посланники убиты у самых стен своего родного города. Делегатам, отправившимся к Антонию, было предоставлено более справедливое рассмотрение дела не потому, что солдаты были менее жестоки, а потому, что у полководца было больше власти. [81] Miscuerat se legatis Musonius Rufus equestris ordinis, studium philosophiae et placita Stoicorum aemulatus; coeptabatque permixtus manipulis, bona pacis ac belli Discrimina Disserens, Armatos Monere. id plerisque ludibrio, pluribus taedio: nec deerant qui propelrent proculcarentque, ni admonitu скромные cuiusque et alis minitantibus omisisset intempestivam sapientiam. obviae fuere et Virgines Vestales cum epistulis Vitellii ad Antonium scriptis: eximi supremo certamini unum diem postulabat: si moram interiecissent, facilius omnia conventura. девственницы с честью dimissae; Vitellio rescriptum Sabini caede et incendio Capitolii dirempta belli commercia. 81 Мусоний Руф присоединился к этим делегатам. Он был членом всаднического ордена, человеком, посвятившим себя изучению философии и, в частности, стоического учения. Пробираясь между отрядами, он начал предостерегать вооруженных людей, рассуждая о благах мира и опасностях войны. Многие были осмеяны его словами, другие заскучали; а некоторые были готовы толкнуть его и растоптать, если бы он не прислушался к предупреждениям более спокойных солдат и угрозам других и не прекратил свои несвоевременные морализаторские рассуждения. Войска также встретили весталки, которые принесли письма от Вителлия к Антонию. Вителлий просил отложить решающий бой всего на один день и настаивал на том, что, если они только отложат его, то смогут легче прийти к полному соглашению. Весталок отправили обратно с почестями; в ответ Вителлию он заявил, что, убив Сабина и сожгши Капитолий, сделал невозможным всякое общение между двумя сторонами. [82] Temptavit tamen Antonius vocatas ad contionem legiones mitigare, ut castris iuxta pontem Mulvium positis Postera die urbem Ingrederentur. Ratio cunctandi, ne asperatus proelio miles non populo, non senatui, ne templis quidem ac delubris deorum consuleret. sed omnem prolationem ut inimicam victoriae подозреваемый; simul fulgentia per collis vexilla, quamquam imbellis populus sequeretur, speciem hostilis exercitus fecerant. tripertito agmine pars, ut adstiterat, Flaminia via, pars iuxta ripam Tiberis incessit; третье увеличение для Salariam Collinae portae propinquabat. плебс invectis equitibus fusa; миль Vitellianus trinis и ipse praesidiis происходят. proelia ante urbem multa et varia, sed Flavianis consilio ducum praestantibus saepius prospera. ii tantum конфликты сун qui in partem sinistram urbis ad Sallustianos hortos per angusta et lubrica viarum flexerant. superstantes maceriis hortorum Vitelliani ad сыворотка usque diem saxis pilisque subeuntis arcebant, donec ab equitibus, qui porta Collina inruperant,circurvenirentur. concurrere et in Campo Martio Infestae Aces. pro Flavianis fortuna et parta totiens victoria: Вителлиани отчаянно сожалеет, et quamquam pulsi, rursus in urbe congregabantur. 82 Тем не менее, Антоний собрал свои легионы и попытался успокоить и убедить их разбить лагерь у Мульвийского моста и войти в город на следующий день. Он желал этой задержки, опасаясь, что его войска, измученные битвой, могут не обращать внимания на народ, сенат или даже на храмы и святилища богов. Но его люди подозревали, что любая задержка вредит их победе; в то же время знамена, сверкавшие среди холмов, хотя и сопровождаемые безоружной толпой, создавали впечатление враждебной армии. Флавианские войска продвигались тремя колоннами: часть продолжала движение по Фламинийской дороге, часть — вдоль берега Тибра; третья колонна приблизилась к Коллинским воротам по Саларианской дороге. Масса мирных жителей была рассеяна кавалерийской атакой; но войска Вителлия также продвигались тремя колоннами для защиты города. У стен произошло множество сражений с различными результатами, однако флавианские войска, будучи более умело управляемыми, чаще добивались успеха. Единственные войска, столкнувшиеся с серьезными трудностями, были те, которые продвигались по узким и скользким улочкам к левой части города и садам Саллюста. Войска Вителлии, взобравшись на стены, окружавшие сады, блокировали приближение противников, засыпая их камнями и копьями, пока к позднему вечеру не были окружены конницей, прорвавшейся через Коллинские ворота. Вражеские силы также встретились на Марсовом поле. Флавиям сопутствовала удача и множество побед; вителлийцы же бросились вперед, движимые лишь отчаянием, и, несмотря на поражение, продолжали формироваться внутри города. [83] Aderat pugnantibus spectator populus, utque in ludicro certamine, hos, rursus illos clamore et plausu fovebat. quotiens pars altera inclinasset, abditos in tabernis aut si quam in domum perfugerant, erui iugularique expostulantes parte maiore praedae potiebantur: nam milite ad sanguinem et caedis obverso spolia in vulgus cedebant. saeva ac deformis urbe tota facies: алиби proelia et vulnera, алиби balineae popinaeque; simul cruor et strues corporum, iuxta scorta et scortis similes; Quantum in luxurioso otio libidinum, quidquid in acerbissima captivitate scelerum, prorsus ut eandem civitatem et furere crederes et lascivire. conflixerant ante Armati Exercitus in urbe, bis Lucio Sulla, semel Cinna victoribus, nec tunc minusroughlitatis: nunc inhumana securitas et ne minimo quidem temporis voluptates intermissae: velut festis diebus id quoque gaudium Accederet, exultabant, fruebantur, nulla partium Cura, Malis Publicis Laeti. 83 Народ стоял и наблюдал за сражающимися, словно за цирковыми играми; своими криками и аплодисментами они подбадривали сначала одну сторону, затем другую. Если одна сторона уступала, и солдаты прятались в лавках или искали убежище в каком-нибудь частном доме, зеваки требовали вытащить их и убить; ибо так они получали большую долю добычи, поскольку войска были полностью поглощены своей кровавой бойней, в то время как добыча доставалась толпе. Ужасные и отвратительные зрелища можно было увидеть повсюду в городе: здесь — сражения и раны, там — открытые бани и питейные заведения; кровь и груды трупов рядом с проститутками и их сообщницами. Там царили все разврат и страсти, которые бывают в развратном мире, все преступления, которые могут быть совершены в самом жестоком завоевании, так что люди вполне могли поверить, что город одновременно обезумел от ярости и опьянен удовольствием. Правда, вооруженные силы и раньше сражались в этом городе: дважды, когда Луций Сулла одерживал победы, и один раз, когда победил Цинна. Жестокость тогда была не меньше, чем сейчас; но теперь люди проявляли бесчеловечное безразличие и ни на мгновение не ослабляли своих удовольствий. Словно это было новым наслаждением к их праздникам, они предавались ликованию и радости, совершенно равнодушные к обеим сторонам, находя удовольствие в общественном несчастье. [84] Plurimum molis in obpugnatione castrorum fuit, quae acerrimus quisque ut novissimam spem retinebant. eo Intius Victores, praecipuo veterum cohortium studio, cuncta validissimarum urbium excidiis reperta simul admovent, testudinem tormenta aggeres faceque, quidquid tot proeliis Laboris ac periculi hausissent, opere illo consummari clamitantes. urbem senatui ac populo Romano, templa dis reddita: proprium esse militis decus in castris: illam patriam, illos penatis. ni statim recipiantur, noctem in Armis повестки дня. против Вителлиани, quamquam numero fatoque dispares, inquietare victoriam, moraripacem, domos arasque cruore foedare suprema victis solacia amplectebantur. multi semianimes super turris et propugnacula moenium expiravere: convulsis portis reliquus globus obtulit se victoribus, et cecidere omnes contrariis vulneribus, versi in hostem: ea cura etiam morientibus Decori Exitus Fuit. Vitellius capta urbe per aversam Palatii partem Aventinum in domum uxoris Sellula Defertur, но Si Diem Latebra Vitavisset, Tarracinam ad Cohortis Fratremque Perfugeret. dein mobilitate ingenii et, quae natura pavoris est, cum omnia metuenti praesentia maxime displicerent, in Palatium regreditur обширная пустынная пустыня, dilapsis etiam infimis servitiorum aut Doestum eius declinantibus. terret solitudo et tacentes loci; temptat clausa, inhorrescit vacuis; fessusque misero errore et pudenda latebra semet occultans ab Iulio Placido tribuno cohortis protrahitur. vinctae pone tergum manus; laniata Veste, foedum Spectaculum, ducebatur, multis increpantibus, nullo inlacrimante: deformitas exitus misericordiam abstulerat. obvius e Germanicis militibus Vitellium infesto ictu ictu per iram, vel quo maturius ludibrio eximeret, an tribunum adpetierit, incerto fuit: aurem tribuni amputavit ac statim confossus est. 84 Наибольшие трудности возникли при взятии преторианского лагеря, который самые храбрые солдаты защищали как свою последнюю надежду. Сопротивление лишь усилило рвение победителей, особенно старых преторианских когорт. Они одновременно применили все средства, когда-либо изобретенные для разрушения самых сильных городов — «черепаху», артиллерию, земляные укрепления и факелы, — крича, что все труды и опасности, которые они претерпели во всех своих битвах, будут увенчаны этим достижением. «Мы вернули город сенату и римскому народу, — кричали они; — мы восстановили храмы богам. Слава солдата — в его лагере: это его родной город, это его пенаты. Если лагерь не будет немедленно отвоеван, мы должны провести ночь под оружием». На их стороне вителлийцы, несмотря на численное и материальное превосходство, стремясь сорвать победу, отсрочить мир и осквернить кровью дома и алтари города, воспользовались последним утешением, оставшимся для побежденных. Многие, смертельно раненые, испустили последний вздох на башнях и зубчатых стенах; когда ворота были проломлены, оставшиеся в один голос противостояли победителям и все до единого падали, отвечая ударом на удар, умирая лицом к лицу с врагом; настолько сильно они стремились даже в момент смерти обеспечить себе славный конец. После взятия города Вителлия пронесли на стуле через задний двор дворца в дом его жены на Авентине, чтобы, если ему удастся остаться незамеченным в течение дня, он мог бежать к своему брату и когортам в Таррацину. Но его непостоянный ум и сама природа ужаса, из-за которой нынешнее положение всегда кажется худшим для того, кто всего боится, заставили его вернуться во дворец. Он обнаружил, что это место пусто и безлюдно, ибо даже самые ничтожные из его рабов ускользнули или избегали встречи с ним. Одиночество и тишина наполнили его ужасом: он попытался пройти в закрытые комнаты и, содрогаясь, обнаружил, что они пусты. Измученный бесцельным скитанием, он спрятался в неприглядном укрытии; но Юлий Плацид, трибун когорты, вытащил его на свет. Со связанными за спиной руками и разорванной одеждой он представлял собой ужасное зрелище, когда его вели. Многие кричали против него, но ни один не проронил слезы; безобразие последней сцены прогнало жалость. Один из солдат из Германии встретил его и в ярости ударил, или же его целью было поскорее избавиться от оскорбления, или, возможно, он целился в трибуна — никто не мог сказать наверняка. Он отрезал трибуну ухо и тут же был пронзен. [85] Vitellium infestis mucronibus coactum modo erigere os et Offerre contumeliis, nunc cadentis statuas suas, plerumque rostra aut Galbae occisi locum contueri, postremo ad Gemonias, ubi corpus Flavii Sabini iacuerat, propulere. una Vox Non Degeneris Animi Excepta, cum tribuno оскорбление se Tamen Imperatorem Eius Fuisse Repit; ac deinde ingestis vulneribus concidit. et vulgus eadem Pravitate Insectabatur Interfectum Qua Foverat Viventem. 85 Под острием меча Вителлий был вынужден то поднимать лицо и подставлять его под оскорбления своих похитителей, то видеть, как падают его собственные статуи, и снова и снова смотреть на ростру, или место, где был убит Гальба. Наконец, солдаты отвели его к Гемонийской лестнице, где недавно лежало тело Флавия Сабина. Единственное его высказывание свидетельствовало о том, что его дух не был низменным, ибо когда трибун оскорбил его, он ответил: «Но я был вашим императором». Затем он пал под градом ударов; и народ после его смерти набросился на его тело с тем же низким духом, с которым они пресмыкались перед ним при жизни. [86] Патрем илли. . . Люцериам. septimum et quinquagensimum aetatis annum explebat, consulatum, sacerdotia, nomen locumque inter primores nulla sua industria, sed cuncta patris claritudine adeptus. principatum ei detulere qui ipsum non noverant: studia exercitus raro cuiquam bonis artibus quaesita perinde adfuere quam huic per ignaviam. inerat tamen simplicitas ac liberitas, quae, ni adsit modus, in exitium vertuntur. amicitias Dum Magnitudine Munerum, Non Constantia Morum Contineri Putat, Meruit Magis Quam Habuit. rei publicae haud dubie intererat Vitellium vinci, sed imputare perfidiam not possunt qui Vitellium Vespasiano prodidere, cum a Galba descivissent. Praecipiti in occasum die ob pavorem magistratuum senatorumque, qui dilapsi ex urbe aut per domos clientium semet occultabant, vocari senatus non potuit. Domitianum, postquam nihil враждебный metuebatur, ad duces partium Progressum et Caesarem consalutatum Miles Frequens utque Erat In Armis in Paternos Penatis deduxit. 86 Его родным городом была Луцерия. Ему было почти пятьдесят семь лет. Консульство, жречество, имя и место среди первых людей своего времени он приобрел не благодаря своим заслугам, а исключительно благодаря величию своего отца. Люди, которые дали ему принципат, не знали его. Редко кому удавалось завоевать поддержку армии честным путем в такой степени, как ему это удалось благодаря своей никчемности. И все же его натура отличалась простотой и щедростью — качествами, которые, если их не контролировать, приводят к гибели их обладателя. Думая, как он думал, что дружба скрепляется большими дарами, а не высокими моральными качествами, он приобрел больше друзей, чем сохранил. Несомненно, падение Вителлия пошло на пользу государству, но те, кто предал его Веспасиану, не могут выдать свою измену за добродетель, ибо они уже покинули Гальбу. День быстро приближался к своему концу. Собрать сенат было невозможно, потому что сенаторы либо сбежали из города, либо прятались в домах своих подданных. Теперь, когда ему нечего было бояться, Домициан явился к лидерам партии своего отца, и они приветствовали его как Цезаря; затем толпы солдат, все еще вооруженных, сопроводили его к родовому очагу. ЛИБЕР КВАРТВС — КНИГА IV [1] Interfecto Vitellio bellum magis desierat quam pax coeperat. Armati per urbem victores implacabili odio victos consectabantur: plenae caedibus viae, cruenta fora templaque, passim trucidatis, ut quemque fors obtulerat. ac mox augescente licentia scrutari ac protrahere abditos; Если ты quem procerum привычка и iuventa conspexant, obtruncare nullo militum aut populi различить. quae saevitiarecentibus odiis sanguine explebatur, dein verterat in avaritiam. nihil usquam secretum aut clausum sinebant, Vitellianos occultari simulantes. initium id perfringendarum domuum, vel si resteretur, causa caedis; nec deerat egentissimus quisque e plebe et pessimi servitiorum prodere ultro ditis dominos, allii ab amicis monstrabantur. ubique lamenta, conclamationes et fortuna captae urbis, adeo ut Othoniani Vitellianique militis invidiosa antea petulantia desideraretur. duces partium Accendendo Civili Bello Acres, Temperandae Victoriae Impares, Quippe Inter turbas et discordias pessimo cuique plurima vis, pax et quies bonis artibus indigent. 1. Смерть Вителлия ознаменовала скорее конец войны, чем начало мира. Победители, вооруженные до зубов, бродили по городу, преследуя побежденных врагов с непримиримой ненавистью: улицы были полны кровавой бойни, форумы и храмы воняли кровью; они убивали всех, кого встречали на своем пути. Вскоре, по мере того как их распущенность росла, они стали выслеживать и вытаскивать на свет тех, кто скрывался; если они замечали кого-нибудь высокого и молодого, они убивали его, независимо от того, был ли он солдатом или мирным жителем. Их свирепость, находившая удовлетворение в кровопролитии, пока ненависть была свежа, впоследствии переросла в жадность. Они не оставляли ни одного места в тайне или закрытым, притворяясь, что вителлианцы прячутся. Это приводило к захвату частных домов или, если оказывалось сопротивление, становилось поводом для убийства. Не было недостатка и в голодающих среди толпы, и в самых отъявленных рабах, готовых предать своих богатых хозяев; других указывали их друзья. Повсюду раздавались стенания, крики отчаяния и рассказы о несчастьях, постигающих захваченный город; так что горожане буквально жаждали вольности солдат Отона и Вителлия, которую они прежде ненавидели. Генералы Флавиевской партии, поспешившие разжечь гражданскую войну, оказались неспособны сдержать свою победу, ибо во времена насилия и гражданских раздоров наибольшую власть имеют самые отъявленные негодяи; мир и спокойствие требуют честного искусства. [2] Nomen sedemque Caesaris Domitianus Acceperat, Nondum ad Curas Intentus, sed Stupris et Adulteriis filium Principis Agebat. praefectura praetorii penes Arrium Varum, summa potentiae в Примо Антонио. is pecuniam familiamque e principis domo quasi Cremonensem praedam rapere: ceteriскромность vel ignobilitate ut in bello obscuri, ita praemiorum expertes. civitas pavida et servitio parata occupari redeuntem Tarracina L. Vitellium cum cohortibus extinguique reliqua belli postulabat: praemissi Ariciam equites, agmen legionum inter Bovillas stetit. nec cunctatus est Vitellius seque et когорты арбитражных победителей разрешены, и мили infelicia Arma haud минус ira quam metu abiecit. longus deditorum ordo saeptus Armatis per urbem incessit, nemo supplici vultu, sed tristes et truces et adversum plausus ac lasciviam ignoreantis vulgi immobiles. paucos erumpere ausoscirciecti pressere; ceteri in custodiam conditi, nihil quisquam locutus indignum, et quamquam inter adversa, salva virtutis fama. dein L. Vitellius interficitur, par vitiis fratris, in principatu eius vigilantior, nec perinde prosperis socius quam adversis Abstractus. 2 Домициан принял имя Цезаря и императорскую резиденцию, пока не заботясь о своих обязанностях; но, предаваясь разврату и прелюбодеяниям, он играл роль сына императора. Префектуру преторианской стражи занимал Аррий Вар, но высшую власть осуществлял Антоний Прим. Он присваивал деньги и рабов из императорского дворца, как если бы это была добыча Кремоны; все остальные вожди, которых скромность или знатное происхождение затмили в войне, соответственно, не получили никакой доли наград. Граждане были в состоянии ужаса и готовы к рабству; они требовали ареста Луция Вителлия, возвращавшегося из Таррацины со своими когортами, и погашения последних тлеющих углей войны: конница была отправлена в Арию; пехота отдыхала по эту сторону Бовиллы. Вителлий без колебаний сдался вместе со своими легионами по усмотрению победителя; Его войска бросили своё безнадёжное оружие не меньше в гневе, чем в страхе. Длинная вереница пленных, окружённых вооружёнными солдатами, продвигалась по городу; ни у кого не было молящего взгляда, все были мрачны и угрюмы; они невозмутимо встречали ликование, бунт и насмешки толпы. Немногие, осмелившиеся вырваться из строя, были убиты своими охранниками; все остальные были заключены под стражу. Никто не произнёс ни слова, недостойного его, и даже посреди несчастья все сохранили свою репутацию храбрых. Затем был казнён Луций Вителлий. Равный своему брату по жестокости, он был более бдительным, пока тот был императором; однако он был не столько связан с успехом брата, сколько погублен его невзгодами. [3] Isdem diebus Lucilius Bassus cum expedito equite ad componendam Campaniam mittitur, discordibus municipiorum animis magis inter semet quam contumacia adversus principem. viso milite Quies et Minoribus Cololiis Immunitas: Capuae legio tertia hiemandi causa locatur et domus inlustres adflictae, cum contra Tarracinenses nulla ope iuvarentur. tanto proclivius est iniuriae quam beneficio vicem exolvere, quia gratia oneri, ultio in quaestu habetur. solacio fuit servus Vergilii Capitonis, quem proditorem Tarracinensium diximus, patibulo adfixus in isdem anulis quos Acceptos a Vitellio gestabat. в Romae senatus cuncta principibus solita Vespasiano decernit, laetus et spei certus, quippe sumpta per Gallias Hispaniasque Civilia Arma, motis ad bellum Germaniis, mox Illyrico, postquam Aegyptum Iudaeam Sarahamque et omnis provincias exercitusque lustraverant, velut expiato terrarum orbe cepisse Finem Videbantur: addidere alacritatem Vespasiani litterae tamquam manente bello scriptae. ea prima specie forma; ceterum ut Princeps loquebatur, Civilia de Se, et rei publicae egregia. nec senatus obsequium deerat: ipsi consulatus cum Tito filio, praetura Domitiano et consulare imperium decernuntur. 3 В эти же дни Луцилий Басс был отправлен с отрядом легкой кавалерии для восстановления порядка в Кампании, где жители городов скорее враждовали друг с другом, чем восставали против императора. Вид солдат восстановил порядок, и небольшие города избежали наказания. Однако в Капуе на зимовку разместился Третий легион, и ее более знатные дома были разорены; в то время как жители Таррацины, с другой стороны, не получили никакой помощи: гораздо легче возместить ущерб, чем вознаградить доброту, ибо благодарность считается бременем, а месть — выгодой. Таррацинцы, однако, нашли утешение в том, что раб Вергиния Капитона, предавший их, был распят на тех самых кольцах, которые он получил от Вителлия. Но в Риме сенаторы проголосовали за то, чтобы Веспасиан получил все почести и привилегии, обычно предоставляемые императорам. Они были полны радости и уверенной надежды, ибо им казалось, что гражданская война, вспыхнувшая в галльских и испанских провинциях, ввергшая в войну сначала Германию, затем Иллирию, и охватившая Египет, Иудею, Сирию и все провинции и армии, подошла к концу, как будто искупление всего мира было завершено: их рвение усилилось после письма Веспасиана, написанного так, как будто война всё ещё продолжалась. По крайней мере, такое впечатление оно производило поначалу; но в действительности Веспасиан говорил как император, со смирением, великолепно описывая государство. Сенат также не пренебрег почтением: он избрал Веспасиана консулом вместе с его сыном Титом и даровал Домициану должность претора с консульскими полномочиями. [4] Miserat et Mucianus epistulas ad senatum, quae materiam sermonibus praebuere. si privatus esset, cur publice loqueretur? potuisse eadem paucos post dies loco sendentiae dici. ipsa quoque насекомое в Vitellium sera et sine libertate: id vero erga rem publicam superbum, erga principem contumeliosum, quod in manu sua fuisse imperium donatumque Vespasiano iactabat. ceterum invidia in occulto, adulatio in aperto erant: multo cum Honore Verborum Muciano Triumphalia de Bello Civium данные, полученные в Sarmatas Expeditio Fingebatur. adduntur Primo Antonio consularia, Cornelio Fusco et Arrio Varo praetoria insignia. mox deos respexere; restitui Capitolium placuit. eaque omnia Валериус Азиатский консул, назначенный цензурой: ceteri vultu manuque, pauci, quibus conspicua dignitas aut ingenium adulatione exercitum, compositis orationibus adsentiebantur. ubi ad Helvidium Priscum praetorem designatum ventum, prompsit sendentiam ut Honorificam in bonum principem, * * * falsa aberant, et studiis senatus attollebatur. isque praecipuus illi dies magnae offensae initium et magnae gloriae fuit. 4 Муциан также отправил в сенат письмо, которое вызвало комментарии. «Если бы он был частным лицом, зачем ему такие официальные формулировки? Он мог бы сказать то же самое несколько дней спустя, выступая в сенате». Даже его нападки на Вителлия прозвучали слишком поздно и не демонстрировали независимости. Но они сочли это высокомерием по отношению к государству и дерзостью по отношению к императору, когда он хвастался тем, что империя была в его собственных руках и он представил её Веспасиану. Однако их недовольство было скрыто; их лесть была очевидна: в великолепных выражениях сенаторы наградили Муциана знаками триумфа, в действительности – гражданской войной, хотя предлогом послужила его экспедиция против сарматов. Они также проголосовали за присвоение Антонию Приму консульского звания, Корнелию Фуску и Аррию Вару – преторианского. Затем они подумали о богах: они проголосовали за восстановление Капитолия. Все эти меры были предложены Валерием Азиатиком, избранным консулом; Остальные сенаторы выразили свое одобрение взглядами и жестами; немногие, отличавшиеся выдающимся достоинством или хорошо воспитанные в лести, выражали свои мысли в формальных речах. Когда же настала очередь Гельвидия Приска, избранного претора, он говорил в выражениях, которые, хотя и были достойны добропорядочного императора,… В его речи не было ложной лести, и она была с энтузиазмом принята сенатом. Этот день запомнился ему как начало как периода великого немилости, так и периода великой славы. [5] Res poscere videtur, quoniam iterum in упомянуть incidimus viri saepius memorandi, ut vitam studiaque eius, et quali fortuna sit usus, paucis repetam. Гельвидий Приск [regione Italiae Carecina] e municipio Cluviis, patre, qui ordinem primi pili duxisset, ingenium inlustre altioribus studiis iuvenis admodum dedit, non, ut plerique, ut nomine Magnifico segne otium velaret, sed quo Firmior Adversus Fortuita Rem Publicam капессере. Doctores sapientiae secutus est, qui sola bona quae честный, мала-тантум, который является турпией, potentiam nobilitatem ceteraque extra animum neque bonis neque malis adnumerant. quaestorius adhuc a Paeto Thrasea gener delectus e moribus soceri nihil aeque ac libertatem hausit, civis, сенатор, maritus, gener, amicus, cunctis vitae officiis aequabilis, opum contemptor, recti pervicax, consstans adversus metus. 5. Поскольку мне снова довелось упомянуть человека, о котором мне еще предстоит много раз говорить, я думаю, что следует кратко рассказать о его жизни и интересах, а также о превратностях судьбы, которые он пережил. Гельвидий Приск родился в городе Клувия [в Карацинском крае]. Его отец был центурионом первого ранга. В юности Гельвидий посвятил свои выдающиеся таланты высшему образованию, не для того, чтобы, как это делают большинство юношей, прикрыть бесполезный досуг претенциозным именем, а для того, чтобы войти в общественную жизнь, лучше защищенным от роковых случайностей. Он следовал за теми учителями философии, которые считают «добром» только то, что морально правильно, и «злом» только то, что низко, и которые считают власть, высокое происхождение и все остальное, что находится вне контроля воли, ни добром, ни злом. После того, как он занимал только должность квестора, Пэт Трасея избрал его своим зятем; От характера своего тестя он прежде всего перенял дух свободы; как гражданин, сенатор, муж, зять и друг он проявил себя способным выполнять все жизненные обязанности, презирая богатство, твердо стоя на своем и не поддаваясь страху. [6] Erant quibus adpetentior famae videretur, quando etiam sapientibus cupido gloriae novissima exuitur. руина соцери в exilium pulsus, ut Galbae principatu rediit, Marcellum Eprium, delatorem Thraseae, accusare adgreditur. ea ultio, incertum maior an iustior, senatum in studia Diduxerat: nam si caderet Marcellus, agmen reorum sternebatur. primo minax certamen et egregiis utriusque orationibus testatum; mox dubia voluntate Galbae, multis senatorum deprecantibus, опускать Priscus, variis, ut sunt hominum ingenia, sermonibus moderationem laudantium aut Constantiam requirentium. Ceterum eo senatus die quo de Imperial Vespasiani censebant, placuerat mitti ad principem legatos. hinc inter Helvidium et Eprium acre iurgium: Priscus eligi nominatim a magistratibus iuratis, Marcellus urnam postulabat, quae consulis designati cententia fuerat. 6 Некоторые считали, что он слишком жаждал славы, поскольку страсть к славе – это то, от чего даже философы отказываются в последний раз. Изгнанный в ссылку после гибели отца, он вернулся под властью Гальбы и выдвинул обвинения против Марцелла Эприя, доносившего на Трасею. Эта попытка отомстить за него, одновременно примечательная и справедливая, разделила сенаторов: ибо если Марцелл падет, это будет гибелью целой армии виновных. Сначала борьба была угрожающей, как доказывают речи обеих сторон в других местах; позже, поскольку позиция Гальбы была неуверенной, Приск уступил многочисленным призывам своих коллег-сенаторов и прекратил преследование. Этот поступок вызвал различные комментарии в зависимости от характера тех, кто их высказывал: одни хвалили его умеренность, другие сожалели о его недостаточной твердости. Однако на заседании сената, на котором Веспасиан был избран императором, сенаторы решили направить делегацию к императору. Это привело к резкому разногласию между Гельвидием и Эприем, поскольку Гельвидий требовал, чтобы представители избирались магистратами под присягой, а Марцелл — путем жеребьевки, как и предлагал назначенный консул. [7] Sed Marcelli studium proprius Rubor excitabat ne aliislectis posthabitus crederetur. paulatimque per altercationem ad continuas et infestas orationes protecti sunt, quaerente Helvidio quid ita Marcellus iudicium magistratuum pavesceret: esse illi pecuniam et eloquentiam, quis multos anteiret, ni memoria flagitiorum urgeretur. sorte et urna mores non discerni: suffragia et existimationem senatus reperta ut in cuiusque vitam famamque penetrarent. pertinere ad utilitatem rei publicae, pertinere ad Vespasiani Honorem, Comerere illi quos Incenseissimos Senatus Habeat, qui Честное проповедь auris imperatoris imbuant. fuisse Vespasiano amicitiam cum Thrasea, Sorano, Sentio; quorum Accusatores etiam si puniri нон oporteat, ostentari нон дебере. hoc senatus iudicio velut admoneri principem quos probet, quos reformidet. nullum maius boni Imperial Instrumentum quam bonos amicos esse. satis Marcello quod Nronem in Exitium tot Invininium Imulerit: frueretur praemiis et impunitate, Vespasianum melioribus relinqueret. 7. Интерес, который испытывал Марцелл, был вызван его личным тщеславием и страхом, что другие могут быть избраны, и тогда он может показаться обделенным вниманием. Постепенно спорщики, завязнув в своих препирательствах, стали произносить длинные и ожесточенные речи. Гельвидий спросил Марцелла, почему он так боится решения магистратов. «У вас есть, — сказал он, — богатство и красноречие, в которых вы превосходили бы многих, если бы вас не обременяла память о ваших преступлениях. Жребий и урна не судят о характере; голосование и решение сената были задуманы как средства проникновения в жизнь и репутацию человека. В интересах государства и это честь, которую следует оказать Веспасиану, чтобы делегация, встречающая его, состояла из людей, которых сенат считает наиболее незапятнанными, чтобы они могли наполнить уши императора добрыми советами. Веспасиан когда-то был другом Трасеи, Сорана и Сентия. Даже если нехорошо наказывать их обвинителей, мы не должны выставлять их напоказ. Своим решением по этому вопросу сенат в некотором смысле подскажет императору, кого одобрять, а кого бояться. Для хорошего управления нет лучшего инструмента, чем наличие добрых друзей. Ты, Марцелл, должен быть доволен тем, что ты «Это побудило Нерона казнить так много невинных людей. Наслаждайтесь своими наградами и неприкосновенностью; оставьте Веспасиана лучшим людям». [8] Марцелл нон суам сентентиам импугнари, sed consulem designatum censuisse dicebat, secundum vetera exampla quae sortem legationibus posuissent, ne амбиции aut inimicitiis locus foret. nihil Evenisse cur antiquitus instituta exolescerent aut principis Honor in cuiusquam contumeliam verteretur; достаточно omnis obsequio. id magis vitandum ne pervicacia quorundam inritaretur animus novo principatu suspensus et vultus quoque ac sermones omniumcircumspectans. se meminisse temporum quibus natus sit, quam civitatis formam patres avique instituerint; ulteriora mirari, praesentia sequi; bonos Emperores voto expetere, qualiscumque tolerare. non magis sua oratione Thraseam quam iudicio senatus adflictum; saevitiam Neronis per eius modi Imagines inlusisse, nec minus sibi anxiam talem amicitiam quam aliis exilium. Denique Constantia Fortitudine Catonibus et Brutis aequaretur Helvidius: se unum esse ex illo senatu, qui simul servierit. suadere etiam Prisco ne supra principem Scanderet, ne Vespasianum senem Triumphalem, iuvenum liberorum patrem, praeceptis coerceret. quo modo pessimis imperatoribus sine Fine dominationem, ita quamvis egregiis modum libertatis Placere. haec magnis utrimque contionibus iactata diversis studiis accipiebantur. vicit pars quae sortiri legatos Malebat, etiam mediis patrum adnitentibus retinere morem; et splendidissimus quisque eodem inclinabat metu invidiae, si ipsi eligerentur. 8 Марцелл ответил, что критике подверглось не его предложение, а предложение назначенного консула; и это предложение соответствовало древним прецедентам, которые предписывали избирать делегатов по жребию, чтобы не было места для корыстолюбия или ненависти. Ничего не произошло, что дало бы основания для отказа от давно установленных обычаев или для превращения чести, подобающей императору, в оскорбление кого-либо: все могли принести присягу. Чего им следовало избегать, так это того, чтобы своеволие отдельных лиц раздражало императора, который еще не был беспристрастен, будучи недавно пришедшим к власти и внимательно следившим за каждым взглядом и каждым словом. Что касается себя, он помнил время своего рождения, форму правления, установленную их отцами и дедами; он восхищался прежним периодом, но приспосабливался к настоящему; он молился о хороших императорах, но терпел любых. Не его речью, как и решением сената, Трасея была доведена до разорения; Жестокая натура Нерона находила удовольствие в подобных проявлениях справедливости, и такая дружба причиняла ему не меньше беспокойства, чем изгнание других. Короче говоря, пусть они поставят Гельвидия на один уровень с Катоном и Брутом в твердости и мужестве: для него самого он был лишь одним из сената, который принимал общее рабство. Он также посоветовал бы Приску не возвышаться над императором, не пытаться своими наставлениями сдерживать человека зрелого возраста, каким был Веспасиан, человека, получившего знаки триумфа и имеющего сыновей, выросших до взрослого состояния. Как худшие императоры стремятся к абсолютной тиранической власти, так и лучшие желают некоторого ограничения свободы своих подданных. Эти аргументы, которые с большой яростью сыпались друг на друга, были встречены по-разному. Преобладала партия, выступавшая за выбор послов по жребию, поскольку даже рядовые сенаторы стремились сохранить прецедент, и все самые видные деятели также склонялись к тому же пути, опасаясь вызвать зависть, если их самих выберут. [9] Secutum aliud certamen. praetores aerarii (nam tum a praetoribustractabatur aerarium) publicam paupertatem questi modum impensis postulaverant. eam curam consul, назначенный по величине oneris и средствам правовой защиты от трудных принципов принципа резервата: Helvidius arbitio senatus agendum censuit. cum perrogarent sendentias consules, Vulcacius Tertullinus tribunus tribunus plebis intercessit ne quid super tanta re principe отсутствующий статуэтер. censuerat Helvidius ut Capitolium publice restitueretur, adiuvaret Vespasianus. Eam Sententiam скромный quisque Silentio, deinde Oblivio Transmisit: fuere qui et meminissent. 9. За этим последовал ещё один спор. Преторы казначейства — поскольку в то время государственным казначейством управляли преторы — жаловались на бедность государства и просили ограничить расходы. Назначенный консул хотел оставить эту проблему на усмотрение императора ввиду масштаба бремени и сложности решения, но Гельвидий считал, что решение должно оставаться за сенатом. Когда консулы начали спрашивать мнение сенаторов, Вулкаций Тертуллин, трибун народа, запретил принимать какие-либо решения по столь важному вопросу в отсутствие императора. Гельвидий предложил восстановить Капитолий за счёт государственных средств и привлечь Веспасиана к участию в работах. Более благоразумные сенаторы промолчали об этом предложении и позволили ему быть забытым. Однако были и те, кто помнил о нём. [10] Tum invectus est Musonius Rufus в P. Celerem, a quo Baream Soranum falso testimoniocircventum ignorebat. ea cognitione renovari odia Accusationum Videbantur. sed vilis et nocens reus protegi нон потерат: quippe Sorani Santa Memoria; Celer professus sapientiam, dein testis в Бареаме, proditor cortorque amicitiae cuius se magistrum ferebat. proximus dies causae destinatur; nec tam Musonius aut Publius quam Priscus et Marcellus ceterique, motis ad ultionem animis, waitabantur. 10 Затем Мусоний Руф напал на Публия Целера, обвинив его в том, что он погубил Барею Сорана ложными показаниями. Этот суд, казалось, возродил ненависть, некогда разжигаемую доносчиками. Но подсудимого, столь низкого и виновного, как Целер, нельзя было защитить: память о Соране почиталась; Целер был его учителем философии, а затем дал показания против него, предав и осквернив дружбу, о природе которой он якобы учил. Для рассмотрения дела был назначен самый ранний возможный день, и люди с нетерпением ждали, когда услышат не столько Мусония или Целера, сколько Приска, Марцелла и всех остальных, ибо их мысли теперь были полны жажды мести. [11] Tali rerum statu, cum discordia inter patres, ira apud victos, nulla in victoribus auctoritas, non leges, non Princeps in civitate essent, Mucianus urbem ingressus cuncta simul in se traxit. fracta Primi Antonii Varique Arrii potentia, мужской dissimulata в eos Muciani iracundia, quamvis vultu tegeretur. sed civitas rimandis offensis sagax verterat se transtuleratque: ille unus ambiri, coli. nec deerat ipse, stipatus Armatis domos hortosque permutans, аппарат incessu excubiis vim principis amplecti, nomen remittere. плюримум террорис интулит каедес Кальпурнии Галериани. is fuit filius Gai Pisonis, nihil ausus: sed nomen insigne et Decora ipsius iuventa слухи о vulgi celebrabantur, erantque in civitate adhuc turbida et novis sermonibus laeta qui principatus inanem ei famamcircdarent. iussu Muciani custodia militari cinctus, ne in ipsa urbe conspectior mors foret, ad Quadragensimum ab urbe lapidem Appia via fuso per venas sanguine extinguitur. Юлий Приск преториарум sub Vitellio cohortium praefectus se ipse interfecit, pudore magis quam necessitate. Alfenus Varus ignaviae infamiaeque suae superfuit. Asiaticus (is enim libertus) малам потенциам сервили супплисио экспиавит. 11 В таком положении дел, когда среди сенаторов царил раздор, когда побежденная сторона была полна ярости, и среди победителей не было власти, ни закона, ни императора в государстве, Муциан вошел в город и взял все в свои руки. Власть Примуса Антония и Варуса Аррия была сломлена, ибо Муциан плохо скрывал свой гнев по отношению к ним, хотя и не выдавал своих чувств взглядом. Но город, быстро обнаруживший преступления, обратился и переключил свою преданность на Муциана: только его искали и добивались его расположения. И он не подвел: окруженный вооруженными людьми, меняя свои дома и сады, своим парадом, походкой, своей охраной, он стремился к власти императора, но упустил титул. Наибольший ужас вызвала казнь Кальпурния Галериана. Он был сыном Гая Писона, но не предпринимал никаких подрывных действий: тем не менее, его известное имя и привлекательная внешность сделали его предметом сплетен, и среди горожан, которые все еще были встревожены и радовались разговорам о революции, нашлось достаточно людей, готовых оказать ему пустые почести принципата. Муциан приказал арестовать его отрядом солдат, а затем, опасаясь, что его казнь в самом городе привлечет слишком много внимания, приказал отвести его к сороковому километру Аппиевой дороги, где его казнили, вскрыв себе вены. Юлий Приск, префект преторианских когорт при Вителлии, покончил жизнь самоубийством, движимый скорее стыдом, чем необходимостью. Альфен Вар пережил свою трусость и бесчестие. Азиатик, будучи вольноотпущенником, поплатился за свою пагубную власть наказанием раба. [12] Isdem diebus crebrescentem cladis Germanicae famam nequaquam maesta civitas excipiebat; caesos exercitus, capta legionum hiberna, descivisse Gallias нон ут мала локебантур. id bellum quibus causis ortum, quanto externarum sociarumque gentium motu flagraverit, altius expediam. Batavi, donec trans Rhenum agebant, pars Chattorum, seditione ownica pulsi extrema Gallicae orae vacuacultoribus simulque insulam iuxta sitam occupavere, quam mare Oceanus a fronte, Rhenus amnis tergum ac Lateracircluit. nec opibus (rarum in societate validiorum) attritis viros tantum imperio ministrant, diu Germanicis bellis exerciti, mox aucta per Britanniam gloria, transmissis illuc cohortibus, quas vetere instituto nobilissimi Popularium regebant. Erat et domi delectus eques, praecipuo nandi studio, Arma equosque retinens integris turmis Rhenum perrumpere. . . 12 В эти же дни граждане получали все больше слухов о бедствиях в Германии, не проявляя при этом никаких признаков скорби: истребленные армии, захват зимних квартир легионов, восстание галльских провинций — о них говорили так, словно это были не несчастья. Что касается той войны, я предлагаю несколько подробнее объяснить ее причины и степень участия в этом пожаре иностранных и союзных племен. Батавы входили в состав хаттов, пока жили по другую сторону Рейна; затем, будучи изгнаны гражданской войной, они заняли необитаемую часть галльского берега, а также расположенный неподалеку остров, омываемый океаном спереди, но Рейном сзади и по бокам. Не истощив своих богатств — что редко встречается в союзе с более сильным народом, — они поставляли нашей империи только людей и оружие. Они прошли долгую подготовку в наших войнах с немцами; Позже они укрепили свою славу службой в Британии, куда были отправлены некоторые когорты, возглавляемые, согласно их древнему обычаю, самыми знатными из них. У них также был в Британии отборный отряд кавалерии, отлично умевший плавать; сохранив оружие и лошадей, они переправились через Рейн, не нарушив строя… [13] Юлий Паулюс и Юлий Цивилис регия, multo ceteros anteibant. Паулум Фонтей Капитон falso rebellionis crimine interfecit; iniectae Civili catenae, Missusque ad Neronem et a Galba absolutus sub Vitellio rursus Discrimen Adiit, flagitante supplicium eius exercitu: inde causae irarum spesque ex malis nostris. Sed Civilis ultra quam barbaris solitum ingenio sollers et Sertorium se aut Annibalem Ferens simili oris dehonestamento, ne ut hosti obviam iretur, si a populo Romano palam descivisset, Vespasiani amicitiam studiumque partium praetendit, Missis sane ad eum Primi Antonii Litteris, quibus avertere Accita Vitellio auxilia et tumultus Germanici specie retentare legiones iubebatur. eadem Hordeonius Flaccus praesens monuerat, inclinato in Vespasianum animo et rei publicae cura, cui excidium adventabat, si redintegratum bellum et tot Armatorum Milia Italiam inrupissent. 13 Юлий Павел и Юлий Цивилис были, безусловно, самыми выдающимися среди батавов, поскольку оба происходили из царского рода. По ложному обвинению в восстании Павел был казнен Фонтеем Капитоном; Цивилис был закован в цепи и отправлен к Нерону, и хотя Гальба оправдал его, он снова оказался в опасности при Вителлии из-за требований армии о его наказании: это были причины его гнева, его надежды проистекали из наших несчастий. Цивилис, однако, который был хитрее среднего варвара, держался также как Серторий или Ганнибал, поскольку его лицо было изуродовано, как и у них; чтобы избежать нападения как на врага, как это случилось бы, если бы он открыто восстал против римлян, он притворился другом Веспасиана и ярым сторонником его партии; Действительно, Прим Антоний написал ему письмо, в котором поручил перенаправить вспомогательные войска, призванные Вителлием, и сдержать легионы под предлогом германского восстания. Гордеоний Флакк, находившийся на месте событий, дал ему такое же предложение, движимый собственной симпатией к Веспасиану и беспокойством за государство, чья гибель была неминуема, если война возобновится и все эти тысячи вооруженных людей ворвутся в Италию. [14] Igitur Civilis desciscendi certus, occultato interim altiore consilio, cetera ex eventu iudicaturus, novare res hoc modo coepit. iussu Vitellii Batavorum iuventus ad dilectum vocabatur, quem suapte natura Gravem onerabant minstri avaritia ac luxu, senes aut validos conquirendo, quos pretio dimitterent: rursus impubes et forma conspicui (et est plerisque procera pueritia) ad stuprum trahebantur. hinc invidia, et compositae seditionis auctores perpulere ut dilectum abnuerent. Civilis primores gentis et Promtissimos vulgi specie epularum Sacum in nemus vocatos, ubi nocte ac laetitia incaluisse videt, a laude gloriaque gentis orsus iniurias et raptus et cetera servitii Mala enumerat: neque enim societatem, ut olim, sed tamquam mancipia haberi: quando legatum, gravi quidem comitatu et superbo, cum Imperial venire? Tradi se praefectis centurionibusque: quos ubi spoliis et sanguine expleverint, mutari, exquirique novos sinus et varia praedandi vocabula. instare dilectum quo liberi a parentibus, fratres a fratribus velut supremum dividantur. numquam magis adflictam rem Romanam necaliud in hibernis quam praedam et senes: attollerent tantum oculos et inania legionum nomina ne pavescerent. at sibi robur peditum equitumque, кровнородственные немцы, Gallias idem cupientis. ne Romanis quidem ingratum id bellum, cuius ambiguam fortunam Vespasiano imputaturos: victoriae rationem non reddi. 14 Итак, Цивилис, решив поднять восстание, на время скрыл свои более глубокие намерения и будучи готовым определить свои другие планы по ходу событий, начал создавать проблемы следующим образом. По приказу Вителлия был созван призыв молодых батавов. Это бремя, само по себе тяжкое, усугублялось жадностью и распущенностью тех, кто руководил призывом: они выслеживали стариков и слабых, чтобы получить плату за их освобождение; кроме того, они забирали детей, чтобы удовлетворить свою похоть, выбирая самых красивых — а батавские дети, как правило, высоки не по годам. Эти действия вызвали негодование, и лидеры заговора, на который они теперь были настроены, убедили народ отказаться от призыва. Цивилис созвал вождей своего племени и самых смелых из простого народа в священную рощу под предлогом пира, и, увидев, что ночь и веселье воспламенили их дух, начал говорить о чести и славе их племени, а затем перечислил их несправедливости, вымогательства, которым они подвергались, и все остальные несчастья рабства. «Ибо, — заявил он, — нас больше не считают союзниками, как когда-то, а рабами. Когда к нам приходит наместник с полным назначением, даже если его свита была бы обременительной и наглой, если бы он пришел? Нас передают префектам и центурионам: после того, как один отряд насытится убийствами и добычей, войска перебрасывают, ищут новые кошельки для пополнения и придумывают различные предлоги для грабежа. Нам угрожают призывом, который разлучает детей с родителями и братьев с братьями, словно перед смертью. Никогда еще римское государство не находилось в более тяжелом положении, чем сейчас, и в их зимних лагерях нет ничего, кроме добычи и стариков. Просто поднимите глаза и не бойтесь пустого названия легионов. Но на нашей стороне наша сильная пехота и кавалерия, наши родственники — германцы, галльские провинции, которые питают те же желания, что и мы. Даже римляне не будут относиться к этой войне с неодобрением; если ее исход неясен, мы скажем, что она была предпринята». «За Веспасиана никто не воздаёт должного; за победу никто никогда не отвечает». [15] Magno cum adsensu Auditus barbaro ritu et patriis execrationibus universos adigit. Missi ad Canninefatis qui consilia sociarent. ea gens partem insulae colit, origine lingua virtute par Batavis; число суперантур. mox occultis nuntiis pellexit Britannica auxilia, Batavorum cohortis Missas в Германии, ut supra rettulimus, act tum Mogontiaci Agentis. у Canninefatibus stolidae audaciae Brinno, claritate natalium insigni; патер эиус мульта хостилиа аусус Гайанарум экспедициум лудибриум импуне спреверат. igitur ipso rebellis familiae nomine placuit impositusque scuto more gentis et sustinentium umeris vibratus dux deligitur. statimque Accitis Frisiis (transrhenana gens est) duarum cohortium hiberna proximo +occupata+ Oceano inrumpit. Nec Providerant Impetum Hostium milites, NEC, Si Providissent, satis virium ad arcendum Erat: capta igitur ac direpta castra. dein vagos et pacis modo effusos lixas переговорное вторжение римлян. simul excidiis castellorum imminebant, quae a praefectis cohortium incensa sunt, quia defendi nequibant. Signa vexillaque et quod militum in Superiorem insulae partem congregantur, duce Aquilio primipilari, nomen magis exercitus quam robur: quippe viribus cohortium abductis Vitellius e proximis Nerviorum Germanorumque pagis segnem numerum Armis Oneraverat. 15 Его слова вызвали бурные аплодисменты, и он связал их всех национальными клятвами и варварскими обрядами. К каннинефатам были отправлены люди, чтобы присоединиться к их плану. Каннинефаты живут на части острова; по происхождению, языку и храбрости они равны батавам, но уступают им в численности. Вскоре с помощью тайных сообщений они переманили на свою сторону вспомогательные войска из Британии и батавские когорты, отправленные в Германию, как я уже говорил выше, и которые в то время дислоцировались в Могонтиакуме. Среди каннинефатов был человек невероятной храбрости по имени Бринно, происходивший из знатного рода; его отец осмелился совершить множество враждебных действий и выразил свое презрение к абсурдным походам Гая, не понеся за это наказания. Поэтому само имя его мятежной семьи сделало Бринно любимцем; и в соответствии со своим племенным обычаем батавы посадили его на щит и, подняв на плечи, выбрали его своим вождем. Он тотчас же призвал фризов, племя, жившее по другую сторону Рейна, и с моря атаковал зимний лагерь двух когорт, находившихся ближе всего к месту нападения. Римские войска не предвидели этого нападения, и даже если бы предвидели, у них не хватило сил, чтобы отразить атаку врага: поэтому лагерь был захвачен и разграблен. Затем враг напал на римских фуражиров и торговцев, рассеянных по стране, словно наступило мирное время. В то же время они угрожали разрушить римские форты, которые префекты когорт сожгли, поскольку не могли их защитить. Римские знамена и штандарты со всеми солдатами были сосредоточены в верхней части острова под командованием Аквилия, центуриона первого ранга; но они имели скорее имя, чем силу армии: ибо, когда Вителлий отвел боеспособные когорты, он собрал бесполезную толпу из ближайших кантонов нервиев и германцев и обременил их оружием. [16] Civilis dolograssandum ratus incusavit ultro praefectos quod castella deseruissent: se cum cohorte, cui praeerat, Canninefatem tumultum compressurum, illi sua quisque hiberna repeterent. subesse Frasem Consilio et dispersas cohortis facilius opprimi, nec Brinnonem ducem eius belli, sed Civilem esse patuit, erumpentibus paulatim indiciis, quae Germani, laeta bello gens, non diu occultaverant. ubi insidiae parum cessere, ad vim transgressus Canninefatis, Frisios, Batavos propriis cuneis componit: derecta ex diverso acies haud procul a flumine Rheno et obversis in hostem navibus, quas incensis castellis illuc adpulerant. nec diu certato Tungrorum cohors Signa Ad Civilem Transtulit, Perculsique Milites Improvisa Proditione a Sociis Hostibusque Caedebantur. eadem etiam navibus perfidia: pars remigum e Batavis tamquam imperitia officia nautarum propugnatorumque impediebant; mox contra нежная и щенки враждебные, ripae obicere: ad postremum gubernatores centurionesque, nisi eadem volentis, trucidant, donec universa quattuor et viginti navium classis transfugeret aut caperetur. 16. Решив действовать хитростью, Цивилис немедленно упрекнул префектов за оставление своих крепостей и заявил, что подавит восстание каннинефатов с помощью когорты под своим командованием; каждый из них должен был вернуться на свою зимнюю квартиру. Было ясно, что за его советом скрывается предательство и что рассредоточенные когорты легче подавить; также было очевидно, что настоящим лидером в этой войне был не Бринно, а Цивилис; доказательства этого постепенно стали появляться, ибо германцы, любящие войну, недолго скрывали факты. Когда предательство не увенчалось успехом, Цивилис обратился к силе и организовал каннинефатов, фризов и батавов, каждое племя в отдельный отряд: римская линия была выстроена для противостояния им недалеко от Рейна, а суда, доставленные сюда после сожжения крепостей, были развернуты лицом к врагу. Битва длилась недолго, когда когорта тунгров передала свои знамена Цивилису, и римские солдаты, деморализованные этим внезапным предательством, были уничтожены как союзниками, так и врагами. Такое же предательство проявил и флот: некоторые гребцы, будучи батавами, притворяясь неумехами, мешали матросам и бойцам; вскоре они начали грести в противоположном направлении и подвести корму к берегу, на котором стоял враг; наконец, они убили тех рулевых и центурионов, которые не обратили на них внимания, пока весь флот из двадцати четырех судов либо не перешел на сторону врага, либо не был захвачен. [17] Clara ea victoria in praesens, inpostum usui; Armaque et Navis, quibus indigebant, Adepti Magna Per Germanias Galliasque fama libertatis auctores celebrabantur. Germaniae statim misere legatos auxilia Offerentis: Galliarum societatem Civilis arte donisque adfectabat, captos cohortium praefectos suas in civitates remittendo, cohortibus, abire an manere mallent, data potestate. manentibus Honorata Militia, digredientibus spolia Romanorum Offerebantur: Simul Secretis Sermonibus Admonebat Malorum, Quae Tot Annis Perpessi Miseram Servitutem Falso Pacem vocarent. Батавос, quamquam tributorum expertis, Arma contra communis dominos cepisse; prima acie fusum victumque Romanum. quid si Galliae iugum exuant? квантовый реликум в Италии? provinciarum sanguine provincias vinci. ne Vindicis aciem cogitarent: Batavo equite protritos Aeduos Arvernosque; fuisse inter Verginii auxilia Belgas, vereque reputantibus Galliam suismet viribus concidisse. nunc easdem omnium partis, addito si quid militaris disciplinae in castris Romanorum viguerit; esse secum ветеранас когортис, quibus nuper Othonis legiones procubuerint. слуги Сирии Asiaque et suetus regibus Oriens: multos adhuc в Gallia vivere ante tributa genitos. nuper certe caeso Quintilio Varo pulsam e Germany servitutem, не считая Vitellium principem sed Caesarem Augustum bello provocatum. libertatem natura etiam mutis Animalibus Datam, virtutem proprium hominum bonum; deos fortioribus adesse: proinde arriperent vacui occupatos, integri fessos. dum alii Vespasianum, alii Vitellium foveant, patere locum adversus utrumque. 17 Эта победа была славной для врага в тот момент и полезной в будущем. Они получили необходимое им оружие и корабли и были широко прославлены как освободители во всех немецких и галльских провинциях. Немцы немедленно отправили делегации с предложением помощи; галльские провинции Цивилис пытались заключить союз хитростью и дарами, отправляя захваченных префектов обратно в свои государства и давая солдатам когорт разрешение уходить или оставаться по своему усмотрению. Те, кто остался, получили почетную службу в армии, а тем, кто ушел, были предложены трофеи, отнятые у римлян. В то же время в частной беседе он напомнил им о страданиях, которые они терпели столько лет, ложно называя свое жалкое рабство миром. «Батавы, — сказал он, — хотя и свободны от дани, взяли в руки оружие против наших общих господ. В первом же сражении римляне были разгромлены. Что, если галльские провинции сбросят иго? Какие силы останутся в Италии? Провинции завоевываются кровью. Не думайте о битве при Виндексе. Именно батавская конница разгромила эдуев и авернов; среди вспомогательных сил Вергиния были бельгийцы, и если вы правильно рассмотрите этот вопрос, то увидите, что Галлия обязана своим падением собственным войскам. Теперь все принадлежат к одной партии, и мы, помимо всего прочего, получили всю силу, которую может дать военная подготовка в римских лагерях; у меня есть ветеранские когорты, перед которыми недавно пали легионы Отона. Пусть Сирия, Азия и Восток, привыкшие к царям, играют роль рабов; в Галлии еще много тех, кто родился до того, как была введена дань. Конечно, это Не так давно рабство было изгнано из Германии убийством Квинтилия Вара, и императором, которому тогда бросили вызов германцы, был не Вителлий, а Цезарь Август. Свобода — дар, который природа даровала даже немым животным, но мужество — особое благословение человека. Боги благоволят храбрее: поэтому, беззаботные против бедствующих, свежие против усталых. Хотя одни благоволят Веспасиану, другие — Вителлию, поле боя открыто против обоих. [18] sic в Gallias Germaniasque Intentus, si destinata Pronissent, validissimarum ditissimarumquenationum regno imminebat. У Flaccus Hordeonius primos Civilis conatus per dissimulationem aluit: ubi expugnata castra, deletas cohortis, pulsum Batavorum insula Romanum nomen trepidi nuntii adferebant, Munium Lupercum legatum (is duarum legionum hibernis praeerat) egredi adversus hostem iubet. Lupercus legionarios e praesentibus, Vbios e proximis, Trevirorum equites Haud Longe Agentis Raptim Transmisit, addita Batavorum ala, quae Iam Pridem Corrupta Fidem Simulabat, но продитис в ipsa acie Romanis maiore pretio fugeret. Civilis captarum cohortium Signis Circledatus, ut suo militi recens gloria ante oculos et hostes memoria cladis terrerentur, matrem suam sororesque, simul omnium coniuges parvosque liberos, состоящие из tergo iubet, hortamenta victoriae vel pulsis pudorem. ut virorum cantu, feminarum ululatu sonuit acies, nequaquam par a legionibus cohortibusque redditur clamor. nudaverat sinistrum cornu Batavorum ala transfugiens statimque in nos versa. Сед Легионарий миль, Quamquam Rebus Trepidis, Arma Ordinesque Retinebat. Vbiorum Trevirorumque auxilia foeda fuga dispersa totis Campis Palantur: illuc incubuere Germani, et fuit interim effugium legionibus in castra, quibus Veterum nomen est. praefectus alae Batavorum Claudius Labeo, oppidano certamine aemulus Civili, ne interfectus invidiam apud Popularis vel, si retineretur, semina discordiae praeberet, во Frisios avehitur. 18 Таким образом, Цивилис, с нетерпением обратив свое внимание на Германию и Галлию, готовился, если его планы окажутся успешными, захватить царство над сильнейшими и богатейшими народами. Но Гордеоний Флакк поначалу продвигал свои предприятия, делая вид, что ничего о них не знает; однако, когда испуганные гонцы принесли известие о взятии лагерей, уничтожении когорт и изгнании римского имени с острова батавов, он приказал Мунию Луперку, командовавшему двумя легионами на зимних квартирах, выступить против врага. Луперк быстро перебросил на остров всех своих легионеров, а также убиев из вспомогательных войск, расквартированных неподалеку, и отряд тревирской конницы, находившийся неподалеку. К этим силам он присоединил эскадрон батавской кавалерии, которая, хотя и уже перешла на сторону противника, всё ещё притворялась верной, надеясь, что, предав римлян прямо на поле боя, получит большую награду за своё дезертирство. Цивилис расставил вокруг себя знамена захваченных когорт, чтобы его собственные войска могли видеть перед собой свидетельство своей новообретённой славы, а враг был бы напуган воспоминанием об их поражении; он приказал своей матери и сёстрам, а также жёнам и маленьким детям всех своих солдат, занять позиции позади его войск, чтобы воодушевить их на победу или пристыдить в случае поражения. Когда в рядах противника раздались пение солдат и крики женщин, ответный крик легионов и когорт был далеко не таким сильным. Наш левый фланг уже был обнажён дезертированием батавской конницы, которая тут же обратилась против нас. Тем не менее, легионеры сохранили оружие и держали свои ряды, несмотря на тревожное положение. Вспомогательные силы, состоящие из убиев и треверов, бесцеремонно бежали и беспорядочно бродили по стране. Немцы атаковали их, и тем временем легионы смогли бежать в лагерь под названием Ветера. Клавдий Лабео, командовавший батавской конницей, был соперником Цивилиса в каком-то местном деле и поэтому был переведен к фризам, чтобы, будучи убитым, не разгневать своих соплеменников, или, оставаясь в составе войск, не посеять раздор. [19] Isdem diebus Batavorum et Canninefatium cohortis, cum iussu Vitellii in urbem pergerent, Missus a Civile nuntius adequitur. intumuere statim superbiaferociaque et pretium itineris donativum, duplex stipendium, augeri equitum numerum, promissa sane a Vitellio, postulabant, not ut adsequerentur, sed causam seditioni. et Flaccus multa concedendo nihil aliud effecerat quam ut acrius exposcerent quae sciebant negaturum. spreto Flacco lesserem Germaniam petivere ut Civili iungerentur. Hordeonius adhibitis tribunis centuronibusque Consultavit num obsequium abnuentis vi coerceret; mox insita ignavia et trepidis ministris, quos ambiguus auxiliorum animus et subito dilectu suppletae legiones angebant, statuit continere внутри castra militem: dein paenitentia et Professoribus ipsis qui suaserant, tamquam secuturus scripsit Herennio Gallo legionis primae legato, qui Bonnam obtinebat, ut Arceret Transitu Batavos: se cum exercitu tergis eorum haesurum. et opprimi poterant si hinc Hordeonius, inde Gallus, motis utrimque copyis, medios clausissent. Flaccus omisit inceptum aliisque litteris Gallum monuit ne terreret abeuntis: unde suspicio sponte legatorum excitari bellum cunctaque quae Acciderant aut metuebantur non inertia militis neque Hostium vi, sed Frade ducum Evenire. 19 В это время посланник Цивилиса настиг когорты Батавов и Каннинефатов, направлявшихся в Рим по приказу Вителлия. Они тут же раздулись от гордости и дерзости: потребовали награду за поездку, настаивали на двойном жаловании и увеличении численности конницы; правда, Вителлий обещал им все это, но истинной целью когорт было не добиться выполнения их требований, а найти повод для восстания. Фактически, удовлетворив многие из их требований, Флакк не добился ничего, кроме того, что заставил их еще больше настаивать на том, в чем, как они знали, он откажет. Они отнеслись к нему с презрением и отправились в Нижнюю Германию, чтобы присоединиться к Цивилису. Гордеоний созвал трибунов и центурионов и посоветовался с ними, следует ли ему силой подавить непокорные войска; Затем, движимый своей природной робостью и ужасом своих подчиненных, которых тревожило неуверенное настроение вспомогательных войск и тот факт, что легионы были сформированы из поспешного призыва, он решил оставить своих солдат в лагере. Далее, раскаявшись в своем решении и под влиянием тех самых людей, которые его посоветовали, он написал, словно намереваясь последовать его примеру, командующему Первым легионом, Гереннию Галлу, дислоцированным в Бонне, с просьбой не допустить прохождения батавов; и добавил, что будет оказывать сильное давление на их тыл своими войсками. Действительно, батавы могли быть разгромлены, если бы Гордеоний с одной стороны и Галл с другой перебросили свои войска с обеих сторон и зажали врага между собой. Флакк отказался от начинания и во втором письме предостерег Галла от того, чтобы тот не тревожил батавов при их отступлении: это породило подозрение, что война началась с одобрения римских полководцев, и что все произошедшее или то, чего опасались люди, было вызвано не бездействием солдат, превосходящих силу противника, а предательством со стороны генералов. [20] Batavi cum castris Bonnensibus propinquarent, praemisere qui Herennio Gallo mandata когортиум экспонерет. nullum sibi bellum adversus Romanos, pro quibus totiens bellassent: longa atque inrita militia fessis patriae atque otii cupidinem esse. si nemo obsisteret, innoxium iter for: sin Arma Comerant, Ferro viam Inventuros. cunctantem legatum milites perpulerant fortunam proelii experiretur. tria milia legionariorum et tumultuariae Belgarum cohortes, simul paganorum lixarumque ignava sed procax ante periculum manus omnibus portis prorumpunt ut Batavos numero impariscircfundant. illi veteres militiae in cuneos congregantur, densi undique et frontem tergaque ac latus tuti; sic tenuem nostrorum aciem perfringunt. cedentibus Belgis pellitur legio, et vallum portasque trepidi petebant. ibi plurimum cladis: cumulatae corporibus fossae, nec caede tantum et vulneribus, sed Ruina et suis plerique telis interiere. victorescolonia Agrippinensium vitata, nihil cetero in itinere враждебные ausi, Bonnense proelium excusabant, tamquam petitapaces, postquam negabatur, sibimet ipsi consuluissent. 20 Когда батавы приближались к лагерю в Бонне, они послали вперед гонца, чтобы тот передал Гереннию Галлу требования когорт. Гонец сказал, что они не воюют против римлян, на стороне которых они часто сражались, но устали от долгой и бесплодной службы и жаждут дома и мирной жизни. Если никто им не воспротивится, они пройдут без вреда; но если будет оказано вооруженное сопротивление, они найдут путь мечом. Когда Галл заколебался, солдаты призвали его попробовать свои силы в битве. Три тысячи легионеров и несколько бельгийских когорт, наспех собранных, а также отряд крестьян и фуражиров, не воинственных, но смелых, прежде чем столкнуться с реальной опасностью, внезапно вырвались из всех ворот, чтобы окружить батавов, которые уступали им в численности. Но они, будучи ветеранами службы, собрались в плотные колонны, сомкнув ряды со всех сторон, обеспечив себе безопасность спереди, с флангов и сзади; таким образом, они прорвали нашу тонкую линию. Когда бельгийцы отступили, легион был отброшен назад и в ужасе бросился к крепостным стенам и воротам лагеря. В этих местах были понесены самые большие потери: рвы были завалены телами, и наши солдаты погибли не только от меча и ран, но и от давки, а многие — от собственного оружия. Победители избежали Кёльна и не предпринимали других враждебных действий до конца своего похода; они оправдывали битву при Бонне тем, что просили мира, а когда получили отказ, руководствовались собственными интересами. [21] Civilis adventu ветеранарум когортиум, я сам тренируюсь, sed consilii ambiguus et vim Romanam reputans, cunctos qui aderant in verba Vespasiani adigit mittitque legatos ad duas legiones, quae Priore acie pulsae in Vetera castra concesserant, ut idem Sacramentum Acciperent. redditur responsum: neque proditoris neque hostium se consiliis uti; esse sibi Vitellium principem, pro quo fidem et Arma Usque Ad Supremum Spiritum Retenturos: proinde Perfuga Batavus Arbitium Rerum Romanarum ne Ageret, sed Meritas Sceleris Poenas Ожидается. quae ubi relata Civili, incensus ira universam Batavorum gentem in Arma Rapit; iunguntur Bructeri Tencterique et excita nuntiis Germany ad praedam famamque. 21 Прибытие этих опытных когорт поставило Цивилиса во главе настоящей армии, но, всё ещё не зная, какой путь выбрать, и размышляя о могуществе римлян, он приказал всем своим войскам присягнуть на верность Веспасиану и отправил делегацию к двум легионам, которые после недавнего поражения отступили в лагерь, называемый Ветера, с требованием принести ту же клятву. Они ответили: «Мы не следуем советам предателя или врагов. Наш император — Вителлий, которому мы будем верны и будем сражаться до последнего вздоха: поэтому ни один батавский дезертир не должен быть арбитром судьбы Рима, а пусть он ожидает наказания, которого заслуживает его преступление». Получив этот ответ, Цивилис, разъяренный, поднял на войну весь батавский народ; к нему присоединились бруктеры и тенктеры, а германцы, призванные гонцами, поспешили разделить добычу и славу. [22] Adversus имеет concurrentis belli minas legati legionum Munius Lupercus et Numisius Rufus vallum murosque Firmabant. subversa longae pacis Opera, haud procul castris in modum municipii exstructa, ne hostibus usui forent. sed parum provisum ut copyae in castra conveherentur; rapi permisere: ita paucis diebus per licentiam absumpta sunt quae adversus требует достаточной продолжительности. Civilis medium agmen cum robore Batavorum obtinens utramque Rheni ripam, quo truculentior visu foret, Germanorum Catervis Complete, Adsultante per Campos equite; Simul Naves in adversum amnem agebantur. Hinc ветеранская когорта подписывает, inde depromptae silvis lucisqueferarum воображает, но cuique genti inire proelium mos est, mixta belli Civilis externique facie obstupefecerant obsessos. et spem obpugnantium augebat amplitudo valli, quod duabus legionibus situm vix quinque milia Armatorum Romanorum tuebantur; Sed Lixarum Multitudo turbata Pace Illuc Congregata et Bello Ministra Aderat. 22. Чтобы противостоять надвигающейся угрозе войны, исходившей со многих сторон, командующие легионами Муний Луперк и Нумисий Руф начали укреплять частокол и вал своего лагеря. Они снесли здания, возведенные во время долгого мира, которые фактически превратились в город неподалеку от лагеря, поскольку не хотели, чтобы они служили врагу. Но они не позаботились о достаточном запасе продовольствия; они позволили войскам грабить: так что за несколько дней безрассудство солдат истощило все, что могло бы удовлетворить их потребности в течение долгого времени. Цивилис занял позицию в центре своей армии вместе с лучшими батавами, и, чтобы произвести еще более устрашающее впечатление, он заполнил оба берега Рейна отрядами германцев, в то время как его конница патрулировала открытые равнины; и одновременно корабли двигались вверх по течению. С одной стороны были знамена ветеранских когорт, с другой — изображения диких зверей, взятых из лесов и рощ, которые каждое племя носит в бой: эти эмблемы, одновременно символизирующие гражданские и внешние войны, вселяли ужас в осаждаемые войска. Кроме того, осаждающих воодушевляли масштабы римских крепостных стен, построенных для двух легионов, но теперь едва ли пяти тысячам вооруженных римлян для их защиты; однако там также собралась толпа торговцев, которые появились там во время первых беспорядков и помогали в борьбе. [23] Pars castorum in collem leniter exurgens, pars aequo adibatur. quippe illis hibernis obsideri premique Germanias Augustus crediderat, neque umquam id Malorum ut obpugnatum ultro legiones nostras venirent; Inde Non Loco neque Munimentis Labor Additus: vis et Arma Satis Placebant. Батави Трансренаник, quo Discreta Virtus Manifestius spectaretur, sibi Queque Gens Consistunt, Eminus Lacessentes. post ubi pleraque telorum turribus pinnisque moenium inrita haerebant et desuper saxis vulnerabantur, clamore atque impetu invasere vallum, adpositis plerique scalis, alii per testudinem suorum; Scandebantque Iam quidam, cum Gladiis et Armum Incussu Praecipitati Sudibus et pilis Obruuntur, Praeferoces Initio et Rebus Secondis Nimii. sed tum praedae cupidine adversa quoque терпимый; machinas etiam, insolitum sibi, ausi. nec ulla ipsis sollertia: perfugae captivique docebant struere materias in modum pontis, mox subiectis rotis propellere, ut alii superstantes tamquam ex aggere proeliarentur, pars intus occulti muros subruerent. Sed Excussa Ballistis Saxa Stravere Information Opus. et cratis vineasque parantibus adactae tormentis ardentes hastae, ultroque ipsi obpugnatores ignibus petebantur, donec desperata vi verterent consilium ad moras, haud ignari paucorum dierum inesse alimenta et multum imbellis turbae; simul ex inopia proditio et fluxa servitiorum fides ac fortuita belli sperabantur. 23 Часть лагеря располагалась на пологом склоне; к другой части можно было подойти по ровной местности. Август полагал, что эти зимние квартиры смогут сдержать германцев и даже подчинить их себе, и никогда не думал о такой катастрофе, как нападение германцев на наши легионы; поэтому ничего не было сделано для укрепления позиций или укреплений: вооруженных сил казалось достаточно. Батавы и народы с противоположного берега Рейна, чтобы более наглядно продемонстрировать свою индивидуальную доблесть, сформировали каждое племя отдельно и первыми открыли огонь с некоторого расстояния; но когда большая часть их оружия бесполезно застряла в башнях и зубцах, и они пострадали от брошенных в них камней, с криком они атаковали валы, многие поднимали лестницы, другие взбирались на «черепаху», сформированную их товарищами. Некоторые уже поднимались на стены, когда легионеры сбили их мечами и щитами и засыпали градом кольев и копий. Эти народы всегда поначалу слишком импульсивны и легко осмелевают от успеха; но теперь, в своей жадности к добыче, они были готовы терпеть и неудачи, даже осмеливаясь использовать осадные машины, к применению которых они не привыкли. Сами они не обладали навыками в этом: дезертиры и пленники научили их строить из дерева подобие моста, устанавливать под сооружение колеса, а затем толкать его вперед, так что одни, стоящие наверху, могли сражаться, как с насыпи, а другие, скрывающиеся внутри, могли подрывать стены; но камни, выпущенные из баллист, разрушали примитивную конструкцию, и когда они начали готовить заграждения и навесы, римляне стреляли в них пылающими дротиками из арбалетов и угрожали нападающим огнем, пока варвары, отчаявшись добиться успеха силой, не перешли к тактике затягивания, прекрасно понимая, что в лагере запасов хватит всего на несколько дней и что в нем находится большая толпа мирных жителей; В то же время они рассчитывали на предательство, вызванное нуждой, на неуверенность рабов и на вероятность войны. [24] Flaccus interim cognito castrorum obsidio et Missis per Gallias qui auxilia concirent, lectos e legionibus Dillio Voculae duoetvicensimae legionis legato tradit, ut quam maximis per ripam itineribus celeraret, ipse navibus инвалид тела, invisus militibus. neque enim ambigue fremebant: emissas a Mogontiaco Batavorum cohortis, dissimulatos Civilis conatus, adsciri in societatem Germanos. нон Прими Антоний неке Муциани опе Веспасианум магис адолевисс. aperta odia Armaque Palam Depelli: мошенничество и долум obscura eoque неизбежно. Civilem stare contra, struere aciem: Hordeonium e Cubaculo et lectulo iubere quidquid hosti conducat. Тот Armatas fortissimorum virorum manus unius senis valetudine regi: quin potius interfecto traditore fortunam virtutemque suam malo omine exolverent. его inter se vocibus Инстинкты пламенеют insuper adlatae a Vespasiano Litterae, как Flaccus, quia occultari nequibant, pro contione recitvit, vinctosque qui attulerant ad Vitellium misit. 24 Тем временем Флакк, узнав об осаде лагеря, разослал эмиссаров по галльским провинциям с просьбой призвать вспомогательные силы и поручил войска, отобранные из двух своих легионов, Диллию Вокуле, командующему 22-м легионом, с приказом как можно быстрее двинуться вдоль берега Рейна; сам Флакк отправился на лодке, будучи в плохом состоянии здоровья и непопулярным среди солдат; ибо они недвусмысленно роптали на него, говоря, что он отпустил батавские когорты из Могонтиакума, скрыл свою осведомленность о действиях Цивилиса и заключает союз с германцами. «Ни Прим Антоний, ни Муциан, — заявляли они, — не внесли большего вклада в укрепление Веспасиана, чем Флакк. Откровенная ненависть и вооруженные действия открыто отвергаются; предательство и обман скрыты, и поэтому от них невозможно защититься. Цивилис стоит перед нами и выстраивает боевой порядок; Гордеоний из своих покоев и постели отдает приказы, выгодные врагу. Все эти вооруженные отряды самых храбрых людей зависят от прихоти одного больного старика! Лучше убьем предателя и освободим наше состояние и храбрость от этого зловещего предзнаменования!» Уже воодушевленные такими призывами, они еще больше разгорелись после письма Веспасиана, которое Флакк, не сумев скрыть, зачитал вслух перед общим собранием, а затем отправил тех, кто принес письмо, в цепях к Вителлию. [25] Sic mitigatis animis Bonnam, hiberna primae legionis, ventum. infensior illic миль culpam cladis в Hordeonium vertebat: eius iussu derectam adversus Batavos aciem, tamquam a Mogontiaco legiones sequerentur; eiusdem proditione caesos, nullis supervenientibus auxiliis: ignota haec ceteris exercitibus neque imperatori suo nuntiari, cum adcursu tot provinciarum extingui repens perfidia potuerit. Hordeonius examplaris omnium Litterarum, quibus per Gallias Britanniamque et Hispanias auxilia orabat, exercitui recitavi instituitque pessimum facinus, ut epistulae aquiliferis legionum traderentur, a quis ante militi quam ducibus legebantur. tum e seditiosis unum vinciri iubet, magis usurpandi iuris, quam quia unius culpa foret. motusque Bonna exercitus в колониам Agrippinensem, adfluentibus auxiliis Gallorum, qui primo rem Romanam enixe iuvabant: mox valescentibus Germanis pleraeque civitates adversum nos Arma spe libertatis et, si exuissent servitium, cupidine imperitandi. gliscebat iracundia legionum, не являющийся террором униус милитис винкула индидерант: quin idem ille ignorebat ultro conscientiam ducis, tamquam nuntius inter Civilem Flaccumque falso crimine testis veri opprimeretur. Трибунал согласия Vocula mira Constantia, prensumque militem ac vociferantem duci ad supplicium iussit: et dum mali pavent, optimus quisque iussis paruere. exim consensu ducem Voculam poscentibus, Flaccus summam rerum ei permisit. 25 Таким образом гнев солдат утих, и они прибыли в Бонн, зимнюю квартиру Первого легиона. Там солдаты вели себя ещё более угрожающе и возложили вину за свою катастрофу на Гордеония: они заявили, что именно по его приказу они сражались с батавами, будучи уверенными, что легионы следуют из Могонтияка; что из-за его предательства погибли их товарищи, поскольку им не пришла помощь; что эти факты были неизвестны остальным армиям и не были доведены до сведения императора, хотя это новое предательство могло быть предотвращено незамедлительными действиями со стороны всех провинций. Гордеоний зачитал армии копии всех писем, которые он разослал по Галлии, Британии и Испании с просьбой о помощи. Более того, он создал худший прецедент, передав все письма орлиным знаменосцам легионов, которые зачитывали их рядовым солдатам, прежде чем они были переданы командирам. Затем он приказал арестовать одного из мятежников, скорее для подтверждения своей власти, чем потому, что вина лежала на отдельном человеке. Армия двинулась из Бонна в Кёльн, в то время как галльские вспомогательные войска прибывали, поскольку галлы сначала оказывали энергичную помощь римскому делу: позже, по мере роста германской мощи, многие государства взялись за оружие против нас, вдохновленные надеждой на свободу и желанием иметь собственную империю, если им удастся избавиться от рабства. Гнев легионеров нарастал, и арест одного солдата не внушал им страха: более того, этот же солдат обвинил генерала в причастности к восстанию, утверждая, что, будучи посредником между Цивилисом и Флакком, теперь его подавляют по ложному обвинению, потому что он может свидетельствовать правду. Вокула с завидной храбростью возглавил трибунал и приказал схватить солдата, и, несмотря на его крики, распорядился отвести его на наказание. В то время как нелояльные были запуганы, лучшие подчинились приказу. Затем, поскольку войска единогласно потребовали Вокулу в качестве своего генерала, Флакк передал ему главнокомандование. [26] Sed discordis animos multa efferabant: inopia stipendii frumentique et simul dilectum tributaque Galliae aspernantes, Rhenus incognita illi caelo siccitate vix navium patiens, arti commeatus, dispositae per omnem ripam Stationes quae Germanos vado arcerent, eademque de causa минус frugum et plures qui потребительский. apud imperitos prodigii loco accipiebatur ipsa aquarum penuria, tamquam nos amnes quoque et vetera imperii munimenta desererent: quod in темп fors seu natura, tunc fatum et ira dei vocabatur. Ingressis Novaesium sexta decima legio coniungitur. additus Voculae in partem curarum Herennius Gallus legatus; nec ausi ad hostem pergere * * (loco Gelduba nomen est) castra fecere. ibi struenda acie, muniendo vallandoque et ceteris belli meditamentis militemfirmabant. utque praeda ad virtutem accenderetur, in proximos Cugernorum pagos, qui societatem Civilis акцепперант, ductus a Vocula exercitus; pars cum Herennio Gallo permansit. 26 Но было много причин, которые разжигали их мятежный нрав: нехватка жалования и зерна, и в то же время галльские провинции презрительно отказывались от сбора и дани; Рейн едва пускал лодки из-за беспрецедентной для того климата засухи; пополнение запасов было затруднено; отряды были размещены вдоль всего берега Рейна, чтобы не позволить германцам переправиться через него, и по той же причине зерна было меньше, а потреблять его было больше. Невежественные люди считали даже низкий уровень воды чудом, как будто сами реки, древние укрепления нашей империи, подвели нас: то, что в мирное время они назвали бы случайностью или стихией, они тогда назвали судьбой и гневом богов. Когда наши войска вошли в Новезий, к ним присоединился Шестнадцатый легион. Вокула теперь имел Геренния Галла в качестве сослуживца, чтобы разделить с ним обязанности; и, не осмеливаясь двинуться против врага, они разбили лагерь в местечке под названием Гельдуба. Там они поднимали боевой дух своих солдат, тренируя их в боевом строю, возводя укрепления и частокол, а также проводя всевозможные другие виды военной подготовки; а чтобы укрепить их храбрость, давая им возможность заниматься грабежом, Вокула возглавил отряд в ближайшие кантоны кугернов, которые заключили союз с Цивилисом; часть войск осталась с Гереннием Галлом. [27] Forte navem haud procul castris, frumento Gravem, cum per vada haesisset, Germani in suam ripam trahebant. non tulit Gallus misitque subsidio когорта: auctus et Germanorum numerus, paulatimque adgregantibus se auxiliis acie certatum. Germani multa cum strage nostrorum navem abripiunt. victi, quod tum in morem verterat, non suam ignaviam, sed perfidiam legati culpabant. protractum e tentorio, scissa Veste, verberato corpore, quo pretio, quibus consciis prodidisset exercitum, dicere iubent. redit в Hordeonium invidia: illum auctorem sceleris, hunc ministrum vocant, donec exitium minitantibus exterritus proditionem et ipse Hordeonio obiecit; vinctusque adventu demum Voculae exolvitur. это postera die auctores seditionis morte adfecit: tanta illi exercitui diversitas inerat licentiae пациента. haud dubie gregarius миль Vitellio fidus, splendidissimus quisque в Vespasianum proni: inde scelerum ac suppliciorum vices et mixtus obsequio Furor, ut contineri non possent qui puniri poterant. 27 И вот, неподалеку от лагеря германцы начали тащить к берегу корабль, нагруженный зерном, который сел на мель. Галл не хотел этого допустить и послал когорту на помощь кораблю; германцы также получили подкрепление, и по мере того, как помощь постепенно прибывала, между двумя сторонами завязалось ожесточенное сражение. Германцы нанесли нашим людям тяжелые потери и оттащили корабль. Разгромленные римские войска, как это стало тогда обычным делом, не стали винить себя в недостатке сил, а обвинили своего командира в предательстве. Они вытащили его из палатки, разорвали одежду и избили, требуя рассказать, какую взятку он получил и кто были его сообщники в предательстве его войск. Их гнев на Гордеония вернулся: они называли его автором, а Галла — орудием, пока, испугавшись их угроз убить его, он сам не обвинил Гордеония в предательстве; после чего Гордеония заковали в цепи и освободили только с прибытием Вокулы. На следующий день Вокула приказал казнить зачинщиков мятежа, настолько велик был контраст в этой армии между безудержной вседозволенностью и покорным подчинением. Несомненно, рядовые солдаты были верны Вителлию, но все офицеры склонялись к поддержке Веспасиана: отсюда и чередование преступлений и наказаний, и сочетание ярости с повиновением, так что, хотя войска можно было наказывать, их нельзя было контролировать. [28] В Civilem immensis auctibus universa Germania extollebat, societate nobilissimis obsidum Firmata. ille, ut cuique proximum, Vastari Vbios Trevirosque, et aliam manum Mosam amnem transire iubet, ut Menapios et Morinos et extrema Galliarum quateret. actae utrobique praedae, infestius in Vbiis, quod gens Germanicae originis eiurata patria [Romanorum nomen] Agrippinenses vocarentur. caesae cohortes eorum in vico Marcoduro incuriosius Agentes, quia procul ripa aberant. nec quievere Vbii quo minus praedas e Germany peterent, primo imune, deincircventi sunt, per omne id bellum meliore usi fide quam fortuna. contusis Vbiis Gravior et Successu Rerum Ferocior Civilis Obsidium Legionum urgebat, Intintis Custodiis ne quis occultus Nuntius venientis auxilii penetraret. Machinas molemque operum Batavis делегат: Transrhenanos proelium poscentis ad scindendum vallum ire detrusosque redintegrare certamen iubet, superante multitudine et facili Damno. 28. Но тем временем могущество Цивилиса увеличивалось за счет огромных подкреплений со всей Германии, а союзы обеспечивались заложниками высшего ранга. Он приказал ближайшим народам преследовать убиев и тревиров, а другой отряд направил через Маас, чтобы угрожать менапиям и моринам, а также границам галльских провинций. Добыча была получена в обоих округах, но в отношении убиев действовали с большей жестокостью, поскольку, хотя и являясь племенем германского происхождения, они отреклись от своей родины и приняли римское имя агриппинцы. Часть их когорт была уничтожена в округе Маркодурум, где они действовали безрассудно, находясь далеко от берега Рейна. Тем не менее, убии не молча воздерживались от грабительских набегов на Германию, сначала безнаказанно; но позже они были отрезаны, и фактически на протяжении всей этой войны их добросовестность оказалась важнее их удачи. После разгрома Убиев Цивилис стал представлять ещё большую угрозу и, воодушевлённый успехом, продолжил осаду легионов, строго следя за тем, чтобы ни один тайный гонец не смог сообщить о приближении помощи. Он поручил батавам строительство машин и осадных сооружений; войскам с другого берега Рейна, требовавшим сражения, он приказал разрушить римский вал, а когда они были отброшены, он заставил их возобновить бой, поскольку их было более чем достаточно, и потери были легко понести. [29] Nec Finem Labori Nox attulit: Congestis Circle lignis Accensisque, Simul Epulantes, ut quisque vino incaluerat, ad pugnam temeritate Inani Ferebantur. quippe ipsorum tela per tenebras vana: Romani conspicuam barbarorum aciem, et si quis audacia aut insignibus effulgens, ad ictum destinabant. intellectum id Civili et restincto igne misceri cuncta tenebris et Armis iubet. tum vero strepitus dissoni, casus incerti, neque Feriendi neque declinandi Providentia: unde Clamor Acciderat, Circleagere Corps, Tender Artus; nihil prodesse virtus, fors cuncta turbare et ignavorum saepe telis fortissimi cadere. apud Germanos inconsulta ira: Romanus миль перикулорум гнарус ферратас судис, гравиа сакса нон форте iaciebat. ubi sonus molientium aut adpositae scalae hostem in manus dederant, propellere umbone, pilo sequi; multos in moenia egressos pugonibus fodere. sic исчерпать ночь новам ацием умирает в аперуит. 29 Даже ночь не положила конец борьбе. Нападавшие подожгли груды дров по всему городу и, пируя, пока один за другим люди, воспламеняясь вином, бросались в бой с тщетной безрассудностью, ибо их оружие, брошенное в темноту, было бесполезно: но римляне целились в линию варваров, которую они ясно видели, и особенно в тех, кто отличался храбростью или наградами. Цивилис, понимая ситуацию, приказал своим людям потушить костры и добавить к бою суматоху темноты. Тогда, по правде говоря, все сводилось к нестройным крикам, непредсказуемым обстоятельствам, никто не мог видеть, чтобы нанести удар или парировать: куда бы ни раздавался крик, там все поворачивались и бросались; храбрость была бесполезна, случайность вносила полную неразбериху, и часто самые храбрые падали под оружием трусов. Германцы подчинялись лишь слепой ярости; римские солдаты, будучи опытными в опасных ситуациях, не стреляли из своих пик с железными наконечниками и тяжелых камней наугад. Когда звуки показывали, что люди взбираются на стены, или когда возводились лестницы, и враги оказывались в их руках, они сбивали их ударами щитов, а затем добивали копьями; многих, кто взбирался на стены, они поражали кинжалами. Когда ночь проходила таким образом, наступал новый день, и начиналась новая борьба. [30] Eduxerant Batavi turrim duplici tabulato, quam praetoriae portae (is aequissimus locus) propinquantem promoti contra validi asseres et incussae trabes perfregere multa superstantium pernicie. pugnatumque in perculsos subita et prospera eruptione; Simul a legionariis peritia et arte praestantibus plura struebantur. praecipuum pavorem intulit suspensum et nutans machinamentum, quo repente demisso praeter suorum ora Singuli pluresve Hostium Sublime Rapti Verso Pondere Intra Castra effundebantur. Civilis omissa expugnandi spe rursus per otium adsidebat, nuntiis et promissis fidem legionum convellens. 30. Батавы построили двухэтажную башню. Они двинулись к преторианским воротам, так как там местность была наиболее ровной, но римляне выставили против неё крепкие шесты и многократными ударами балок разрушили её, причинив тяжёлые потери тем, кто находился на ней. Затем, пока их враги пребывали в беспорядке, они совершили внезапный и успешный вылаз на них; и в то же время легионеры, превосходившие их в мастерстве и хитрости, придумали против них дополнительные средства. Варваров больше всего напугала хорошо сбалансированная машина, установленная над ними, которая, внезапно обрушившись, настигла одного или нескольких врагов на глазах у их товарищей и, сместив противовес, бросила их в лагерь. Цивилис теперь потерял надежду на взятие лагеря штурмом и снова начал пассивную осаду, пытаясь тем временем подорвать уверенность легионов посланиями и обещаниями. [31] Haec in Germany ante Cremonense proelium gesta, cuius eventum Litterae Primi Antonii docuere, addito Caecinae edicto; et praefectus cohortis e victis, Alpinius Montanus, fortunam partium praesens Fatebatur. diversi hinc motus animorum: auxilia e Gallia, quis nec amor neque odium in partis, militia sine adfectu, hortantibus praefectis statim a Vitellio desciscunt: vetus миль cunctabatur. Сед адигенте Ордеонио Флакко, Instantibus tribunis, dixit сакраментум, не vultu neque animo satis adfirmans: et cum cetera iuris iurandi verba conciperent, Vespasiani nomen haesitantes aut levi murmure et plerumque Silentio Transmittebant. 31 Эти события произошли в Германии перед битвой при Кремоне, о результате которой стало известно из письма Примуса Антония, к которому было добавлено провозглашение, изданное Цециной; и префект когорты с проигравшей стороны, некий Альпиний Монтан, лично признал несчастье своей стороны. Эта новость вызвала разные эмоции: галльские вспомогательные войска, не испытывавшие никакой партийной привязанности или ненависти и служившие без энтузиазма, по настоянию своих офицеров немедленно покинули Вителлия; ветераны колебались. Но по приказу Гордеония Флакка и под влиянием призывов своих трибунов они принесли клятву, которую ни их внешний вид, ни их воля не подтвердили в полной мере; и, повторяя большую часть обычной формулы, они колебались при упоминании имени Веспасиана, некоторые тихонько бормотали его, большинство же молчали. [32] Lectae deinde pro contione epistulae Antonii ad Civilem подозрения militum inritavere, tamquam ad socium partium scriptae et de Germanico exercitu hostiliter. mox adlatis Geldubam in castra nuntiis eadem dicta factaque, et Missus cum Mandatis Montanus ad Civilem ut absisteret bello neve externa Armis Falsis velaret: si Vespasianum iuvare adgressus foret, satis factum coeptis. ad ea Civilis primo callide: post ubi videt Montanum praeferocem ingenio paratumque in res novas, orsus a questu perculisque quae per quinque et viginti annos in castris Romanis exhausisset, 'egregium' inquit 'pretium Laborum Recepi, necem fratris et vincula mea et saevissimas huius exercitus voces, quibus ad supplicium petitus iure gentium poenas reposco. vos autem Treviri ceteraeque servientium animae, quod praemium effusi totiens sanguinis expatis nisi ingratam militiam, Immortalia tributa, virgas, securis et dominorum ingenia? en ego praefectus unius cohortis et Canninefates Batavique, exigua Galliarum portio, vana illa castrorum spatia excidimus vel saepta Ferro Famous Premimus. Denique ausos aut libertas sequetur aut victi idem erimus». sic accensum, sed molliora Referre iussum dimittit: ille ut inritus legationis redit, cetera dissimulans, quae mox erupere. 32 Затем, после прочтения перед собравшимися войсками писем Антония к Цивилису, возникли подозрения, поскольку они, казалось, были адресованы союзнику и содержали враждебные высказывания в адрес германской армии. Вскоре, когда эта новость достигла римского лагеря в Гельдубе, она вызвала те же дискуссии и те же действия; и Монтан был отправлен к Цивилису с приказом прекратить войну и перестать прикрывать враждебные действия ложным предлогом: он должен был сказать, что если Цивилис и помог Веспасиану, то его усилий уже было достаточно. На это Цивилис сначала дал хитрый ответ; позже, увидев, что Монтан по натуре импульсивен и склонен к восстанию, он начал жаловаться на опасности, которые он пережил за двадцать пять лет в лагерях римлян. «Воистину, славная награда, — сказал он, — я получил за свои труды: убийство брата, мои собственные цепи и дикие крики этой армии, требующей моего наказания; право народов дает мне право требовать мести за это. Вы, тревиры, и все остальные, обладающие духом рабов, чего вы ожидаете в награду за кровь, которую вы так часто проливали, кроме неблагодарной службы на оружии, бесконечной дани, порки, топоров палача и всего, что могут придумать ваши господа? Посмотрите, как я, префект одной когорты, вместе с каннифатами и батавами, ничтожной частью всех галлов, показал, что их огромные лагеря напрасны, и уничтожил их, или же осаждаю их и давлю мечом и голодом. Короче говоря, будьте смелы! Либо за вашей дерзостью последует свобода, либо мы все вместе потерпим поражение». Эти слова разозлили Монтана, но он отослал его с приказом составить мягкий доклад. Монтан вернулся, ведя себя так, словно потерпел неудачу в своем посольстве, но скрывая все, что впоследствии стало известно. [33] Civilis parte copyiarum retenta ветеранас когортис и квод э Германис максиме быстрое противодействие Voculam exercitumque eius mittit, Юлио Максимо и Клаудио Викторе, sororis suae filio, ducibus. rapiunt intransitu hiberna alae Asciburgii sita; adeoque improvisi castra involavere ut non adloqui, non pandere aciem Vocula potuerit: id solum ut in tumultu monuit, subsignano milite mediafirmare: auxilia passimcircusfusa sunt. Eques prorupit, кромеusquecompositishostium ordinibus terga in suos vertit. caedes inde, нон проелиум. et Nerviorum cohortes, metu seu perfidia, Latera nostrorum nudavere: sic ad legiones perventum, quae amissis Signis intra vallum sternebantur, cum repente novo auxilio fortuna pugnae mutatur. Vasconum lectae a Galba cohortes act tum accitae, dum castris propinquant, Audito proeliantium clamore Intos Hostis a tergo invadunt latioremque quam pro numero террористический фактор, aliis a Novaesio, aliis a Mogontiaco universas copias advenisse credentibus. это ошибка Romanis addit animos, et dum Alinis viribus confidunt, suas recepere. fortissimus quisque e Batavis, Quantum Peditum Erat, Funduntur: Eques evasit cum Signis Captivisque, quos Prima Acie Corripuerant. caesorum eo die in partibus nostris maior numerus et imbellior, e Germanis ipsa robora. 33. Цивилис сохранил часть своих войск, но отправил ветеранские когорты и лучших германцев под командованием Юлия Максима и Клавдия Виктора, своего племянника, атаковать Вокулу и его армию. Во время марша они разграбили зимние квартиры эскадрона кавалерии в Аскибургии; и они так неожиданно напали на лагерь Вокулы, что он не смог обратиться к своим солдатам или выстроить их в строй; единственным советом, который он мог дать в возникшей неразберихе, было укрепить центр легионерами: вспомогательные войска были рассеяны повсюду. Кавалерия атаковала, но, будучи встречена врагом в надлежащем порядке, бежала обратно к своим позициям. За этим последовала не битва, а резня. Нервийские когорты, движимые страхом или предательством, также оставили наши фланги без защиты: таким образом, бремя легло на легионеров, и они, потеряв свои знамена, уже были истреблены внутри частокола, когда внезапно неожиданная помощь изменила ход битвы. Некоторые когорты васконов, которых Гальба собрал ранее и за которыми теперь послали, приблизившись к лагерю и услышав звуки борьбы, атаковали противника с тыла, пока тот был поглощен сражением, и вызвали более масштабную панику, чем того требовала их численность: одни полагали, что прибыли все войска из Новезия, другие — что прибыли войска из Могонтиакума. Ошибка противника вселила в римлян мужество, и, полагаясь на силу других, они восстановили свою собственную. Все лучшие батавские пехотинцы были истреблены; их конница спаслась со знаменами и пленниками, которых они захватили в первом же нападении. Число погибших с нашей стороны в тот день было больше, но среди них были не самые храбрые; немцы потеряли своих лучших солдат. [34] Dux uterque pari culpa meretus adversa prosperis defuere. nam Civilis si maioribus copyis instruxisset aciem,circiri a tam paucis cohortibus nequisset castraque perrupta excidisset: Vocula nec adventum hostium exploravit, eoque simul egressus victusque; dein victoriae parum confisus, tritis frustra diebus castra in hostem movit, quem si statim impellere cursumque rerum sequi maturasset,solvere obsidium legionum eodem impetu potuit. temptaverat interim Civilis obsessorum animos, tamquam perditae apud Romanos res et suis victoria provenisset:circerebantursigna vexillaque, ostentati etiamcaptivi. ex quibus unus, egregium facinus ausus, clara voce gesta patefecit, confossus illico a Germanis: unde maior indici fides; Simul Vastatione Incendiisque Flagrantium Villarum venire victorem exercitum intellegebatur. в conspectu castrorum constitui Signa fossamque et vallumcircumdari Vocula iubet: Depositis impedimentis sarcinisque expediti certarent. hinc in ducem clamor pugnam poscentium; et minari adsueverant. ne tempore quidem ad ordinandam aciem capto incompositi fessique proelium sumpsere; nam Civilis aderat, non minus vitiis hostium quam virtute suorum fretus. varia apud Romanos fortuna et seditiosissimus quisque ignavus: quidam недавние победы victoriae memores retinere locum, Ferire Hostem, seque et proximos hortari et redintegrata acie manus ad obsessos нежная не временная деессент. illi cuncta e muris cerentes omnibus portis prorumpunt. ac forte Civilis lapsu equi prostratus, Credita per utrumque exercitum fama vulneratum aut interfectum, immane Quantum suis pavoris et hostibus alacritatis indidit: sed Vocula omissis fugientium tergis vallum turrisque castrorum augebat, tamquam rursus obsidium immineret, испорченный тотиенс виктория нон ложное подозрение на беллум малле. 34. Генералы с обеих сторон по одинаковой вине заслужили свои поражения и не смогли использовать свой успех: если бы Цивилис выстроил больше войск, его не смогли бы окружить столь немногочисленные когорты, и, прорвавшись в римский лагерь, он бы его уничтожил; Вокула не обнаружил приближения противника, и поэтому в тот момент, когда он совершил вылазку, он был разбит; затем, не уверенный в своей победе, он потратил несколько дней, прежде чем двинуться против врага, тогда как, если бы он оперативно оказал на него сильное давление и продолжил наступление, он мог бы одним ударом снять осаду легионов. Тем временем Цивилис испытал терпение осажденных, притворившись, что дело римлян проиграно и что его сторона одержала победу: он выставил римские знамена и штандарты; он даже показал пленных. Один из них осмелился совершить героический поступок, выкрикивая правду, за что его тут же растерзали германцы: их поступок укрепил его уверенность в своем заявлении; В то же время, измученные поля и пожары в горящих фермерских домах возвестили о приближении победоносной армии. Когда лагерь показался на виду, Вокула приказал установить знамена, построить вокруг них ров и частокол, велев своим войскам оставить там свой багаж и снаряжение, чтобы они могли сражаться без помех. Это заставило войска выкрикнуть протест против своего командира и потребовать немедленного сражения; и, по сути, они уже привыкли угрожать. Не тратя времени даже на построение, будучи в беспорядке и усталости, они вступили в бой с врагом; ибо Цивилис был готов к ним, полагаясь на ошибки противников не меньше, чем на храбрость своих собственных войск. Удача улыбнулась римской стороне, и самые мятежные оказались трусами: некоторые, помня о своей недавней победе, оставались на своих местах, наносили удары врагу, подбадривали друг друга и своих соседей; перестроившись, они протянули руки осажденным, умоляя их не упускать свой шанс. Последний, наблюдавший за всем со стен, совершил вылазку через все ворота своего лагеря. В этот момент конь Цивилиса поскользнулся и сбросил его; после чего обе стороны поверили сообщению о том, что он был ранен или убит. Удивительно, как эта вера наводила ужас на его людей и вселяла энтузиазм в врагов: однако Вокула, пренебрегая преследованием бегущих врагов, продолжил укреплять частокол и башни своего лагеря, как будто ему снова угрожала осада, тем самым неоднократно не сумев воспользоваться победой, что дало основания подозревать, что он предпочитает войну миру. [35] Nihil aeque exercitus nostros quam egestas copyiarum fatigabat. препятствия легионума с имбелли турба Novaesium Missa ut inde terrestri itinere frumentum adveherent; нам флумин принимает потибантур. primum agmen securum incessit, Nondum Satis Firmo Civile. qui ubi rursum Missos Novaesium frumentatores datasque в президиум когортисе велут мульта темп ингреди акцепит, рарум апуд сигна милитем, арма в транспортных средствах, cunctos licentia vagos, compositus invadit, praemissis qui pontis et viarum angusta Insider. pugnatum longo agmine et incerto Marte, donec proelium nox dirimeret. когорты Гелдубам перрексере, манентибус, ут фуэрант, кастрис, Quae Relictorum Illic Militum Praesidio Tenebantur. Non Erat dubium Quantum in Reressu Discriminis adeundum Foret Frumentatoribus Onustis Perculsisque. addit exercitui suo Vocula mille delectos e quinta et quinta decima legionibus apud Vetera obsessis, indomitum militem et ducibus infensum. plures quam iussum Erat profecti palam in agmine fremebant, non se ultra famem, insidias legatorum toleraturos: at qui remanserant, Desertos se abducta parte legionum querebantur. дуплекс hinc seditio, aliis revocantibus Voculam, aliis redire in castra abnuentibus. 35 Ничто так не тревожило наши войска, как нехватка провизии. Обоз легионов был отправлен в Новаэзиум вместе с непригодными для службы солдатами, чтобы доставить оттуда провизию по суше; ведь враг контролировал реку. Первый конвой прошел без проблем, так как Цивилис еще не был достаточно силен для атаки. Но когда он услышал, что торговцы, снова отправленные в Новаэзиум, и сопровождающие их когорты двигаются, как будто в мирное время, что солдат со знаменами мало, что их оружие перевозят в повозках, в то время как все остальные ходят беззаботно, он выстроил свои силы и атаковал их, отправив сначала часть войск занять мосты и узкие участки дорог. Они сражались в длинном строю и безрезультатно, пока наконец ночью не положили конец конфликту. Когорты достигли Гельдубы, где лагерь оставался в своем прежнем состоянии, удерживаемый оставленными там войсками. Они не сомневались в огромной опасности, которая грозила им, если бы они вернулись с торговцами, тяжело нагруженными и в состоянии ужаса. Вокула усилил свою армию тысячей человек, отобранных из Пятого и Пятнадцатого легионов, осажденных у Ветеры, — войск, необузданных и враждебно настроенных к своим командирам. В поход отправилось больше людей, чем было приказано, и по пути они начали открыто роптать, что больше не намерены терпеть голод и козни своих командиров; но те, кого оставляли позади, жаловались, что их бросают на произвол судьбы из-за отступления части легионов. Так начался двойной мятеж: одни призывали Вокулу вернуться, другие отказывались возвращаться в лагерь. [36] Interim Civilis Vetera в обходных обстоятельствах: Vocula Geldubam atque inde Novaesium concessit, [Civilis capit Geldubam] mox haud procul Novaesio equestri proelio prospere certavit. sed миль secundis adversisque perinde in exitium ducum Accendebatur; et adventu quintanorum quintadecimanorumque auctae legiones donativum exposcunt, comperto pecuniam a Vitellio Missam. nec diu cunctatus Hordeonius nomine Vespasiani dedit, idque praecipuum fuit seditionis alimentum. effusi in luxum et epulas et nocturnos coetus veterem in Hordeonium iram renovant, nec ullo legatorum tribunorumve obsistere auso (quippe omnem pudorem nox ademerat) protractum e cubili interficiunt. eadem in Voculam parabantur, nisi servili habitu per tenebras ignoratus evasisset. 36 Тем временем Цивилис осадил Ветеру: Вокула отступил в Гельдубу, а затем в Новезиум. Позже он одержал победу в сражении с конницей недалеко от Новезиума. Но и успех, и неудача разожгли в солдатах желание убить своих вождей; и когда легионеры получили подкрепление в лице солдат Пятого и Пятнадцатого легионов, они сразу же стали требовать пожертвование, узнав, что деньги прислал Вителлий. Гордеоний недолго медлил, но передал им дар от имени Веспасиана, и этот поступок больше всего способствовал мятежу. Солдаты, предаваясь разврату, пирам и собраниям по ночам, возродили свою старую ненависть к Гордеонию, и, не встретив сопротивления ни легата, ни трибуна, они вытащили его из постели и убили. Они собирались поступить с Вокулой точно так же, но он, переодевшись в рабскую одежду, сбежал в темноте. [37] Vbi sedato impetu metus rediit, centuriones cum epistulis ad civitates Galliarum misere, auxilia ac stipendia oraturos: ipsi, ut est vulgus sine rectore praeceps pavidum socors, adventante Civile raptis temere Armis ac statim omissis, in fugam vertuntur. res adversae discordiam peperere, iis qui e Superiore exercitu erant causam suam dissociantibus; Vitellii tamen представляет собой in castris et per proximas Belgarum civitates repositae, включая Vitellius occidisset. dein mutati in paenitentiam primani quartanique et duoetvicesensimani Voculam sequuntur, apud quem resumpto Vespasiani sacramento ad liberandum Mogontiaci obsidium ducebantur. discessant obsessores, mixtus ex Chattis Vsipis Mattiacis exercitus, satietate praedae nec incruenti: in via dispersos et nescios miles noster invaserat. quin et loricam vallumque per finis suos Treviri struxere, Magnisque in vicem cladibus cum Germanis certabant, donec egregia erga populum Romanum Merita mox rebelles foedarent. 37 Когда этот всплеск стих, их страх вернулся; и войска послали центурионов с письмами к галльским общинам с просьбой о вспомогательных войсках и пожертвованиях; сами же, ибо толпа без вождя всегда тороплива, робка и без энергии, при приближении Цивилиса быстро схватили оружие, а затем тут же бросили его и бежали. Несчастья породили среди них раздор, и люди из армии Верхней Германии отделились от остальных; изображения Вителлия все еще заменялись в лагере и в ближайших бельгийских общинах, хотя он уже был мертв. Затем, раскаявшись в своем поступке, люди из Первого, Четвертого и Двадцать второго легионов последовали за Вокулой, который заставил их снова принести присягу Веспасиану и повел их прорвать осаду Могонтиакума. Но осаждающие, разношерстная армия, состоящая из Хатти, Усипи и Маттиаки, уже отступили, довольные своей добычей; Однако они понесли некоторые потери, поскольку наши солдаты напали на них, когда те были рассеяны и ничего не подозревали. Более того, тревиры построили бруствер и частокол вдоль своих границ и сражались с германцами, понеся большие потери с обеих сторон, пока вскоре своим восстанием не запятнали память о своих выдающихся заслугах перед римским народом. [38] Interea Vespasianus iterum ac Titus consulatum отсутствует inierunt, maesta et multiplici metu suspensa civitate, quae super Instantia Mala Falsos Pavores induerat, descivisse Africam res Novas moliente L. Pisone. is <про консульство> provinciae nequaquam turbidus ingenio; sed quia naves saevitia hiemis prohibebantur, vulgus alimenta in dies mercari solitum, cui una ex re publica annonae cura, clausumlitus, retineri commeatus, dum timet, credebat, augentibus famam Vitellianis, qui studium partium nondum posuerant, ne victoribus quidem ingrato По слухам, quorum cupiditates externis quoque bellis inexplebilis nulla umquam Civilis victoria satiavit. 38 Тем временем Веспасиан вступил во второе консульство, а Тит — в первое, хотя и отсутствовал в Риме; граждане, подавленные и встревоженные множеством страхов, добавили к реальным угрозам ложные тревоги, утверждая, что Луций Пизон замышлял заговор против правительства и возглавил восстание в Африке. Пизон, тогдашний проконсул Африки, был далек от бунтарского духа; но поскольку зерновые суда, направлявшиеся в Рим, задерживались из-за суровой зимы, простые люди в Риме, привыкшие покупать продовольствие ежедневно и не имевшие никаких общественных интересов, кроме снабжения зерном, поверили в свой страх, что порты закрыты, а конвои зерна задержаны; сторонники Вителлия, еще не утратившие партийного рвения, подпитывали этот слух, и, по сути, он был неблагодарен даже к победившей партии, чья жадность, для удовлетворения которой не могли быть удовлетворены даже внешние войны, никакая гражданская победа не могла ее удовлетворить. [39] Календис Януарий в сенате, quem Iulius Frontinus praetor Urbanus vocaverat, legatis exercitibusque ac regibus lades gratesque decretae; Tettio Iuliano praetura, tamquam transgredientem in partis Vespasiani legionem deseruisset, ablata ut in Plotium Grypum Transferretur; Данные о Hormo dignitas equestris. et mox eiurante Frontino Caesar Domitianus praeturam cepit. eius nomen epistulis edictisque praeponebatur, vis penes Mucianum Erat, nisi quod pleraque Domitianus instigantibus amicis aut propria libidine audebat. sed praecipuus Muciano metus e Primo Antonio Varoque Arrio, quos недавнее ясное повторение Fama ac militum studiis etiam populus fovebat, quia in neminem ultra aciem saevierant. et verebatur Antonius Scribonianum Crassum, egregiis maioribus et fraterna Imagine fulgentem, ad capessendam rem publicam hortatus, haud defutura consciorum manu, ni Scribonianus abnuisset, ne paratis quidem corrumpi facilis, adeo metuens incerta. igitur Mucianus, quia propalam opprimi Antonius nequibat, multis in senatu laaudibus cumulatum secretis promissis onerat, citeriorem Hispaniam ostentans discessu Cluvii Rufi vacuam; simul amicis eius tribunatus praefecturasque largitur. dein postquam inanem animum spe et cupidine impleverat, viris abolet dimissa в hiberna legione septima, cuius flagrantissimus в Antonium amor. et tertia legio, фамильяр Аррио Варо миль, в сириам ремисса; pars exercitus в Germanias ducebatur. sic egesto quidquid turbidum redit urbi sua forma legesque et munia magistratuum. 39. Первого января сенат на заседании, созванном городским претором Юлием Фронтином, принял решения, восхваляющие и благодарящие генералов, армии и союзных князей; Теттий Юлиан был лишен должности претора на том основании, что он покинул свой легион, когда тот перешел на сторону Веспасиана, и должность была передана Плотию Грипу; Горм получил всаднический сан. Вскоре после отставки Фронтина должность претора занял цезарь Домициан. Его имя ставилось в начале посланий и эдиктов, но реальная власть находилась в руках Муциана, за исключением тех случаев, когда Домициан осмеливался совершать многие действия по наущению своих друзей или по велению собственной фантазии. Но Муциан больше всего боялся Примуса Антония и Варуса Аррия, ибо они прославились своими недавними победами и пользовались популярностью у войск; Даже гражданское население благоволило им, потому что они никогда не обнажали меч против кого-либо, кроме как на поле боя. Ходили также слухи, что Антоний убеждал Скрибониана Красса, отличавшегося своим знатным происхождением и величием брата, захватить власть, обещая, что в случае отказа Скрибониана от предложения не будет недостатка в людях, готовых поддержать заговор, поскольку его было нелегко подкупить даже при наличии уверенности в успехе, тем более когда он опасался неопределенного исхода. Поэтому Муциан, не сумев открыто сломить Антония, превозносил его до небес в сенате и осыпал обещаниями втайне, указывая на то, что должность наместника Нижней Испании осталась вакантной после ухода Клавдия Руфа; одновременно он даровал трибунские и префектурные должности друзьям Антония. Затем, наполнив свой безрассудный разум надеждой и желанием, Муциан подорвал его силы, отправив на зимние квартиры Седьмой легион, который был ему самым преданным. Более того, Третий легион, собственные силы Аррия Вара, был отправлен обратно в Сирию; и часть армии отправилась в Германию. Таким образом, город, освободившись от бунтующих элементов, восстановил свой прежний облик; законы вновь обрели силу, а магистраты — свои функции. [40] Quo die senatum ingressus est Domitianus, de отсутствующий патрис братский ac iuventa sua pauca et modica disseruit, декорус хабиту; et ignotis adhuc moribus crebra oris confusio pro скромность акципиебатур. референте Caesare de restituendis Galbae Honoribus, критикующий Курция Монтана ut Pisonis quoque memoria celebretur. patres utrumque iussere: de Pisone inritum fuit. tum sorte ducti per quos redderentur bello rapta, quique aera legum vetusate delapsa noscerent figerentque, et fastos adulatione temporum foedatos exonerarent modumque publicis impensis facerent. redditur Tettio Iuliano praetura, postquam cognitus est ad Vespasianum confugisse: Grypo Honor Mansit. repeti inde cognitionem inter Musonium Rufum et Publium Celerem placuit, Damnatusque Publius et Sorani manibus satis factum. insignis publica severitate dies ne privatim quidem laude caruit. iustum iudicium exlesse Musonius videbatur, diversa fama Demetrio Cynicam sectam professo, quod манифестум reum ambitiosius quam честный защитникет: ipsi Publio neque animus in periculis neque oratio suppeditavit. Signo ultionis in Accusatores Dato, petit a Caesare Iunius Mauricus ut commentariorum principalium potestatem senatui faceret, per quos nosceret quem quisque Accusandum poposcisset. consulendum tali super re principem responseit. 40 В день, когда Домициан вошел в сенат, он кратко и умеренно говорил об отсутствии отца и брата, а также о своей молодости; его осанка была подобающей; и поскольку его характер еще не был известен, смятение, часто покрывавшее его лицо, рассматривалось как признак скромности. Когда Домициан поднял вопрос о восстановлении почестей Гальбы, Курций Монтан предложил также почтить память Пизона. Сенат принял оба предложения, но предложение относительно Пизона так и не было приведено в исполнение. Затем по жребию была избрана комиссия для восстановления имущества, украденного во время войны, для определения и замены бронзовых табличек с законами, утративших свою актуальность, для очистки государственных архивов от дополнений, которыми их осквернила лесть того времени, и для контроля государственных расходов. Его преторство было возвращено Тетцию Юлиану после того, как стало известно, что он бежал к Веспасиану за защитой: Грип сохранил свою должность. Затем сенат решил вновь рассмотреть дело между Мусонием Руфом и Публием Целером; Публий был осужден, а тень Сорана умиротворена. День, отмеченный этим актом публичной суровости, не был лишен и личной славы. Мусоний был признан совершившим акт правосудия, но общественное мнение иначе относилось к Деметрию Кинику, поскольку он проявил больше эгоистичных интересов, чем благородных намерений, защищая Публия, который был явно виновен: сам Публий в час опасности не имел ни мужества, ни красноречия, чтобы противостоять ей. Теперь, когда был дан сигнал к мести доносчикам, Юний Маврикий попросил Цезаря дать сенату право изучить императорские записи, чтобы узнать, кто были доносчиками, выдвинувшими каждое обвинение. Домициан ответил, что по такому важному вопросу он должен посоветоваться с императором. [41] Senatus inchoantibus primoribus ius iurandum concepit quo certatim omnes magistratus, ceteri, ut sendentiam rogabantur, deos testis advocabant, nihil ope sua factum quo cuiusquam salus laederetur, neque se praemium aut Honorem ex Calamitate Civium Cepisse, trepidis et verba iuris iurandi per varias artis mutantibus, quis flagitii conscientia inerat. вероятная религия em patres, периурий спорный; eaque velut censura in Sariolenum Voculam et Nonium Attianum et Cestium Severum acerrime incubuit, crebris apud Neronem delationibus famosos. Sariolenum et recens Crimen urgebat, quod apud Vitellium molitus eadem foret: nec destitit senatus manus намерения Voculae, donec curia excederet. ad Paccium Africanum transgressi eum quoque proturbant, tamquam Neroni Scribonios fratres concordia opibusque insignis ad exitium monstravisset. Africanus neque fati audebat neque abnuere poterat: in Vibium Crispum, cuius interrogationibus fatigabatur, ultro conversus, miscendo quae deferere nequibat, societate culpae invidiam declinavit. 41 Под руководством своих главных членов сенат составил форму клятвы, в которой все магистраты и другие сенаторы, в порядке их вызова, с готовностью призывали богов засвидетельствовать, что они не поддерживали ни одного действия, которое могло бы поставить под угрозу безопасность кого-либо, и что они никогда не получали награды или должности за чьи-либо несчастья. Те, кто осознавал свою вину, повторяли её робко и по-разному изменяли слова. Сенат одобрял их угрызения совести, но осуждал их лжесвидетельство; такое порицание сильнее всего коснулось Сариолена Вокулы, Нония Аттиана и Цестия Севера, которые были известны своими многочисленными лжесвидетельствами при Нероне. Сариолен также находился под бременем недавних обвинений, поскольку он пытался действовать аналогичным образом при Вителлии; и сенат не прекращал угрожать ему личной расправой, пока он не покинул здание сената. Затем они набросились на Пачция Африканского и изгнали его, потому что он подсказал Нерону, что братья Скрибонии, известные своим братским согласием и богатством, погубят их. Африканский не осмелился признаться в своем преступлении и не мог его отрицать; но, обратившись к Вибию Криспу, который донимал его вопросами, он обвинил его в деяниях, которые тот не мог отрицать, и таким образом, сделав Вибия соучастником своей вины, он отвлек негодование сената. [42] Magnam eo die pietatis eloquentiaeque famam Vipstanus Messala adeptus est, nondum senatoria aetate, ausus pro fratre Aquilio Regulo deprecari. Regulum subversa Crassorum et Orfiti domus in summum odium extulerat: sponte [ex sc] accusationem subisse iuvenis admodum, nec depellendi periculi sed in spem potentiae videbatur; et Sulpicia Praetextata Crassi uxor quattuorque liberi, si cognosceret senatus, ultores aderant. igitur Messala non causam neque reum tueri, sed periculis fratris semet opponens flexerat quosdam. происходит truci oratione Curtius Montanus, eo usque Progressus ut post caedem Galbae datam interfectori Pisonis pecuniam a Regulo adpetitumque morsu Pisonis caput obiectaret. 'hoc certe' inquit 'Nero non coegit, nec dignitatem aut salutem illa saevitia redemisti. sane toleremus istorum defensiones qui perdere alios quam periclitari ipsi maluerunt: te securum reliquerat exul pater et divisa inter Creditores bona, nondum Honorum capax aetas, nihil quod ex te concupisceret Nero, nihil quod timeret. либидин крови и hiatu praemiorum ignotum adhuc ingenium et nullis defensionibus expertum caede nobili imbuisti, cum ex funere rei publicae raptis consularibus spoliis, septuagiens sestertio saginatus et sacerdotio fulgens innoxios pueros, inlustris senes, conspicuas feminas eadem руина простернерес, cum segnitiam Neronis incusares, quod per Singulas Domos Seque et Delatores Fatigaret: posse universum senatum una voce subverti. retinete, patres consscripti и et reservate hominem tam expediti consilii ut omnis aetas instructa sit, et quo modo senes nostri Marcellum, Crispum, iuvenes Regulum imitentur. invenit aemulos etiam infelix nequitia: quid si floreat vigeatque? et quem adhuc quaestorium offendere non audemus, praetorium et consularem ausuri sumus? Neronem extremum dominorum putatis? idem crediderant qui Tiberio, qui Gaio superstites fuerunt, cum interim intestabilor et saevior exortus est. non timemus Vespasianum; ea principis aetas, ea moderatio: sed diutius durant exampla quam mores. elanguimus, patres conscripti, nec iam ille senatus sumus qui occiso Nerone delatores et ministros more maiorum puniendos flagitabat. optimus est post malum principem dies primus». 42 В тот день Випстан Мессала снискал большую известность благодаря своей братской любви и красноречию, ибо, хотя он еще не достиг возраста, позволяющего войти в сенат, он осмелился выступить в защиту своего брата Аквилия Регула. Регул нажил себе самую горькую ненависть за то, что стал причиной падения домов Крассов и Орфита: он, казалось, добровольно взял на себя обвинение, несмотря на свой юный возраст, не для того, чтобы избежать опасности, а потому что надеялся таким образом обрести власть; и Сульпиция Претекстата, жена Красса, и ее четверо детей также присутствовали, чтобы потребовать мести, если сенат возьмется за это дело. Таким образом, Мессала не стал защищать ни себя, ни обвиняемого, но, столкнувшись с опасностями, угрожавшими его брату, сумел склонить некоторых сенаторов на свою сторону. Однако Курций Монтан выступил против него с резкой речью и даже заявил, что после убийства Гальбы Регул дал деньги убийце Пизона и оторвал Пизону голову зубами. «Конечно же, — сказал он, — Нерон не принуждал вас к этому, и вы не купили неприкосновенность для своего положения или жизни этим варварским поступком. Давайте, конечно, будем терпеть защиту тех, кто предпочел разорить других, а не рисковать собой: в вашем случае изгнание вашего отца и раздел его имущества между кредиторами обеспечили вам безопасность; вы еще не были достаточно взрослыми, чтобы занимать государственные должности, у вас не было ничего, чего Нерон мог бы желать, ничего, чего он мог бы бояться. Из-за жажды убийства и алчности вы дали своим талантам, до тех пор нераскрытым и неопытным в защите, первый вкус благородной крови, когда в результате разорения государства вы захватили добычу консульского сана, обремененного семью миллионами сестерциев, и наслаждались великолепием жречества, вовлекая в это же разорение невинных детей, знатных стариков и знатных женщин; вы упрекали Нерона за его нехватку сил, изнуряя себя и своих доносчиков по отдельным домам; вы заявляли что весь сенат можно было свергнуть одним словом. Берегите и оберегайте, господа сенаторы, этого человека, столь искусного в советах, чтобы каждый век учился у него, и чтобы наши молодые люди подражали Регулу, как наши старики подражали Марцеллу и Криспу. Зло, даже если оно несчастливо, находит себе соперников. Что будет, если оно будет процветать и быть сильным? И если мы не смеем оскорблять этого человека, пока он всего лишь бывший квестор, осмелимся ли мы противостоять ему, когда он был претором и консулом? Думаете ли вы, что Нерон был последним тираном? Такого же мнения придерживались те, кто пережил Тиберия и Гая; однако тем временем Нерон стал еще более неумолимым и жестоким. Мы не боимся Веспасиана, таковы его годы и его умеренность; но примеры живут дольше, чем характеры людей. Мы слабеем, коллеги-сенаторы, и мы больше не тот сенат, который после свержения Нерона требовал, чтобы его доносчики и Инструменты следует наказывать согласно обычаям наших предков. Самый прекрасный день после плохого императора – первый. [43] Tanto cum adsensu senatus Auditus est Montanus ut spem caperet Helvidius posse etiam Marcellum prosterni. igitur a laude Cluvii Rufi orsus, qui perinde dives et eloquentia clarus nulli umquam sub Nerone Periculum Facessisset, Crimine Simul Exemploque Eprium urgebat, ardentibus patrum animis. quod ubi sensit Marcellus, velut excedens curia 'imus' inquit, 'Prisce, et relinquimus tibi senatum tuum: regna praesente Caesare'. sequebatur Vibius Crispus, ambo infensi, vultu diverso, Marcellus minacibus oculis, Crispus renidens, donec adcursu amicorum retraherentur. cum glisceret certamen, hinc multi bonique, inde pauci et validi pertinacibus odiis tentent, consumptus per discordiam dies. 43 Сенат выслушал Монтана с таким одобрением, что Гельвидий начал надеяться, что даже Марцелла можно будет свергнуть. Начав с панегирика в честь Клувия Руфа, который, будучи столь же богатым и красноречивым, не причинил никому вреда при Нероне, объединив таким образом своё обвинение с этим великим примером, он сокрушил Марцелла и разжег энтузиазм сенаторов. Когда Марцелл это понял, он, видимо, собираясь покинуть здание сената, сказал: «Я ухожу, Приск, и оставляю тебе твой сенат: играй роль царя в присутствии Цезаря». Вибий Крисп последовал за ним; оба были разгневаны, но их взгляды были разными: глаза Марцелла сверкали угрожающе, а Крисп делал вид, что улыбается; но наконец их остановили друзья, подбежавшие к ним. По мере разгорания спора, многочисленные и наиболее уважаемые сенаторы встали на одну сторону, в то время как на другой стороне оказались несколько сильных мужчин, все они были охвачены упрямой ненавистью; так весь день прошел в раздоре. [44] Proximo senatu, inchoante Caesare de abolendo dolore iraque et Priorum temporum necessitatibus, censuit Mucianus prolixe pro accusatoribus; simul eos qui coeptam, deinde omissam actionem repeterent, monuit sermone molli et tamquam rogaret. patres coeptatam libertatem, postquam obviam itum, omisere. Mucianus, ne sperni senatus iudicium et cunctis sub Nerone admissis data impunitas videretur, Octavium Sagittam et Antistium Sosianum senatorii ordinis egressos exilium в easdem insulas redegit. Октавий Понтиам Постуминам, stupro cognitam et nuptias suas abnuentem, impotens amoris interfecerat, Sosianus pravitate morum multis exitiosus. ambo gravi senatus Consulto Damnati pulsique, quamvis concesso aliis reditu, in eadem poena retenti sunt. nec ideo lenita erga Mucianum invidia: quippe Sosianus ac Sagitta viles, etiam si reverterentur: Accusatorum ingenia et opes et exercita malis artibus potentia timebantur. 44 На следующем заседании сената Цезарь первым предложил забыть о несправедливости, обидах и неизбежных обстоятельствах прошлого; Муциан затем долго говорил в защиту доносчиков; однако, обращаясь к тем, кто вновь выдвигал обвинения, которые они когда-то выдвинули, а затем отозвали, он мягко и почти умоляюще увещевал их. Сенаторы, теперь, когда они были против, отказались от свободы, которой начали пользоваться. Муциан, чтобы не показаться легкомысленным по отношению к решению сената или не предоставлять безнаказанность всем злодеяниям, совершенным при Нероне, отправил обратно на острова Октавия Сагитту и Антистия Сосиана, двух сенаторов, нарушивших свое изгнание. Октавий развратил Понтию Постумину, и когда она отказалась выйти за него замуж, в приступе ревности он убил ее; Сосиан разорил многих своей порочностью. Оба были осуждены и изгнаны в ссылку суровым решением сената; в то время как другим было разрешено вернуться, они оставались под тем же наказанием. Однако непопулярность Муциана не уменьшилась от этого поступка: ибо Сосиан и Сагитта были незначительны, даже если бы вернулись; способности, гнев и власть доносчиков, которые они использовали в злых целях, были тем, чего боялись люди. [45] Reconciliavit paulisper studia patrum habita in senatu cognitio secundum veterem morem. Манлий Патруитус сенатор пульсатум в колонии Сениенси coetu multitudinis et iussu magistratuum querebatur; nec Finem Iniuriae Hic Stetisse: Planctum et Lamenta et Supremorum Imaginem Praesenti sibi Circledata cum contumeliis ac proris, Que in senatum Universum iacerentur. vocati qui ignorebantur, et cognita causa in convictos vindicatum, additumque senatus Consultum quo Seniensium plebes скромные admoneretur. isdem diebus Антониус Фламма Cyrenensibus Damnatur lege repetundarum et exilio ob saevitiam. 45. Разногласия сенаторов на время уладились благодаря расследованию, проведенному в соответствии с древним обычаем. Сенатор Манлий Патруит пожаловался, что его избила толпа в колонии Сена, причем по приказу местных магистратов; более того, он сказал, что на этом избиение не закончилось: толпа окружила его и перед его лицом рыдала, скорбела и устроила фарсовые похороны, сопровождавшиеся оскорблениями и возмутительными выражениями в адрес всего сената. Обвиняемые были вызваны, и после слушания дела осужденные были наказаны, а сенат также принял решение предупредить население Сены о необходимости соблюдать порядок. В то же время Антоний Фламма был осужден по закону о вымогательстве по обвинениям, выдвинутым жителями Кирены, и был сослан за свою жестокость. [46] Inter quae militaris seditio prope exarsit. преторианам ополчения повторили Вителлио димисси за Веспасиано Конгрегати; et lectus in emandem spem e legionibus Miles Promissa Stipendia Flagitabat. ne Vitelliani quidem sine multa caede pelli poterant: sed immensa pecunia tanta vis hominum retinenda Erat. Ingressus castra Mucianus, quo rectius stipendia Singulorum Spectaret, Suis cum Insignibus Armisque Victores Constituit, Modicis Inter Se Spatiis Discretos. Тум Вителлиани, quos apud Bovillas in deditionem Acceptos memoravimus, ceterique per urbem et urbi vicina conquisiti producuntur prope intecto corpore. Eos Mucianus Diduci et Germanicum Britannicumque militem, ac si qui aliorum exercituum, separatim adistere iubet. illos primus statimspectus obstupefecerat, cum ex diverso velut aciem telis et Armis Trucem, semet clausos nudosque et inluvie deformis aspicerent: ut vero huc illuc distrahi coepere, metus per omnis et praecipua Germanici militis formido, tamquam ea разделение ad caedem destinaretur. prensare commanipularium pectora, cervicibus innecti, suprema oscula petere, ne desererentur soli neu pari causa disparem fortunam paterentur; modo Mucianum, modo отсутствующий принцип, postremum caelum ac deos obtestari, donec Mucianus cunctos eiusdem сакраменти, eiusdem imperatoris milites appellans, falso timori obviam iret; namque et victor exercitus clamore lacrimas eorum iuvabat. isquefinis illa die. paucis post diebus adloquentem Domitianumfirmati iam excepere: spernunt oblatos agros, militiam et stipendia orant. preces erant, sed quibus contra dici non posset; igitur в претории акцепти. Dein quibus aetas et iusta stipendia, dimissi cum Honore, Alii Ob culpam, sed Carptim Ac Singuli, quo Tutissimo Remedio Consensus Multitudinis Extenuatur. 46 Тем временем среди войск едва не вспыхнул мятеж. Те, кто был уволен Вителлием и затем объединился, чтобы поддержать Веспасиана, теперь просили восстановить их в преторианских когортах; легионеры, отобранные с той же целью, требовали обещанного им жалования. Даже вителлианцев нельзя было сместить без большого кровопролития; но содержание такого большого отряда под ружьем обошлось бы в огромную сумму. Муциан вошел в лагерь, чтобы внимательнее изучить срок службы каждого солдата; он выстроил победителей с их соответствующими знаками отличия и оружием, оставив умеренное расстояние между ротами. Затем вителлианцев, сдавшихся в Бовилле, как мы уже говорили выше, и всех остальных солдат, связанных с тем же делом, которых преследовали в городе и окрестностях, вывели почти без одежды и оружия. Муциан приказал им отойти в сторону и распорядился, чтобы солдаты из Германии и Британии, а также все находящиеся там войска из других армий заняли отдельные позиции. Они были парализованы первым же видом своего положения, когда увидели перед собой то, что показалось им вражеской линией, угрожающей им оружием и оборонительными средствами, в то время как сами оказались зажатыми, беззащитными, грязными и убогими; затем, когда их начали разделять и гнать в разные стороны, всех охватил ужас; больше всего испугались солдаты из Германии, ибо они подумали, что этим разделением их обрекают на бойню. Они начали бросаться на грудь своих товарищей, вцепляться им в шеи, умолять о прощальном поцелуе, моля их не покидать их больше и не допускать другой участи, когда их дело было одним и тем же; они обращались то к Муциану, то к отсутствующему императору, наконец, к небу и богам, пока Муциан не остановил их ненужную панику, назвав их всех «солдатами, связанными одной и той же клятвой» и «солдатами одного и того же императора». Он был более готов к этому, чем победоносные войска, которые своими ликующими возгласами подпитывали слезы остальных. Так закончился этот день. Но несколько дней спустя, когда Домициан обратился к ним, они приняли его с вновь обретенной уверенностью: они с презрением отнеслись к предложениям земель, но попросили службы в армии и жалования. Они прибегли к апелляциям, правда, но к апелляциям, которые не допускали отказа; соответственно, их приняли в преторианский лагерь. Затем тех, чей возраст и стаж службы это оправдывали, с почестями уволили; других уволили за тот или иной проступок, но постепенно и по одному — надежное средство для разгона сплоченной толпы. [47] Ceterum verane pauperie an uti videretur, actum in senatu ut sescentiens sestertium a privatis mutuum acciperetur, praepositusque ei curae Помпея Силвана. не требуется много постов, которые необходимо исключить из симуляции. Отменил закон Ференте Домициано Консулатус, который был Вителлием Дедератом, Funusque Censorium Flavio Sabino ductum, Magna Documenta Instabilis Fortunae summaque et ima Miscentis. 47 Однако, независимо от того, действительно ли казна была бедна или сенат хотел создать такое впечатление, сенаторы проголосовали за принятие займа в шестьдесят миллионов сестерциев от частных лиц и назначили Помпея Сильвана ответственным за это дело. Вскоре после этого либо необходимость отпала, либо видимость такой необходимости была снята. Затем по предложению Домициана были отменены консульства, которые предоставил Вителлий; и Флавию Сабину были оказаны почести, сравнимые с похоронами цензора — яркое доказательство непостоянства судьбы, которая всегда смешивает почести с унижениями. [48] Sub idem tempus L. Piso pro consule interficitur. ea de caede quam verissime expediam, si pauca supra repetiero ab initio causisque talium facinorum non абсурда. Легио в Африке auxiliaque tutandis imperii finibus sub divo Augusto Tiberioque principibus proconsuli parebant. mox G. Цезарь, turbidus animi ac Marcum Silanum obtinentem Africam metuens, ablatam proconsuli legionem Misso in eam rem legato tradidit. aequatus inter duos beneficiorum numerus, et mixtis utriusque mandatis discordia quaesita auctaque pravo certamine. legatorum ius adolevit diuturnitate officii, vel quia mineribus maior aemulandi cura, proconsulum splendidissimus quisque securitati magis quam potentiae consulebant. 48 Примерно в то же время был казнен проконсул Луций Пизон. Я постараюсь дать максимально точное описание его убийства, предварительно рассмотрев несколько более ранних обстоятельств, неразрывно связанных с источником и причинами подобных преступлений. Легионом и вспомогательными войсками, действовавшими в Африке для защиты границ империи, командовал проконсул во времена правления обожествленного Августа и Тиберия. Впоследствии Гай Цезарь, пребывавший в смятении и боявшийся Марка Силана, тогдашнего правителя Африки, забрал легион у проконсула и передал его легату, посланному с этой целью. Покровительство теперь было поровну разделено между двумя чиновниками; и источником раздора стал конфликт власти между ними, который, в свою очередь, усиливался их непристойной борьбой. Власть легатов возросла либо из-за длительного срока их полномочий, либо потому, что на менее значимых должностях люди более склонны играть роль соперников, в то время как самые выдающиеся проконсулы больше заботились о безопасности, чем о власти. [49] Sed tum legionem в Африке regebat Valerius Festus, sumptuosae adulescentiae neque modica cupiens et adfinitate Vitellii anxius. is crebris sermonibus temptaveritne Pisonem ad res novas an temptanti restiterit, incertum, quoniam secreto eorum nemo adfuit, et occiso Pisone plerique ad gratiam interfectoris inclinavere. nec ambigitur provinciam et militem Alinato erga Vespasianum animo fuisse; et quidam e Vitellianis urbe profugi ostentabant Pisoni nutantis Gallias, paratam Germaniam, pericula ipsius et in Pace Suseo Tutius Bellum. inter quae Claudius Sagitta, praefectus alae Petrianae, prospera Navigatione Praevenit Papirium centurionem a Muciano Missum, adeveravitque mandata interficiendi Pisonis centurioni data: cecidisse Galerianum consobrinum eiusgenerumque; unam in audacia spem salutis, sed duo itinera audendi, seu mallet statim Arma, seu petita navibus Gallia ducem se Vitellianis exercitibus ostenderet. nihil ad ea moto Pisone, centurio a Muciano Missus, ut portum Carthaginis attigit, magna voce laeta Pisoni omnia tamquam principi continuare, obvios et subitae rei miraculo attonitos ut eadem adstreperent hortari. vulgus credulum ruere in forum, praesentiam Pisonis exposcere; gaudio clamoribusque cuncta miscebant, indiligentia veri et adulandi libidine. Piso indicio Sagittae vel insita скромность не в публичном выходе est neque se studiis vulgi permisit: centurionemque percontatus, postquam quaesitum sibi Crimen Caedemque Comperit, animadverti in eum iussit, haud perinde spe vitae quam ira in percussorem, quod idem ex interfectoribus Clodii Macri cruentas legati sanguine manus ad caedem proconsulis rettulisset. anxio deinde edicto Carthaginiensibus increpitis, ne solita quidem munia usurpabat, clausus внутри дома, ne qua motus novi causa vel forte oreretur. 49 В то время легионом в Африке командовал Валерий Фест, молодой человек с экстравагантными привычками, чьи амбиции отнюдь не были умеренными, и которого беспокоили его отношения с Вителлием. Неизвестно, пытался ли он в ходе многочисленных встреч с Пизоном поднять восстание или же сопротивлялся его предложениям, поскольку никто не присутствовал на их частных беседах, а после убийства Пизона большинство пыталось заручиться поддержкой убийцы. Нет сомнений в том, что провинция и войска были неблагосклонны к Веспасиану; более того, некоторые из вителлианцев, бежавших из Рима, указывали Пизону на то, что галльские провинции колеблются, что Германия готова к восстанию, что он сам находится в опасности и что война — более безопасный путь для человека, подозреваемого в мирное время. Тем временем Клавдий Стрелец, префект конницы Петры, благодаря удачному плаванию прибыл раньше центуриона Папирия, посланного Муцианом; Стрелец заявил, что центуриону было приказано убить Пизона, а его двоюродный брат и зять Галериан был казнен. Он настаивал, что единственная надежда на спасение заключается в каком-нибудь смелом шаге, но для этого есть два пути: Пизон может предпочесть войну немедленно или отправиться в Галлию и предложить себя в качестве предводителя вителлийских войск. Хотя Пизон совсем не был склонен к таким действиям, как только посланный Муцианом центурион прибыл в гавань Карфагена, он возвысил свой голос и продолжал повторять молитвы и обеты за Пизона, как если бы тот был императором, и призвал тех, кто встретил его и был поражен этим странным событием, повторять те же возгласы. Доверчивая толпа, хлынув на форум, потребовала присутствия Пизона и подняла шум своими радостными криками, не заботясь о правде и стремясь лишь польстить. Пизон, тронутый информацией Сагитты или движимый своей врожденной скромностью, не появился на публике и не доверился восторженной толпе. А когда, допросив центуриона, он узнал, что тот искал повод предъявить ему обвинение и убить его, он приказал казнить его, движимый не столько надеждой спасти свою жизнь, сколько гневом на убийцу, ибо этот центурион был одним из убийц Клодия Макера, а затем пришел с руками, залитыми кровью легата, чтобы убить проконсула. Затем он обличил карфагенян в прокламации, которая выдавала его тревогу, и оставил даже свои обычные обязанности, оставаясь запертым в своей резиденции, чтобы не было никакого повода для нового бунта, даже случайно. [50] Sed ubi Festo consternatio vulgi, centurionis supplicium veraque et falsa more famae in maius innotuere, equites in necem Pisonis mittit. illi raptim vecti obscuro adhuc coeptae lucis domum proconsulis inrumpunt destrictis Gladiis, et magna pars Pisonis ignari, quod Poenos auxiliaris Maurosque in eam caedem delegerat. haud procul cabulo obvium forte servum quisnam et ubi esset Piso interrogavere. servus egregio mendacio se Pisonem esse responseit ac statim obtruncatur. nec multo post Piso interficitur; namque aderat qui nosceret, Baebius Massa e procuratoribus Africae, iam Tunc optimo cuique exitiosus et inter causas Malorum quae mox tulimus saepius rediturus. Festus Adrumeto, ubi speculabundus substiterat, ad legionem contendit praefectumque castrorum Caetronium Pisanum vinciri iussit proprias ob simultes, sed Pisonis Satellitem vocabat militesque et centuriones quosdam puniit, alios praemiis adfecit, neutrum ex mereto, sed ut oppressisse bellum Кредеретур. mox Oeensium Lepcitanorumque discordias componit, quae raptu frugum et pecorum inter agrestis modicis principiis, iam per Arma Atque Aces Exercebantur; nam populus Oeensis multitudine нижняя Garamantas exciverat, gentem indomitam et inter accolas latrociniis fecundam. unde artae Lepcitanis res, lateque Vastis Agris Intra Moenia Trepidabant, Donec Interventu Cohortium Alarumque Fusi Garamantes et Recepta omnis Praeda, Nisi Quam vagi Per Inaccessa Mapalium ulterioribus Vendiderant. 50 Когда до Феста дошли сведения о народном волнении, а также известия о казни центуриона и о других событиях, как правдивых, так и ложных, с обычными преувеличениями, он послал всадников убить Пизона. Они мчались так быстро, что ворвались в резиденцию проконсула в полумраке раннего рассвета с обнаженными мечами. Большинство из них не были знакомы с Пизоном, поскольку Фест выбрал для убийства карфагенских помощников и мавров. Недалеко от спальни Пизона их случайно встретил раб. Солдаты спросили его, кто и где Пизон. Раб героически лгал, что он Пизон, и был тотчас же убит. Однако вскоре после этого Пизон был убит; ибо присутствовал человек, который узнал его, Бэбиус Масса, один из имперских агентов в Африке — человек, даже в то время губительный для лучших граждан, и его имя еще не раз всплывет среди причин тех бедствий, которые мы впоследствии пережили. Из Адруметума, где он ожидал развития событий, Фест поспешил в легион и приказал арестовать префекта лагеря, Кетрония Пизана, чтобы удовлетворить личную ненависть, но назвал его орудием Пизона; он также наказал некоторых солдат и центурионов, других же наградил; ни один из этих действий не был продиктован заслугами, а желанием создать видимость победы в войне. Позже он уладил разногласия между жителями Оэи и Лептиса, которые, хотя и были незначительными поначалу, начавшись среди этих крестьян с кражи урожая и скота, теперь переросли в вооруженные столкновения и регулярные сражения; ибо жители Оэи, будучи меньше своих противников, призвали гарамантов, неуправляемое племя, постоянно занимавшееся разбойничеством по отношению к своим соседям. Это привело к упадку лептитанов; Их земли были опустошены по всей округе, и они пребывали в ужасе внутри своих стен, пока с прибытием вспомогательных пехотных и конных отрядов гараманты не были разгромлены, и вся добыча была возвращена, за исключением того, что разбойники, бродившие по труднодоступным местным деревням, продали отдаленным племенам. [51] В Vespasiano post Cremonensem pugnam et prosperos undique nuntios cecidisse Vitellium multi cuiusque ordinis, pari audacia fortunaque hibernum mare adgressi, nuntiavere. aderant legati regis Vologaesi Quadraginta Milia Parthorum equitum Offerentes. Magnificum laetumque tantissociarum auxiliis ambiri neque indigere: gratiae Vologaeso actae mandatumque ut legatos ad senatum mitteret etpacem esse sciret. Веспасиан в Италии спасает городские намерения против Домициана, famam accipit, tamquam terminos aetatis et concessa filio egrederetur: igitur validissimam exercitus partem Tito tradit ad reliqua Iudaici belli perpetranda. 51 Но Веспасиан, узнав о битве при Кремоне и получив благоприятные известия со всех сторон, теперь услышал о падении Вителлия от многих представителей всех сословий, которые с одинаковой храбростью и удачей отважились пересечь зимнее море. Также прибыли посланники от царя Вологеза с предложением сорока тысяч парфянских всадников. Было славно и приятно получить такие предложения помощи от союзников и не нуждаться в них: он поблагодарил Вологеза и поручил ему отправить своих посланников в сенат и заверить его в том, что в империи царит мир. Пока Веспасиан был поглощен мыслями об Италии и положении дел в Риме, он услышал неблагоприятный доклад о Домициане, о том, что тот нарушает границы, установленные его молодостью и тем, что может быть допустимо для сына: соответственно, он передал Титу основные силы своей армии для завершения войны с евреями. [52] Titum, antequam digrederetur, multo apud patrem sermone orasseferunt ne criminantium nuntiis temere accenderetur integrumque se ac placabilem filio praestaret. нон легионес, нон классис проинде фирма империи мунимента, квам нумерум либерорум; nam amicos tempore, fortuna, cupidinibus aliquando aut erroribus imminui, Transferri, desinere: suum cuique sanguinem indiscretum, sed maxime principibus, quorum prosperis et alii fruantur, adversa ad iunctissimos pertineant. ne fratribus quidem mansuram concordiam, ni parens examplum praebuisset. Веспасиан имел aeque Domitiano mitigatus quam Titi pietate gaudens, bono esse animo iubet belloque et Armis rem publicam attollere: sibi Pacem domumque curae fore. tum celerrimas navium frumento onustas saevo adhuc mari committit: quippe tanto различать urbs nutabat ut decem haud amplius dierum frumentum in horreis fuerit, cum a Vespasiano commeatus subvenere. 52 Говорят, что перед отъездом Тит в долгой беседе с отцом умолял его не поддаваться легкому волнению из-за клеветнических доносов о Домициане и настоятельно просил проявить беспристрастность и снисходительность к сыну. «Ни армии, ни флоты, — утверждал он, — не являются столь сильной защитой императорской власти, как множество детей; ибо друзья охладевают, меняются и теряются со временем, судьбой, а иногда и чрезмерными желаниями или ошибками: кровные узы не могут быть разорваны ни одним человеком, тем более князьями, чьи успехи также пользуются другими, но чьи несчастья затрагивают только ближайших родственников. Даже братья не всегда будут согласны друг с другом, если отец не подаст пример». Веспасиан, не столько примирившись с Домицианом, сколько обрадовавшись проявлению братской привязанности Тита, призвал его быть бодрым и возвеличивать государство войной и оружием; сам же он будет заботиться о мире и своем доме. Затем он приказал отправить в море несколько самых быстроходных кораблей, нагруженных зерном, хотя это все еще было опасно: ведь Рим находился в таком критическом положении, что, когда на помощь пришли припасы от Веспасиана, в его зернохранилищах оставалось не более десяти дней запасов. [53] Curam restituendi Capitolii in Lucium Vestinum confert, equestris ordinis virum, sed auctoritate famaque inter proceres. ab eo Contracti Haruspices Monuere ut Reliquiae Prioris Delubri in Paludes Aveherentur, Templum Isdem Vestigiis Sisteretur: nolle Deos mutari veterem formam. XI календари Юлии Серены luce spatium omne quod templo dicabatur evinctum vittis coronisque; ingressi milites, quis fausta nomina, felicibus ramis; Dein Virgines Vestales cum pueris puellisque patrimis matrimisque aqua e fontibus amnibusque hausta perluere. tum Helvidius Priscus praetor, praeeunte Plautio Aeliano pontifice, lustrata suovetaurilibus area et super caespitem redditis extis, Iovem, Iunonem, Minervam praesidesque imperii deos precatus uti coepta prosperarent sedisque suas pietate hominum inchoatas divina ope attollerent, vittas, quis ligatus lapis innexique funes erant, contigit; simul ceteri magistratus et sacerdotes et senatus et eques et magna pars populi, studio laetitiaque conixi, saxum ingens traxere. passimque iniectae Fundamentis argenti aurique stipes et metallorum primitiae, nullis fornacibus victae, sed ut gignuntur: praedixere haruspices ne temeraretur opus saxo aurove in aliud destinato. altitudo aedibus adiecta: id solum religio adnuere et Prioris templi greatiae defuisse credebatur. 53. Веспасиан поручил восстановление Капитолия Луцию Вестину, члену всаднического ордена, чье влияние и репутация ставили его в один ряд с знатью. Собранные им гаруспики распорядились перенести руины старого святилища на болота и возвести новый храм точно на том же месте, где стоял старый: боги не желали менять старый план. 21 июня, под безоблачным небом, место, посвященное храму, было окружено лентами и гирляндами; воины с благоприятными именами вошли в ограду, неся ветви доброго предзнаменования; затем весталки в сопровождении юношей и девушек, чьи отцы и матери были живы, окропили это место водой из источников и ручьев. Затем претор Гельвидий Приск, ведомый понтификом Плавтием Элианом, очистил это место жертвоприношением суоветаурий и поместил внутренности жертв на дерновый алтарь; после чего, помолившись Юпитеру, Юноне, Минерве и богам, защищающим империю, о благополучии этого предприятия и о том, чтобы с их божественной помощью они вновь возродили свой дом, который начал человек благодаря своему благочестию, он коснулся повязок, которыми был обмотан краеугольный камень, и веревок, которыми были сплетены; в то же время остальные магистраты, жрецы, сенаторы, всадники и большая часть народа, объединив свои силы в едином восторженном и радостном усилии, перетащили огромный камень на место. В фундамент повсюду бросали золото, серебро и необработанную руду, никогда не плавившуюся ни в одной печи, а находившуюся в естественном состоянии: гаруспики предостерегали от осквернения сооружения использованием камня или золота, предназначенных для каких-либо других целей. Храму дали большую высоту, чем старому: это было единственное изменение, которое допускали религиозные убеждения, и единственная черта, считавшаяся недостаточной в великолепии старого сооружения. [54] Временная проверка для Gallias Germaniasque mors Vitellii duplicaverat bellum. nam Civilis omissa dissimulatione in populum Romanum ruere, Vitellianae legiones vel externum servitium quam Emperorem Vespasianum malle. Галли, питающие анимос, eandem ubique exercituum nostrorum fortunam rati, вульгато слухи о сарматской дациской моэсике и Pannonica hiberna circsederi; пария де Британия фингебантур. sed nihil aeque quam incendium Capitolii, ut Finem Imperial Adesse Crederent, Imulerat. captam olim a Gallis urbem, sed integra Iovis sede mansisse imperium: Fatali nunc igne Signum caelestis irae datum et communicationem rerum humanarum Transalpinis gentibus portendi superstitione vana Druidae canebant. incesseratque fama primores Galliarum ab Othone adversus Vitellium Missos, antequam digrederentur, pepigisse ne deessent libertati, si populum Romanum continua Civilium bellorum series et interna Mala Fregissent. 54 Тем временем весть о смерти Вителлия, распространившаяся по галльским и германским провинциям, положила начало второй войне; ибо Цивилис, отбросив всякие притворства, открыто напал на римский народ, а легионы Вителлия предпочли быть подчиненными даже иностранному господству, чем подчиняться Веспасиану как императору. Галлы вновь обрели мужество, полагая, что все наши армии находятся в таком же положении, поскольку распространился слух о том, что наши зимние квартиры в Мёзии и Паннонии осаждены сарматами и даками; подобные истории были придуманы и о Британии. Но ничто так не укрепило их веру в скорый конец нашего господства, как сожжение Капитолия. «Давным-давно Рим был захвачен галлами, но поскольку дом Юпитера остался невредим, римская власть устояла: теперь же этот роковой пожар дал небесное доказательство божественного гнева и предвещает переход власти над миром к народам за Альпами». Таковы были тщетные и суеверные пророчества друидов. Более того, распространился слух, что галльские вожди, посланные Отоном противостоять Вителлию, перед отъездом поклялись не подвести дело свободы, если непрерывная череда гражданских войн и внутренних беспорядков подорвет власть римского народа. [55] Ante Flacci Hordeonii caedem nihil prorupit quo coniuratio intellegeretur: interfecto Hordeonio commeavere nuntii inter Civilem Classicumque praefectum alae Trevirorum. Classicus nobilitate opibusque ante alios: regium illi genus et pace belloque clara origo, ipse e maioribus suis hostis populi Romani quamsocias iactabat. miscuere sese Iulius Tutor et Iulius Sabinus, hic Trevir, hic Lingonus, Tutor ripae Rheni a Vitellio praefectus; Sabinum super insitam vanitatem falsae stirpis gloria incendebat: proaviam suam divo Iulio per Gallias bellanti corpore atque Adulterio placuisse. hi secretis sermonibus animos ceterorum scrutari, ubi quos idoneos rebantur conscientia obstrinxere, в колонии Agrippinensi в доме приватам удобном; nam publice civitas talibus inceptis abhorrebat; ac tamen interfuere quidam Vbiorum Tungrorumque. sed plurima vis penes Treviros ac Lingonas, nec tulere moras Consultandi. certatim proclamant furere discordiis populum Romanum, caesas legiones, Vastatam Italiam, capi cum maxime urbem, omnis exercitus suis quemque bellis distineri: si Alpes praesidiis Firmentur, Coalita Libertate Disceptaturas Gallias quem virium suarum terminum velint. 55 До убийства Гордеония Флакка ничто не всплывало на поверхность, чтобы раскрыть заговор; но после убийства Гордеония гонцы прошли между Цивилисом и Классиком, префектом тревирской конницы. Классик превосходил остальных по происхождению и богатству; он происходил из царской семьи, и его род был известен как в мирное, так и в военное время, и сам он хвастался, что среди его предков было больше врагов, чем союзников римлян. К заговорщикам присоединились Юлий Тутор и Юлий Сабин: Тутор был из племени тревиров, Сабин — из лингонов. Тутор был назначен префектом берега Рейна Вителлием; Сабин был движим своим врождённым тщеславием, и особенно гордостью за своё мнимое происхождение, ибо говорили, что его прабабушка благодаря своему обаянию и покладистости снискала благосклонность обожествлённого Юлия, когда тот вёл свои походы в Галлии. Эти вожди в ходе частных бесед сначала выясняли настроения всех своих соратников; затем, заручившись поддержкой тех, кого считали подходящими, они собрались в Кёльне в частном доме, поскольку государство в своем публичном качестве уклонялось от подобного предприятия; и все же некоторые из убиев и тунгров присутствовали. Но тревиры и лингоны, обладавшие доминирующей властью в этом вопросе, не допускали промедления в обсуждении. Они соперничали друг с другом, заявляя, что римский народ охвачен раздором, что легионы разгромлены, Италия опустошена, Рим в данный момент захвачен, и что все римские армии заняты своими войнами: если бы они только удержали Альпы вооруженными силами, галльским землям, однажды обретшим свободу, оставалось бы лишь решить, какие пределы они хотят установить своей власти. [56] Haec dicta pariter probatique: de reliquiis Vitelliani exercitus dubitavere. plerique interficiendos censebant, turbidos, infidos, sanguine ducum pollutos: vicitatio parcendi, ne sublata spe veniae pertinaciam Accenderent: adliciendos potius in societatem. legatis tantum legionum interfectis, ceterum vulgus conscientia scelerum et spe impunitatis facile accessurum. ea primi concilii forma Missique для Gallias concitores belli; Simulatum ipsis obsequium quo incautiorem Voculam opprimerent. nec defuere qui Voculae nuntiarent, sed vires ad coercendum deerant, infrequentibus infidisque legionibus. inter ambiguos milites et occultos hostis оптимум e praesentibus ratus mutua dissimulatione et isdem quibus petebatur grassari, в колониам Agrippinensem Downit. Illuc Claudius Labeo, quem captum et [extra commentum] amendatum in Frisios diximus, cordis custodibus perfugit; pollicitusque, si praesidium Dartur, iturum in Batavos et potiorem civitatis partem ad societatem Romanam retracturum, Accepta peditum equitumque modica manu nihil apud Batavos ausus quosdam Nerviorum Baetasiorumque in Arma Traxit, et Furtim Magis Quam Bello Canninefatis Marsacosque incursabat. 56 Эти заявления были одобрены сразу же после их публикации: в отношении оставшихся в живых солдат армии Вителлия существовали сомнения. Большинство выступало за их казнь на том основании, что они были мятежниками, ненадежными и осквернены кровью своих командиров; однако предложение помиловать их возобладало, поскольку заговорщики опасались вызвать упорное сопротивление, лишив войска всякой надежды на помилование; утверждалось, что этих солдат лучше переманить на свою сторону. «Если мы казним только командиров легионов, — говорили они, — то основная масса солдат легко присоединится к нам благодаря осознанию своей вины и надежде избежать наказания». Вкратце, таков был результат их первого обсуждения; и они послали эмиссаров по галльским провинциям, чтобы разжечь войну; зачинщики притворились покорными, чтобы еще больше дезориентировать Вокулу. Тем не менее, недостатка в людях, способных донести эту историю до Вокулы, не было; Однако у него не хватило сил, чтобы пресечь заговор, поскольку легионы были неполными и им нельзя было доверять. Между своими солдатами, которых он подозревал, и своими тайными врагами он счел лучшим на данный момент прибегнуть к уловкам и использовать те же методы нападения, которые применялись против него, и поэтому отправился в Кёльн. Там Клавдий Лабео, о пленении и изгнании которого среди фризов я говорил выше, бежал в поисках убежища, подкупив свою стражу, чтобы тот позволил ему бежать; и теперь он пообещал, если ему дадут отряд людей, что он отправится к батавам и вернет большую часть этого народа в союз с Римом. Он получил небольшой отряд пехоты и конницы, но не осмелился предпринять какие-либо действия среди батавов; однако он убедил некоторых нервиев и бетазиев взять в руки оружие и постоянно преследовал каннинефатов и марсаков скорее тайно, чем в открытой войне. [57] Vocula Gallorum Frade Inlectus ad Hostem Contendit; не входит в состав Veteribus aberat, включая Classicus ac Tutor для вида explorandi praegressi cum ducibus Germanorum pacta Firmavere. tumque primum Discreti a legionibus proprio vallo castra sua circumdant, obtestante Vocula non adeo turbatam Civilibus Armis Rem Romanam ut Treviris etiam Lingonibusque despectui sit. Superesse Fidas Provincias, Victores Exercitus, Fortunam Imperiali et ultores Deos. sic olim Sacrovirum et Aeduos, nuper Vindicem Galliasque sinulis proeliis concidisse. eadem rursus numina, eadem fata ruptores foederum ожидаемый. melius divo Iulio divoque Augusto notos eorum animos: Galbam et infracta tributa Hostilis Spiritus Induisse. nunc hostis, quia molle servitium; cum spoliati exutique fuerint, amicos fore. haecferociter locutus, postquam perstare in perfidia Classicum Tutoremque videt, verso itinere Novaesium concedit: Galli duum milium spatio distanceibus Campis consedere. illuc commeantium centurionum militumque emebantur animi, ut (flagitium incognitum) Romanus exercitus in externa verba iurarent pignusque tanti sceleris nece aut vinculis legatorum Daretur. Vocula, quamquam plerique fugam suadebant, audendum ratus vocata contione in hunc modum disseruit: 57. Вокула, соблазненный уловками галлов, поспешил на врага; и он был недалеко от Ветеры, когда Классик и Тутор, продвигаясь от основных сил под предлогом разведки, заключили соглашение с германскими вождями, и именно тогда они впервые отошли отдельно от легионов и укрепили свой лагерь отдельным валом, хотя Вокула возражал, что римское государство еще не было настолько сломлено гражданской войной, чтобы вызывать презрение даже у тревиров и лингонов. «Еще остались верные провинции», — сказал он; «Остались победоносные армии, судьба империи и боги-мстители. Так, в прежние времена Сакровир и Эдуаны, а в недавние — Виндекс и все галльские провинции, были сокрушены в одной битве. Те, кто нарушает договоры, по-прежнему должны столкнуться с теми же божествами, с той же судьбой, что и прежде. Обожествленные Юлий и Август лучше понимали дух галлов: действия Гальбы и снижение дани внушили им враждебный дух. Теперь они враги, потому что бремя их рабства легко; когда мы их ограбим и лишим, они станут друзьями». Сказав это в гневе, видя, что Классик и Тутор упорствуют в своем предательстве, Вокула повернулся и удалился в Новезиум: галлы занимали позицию в двух милях от него. Там их часто посещали центурионы и солдаты, и предпринимались попытки подорвать их верность, вплоть до того, что римская армия, совершив неслыханное преступление, присягала на верность иностранцам и совершала этот ужасный грех, убивая или арестовывая своих главных офицеров. Хотя многие советовали Вокуле бежать, он счел разумным действовать смело, созвал собрание и выступил с соответствующей речью. [58] 'Numquam apud vos verba feci aut pro vobis sollicitior aut pro me securior. nam mihi exitium parari libens audio mortemque in tot malis [hostium] ut Finem miseriarum ожидание: вестри меня может мизеретке, против того, что нон проэлиум и ациес парантур; id enim fas Armorum et ius Hostium est: bellum cum populo Romano Vestris se manibus gesturum Classicus sperat imperiumque et sacramentum Galliarum ostentat. adeo nos, если удача в Praesens virtusque deseruit, etiam vetera exempla defiicunt, quotiens Romanae legiones perire praeoptaverint ne loco pellerentur? socii saepe nostri excindi urbis suas seque cum coniugibus ac liberis cremari pertulerunt, neque aliud pretium exitus quam fides famaque. толерантный, cum maxime inopiam obsidiumque apud Vetera legiones necerrore aut promissis demoventur: nobis super Arma et viros et egregia castrorum munimenta frumentum et commeatus quamvis longo bello pares. pecunia nuper etiam donativo suffecit, quod sive a Vespasiano sive a Vitellio datum интерпретари mavultis, ab Imperiale certe Romano Accepistis. tot bellorum victores, apud Geldubam, apud Vetera, fuso totiens hoste, si pavetis aciem, indignum id quidem, sed est vallum murique et trahendi artes, donec e proximis provinciis auxilia exercitusque concurrant. вменяемое эго displiceam: sunt alii legati, tribuni, centurio denique autmiles. ne hoc prodigium toto terrarum orbe vulgetur, vobis satellitibus Civilem et Classicum Italiam invasuros. an, si ad moenia urbis Germani Gallique duxerint, Arma Patriae Inferetis? horret animus tanti flagitii представьте себе. Учебное пособие Treviro Agentur Excubiae? Signum belli Batavus dabit, et Germanorum catervas supplebitis? quis deinde sceleris exitus, cum Romanae legiones contra derexerint? transfugae e transfugis et proditores e proditoribus inter recens et vetus sacramentum invisi deis errabitis? te, Iuppiter optime maxime, quem per Octingentos viginti annos tot Triumtis Coluimus, te, Quirine Romanae parens urbis, precor venerorque ut, si vobis non fuit cordi me duce haec castra incorrupta et intemperata servari, at certe pollui foedarique a Tutore et Classico ne sinatis, militibus Romanis aut невиновность detis aut maturam et sine noxa paenitentiam». 58 «Никогда я не говорил вам с большей тревогой за вас или с меньшей за себя. Ибо я рад слышать, что моя смерть предопределена, и посреди моих нынешних несчастий я ожидаю своей участи как конца моих страданий. Именно за вас я испытываю стыд и жалость, — за вас, против которых не выстроено ни одного сражения, ни одного строя. Это будет лишь закон оружия и справедливое право врагов. Нет! Именно вашими руками Классик надеется сражаться против римского народа: он предлагает вам Галльскую империю и верность галлам. Даже если удача и мужество подведут нас в этот момент, неужели мы совсем забыли прошлое, не забыли, сколько раз римские легионы предпочитали смерть, чем быть изгнанными со своих позиций? Как часто наши союзники терпели разрушение своих городов и позволяли сгореть вместе со своими женами и детьми, когда единственной наградой, которую они могли получить в своей смерти, была слава за то, что сохранили верность? В этот самый момент легионы в Ветераны переносят тяготы голода и осады, не обращая внимания на угрозы или обещания: у нас есть не только оружие, люди и великолепные укрепления нашего лагеря, но и зерно и припасы, достаточные для войны, независимо от ее продолжительности. Недавно у нас было достаточно денег даже на пожертвование; и независимо от того, считаете ли вы это пожертвованием Веспасиана или Вителлия, вы, несомненно, получили его от римского императора. Если вы, победители во многих войнах, если вы, так часто обращавшие врага в бегство при Гельдубе и Ветере, боитесь открытого сражения, это, несомненно, позор; но у вас все еще есть укрепления, валы и способы отсрочить кризис, пока на помощь вам не придут войска из соседних провинций. А что, если я вам не угожу! Есть другие командиры, трибуны или даже какой-нибудь центурион или рядовой солдат, на которого вы можете опереться, чтобы ужасная весть о том, что вам предстоит следовать за ними, не распространилась по всему миру. Поддержите ли вы Гражданского и Классического легионов и их вторжение в Италию? Когда германцы и галлы приведут вас к стенам Рима, поднимете ли вы тогда оружие против родной земли? Моя душа возмущена при мысли о таком преступлении. Будете ли вы нести караул Тутора, тревирца? Подаст ли батав сигнал к битве? Будете ли вы набирать ряды германцев? Каков будет результат вашего преступления, когда римские легионы выстроятся против вас? Станете ли вы дезертерами во второй раз, предателями во второй раз, будете ли колебаться между своей новой и старой верностью, ненавидимые богами? Я молю и умоляю тебя, Юпитер, великий и добрый, которому мы оказали честь столькими триумфами за восемьсот двадцать лет, и тебя, Квирин, отец Рима, чтобы, если вам не угодно было, чтобы этот лагерь оставался чистым и неприкосновенным под моим руководством, по крайней мере, вы не позволили бы осквернить и запятнать его Тутором и «Классика: даруй римским солдатам либо невиновность, либо раскаяние, быстро и без бедствий». [59] Разнообразие, кроме речи, между spem metumque ac pu dorem. digressum Voculam et de supremis agitantem liberti servique prohibuere foedissimam mortem sponte praevenire. et Classicus Misso Aemilio Longino, Desertore primae legionis, caedem eius maturavit; Herennium et Numisium legatos vinciri satis visum. dein sumptis Romani imperii insignibus in castra venit. nec illi, quamquam ad omne facinus durato, verba ultra suppeditavere quam ut Sacramentum recitartet: iuravere qui aderant pro imperio Galliarum. interfectorem Voculae altis ordinibus, ceteros, ut quisque flagitium navaverat, praemiis attollit. Divisae inde inter Tutorem et Classicum curae. Tutor valida manu rounddatos Agrippinensis Quantque Militum Apud Superiorem Rheni ripam in eadem verba adigit, occisis Mogontiaci tribunis, pulso castrorum praefecto, qui detractaverant: Classicusruptissimum quemque e deditis pergere ad obsessos iubet, veniam ostentantis, si praesentia sequerentur: aliter nihil spei, famemferrumque et extrema passuros. Adiecere qui Missi Erant Examplum Suum. 59 Войска восприняли эту речь с разными чувствами: надеждой, страхом и стыдом. Вокула отступил и готовился покончить с собой, но его вольноотпущенники и рабы помешали ему добровольно предвидеть самую ужасную смерть. Классик послал Эмилия Лонгина, дезертера из Первого легиона, и Вокула был быстро отправлен на верность. Что касается легатов, Геренния и Нумисия, он удовлетворился тем, что заковал их в цепи. Затем он принял знаки отличия римского полководца и вошел в лагерь. Будучи закоренелым преступником, он не нашел слов, кроме произнесения клятвы: присутствующие поклялись в верности «Галльской империи». Убийцу Вокулы он поощрил повышением в звании; остальных же наградил пропорционально их преступлениям. Затем Тутор и Классик разделили между собой ведение войны. Тутор осадил Кёльн крупными войсками и заставил его жителей и всех солдат на верхнем Рейне принести одинаковую присягу на верность; в Майнце он убил трибунов и изгнал префекта лагеря, когда те отказались принести присягу; Классик приказал самым отъявленным сдавшимся отправиться к осаждённым и предложить им помилование, если они примут сложившуюся ситуацию; в противном случае надежды не было; их ждали голод, меч и самые ужасные испытания. Его посланники подчёркивали свои слова, приводя в пример собственный случай. [60] Obsessos hinc fides, inde egestas inter decus ac flagitium distrahebant. cunctantibus solita insolitaque alimenta deerant, absumptis iumentis equisque et ceteris Animalibus, quae profana foedaque in usum necessitas vertit. Virgulta Postremo et Stirpis et Internatas Saxis Herbas vellentes Miseriarum Patientiaeque Documentum Fuere, Donec Egregiam Laudem Fine Turpi Macularent, Missis Ad Civilem Legatis vitam Orantes. neque ante preces admissae quam in verba Galliarum iurarent: tum pactus praedam castrorum dat custodes qui pecuniam Calones sarcinas retentarent et qui ipsos levis abeuntis prosequerentur. ad quintum Ferme Lapidem Coorti Germani incautum agmen adgrediuntur. pugnacissimus quisque in Vestigio, multi palantes occubuere: ceteri Retro in castra perfugiunt, querente sane Civile et increpante Germanos tamquam fidem per scelus abrumperent. Simulata ea fuerint и retinere saevientis некиверит, parum adfirmatur. direptis castris сталкивается с начальным, кунктосковым qui proelio superfuerant incendium hausit. 60 Верность, с одной стороны, и голод, с другой, заставляли осажденных колебаться между честью и позором. Пока они колебались, их источники пищи, как обычные, так и необычные, иссякли, ибо они съели своих вьючных животных, лошадей и всех других животных, которые, хотя и были нечистыми и отвратительными, были вынуждены употреблять в пищу. Наконец, они вырвали даже кустарники, корни и траву, растущие в расщелинах скал, тем самым одновременно доказав свои страдания и свою выносливость, пока, наконец, позорно не запятнали то, что могло бы быть блестящей репутацией, отправив делегацию к Цивилису с мольбами о пощаде. Он отказался выслушать их просьбы, пока они не присягнут на верность Галльской империи; тогда он договорился о добыче их лагеря и послал стражу, чтобы обеспечить сохранность сокровищ, сопровождающих лагерь и багажа, а также сопроводить солдат, когда они покинут свой лагерь с пустыми руками. Пройдя около пяти миль, немецкие войска внезапно атаковали и окружили их, несмотря на то, что они не подозревали об опасности. Самые храбрые были сражены на месте, многие погибли, рассеявшись; остальные вернулись в лагерь. Сивилис, правда, жаловался на действия немцев и упрекал их за позорное предательство. Но было ли это всего лишь притворством с его стороны или он не смог сдержать их ярость, точно не доказано. Его войска разграбили лагерь и подожгли его; пламя уничтожило всех, кто выжил в битве. [61] Civilis barbaro voto post coepta adversus Romanos Arma propexum rutilatumque crinem patrata demum caede legionum deposuit; et ferebatur parvulo filio quosdam captivorum sagittis iaculisque puerilibus figendos obtulisse. ceterum neque se neque quemquam Batavum in verba Galliarum adegit, fisus Germanorum opibus et, si certandum adversus Gallos de communicatione rerum foret, inclutus fama et potior. Munius Lupercus legatus legionis inter dona Missus Veledae. ea virgo nationalis Bructerae late imperitabat, vetere apud Germanos more, quo plerasque feminarum fatidicas et augescente superstitione arbitantur deas. tuncque Veledae auctoritas adolevit; nam prosperas Germanis res et excidium legionum praedixerat. sed Lupercus in itinere interfectus. pauci centurionum tribunorumque в Gallia geniti reservantur pignus societati. cohortium alarum legionum hiberna subversa cremataque, iis tantum relictis quae Mogontiaci ac Vindonissae sita sunt. 61. Цивилис, в соответствии с обетом, который часто дают эти варвары, с момента своего первого выступления против римлян отрастил длинные волосы, покрасив их в красный цвет, но теперь, когда резня легионов наконец завершилась, он их коротко подстриг; также говорили, что он подарил своему маленькому сыну пленных, чтобы они стали мишенями для стрел и дротиков ребенка. Однако он не связывал себя или кого-либо из батавов клятвой верности Галлии, поскольку полагался на ресурсы германцев и считал, что, если возникнет необходимость оспаривать империю с галлами, он будет иметь преимущество благодаря своей репутации и превосходящей силе. Муний Луперк, командующий легионом, был отправлен, среди прочих даров, в Веледу. Эта девушка из племени бруктеров пользовалась обширным авторитетом, согласно древнему германскому обычаю, который считает многих женщин наделенными пророческими способностями и, по мере распространения суеверия, приписывает им божественность. В это время влияние Веледы достигло своего пика, поскольку она предсказала успех немцев и уничтожение легионов. Но Луперк погиб в пути. Несколько центурионов и трибунов галльского происхождения были взяты в заложники для обеспечения союза. Зимние квартиры вспомогательной пехоты и кавалерии, а также легионов были снесены и сожжены, за исключением квартир в Майнце и Виндониссе. [62] Legio sexta decima cum auxiliis simul deditis a Novaesio в колониам Trevirorum transgredi iubetur, praefinita die inter quam castris excederet. средний omne tempus per varias curas egere, ignavissimus quisque caesorum apud Vetera exemplo paventes, melior pars Rubore et Infamia: Quale Ilud Iter? quis dux viae? et omnia в арбитраже eorum quos vitae necisque dominos fecissent. alii nulla dedecoris cura pecuniam aut carissima sibimet ipsi rounddare, quidam expedire Arma telisque tamquam in aciem Accingi. haec meditantibus advenit proficiscendi hora periodatione tristior. Quippe Intra Vallum Deformitas Haud Perinde Notabilis: Detexit Ignominiam Campus et dies. revulsae Imperialum Imagines, Inhonora Signa, fulgentibus hinc inde Gallorum vexillis; silens agmen et velut longae exequiae; dux Claudius Sanctus effosso oculo dirus ore, ingenio debilior. duplicatur flagitium, postquam Desertis Bonnensibus castris altera se legio miscuerat. et vulgata captarum legionum fama cuncti qui paulo ante Romanorum nomen horrebant, procurrentes ex agris tectisque и unique effusi insolito spectaculo nimium fruebantur. нон тулит ала Пицентина gaudium инсультантис вульги, spretisque Sancti promissis aut minis Mogontiacum abeunt; ac forte obvio interfectore Voculae Longino, coniectis in eum telis initium exolvendae in posterum culpae fecere: legiones nihil mutato itinere ante moenia Trevirorum considunt. 62 Шестнадцатому легиону, вместе с вспомогательными войсками, подчинившимися одновременно с Цивилисом, было приказано выдвинуться из Новаэзия в колонию Тревиров, и был назначен день, до которого он должен был покинуть лагерь. Всё это время солдаты пребывали в тревоге: трусы были в ужасе от участи тех, кто был убит в Ветере, лучшие солдаты были охвачены чувством стыда и позора. Они спрашивали себя: «Что это будет за поход? Кто будет нами руководить? Всё будет во власти тех, кого мы сделали хозяевами жизни и смерти». Другие не испытывали чувства позора и прятали при себе деньги и самые ценные вещи; некоторые приготовили оружие и опоясались, словно готовясь к битве. Пока они были заняты этим, настал час отъезда; но это оказалось печальнее, чем период ожидания, ибо внутри стен их унизительное положение не было столь заметным; Открытое пространство и дневной свет обнажили их позор. Портреты императоров были сорваны; их штандарты были без украшений, в то время как галльские знамена сверкали со всех сторон; их строй двигался молча, как длинная похоронная процессия, возглавляемая Клавдием Санктусом, который был отвратителен на вид, так как ему выкололи один глаз, и был еще слабее умом. Их позор удвоился, когда к их строю присоединился еще один легион, дезертировавший из лагеря в Бонне. Более того, теперь, когда распространилась весть о пленении легионов, все, кто еще вчера содрогался при виде имени Рима, убегая со своих полей и домов и стекаясь со всех сторон, проявили чрезмерную радость от этого необычного зрелища. Эскадрон пичентинской конницы не смог вынести радости, проявленной оскорбляющей толпой, но, презирая обещания и угрозы Санктуса, ускакал в Майнц; По пути они случайно встретили Лонгина, убийцу из Вокулы, которого засыпали оружейным дождем, и так началось будущее искупление их вины: легионы, не меняя курса, разбили лагерь у стен Тревиров. [63] Civilis et Classicus rebus secundis sublati, колониам Agrippinensem diripiendam exercitibus suis разрешенный dubitavere. saevitia ingenii et cupidine praedae ad excidium civitatis trahebantur: obstabat Ratio belli et novum Imperium inchoantibus utilis clementiae fama; Civilem etiam beneficii memoria flexit, quod filium eius primo rerum motu в колонии Agrippinensi deprehensum Honorata custodia habuerant. sed Transrhenanis gentibus invisa civitas opulentia auctuque; neque alium Finem belli rebantur quam si promisca ea sedes omnibus Germanis foret aut disiecta Vbios quoque dispersisset. 63. Цивилис и Классик, воодушевленные своим успехом, спорили, не следует ли им отдать Кёльн своим армиям для грабежа. Их природная жестокость и жадность к добыче склоняли их к разрушению города: против этого стояли интересы войны и преимущество репутации милосердия в то время, когда они создавали новую империю; кроме того, Цивилис был также вдохновлен памятью о службе, оказанной ему в начале восстания, когда его сын был арестован в Кёльне, но в заключении с ним обращались с почестями. Однако племена по ту сторону Рейна ненавидели город за его богатство и быстрый рост; и они считали, что войне не будет конца, если это место не станет общим домом для всех германцев без различия, иначе город будет разрушен, а убии рассеяны, как и другие народы. [64] Игитур Тенктери, Rheno Discreta gens, Missis Legatis Mandata Apud Concilium Agrippinensium edi Iubent, Quae Ferocissimus e Legatis in Hunc Modum Protulit: 'redisse vos in Corpus Nomenque Germaniae communibus deis et Praecipuo Deorum Марти grates agimus, vobisque gratulamur quod tandem liberi интерлиберос эрит; nam ad hunc diem flumina ac terram et caelum quodam modo ipsum Clausant Romani ut conloquia congressusque nostros arcerent, vel, quod contumeliosius est viris ad Arma natis, inermes ac prope nudi sub custode et pretio coiremus. sed ut amicitia societasque nostra in aeternum rata sint, postulamus a vobis muroscoloniae, munimenta servitii, detrahatis (etiam fera Animalia, si clausa teneas, virtutis obliviscuntur), Romanos omnis in finibus Vestris Trucidetis (haud facile libertas et domini miscentur): bona interfectorum в среднем цеденте, ne quis occulere quicquam aut segregare causam suam possit. liceat nobis vobisque utramque ripam colere, ut olim maioribus nostris: quo modo lucem diemque omnibus hominibus, ita omnis terras fortibus viris natura aperuit. Instituta Cultumque Patrium Resumite, Abruptis voluptatibus, quibus Romani плюс adversus subiectos quam Armis валентная. искренний и целый и servitutis oblitus populus aut ex aequo agetis aut aliis imperitabitis». 64. Поэтому племя тенктеров, отделившееся от колонии Рейном, отправило посольство с приказом представить свои требования на собрании жителей Кёльна. Самые радикальные из делегатов изложили эти требования следующим образом: «Мы благодарим наших общих богов и прежде всего Марса за ваше возвращение в тело германского народа и к германскому имени, и мы поздравляем вас с тем, что наконец вы станете свободными людьми среди свободных людей; ибо до сегодняшнего дня римляне перекрывали реки и земли, и, в некотором роде, само небо, чтобы помешать нам встречаться и совещаться, или же — и это более суровое оскорбление для людей, рожденных для оружия, — заставляли нас встречаться безоружными и почти голыми, под охраной и платя цену за эту привилегию. Но чтобы навсегда обеспечить нашу дружбу и союз, мы требуем, чтобы вы снесли стены вашей колонии, бастионы вашего рабства, ибо даже дикие животные забывают свою храбрость, если вы держите их взаперти; мы требуем, чтобы вы убили всех римлян на ваших территориях. Свобода и господа нелегко сочетаются. Имущество убитых должно быть внесено в общий фонд, чтобы никто не мог ничего скрыть или отделить свои интересы. И мы, и вы должны иметь право на Живите на обоих берегах, как когда-то жили наши отцы. Как природа всегда даровала дневной свет всему человечеству, так она открыла все земли храбрым. Вернитесь к обычаям и нравам ваших отцов, отбросив те удовольствия, которые дают римлянам больше власти над своими подданными, чем даёт им оружие. Будучи чистым, незапятнанным народом, забывшим о своём рабстве, вы будете жить наравне с любыми другими или будете править другими. [65] Agrippinenses sumpto Consultandi Spatio, quando neque subire condiciones metus futuri neque palam aspernari condicio praesens sinebat, in hunc modum респондент: 'quae prima libertatis facultas data est, avidius quam cautius sumpsimus, ut vobis ceterisque Germanis, consanguineis nostris, юнгеремур. muros civitatis, congregantibus se cum maxime Romanorum exercitibus, augere nobis quam diruere tutius est. si qui ex Italia aut provinciis Alinigenae in finibus nostris fuerant, eos bellum absumpsit vel in suas quisque sedis убежища. deductis olim et nobiscum per conubium sociatis quique moxproverunt haec patria est; nec vos adeo iniquos existimamus ut interfici a nobis pares fratres liberos nostros velitis. vectigal et onera commerciorum resolvimus: sint Transitus incustoditi Sed Diurni et Inermes, Donec nova et Recentia iura vetusstate in Consuetudinem vertuntur. «Arbitum habebimus Civilem et Veledam, apud quos pacta sancientur». sic lenitis Tencteris legati ad Civilem ac Veledam Missi cum donis cuncta ex voluntate Agrippinensium perpetravere; sed coram adire adloquique Veledam negatum: arcebanturspectu quo venerationis plus inesset. ipsa edita в башне; delectus e propinquis Consulta Responsaque ut interuntius numinis portabat. 65. Жители Кёльна сначала некоторое время обдумывали этот вопрос, а затем, поскольку страх перед будущим не позволял им принять предложенные условия, а нынешние обстоятельства не позволяли открыто их отвергнуть, они дали следующий ответ: «Первую возможность свободы мы использовали с большей поспешностью, чем осторожностью, чтобы присоединиться к вам и другим немцам нашей крови. Но безопаснее строить стены города выше, чем сносить их в тот момент, когда римские армии концентрируются. Все иностранцы итальянского или провинциального происхождения на наших землях были уничтожены войной или бежали каждый в свой дом. Первые поселенцы, обосновавшиеся здесь давным-давно, стали нашими союзниками по браку, и для них, как и для их детей, это родной город; и мы не можем думать, что вы настолько несправедливы, чтобы желать, чтобы мы убивали наших собственных родителей, братьев и детей. Сейчас мы отменяем пошлины и все сборы, которые являются бременем для торговли: пусть будет свободное общение между нами, но днем и без оружия, пока не пройдет время…» «Они привыкнут к нашим новым и непривычным правам. Арбитрами будут Цивилис и Веледа, перед которыми будут ратифицированы все наши соглашения». Этими предложениями они сначала успокоили Тенктеров, а затем отправили делегацию к Цивилису и Веледе с дарами, получив от них все, чего желали жители Кёльна; однако посольству не разрешили приблизиться к самой Веледе и обратиться к ней напрямую: им запретили видеться с ней, чтобы внушить им больше уважения. Сама она жила в высокой башне; один из ее родственников, выбранный для этой цели, передавал ей вопросы и приносил ответы, словно посланник бога. [66] Civilis societate Agrippinensium auctus proximas civitates adfectare aut adversantibus bellum inferre statuit. occupatisque Sunucis et iuventute eorum per cohortis composita, quo minus ultra pergeret, Claudius Labeo Baetasiorum Tungrorumque et Nerviorum tumultuaria manu restitit, fretus loco, quia pontem Mosae fluminis anteceperat. pugnabaturque in angustiis ambigue donec Germani transnatantes terga Labeonis invasere; simul Civilis, ausus an ex composito, intulit se agmini Tungrorum, et clara voce 'non ideo' inquit 'bellum sumpsimus, ut Batavi et Treviri gentibus imperent: procul haec a nobis adrogantia. accipite societatem: transgredior ad vos, seu me ducem seu militem mavultis». movebatur vulgus condebantque гладиолусы, cum Campanus ac Iuvenalis e primoribus Tungrorum universam ei gentem dedidere; Labeo antequamcircurveniretur profugit. Civilis Baetasios quoque ac Nervios in fidem Acceptos copyiis suis adiunxit, ingens rerum, perculsis civitatum animis vel sponte inclinantibus. 66 Теперь, когда могущество Цивилиса возросло благодаря союзу с жителями Кёльна, он решил попытаться завоевать расположение соседних народов или, если они откажутся, напасть на них. Он уже захватил сунусов и организовал их молодежь в пехотные роты, когда Клавдий Лабео оказал сопротивление силами бетасиев, тунгров и нервий, которые он поспешно собрал, но он был уверен в своих позициях, поскольку захватил мост через Маас. Войска сражались на этом узком пространстве без решающего результата, пока германцы не переплыли реку и не атаковали тыл Лабео; В то же время Цивилис, действуя под влиянием смелого порыва или в соответствии с ранее достигнутой договоренностью, бросился к строю тунгров и громко воскликнул: «Мы не начинали войну с целью сделать батавов и тревиров господствующими над другими народами: такая высокомерие нам не свойственно. Примите союз с нами: я присоединяюсь к вам, хотите ли вы, чтобы я был вашим вождем, или предпочитаете быть рядовым солдатом». Большинство тунгров были тронуты этим призывом и уже собирались сложить мечи, когда Компан и Ювеналис, двое из их главных воинов, сдали ему весь народ; Лабео бежал, прежде чем его успели окружить. Цивилис принял также подчинение бетасиев и нервийцев и присоединил их к своим войскам: его власть теперь была велика, ибо народы либо были напуганы, либо добровольно склонялись на его сторону. [67] Interea Iulius Sabinus proiectis foederis Romani Monumentis Caesarem se salutari iubet magnamque et inconditam Popularium turbam in Sequanos rapit, conterminam civitatem et nobis fidam; другие Sequani умаляют уверенность. fortuna melioribus adfuit: fusi Lingones. Sabinus festinatum temere proelium pari formidine deseruit; utque famam exitii sui faceret, Villam, in Quam Perfugerat, Cremavit, Ilic voluntaria morte interisse Creditus. sed quibus artibus latebrisque vitam per novem mox annos traduxerit, simul amicorum eius Constantiam et insigne Epponinae uxoris examplum suo loco reddemus. Sequanorum prospera acie belli impetus stetit. resipiscere paulatim civitates fasque et foedera respicere, principibus Remis, qui per Gallias edixere ut Missis Legatis in Commune Consultarent, libertas an pax Placeret. 67 Тем временем Юлий Сабин уничтожил все свидетельства союза с Римом и распорядился приветствовать себя как Цезаря; затем он поспешно направил большую и неорганизованную толпу своих соотечественников против секванов, народа, граничащего с лингонами и верного нам. Секуаны не отказались от битвы; удача была на стороне лучшего дела: лингоны были разгромлены. Сабин так же быстро бежал в ужасе с поля боя, как и был готов начать его; и, чтобы распространить слух о собственной смерти, он сжег загородный дом, в который бежал в поисках убежища, и все считали, что он покончил жизнь самоубийством там. Но позже я расскажу в соответствующем месте, каким образом и в каких укрытиях он продлил свою жизнь на девять лет, а также опишу верность его друзей и благородный пример, поданный его женой Эппониной. Успех секванов остановил стремление к войне. Постепенно общины пришли в себя и начали выполнять свои обязательства по договорам; в этом движении Реми возглавили движение, разослав по галльским провинциям весть о необходимости отправки послов для обсуждения в общих интересах вопроса о том, что галльские народы предпочитают: свободу или мир. [68] At Romae cuncta in deterius Audita Mucianum angebant, ne quamquam egregii duces (iam enim Gallum Annium et Petilium Cerialem delegerat) summam belli parum tolerarent. nec relinquenda urbs sine rectore; et Domitiani indomitae libidines timebantur, подозреваемый, uti diximus, Примо Антонио Вароке Аррио. Varus praetorianis praepositus vim atque Arma retinebat: eum Mucianus pulsum loco, ne sine solacio ageret, annonae praefecit. utque Domitiani animum Varo haud Alienum deleniret, Arrecinum Clementem, domui Vespasiani per adfinitatem innexum et gratissimum Domitiano, praetorianis praeposuit, patrem eius sub C. Caesare egregie functum ea cura dictitans, laetum militibus idem nomen, atque ipsum, quamquam senatorii ordinis, ad utraque munia достаточно. adsuuntur e civitate clarissimus quisque и другие ради амбиций. Simul Domitianus Mucianusque accingebantur, dispari animo, ille spe ac iuventa propus, hic moras nectens quis flagrantem retineret, neferocia aetatis et pravis impulsoribus, si exercitum invasisset, paci belloque Male consuleret. легионы побед, октава, ундецима, децима терция Vitellianarum unaetvicensima, e recens conscriptis secunda Poeninis Cottianisque Alpibus, pars monte Graio traducuntur; Quarta decima legio e Britannia, sexta ac prima ex Hispania Accitae. Igitur venientis exercitus fama et suopte ingenio ad mitiora inclinantes Galliarum civites in Remos convenere. Trevirorum legatio illic opperiebatur, acerrimo Инстинктор Белли Юлио Валентино. это meditata oratione cuncta magnis imperiis obiectari solita contumeliasque et invidiam in populum Romanum effudit, turbidus miscendis seditionibus et plerisque gratus vaecordi facundia. 68 Но в Риме все новости из Галлии были преувеличены в худшую сторону и вызывали у Муциана беспокойство, опасаясь, что даже выдающиеся полководцы — ведь он уже выбрал Галла Анния и Петилия Цериала — не смогут выдержать всю тяжесть этой великой войны. Он не мог покинуть город без главы; и он с тревогой наблюдал за необузданными страстями Домициана, подозревая, как я уже говорил, Примуса Антония и Вара Аррия. Вар, возглавлявший преторианскую гвардию, по-прежнему контролировал вооруженные силы: Муциан сместил его, но, чтобы не оставлять его без утешения, назначил его ответственным за снабжение зерном. Чтобы успокоить чувства Домициана, которые не были неблагоприятны для Варуса, он назначил командующим преторианцами Аррекина Клеменса, который был связан с домом Веспасиана браком и пользовался любовью Домициана, ссылаясь на то, что отец Клеменса занимал ту же должность с отличием при Гае Цезаре, что его имя пользовалось популярностью среди солдат, и что сам Клеменс, хотя и был сенаторского ранга, был равен обязанностям префекта, как и обязанностям своего сословия. Все самые выдающиеся граждане были зачислены в экспедицию, другие — по собственному желанию. Таким образом, Домициан и Муциан готовились отправиться в путь, но с разными чувствами; Домициан был полон юношеской надежды, а Муциан замышлял задержки, чтобы сдержать пыл другого, опасаясь, что, если он однажды возьмет командование армией, его юношеская импульсивность и злые советники сделают его опасным как для мира, так и для войны. Победоносные легионы — Восьмой, Одиннадцатый, Тринадцатый и Двадцать первый, входившие в состав Вителлианского легиона, а также недавно призванный Второй легион — были введены в Галлию, часть пути пройдя через Пеннинские и Коттийские Альпы, часть — через Грайские; Четырнадцатый легион был призван из Британии, Шестой и Первый — из Испании. Когда весть о приближающейся армии распространилась, галльские государства, склонные к более мягким методам, собрались среди реми. Там их ждала делегация тревиров во главе с Юлием Валентином, самым пламенным сторонником войны. В тщательно подготовленной речи он излил все обычные обвинения против великих империй и обрушил поток оскорблений и инвектив на римский народ, будучи оратором, умеющим разжигать смуту и восстания, и пользовавшимся популярностью у большинства слушателей благодаря своему безумному красноречию. [69] At Iulius Auspex e primoribus Remorum, vim Romanam pacisque bona dissertans et sumi bellum etiam ab ignavis, strenuissimi cuiusque perculo geri, iamque super caput legiones, sapientissimum quemque reverentia fideque, iuniores pericolo ac metu continuit: et Valentini animum laudabant, consilium Auspicis sequebantur. constat obstitisse Treviris Lingonibusque apud Gallias, quod Vindicis motu cum Verginio steterant. сдержать эмуляцию plerosque provinciarum: quod bello caput? unde ius auspiciumque peteretur? quam, si cuncta Pronissent, sedem Imperial Legerent? Nondum Victoria, Iam Discordia Erat, aliis foedera, quibusdam opes virisque aut vetustatem originis per iurgia iactantibus: taedio futurorum praesentia placuere. scribuntur ad Treviros epistulae nomine Galliarum ut abstinentarmis, impetrabili venia et paratis deprecatoribus, si paeniteret: restitit idem Valentinus obstruxitque civitatis suae auris, haud perinde instruendo bello Intentus quam frequens contionibus. 69 Но Юлий Ауспекс, вельможа из рода Реми, сосредоточился на могуществе Рима и благословениях мира; он указал, что даже трусы могут начать войну, но вести её можно только с риском для самых храбрых, и, кроме того, легионы уже были на фронте; таким образом, он удержал самых благоразумных людей, руководствуясь соображениями почтения и верности, а молодых людей – указав на опасность и вселив в них страх: народ восхвалял дух Валентина, но следовал советам Ауспекса. Несомненно, тот факт, что тревиры и лингоны поддержали Вергиния во время восстания Виндекса, навредил им в глазах галлов. Многих отпугнула вражда между галльскими провинциями. «Где, – спрашивали они, – нам найти вождя для войны? Где искать ордена и покровительство? Что мы выберем для нашей столицы, если всё пойдёт хорошо?» Победы они не одержали, но уже воцарились раздоры; одни оскорбительно хвастались своими договорами, другие — своим богатством и силой, третьи — своим древним происхождением; испытывая отвращение к перспективам будущего, они в конце концов выбрали нынешнее положение дел. Тревирам от имени галльских провинций были отправлены письма с требованием воздержаться от вооруженных действий, в которых говорилось, что можно получить прощение и что люди готовы заступиться за них, если они раскаются. Валентин снова выступил против и сумел закрыть уши своих соплеменников для этих предложений; однако он не был столь активен в подготовке к войне, как усердно убеждал народ. [70] Igitur non Treviri neque Lingones ceteraeve rebellium civitates pro magnitudine suscepti Discriminis Agere; ne duces quidem in unum consulere, sed Civilis avia Belgarumcircibat, dum Claudium Labeonem capere aut exturbare nititur; Classicus segne plerumque otium trahens velut parto imperio fruebatur; ne Tutor quidem maturavit Superiorem Germaniae ripam et ardua Alpium praesidiis claudere. atque временный унаэтвиценсимский легион Виндонисса, Секстилий Феликс с вспомогательной когортой для Raetiam inrupere; доступ к Singularium excita olim a Vitellio, в частности, к нарушению Веспасиани. praeerat Iulius Briganticus soree Civilis genitus, utferme acerrima proximorum odia sunt, invisus avunculo infensusque. Tutor Trevirorum copyas, недавние Vangionum, Caeracatium, Tribocorum dilectu auctas, ветерано pedite atque equite Firmavit, испорченный spe aut metu subactis legionariis; qui primo когорта praemissam a Sextilio Felice interficiunt, mox ubi duces exercitusque Romanus propinquabant,честно трансфугио rediere, secutis Tribocis Vangionibusque et Caeracatibus. Tutor Treviris comitantibus, vitato Mogontiaco, Bingium concessit, fidens loco, quia pontem Navae fluminis abruperat, sed incursu cohortium, quas Sextilius ducebat, et reperto vado proditus fususque. ea clade perculsi Treviri, et plebes omissis Armis per agros palatur: quidam principum, ut primi posuisse bellum viderentur, in civitates quae societatem Romanam non exuerant, perfugere. легионы а Novaesio Bonnaque в Тревиросе, ut supra memoravimus, traductae se ipsae in verba Vespiani adigunt. haec Валентино отсутствующий; qui ubi adventabat furens cunctaque rursus in turbas et exitium conversurus, legiones in Mediomatricos, sociam civitatem, abscessere: Валентинус ac Наставник в руке Тревирос отступает, occisis Herennio ac Numisio legatis quo minere spe veniae cresceret vinculum sceleris. 70 В результате ни тревиры, ни лингоны, ни другие мятежники не предприняли никаких усилий, соразмерных серьезности кризиса; даже вожди не советовались друг с другом, но Цивилис рыскал по бездорожью Бельгии, пытаясь захватить Клавдия Лабео или изгнать его из страны, в то время как Классик большую часть времени пребывал в ленивом безделье, наслаждаясь своей верховной властью, как будто она уже была обеспечена; даже Тутор не спешил занимать войсками Верхний Рейн и Альпийские перевалы. Тем временем 21-й легион проник через Виндониссу, а Секстилий Феликс вошел через Рецию с вспомогательной пехотой; к этим войскам присоединился эскадрон отборной кавалерии, первоначально сформированный Вителлием, но позже перешедший на сторону Веспасиана. Этим войском командовал Юлий Бригантик, сын сестры Цивилиса, которого ненавидел его дядя, а тот, в свою очередь, ненавидел своего дядю со всей той горькой ненавистью, которая часто существует между ближайшими родственниками. Тутор сначала пополнил войска Тревиров новым отрядом вангионов, керакатов и трибоков, а затем усилил их опытными пехотинцами и конными войсками, набранными из легионеров, которых он либо развратил надеждой, либо одолел страхом; эти силы сначала перебили когорту, отправленную вперед Секстилием Феликсом; затем, когда римские генералы и армии начали приближаться, они вернулись к своей верности, дезертировав с честью, за ними последовали трибоки, вангионы и керакаты. Тутор в сопровождении тревиров избежал Майнца и отступил в Бингиум. Он был уверен в своей позиции, поскольку разрушил мост через Наву, но подвергся нападению когорт под командованием Секстилия, который, обнаружив брод, разоблачил его и вынудил бежать. Это поражение ужаснуло тревиров, и простой народ бросил оружие и рассеялся по полям: некоторые вожди, желая первыми отказаться от войны, укрылись в тех государствах, которые не разорвали союз с Римом. Легионы, переброшенные из Новезия и Бонна к тревирам, как я уже говорил выше, теперь добровольно принесли присягу на верность Веспасиану. Все это произошло во время отсутствия Валентина; однако, когда он вернулся, он был вне себя от ярости и хотел снова все разрушить и погубить; После этого легионы отступили к медиоматрикам, союзному народу: Валентин и Тутор вновь подняли тревиров на борьбу и убили двух военачальников, Геренния и Нумисия, чтобы укрепить связь между ними в их общем преступлении, уменьшив их надежду на помилование. [71] Hic belli status Erat cum Petilius Cerialis Mogontiacum venit. eius adventu erectae spes; ipse pugnae avidus et contemnendis quam Cavendis Hostibus Melior, Ferocia Verborum Militem Incendebat, Ubi primum Congredi Licuisset, Nullam Proelio Moram Facturus. dilectus per Galliam habitos in civitates remittit ac nuntiare iubet sufficere Imperial Legiones: socii ad munia pacis redirent securi velut confecto bello quod Romanae manus excepissent. auxit ea res Gallorum obsequium: nam recepta iuventute facilius tributa toleravere, proniores ad officia quod spernebantur. в Civilis et Classicus ubi pulsum Tutorem, caesos Treviros, cuncta hostibus prospera accepere, trepidi ac propantes, dum dispersas suorum copias conducunt, crebris interim nuntiis Valentinum monuere ne summae rei periculum faceret. eo Rapidius Cerialis, Missis in Mediomatricos qui breviore itinere legiones in Hostem Verterent, Contracto Quod Erat Militum Mogontiaci Quantque Secum Transvexerat, tertiis Castris Rigodulum venit, quem Locum Magna Trevirorum Manu Valentinus Insederat, montibus aut Mosella amne saeptum; et addiderat fossas obicesque saxorum. nec deterruere ea munimenta Romanum ducem quo minus peditem perrumpere iuberet, equitum aciem in collem erigeret, spreto hoste, quem temere Collectum haud ita loco iuvari ut non plus suis in virtute foret. paulum morae in Adscensu, Dum Missilia Hostium Praevehuntur: ut ventum in Manus, deturbati Ruinae Modo Praecipitantur. et pars equitum aequioribus iugiscircumvecta nobilissimos Belgarum, in quis ducem Valentinum, cepit. 71 Таково было положение дел в войне, когда Петилий Цериалис достиг Майнца. Его прибытие вселило большие надежды; сам Цериалис жаждал битвы и по природе был больше склонен презирать врага, чем защищаться от него; он воодушевил своих солдат своими яростными словами, заявив, что не будет медлить ни минуты, когда у него появится возможность вступить в бой с врагом. Войска, собранные по всей Галлии, он отправил обратно в их государства и велел им доложить, что легионов достаточно для поддержания империи: союзники должны были вернуться к своим мирным делам без всяких опасений, поскольку, как только римская армия начинала войну, эта война фактически заканчивалась. Этот акт усилил готовность галлов к покорности; ибо теперь, когда они вернули своих молодых людей, они легче переносили бремя дани и были более охотно послушны, когда видели, что их презирают. Но когда Цивилис и Классик услышали, что Тутор потерпел поражение, тревиры разгромлены, а их враги повсюду одерживают победу, они встревожились и поспешили собрать свои разрозненные силы; тем временем они разослали множество сообщений, чтобы предостеречь Валентина от рискованного решающего сражения. Эти обстоятельства побудили Цериалиса к более быстрым действиям: он отправил нескольких офицеров к Медиоматрикам, чтобы те направили легионы против врага более прямым путем, а сам объединил войска в Майнце со всеми силами, которые он привез с собой; после трехдневного похода он прибыл в Ригодулум, который Валентин занял с большим отрядом тревиров. Город был естественно защищен холмами или Мозелем; кроме того, Валентин построил рвы и каменные валы. Однако эти укрепления не остановили римского полководца от приказа пехоте начать атаку или от отправки конницы на холм, поскольку он презирал своего врага, полагая, что его собственные люди получат больше пользы от своей храбрости, чем наспех собранные силы противника от своей позиции. Римские войска немного задержались в своем подъеме, поскольку были подвержены обстрелам противника: когда они приблизились вплотную, тревиры были сброшены вниз, как рушащееся здание. Более того, часть конницы обошла холмы снизу и захватила самых знатных бельгийцев, среди которых был их предводитель Валентин. [72] Cerialis postero diecoloniam Trevirorum ingressus est, avido milite eruendae civitatis. Hanc esse Classici, Hanc Tutoris Patriam; horum scelere clausas caesasque legiones. quid tantum Cremonam meruisse? quam e gremio Italiae raptam quia unius noctis moram victoribus attulerit. смотреть в confinio Germaniae integram sedem spoliis exercituum et ducum caedibus ovantem. redigeretur praeda in fiscum: ipsis sufficere ignis et rebellis Coloniae Ruinas, quibus tot castrorum excidia pensarentur. Cerialis metu infamiae, si licentia saevitiaque imbuere militem crederetur, pressit iras: et paruere, posito civium bello ad externa скромные. Convertit Inde Animos Accitarum и Mediomatricis Legionum Miserabilis аспектус. stabant conscientia flagitii maestae, fixis in terram oculis: nulla inter coeuntis exercitus consalutatio; neque solantibus hortantibusve responsa dabant, abditi per tentoria et lucem ipsam vitantes. nec proinde перикулум aut metus quam pudor ac dedecus obstupefecerat, attonitis etiam victoribus, qui vocem precesque adhibere non ausi lacrimis ac quietio veniam poscebant, donec Cerialis mulceret animos, fato acta dictitans quae militum ducumque discordia vel Frade Hostium Evenissent. primum Illum Stipendiorum et Sacramenti diem Haberent: Priorum Facinorum neque Imperatorem neque se meminisse. tunc recepti in eadem castra, et edictum per manipulos ne quis in certamine iurgiove seditionem aut cladem commilitoni obiectaret. 72 На следующий день Цериалис вошел в колонию Тревиров. Его солдаты жаждали разграбить город и говорили: «Это родной город Классика, а также Тутора; это те люди, чья измена привела к осаде и резне наших легионов. Какое чудовищное преступление совершила Кремона? И все же Кремона была оторвана от самого сердца Италии, потому что задержала победителей всего на одну ночь. Эта колония стоит на границе Германии, невредимая, и радуется трофеям, отнятым у наших армий, и убийству наших командиров. Добыча может отправиться в императорскую казну: нам достаточно поджечь эту мятежную колонию и уничтожить ее, ибо таким образом мы сможем компенсировать уничтожение стольких наших лагерей». Цериалис опасался позора, который его постигнет, если люди поверят, что он наделил свои войска духом вседозволенности и жестокости, и поэтому он сдерживал их пылкий гнев: и они повиновались ему, ибо теперь, когда они отказались от гражданской войны, они были более умеренны в отношении чужеземных врагов. Их внимание привлек печальный вид, который представляли собой легионы, созванные из числа медиоматриков. Эти войска стояли там, подавленные осознанием собственной вины, их взгляды были устремлены в землю: когда армии встретились, не было обмена приветствиями; солдаты не отвечали тем, кто пытался их утешить или ободрить; они оставались скрытыми в своих шатрах и избегали самого дневного света. Их парализовало не столько опасность и страх, сколько чувство стыда и позора, а даже победители онемели. Последние не смели говорить или умолять, но слезами и молчанием продолжали просить прощения за своих товарищей, пока Цериалис наконец не успокоил их, сказав, что за все, что произошло из-за разногласий между солдатами и их командирами или из-за предательства их врагов, ответственна судьба. Он призвал их считать этот день первым днем их службы и верности и заявил, что ни император, ни он не помнят их прежних злодеяний. Затем их отвели в тот же лагерь, где находились остальные, и в каждой роте было зачитано объявление, запрещающее любому солдату, вступившему в ссору или спор, дразнить товарища изменой или убийством. [73] Mox Treviros ac Lingonas ad contionem vocatos ita adloquitur: 'neque ego umquam facundiam exercui, et populi Romani virtutem Armis Adfirmavi: sed quoniam apud vos verba plurimum валентное добро как мала нон суа натура, sed vocibus seditiosorum aestimantur, statui pauca disserere quae profligato bello utilius sit vobis audisse quam nobis dixisse. terram Westram ceterorumque Gallorum ingressi sunt Duces Imperialesque Romani nulla Cupidine, sed maioribus Vestris Invocantibus, quos Discordiae Usque Ad Exitium Fatigabant, et Acciti auxilio Germani Sociis Pariter Atque Hostibus Servitutem Imposuerant. quot proeliis adversus Cimbros Teutonosque, Quantis Exercituum Nostrorum Laboribus quove Eventu Germanica Bella Tractaverimus, Satis Clarum. nec ideo Rhenum insedimus ut Italiam tueremur, sed ne quis alius Ariovistus regno Galliarum potiretur. an vos cariores Civili Batavisque et transrhenanis gentibus Creditis Quam Maioribus eorum Patres avique Vestri Fuerunt? eadem semper causa Germanis transcendi в Gallias, libido atque avaritia et mutandae sedis amor, ut relictis paludibus et solitudinibus suis fecundissimum hoc solum vosque ipsos possiderent: ceterum libertas et speciosa nomina praetexuntur; nec quisquam Alienum servitium et dominationem sibi concupivit ut Non eadem ista vocabula узурпирует». 73. Вскоре Цериалис созвал собрание тревиров и лингонов и обратился к ним так: «Я никогда не занимался ораторским искусством, и римский народ всегда отстаивал свои достоинства оружием; но поскольку слова имеют для вас наибольший вес, и вы не оцениваете добро и зло по их собственной природе, а судите по разговорам мятежников, я решил сказать несколько вещей, которые теперь, когда война закончилась, вам полезнее услышать, чем мне. Римские полководцы и генералы вторглись в вашу землю и земли других галлов не из желания наживы, а потому что были приглашены вашими предками, которые были до смерти измучены внутренними распрями, в то время как германцы, которых они пригласили на помощь, поработили их всех, как союзников, так и врагов. Сколько сражений мы вели против кимвров и тевтонов, с какими трудностями сталкивались наши армии и с каким результатом мы вели войны против германцев, прекрасно известно. Мы заняли берега Рейна не для того, чтобы защищать их Италия, но чтобы помешать второму Ариовисту занять трон Галлии. Неужели вы считаете, что вы дороже Цивилису и его батавам или народам по ту сторону Рейна, чем ваши деды и отцы были своим предкам? У немцев всегда одни и те же причины для перехода в галльские провинции — похоть, алчность и стремление сменить место жительства, чтобы оставить позади свои болота и пустыни и стать хозяевами этой плодородной земли и вас самих: свобода, однако, и лицемерные названия — вот их предлоги; но ни один человек никогда не стремился поработить другого или завоевать власть для себя, не используя именно эти слова. [74] «Regna bellaque per Gallias semper fuere donec in nostrum ius concederetis. nos, quamquam totiens lacessiti, iure victoriae id solum vobis addidimus, quopacem tueremur; nam neque quies gentium sine Armis neque Arma sine stipendiis neque stipendia sine tributis haberi queunt: cetera in communisita sunt. ipsi plerumque legionibus nostris praesidetis, ипси имеет псевдоним provincias regitis; nihil separatum clausumve. et laudatorum principum usus ex aequo quamvis procul Agentibus: saevi proximis ingruunt. quo modo sterilitatem aut nimios imbris et cetera naturae mala, ita luxum vel avaritiam доминантиум терпимо. vitia erunt, donec homines, sed neque haec continua et meliorum interventu pensantur: nisi forte Tutore et Classico regnantibus moderatius imperium speratis, aut minoribus quam nunc tributis parabuntur exercitus quibus Germani Britannique arcantur. nam pulsis, quod di prohibeant, Romanis quid aliud quam bella omnium inter se gentium Existent? Octingentorum annorum fortuna fortuna disciplinaque compages haec coaluit, quae convelli sine exitio convellentium non potest: sed vobis Maximum Discrimen, penes quos aurum et opes, praecipuae bellorum causae. proindepacem et urbem, quam victi victoresque eodem iure obtinemus, amate colite: moneant vos utriusque fortunae documenta ne contumaciam cum pernicie quam obsequium cum securitate Malitis». tali oratione graviora metuentis comosuit erexitque. 74 «В Галлии всегда были короли и войны, пока вы не подчинились нашим законам. Хотя вы часто провоцировали нас, единственное, чем мы воспользовались, используя свои права победителей, — это возложили на вас необходимые расходы на поддержание мира; ибо вы не можете обеспечить спокойствие среди народов без армий, содержать армии без жалования и платить жалование без налогов: всё остальное у нас общее. Вы часто командуете нашими легионами; вы правите этими и другими провинциями; мы не претендуем на привилегии, вы не подвергаетесь никаким исключениям. Вы пользуетесь преимуществами добрых императоров наравне с нами, хотя и живёте далеко от столицы: жестокие императоры нападают на тех, кто находится ближе к ним. Вы терпите бесплодные годы, чрезмерные дожди и все другие стихийные бедствия; точно так же терпите расточительность или жадность ваших правителей. Пороки будут существовать, пока есть люди, но эти пороки не вечны и компенсируются наступлением лучших времён: если только вы не надеетесь, что будете наслаждаться более мягким правлением, если над вами будут править Тутор и Классик, или что налоги Потребность в армиях для сдерживания германцев и бриттов будет меньше, чем сейчас. Ибо если римлян изгонят — чего же, упаси Бог, будет, кроме всеобщей войны между всеми народами? Удача и порядок восьмисот лет создали это могучее сооружение, которое невозможно разрушить, не сокрушив его разрушителей; более того, вы в величайшей опасности, ибо обладаете золотом и богатством, которые являются главными причинами войны. Поэтому любите и берегите мир и город, в котором мы, завоеватели и побежденные, пользуемся равным правом: пусть уроки удачи, как хорошей, так и плохой, предостерегают вас от того, чтобы предпочитать неповиновение и разорение повиновению и безопасности». Этими словами Цериалис успокоил и воодушевил своих слушателей, которые опасались более суровых мер. [75] Tenebantur victore exercitu Treviri, cum Civilis et Classicus misere ad Cerialem epistulas, quarum haec sendentia fuit: Vespasianum, quamquam nuntios occultarent, extisse vita, urbem atque Italiam interno bello consumptam, Muciani ac Domitiani vana et sine viribus nomina: si Cerialis imperium Galliarum velit, ipsos finibus civitatium suarum contentos; si proelium молоток, ne id quidem abnuere. ad ea Cerialis Civili et Classico nihil: eum qui attulerat ipsas epistulas ad Domitianum misit. Hostes divisis copyiis advenere unique. plerique culpabant Cerialem passum iungi quos Discretos intercipere licuisset. Romanus exercitus castra fossa valloque roundedit, quis temere antea intutis consederat. 75. Тревиры были схвачены победоносной армией, когда Цивилис и Классик написали Цериалу следующее: «Веспасиан мертв, хотя известие о его смерти скрыто; Рим и Италия истощены внутренними войнами; имена Муциана и Домициана пусты и не имеют никакого веса: если вы хотите империю галлов, нас устраивают границы наших собственных государств; если вы предпочитаете сражаться, мы не отказываем вам и в этом». Цериал не ответил Цивилису и Классику; но он послал гонца, доставившего письмо, и само письмо к Домициану. Враг, чьи силы были разделены, теперь приближался со всех сторон. Многие обвиняли Цериала в том, что он допустил такое сосредоточение войск, когда мог бы отрезать их по частям. Римская армия построила ров и частокол вокруг их лагеря, который они опрометчиво заняли до этого времени, несмотря на его незащищенное состояние. [76] Apud Germanos diversis cententiis certabatur. Civilis opperiendas Transrhenanorum gentis, quarum Terrore Fractae populi Romani vires obtererentur: Gallos quid aliud quam praedam victoribus? et tamen, quod roboris sit, Belgas secum palam aut voto stare. Tutor cunctatione crescere rem Romanam adfirmabat, coeuntibus undique exercitibus: transvectam e Britannia legionem, accitas ex Hispania, adventare ex Italia; nec subitum militem, sed veterem expertumque belli. nam Germanos, qui ab ipsis sperentur, non iuberi, non regi, sed cuncta ex libidine agere; pecuniamque ac dona, quis solis corrumpantur, maiora apud Romanos, et neminem adeo in Arma Pronum ut Non Idem Pretium Quietis Quam Periculi Malit. quod si statim congrediantur, nullas esse Ceriali nisi e reliquiis Germanici exercitus legiones, foederibus Galliarum obstrictas. idque ipsum quod inconditam nuper Valentini manum contra spem suam fuderint, alimentum illis ducique temeritatis: ausuros rursus venturosque in manus non imperiti adulescentuli, verba et contiones quam Ferrum et Arma Meditantis, sed Civilis et Classici; quos ubi aspexerint, redituram in animos formidinem, fugam Famousmque act totiens captis precariam vitam. neque Treviros aut Lingonas benevolentia contineri: resumpturos Arma, Ubi Metus Abscesserit. diremit consiliorum diversitatem adprobata Tutoris sendentia Classicus, statimque exequuntur. 76 Среди германцев разгорелся конфликт, высказанный различными мнениями. Цивилис настаивал на том, что им следует дождаться народов из-за Рейна, которые настолько напугают римлян, что их силы будут сломлены и рухнут. «Что касается галлов, — сказал он, — то что они, как не добыча для победителей? И все же бельгийцы, их единственная реальная сила, открыто на нашей стороне или желают нам успеха». Тутор утверждал, что задержка улучшит положение римлян, поскольку их армии прибывали со всех сторон. «Один легион, — сказал он, — привезен из Британии; другие призваны из Испании или прибывают из Италии; это не наспех набранные войска, а опытная и закаленная армия. Германцы, на которых мы возлагаем надежды, никогда не подчиняются приказам и указаниям, а всегда действуют по собственному капризу; что касается денег и подарков, единственного, чем их можно добиться, у римлян их больше, чем у нас, и никто не настолько одержим войной, чтобы не предпочесть покой опасности, если получит за это ту же награду. Тогда как, если мы вступим в бой немедленно, у Цериалиса нет легионов, кроме тех, которые состоят из остатков армии в Германии, и эти легионы связаны договорами с галльскими государствами. Что касается самого факта, что, вопреки собственным ожиданиям, они недавно разгромили недисциплинированную силу Валентина, это лишь подпитывает безрассудный дух как солдат, так и полководцев: они осмелятся во второй раз и попадут в руки не неопытного юноши, больше озабоченного словами и речами». «Не только сталью и оружием, но и властью Цивилиса и Классика. Когда наши враги увидят этих вождей, их души вновь охватит ужас и воспоминания об их бегстве, голоде и многочисленных пленениях, когда их жизни были в нашей власти. Тревиры и Лингоны не сдерживаются никакими чувствами: они возобновят вооружённую борьбу, как только страх их покинет». Классик положил конец этим разногласиям, одобрив взгляды Тутора, на основании которых они немедленно и действовали. [77] Данные СМИ Vbiis Lingonibusque; dextro cornu cohortes Batavorum, sinistro Bructeri Tencterique. pars montibus, alii viam inter Mosellamque flumen tam improvisi adsiluere ut in cabiculo ac lectulo Cerialis (neque enim noctem in castris egerat) pugnari simul vincique suos audierit, increpans pavorem nuntiantium, donec universa clades in oculis fuit: perrupta legionum castra, fusi equites, medius Mosellae pons, qui ulterioracoloniae adnectit, ab hostibus insessus. Cerialis turbidis rebus intrepidus et fugientis manu retrahens, intecto corpore Rapidus inter tela, felici temeritate et fortissimi cuiusque adcursu рецептум pontem избранный ману фирмавит. mox in castra reversus palantis captarum apud Novaesium Bonnamque legionum manipulos et rarum apud Signa Militem ac propecircventas aquilas videt. incensus ira 'non Flaccum' inquit, 'non Voculam deseritis: nulla hic proditio; neque aliud excusandum habeo quam quod vos Gallici foederis oblitos redisse in memoriam Romani sacramenti temere credidi. adnumerabor Numisiis et Herenniis, ut omnes legativestri aut militum manibus aut hostium ceciderint. ite, nuntiate Vespasiano vel, quod propius est, Civili et Classico, relictum a vobis in acie ducem: venient legiones quae neque me inultum neque vos impunitos patiantur». 77 Центр их линии был отведён убиям и лингонам; на правом фланге находились батавские когорты, на левом — бруктеры и тенктеры. Они бросились вперёд, одни вдоль холмов, другие между дорогой и Мозелем, так быстро, что Цериалис был в своей комнате и постели — ведь он не ночевал в лагере — как в тот же момент получил сообщение о том, что его войска вступили в бой и терпят поражение. Он продолжал ругать гонцов за их тревогу, пока вся катастрофа не предстала перед его глазами: враг ворвался в лагерь легионов, разгромил конницу и занял середину моста через Мозель, соединяющего отдалённые кварталы с колонией. Не теряя оптимизма в этой критической ситуации, Цериалис собственноручно остановил беглецов и, хотя и был совершенно беззащитен, подставил себя под вражеский огонь; Затем, благодаря своей удаче и безрассудной храбрости, при поддержке самых храбрых своих солдат, бросившихся ему на помощь, он отвоевал мост и удержал его отборным отрядом. После этого он вернулся в лагерь, где увидел роты легионов, захваченных в Новезиуме и Бонне, бесцельно бродящие вокруг, с немногими солдатами, поддерживающими знамена, и орлами, почти окруженными врагом. Пылая негодованием, он воскликнул: «Вы сейчас дезертируете не из Флакка или Вокулы: здесь нет предательства; и мне не нужно оправдание, кроме того, что я опрометчиво полагал, что, забыв о своей клятве галлам, вы вспомнили о своей присяге Риму. Я буду причислен к нумисиям и геренниям, так что все ваши военачальники погибнут от рук своих солдат или врага. Идите, сообщите Веспасиану или, поскольку они ближе, Цивилису и Классику, что вы оставили своего полководца на поле боя: однако придут легионы, которые не оставят меня без мести или вас безнаказанными». [78] Vera Erant, et a tribunis praefectisque eadem ingerebantur. последовательный для когорт и манипулос; neque enim poterat patescere acies effuso hoste et impedientibus tentorii sarcinisque, cum Intra vallum pugnaretur. Tutor et Classicus et Civilis suis quisque locis pugnam ciebant, Gallos pro libertate, Batavos pro gloria, Germanos ad praedam instigantes. et cuncta pro hostibus erant, donec legio unaetvicensima Patentiore quam ceterae spatio conglobata sustinuit ruentis, mox impulit. nec sine ope divina mutatis раскаивается в анимис терга победителей вертере. ipsi territos se когортиум аспекту феребант, что первоочередной импульс disiectae summis rursus iugis congregabantur ac speciem novi auxilii fecerant. СЭД обститил Винсентибуса Правума между ipsos certamen Omisso Hoste Spolia Consectandi. Cerialis ut incuria prope rem adflixit, ita Constantia Restituit; secutusque fortunam castra hostium eodem die capit excinditque. 78 Всё это было правдой, и трибуны и префекты обрушили на них те же самые упреки. Войска выстроились в когорты и манипулы, ибо, по сути, они не могли образовать вытянутую линию, так как враги были повсюду, а поскольку битва велась внутри их крепостных стен, им также мешали их палатки и обоз. Тутор, Классик и Цивилис, каждый на своём посту, подстрекали своих последователей к битве, призывая галлов сражаться за свободу, батавов — за славу, а германцев — за добычу. Всё складывалось в пользу врага, пока 21-й легион, имея больше места, чем остальные, не сосредоточил все свои силы и таким образом отразил атаку противника, вскоре отбросив его назад. Однако не без божественной помощи победоносный враг, внезапно изменив свой настрой, обратился в бегство. Они сами говорили, что были охвачены ужасом при виде этих когорт, которые, хотя и были выбиты первым натиском, вновь выстроились на хребтах и показались им свежим подкреплением. Но дело в том, что победоносные варвары были остановлены позорной борьбой за добычу, которая началась среди них настолько, что они забыли о своих врагах. Так, Цериалис, почти разрушив ситуацию своей неосторожностью, восстановил ее своей решимостью; и, закрепив свой успех, в тот же день захватил и уничтожил вражеский лагерь. [79] Нет данных в длинных военных данных. вспомогательный орабант Agrippinenses Offerebantque uxorem ac sororem Civilis et Filiam Classici, relicta sibi pignora societatis. atque interim dispersos in domibus Germanos trucidaverant; unde metus et iustae preces invocantium, antequam hostes reparatis viribus ad spem vel ad ultionem Accingerentur. namque et Civilis illuc намерения, недействительный, flagrantissima cohortium suarum integra, quae e Chaucis Frisiisque composita Tolbiaci in finibus Agrippinensium agebat: sed tristis nuntius avertit, deletam когорта dolo Agrippinensium, qui largis epulis vinoque sopitos Germanos, clausis foribus, igne иньекто кремавере; simul Cerialis propero agmine subvenit. вокруг Civilem et alius metus, ne quarta decima legio adiuncta Britannica classe adflictaret Batavos, qua Oceano ambiuntur. sed legionem terrestri itinere Fabius Priscus legatus в Nervios Tungrosque duxit, eaeque civitates in deditionem Acceptae: classem ultro Canninefates adgressi sunt maiorque pars navium depressa aut capta. et Nerviorum multitudinem, sponte commotam ut pro Romanis bellum capesseret, idem Canninefates fudere. Classicus quoque adversus equites Novaesium a Ceriale praemissos secundum proelium fecit: quae modica sed crebra Damna Famam Victoriae nuper Partae Lacerabant. 79 Однако войскам не дали долго отдыха. Жители Кёльна просили о помощи и предлагали отдать жену и сестру Цивилиса и дочь Классика, оставленных в качестве залога верности союзу. Тем временем они убили германцев, рассеянных по их домам. Это дало им повод для страха и обосновало их просьбы о помощи, прежде чем враг восстановит силы и будет вооружен для нового предприятия или для мести. Ведь Цивилис уже двинулся в направлении Кёльна; Он по-прежнему был грозным противником, поскольку самый воинственный из его отрядов, состоявший из шауци и фризов, оставался невредимым и дислоцировался в Толбиакуме на границе с территорией жителей Кёльна. Однако его остановила печальная новость о том, что этот отряд был уничтожен хитростью жителей Кёльна, которые, ошеломив германцев изысканным обедом и обильным вином, закрыли двери, подожгли здание и сожгли все; в тот же момент Цериалис поспешил туда форсированными маршами. Цивилиса также терзала другая тревога: он опасался, что Четырнадцатый легион, поддерживаемый флотом из Британии, может нанести ущерб батавам вдоль их побережья. Но Фабий Приск, ведя свой легион вглубь страны, направил его против нервиев и тунгров и принял капитуляцию этих двух государств: что касается флота, то он был атакован каннинефатами, и большинство кораблей были потоплены или захвачены. Те же каннинефаты разгромили значительные силы нервиев, добровольно вступивших в бой на стороне римлян. Классик также успешно сражался с конницей, которую Цериалис отправил в Новезий: и эти поражения, хотя и небольшие, были достаточно частыми, чтобы подорвать престиж недавней победы римлян. [80] Isdem diebus Mucianus Vitellii filium interfici iubet, mansuram discordiam obtendens, ni semina belli restinxisset. neque Antonium Primum adciri inter comites a Domitiano passus est, Favore Militum Anxius et Superbia Viri Aequalium quoque, Adeo Superiorum Inlerantis. profectus ad Vespasianum Antonius ut non pro spe sua excipitur, ita neque averso Emperoris Animo. trahebatur in diversa, hinc Mertis Antonii, cuius ductu confectum haud dubie bellum Erat, inde Muciani epistulis: simul ceteri ut infestum tumidumque Insectabantur, adiunctis Prioris vitae crimibusus. neque ipse deerat adrogantia vocare offensas, nimius commemorandis quae meruisset: alios ut imbellis, Caecinam ut captivum ac dediticium increpat. unde paulatim levior viliorque haberi, manente tamen in speciem amicitia. 80 В те же дни Муциан приказал казнить сына Вителлия, утверждая, что раздоры будут продолжаться, если он не уничтожит семена войны. Он также не позволил Домициану пригласить Антония Прима в свою свиту, поскольку его беспокоила его популярность среди солдат, а также высокомерный нрав человека, который не мог терпеть даже равных себе, не говоря уже о своих начальниках. Антоний покинул Рим, чтобы присоединиться к Веспасиану, который принял его не так, как надеялся, но всё же без враждебных чувств. Веспасиан был терзан в двух направлениях: с одной — службой Антония, под руководством которого война, несомненно, закончилась, с другой — письмами Муциана; в то же время все остальные нападали на Антония, называя его враждебным и самодовольным, и выдвигали обвинения против его прежней жизни. Сам Антоний не забывал вызывать враждебность своей высокомерием и постоянным зацикливанием на собственных достижениях: он обвинял некоторых в трусости и насмехался над Цециной, утверждая, что тот был пленником и добровольным пленником. В результате его постепенно стали считать менее значимым и важным, хотя его дружба с Веспасианом, по-видимому, осталась прежней. [81] Per eos mensis quibus Vespasianus Alexandriae statos aestivis Flatibus dies et certa maris opperiebatur, multa miracula Evenere, quis caelestis благосклонность и quaedam в Vespasianum inclinatio numinum ostenderetur. e plebe Alexandrina quidam oculorum tabe notus genua eius advolvitur, remedium caecitatis exposcens gemitu, monitu Serapidis dei, quem dedita superstitionibus gens ante alios colit; precabaturque principem ut genas et oculorum orbis dignaretur respergere oris excremento. alius manum aeger eodem deo auctore ut pede ac Vestigio Caesaris Calcaretur orabat. Vespasianus primo inridere, aspernari; atque illis Instantibus modo famam vanitatis metuere, modo obsecratione ipsorum et vocibus adulantium in spem induci: postremo aestimari a medicis iubet an talis caecitas ac debilitas ope humana superabiles forent. medici varie disserere: huic non exesam vim luminis et redituram si pellerentur obstantia; illi elapsos in pravum artus, si salubris vis adhibeatur, posse integrari. id fortasse cordi deis et divino Ministryio Principem Electum; Denique patrati remedii gloriam penes Caesarem, inriti ludibrium penes miseros for. igitur Vespasianus cuncta fortunae suae patere ratus nec quicquam ultra incredibile, laeto ipse vultu, erecta quae adstabat multitudine, iussa exequitur. statim conversa ad usum manus, ac caeco reluxit умирает. utrumque qui interfuere nunc quoque memorant, postquam nullum mendacio pretium. 81 В течение месяцев, пока Веспасиан ожидал в Александрии наступления летних ветров и спокойствия на море, многие чудеса продолжали свидетельствовать о благосклонности небес и некоторой симпатии богов к нему. Один из простых жителей Александрии, известный своей слепотой, бросился к коленям Веспасиана, умоляя его со стоном исцелить свою слепоту, по указанию бога Сераписа, которому этот самый суеверный из народов поклоняется превыше всего; и он умолял императора соизволить смочить его щеки и глаза своей слюной. Другой, чья рука была бесполезна, по указанию того же бога, просил Цезаря наступить на нее и растоптать. Веспасиан сначала высмеял эти просьбы и отнесся к ним с презрением; Затем, когда мужчины настояли на своем, он то боялся позора неудачи, то воодушевлялся надеждой на успех благодаря призывам просителей и лести своих придворных. Наконец, он поручил врачам высказать свое мнение о том, можно ли преодолеть такую слепоту и немощь с помощью человеческой помощи. Их ответ касался двух случаев по-разному: они сказали, что в первом случае зрение не было полностью утрачено и вернется, если устранить препятствия; во втором случае суставы сместились, но их можно восстановить, если приложить к ним целительное давление. Возможно, такова была воля богов, и, возможно, император был избран для этого божественного служения; в любом случае, если исцеление будет достигнуто, слава достанется Цезарю, но в случае неудачи насмешки падут только на бедных просителей. И вот Веспасиан, веря, что его удача способна на всё и что ничто уже не кажется невероятным, с улыбкой на лице и под бурные аплодисменты окружающих, сделал так, как ему было велено. Рука мгновенно вернулась в рабочее состояние, и день снова стал прекрасным для слепого. Оба факта подтверждаются свидетельствами очевидцев и сегодня, когда ложь не приносит никакой пользы. [82] Altior inde Vespasiano cupido adeundi Sacram Sedem ut super rebus emperii consuleret: arceri templo cunctos iubet. Atque Ingressus Intentusque Numini Respexit Pone Tergum e Primoribus Aegyptiorum Nomine Basiliden, quem procul Alexandria Plurium Dierum Itinere et aegro Corpore Detineri Haud ignorabat. percontatur sacerdotes num illo die Basilides templum inisset, percontatur obvios num in urbe visus sit; Denique Missis equitibus explorat illo temporis momento Octoginta Milibus passuum afuisse: Tunc Divinam Speciem et Vim Responsi Ex Nomine Basilidis Internatus est. 82 Эти события усилили желание Веспасиана посетить святилище бога, чтобы посоветоваться с ним относительно своего императорского состояния: он приказал выгнать всех из храма. Затем, войдя в храм и погрузившись в созерцание бога, он увидел позади себя одного из видных деятелей Египта по имени Василид, который, как он знал, был задержан болезнью в месте, находящемся в нескольких днях пути от Александрии. Он спросил жрецов, входил ли Василид в храм в тот день; он расспросил прохожих, видели ли его в городе; наконец, он послал конницу и обнаружил, что в тот момент Василид находился в восьмидесяти милях от города: тогда он пришел к выводу, что это было сверхъестественное видение, и извлек пророчество из имени Василид. [83] Origo dei nondum nostris auctoribus celebrata: Aegyptiorum antistites sic memorant, Ptolemaeo regi, qui Macedonum primus Aegypti opes Firmavit, cum Alexandriae Recens Conditae Moenia Templaque et Religions Adderet, oblatum per quietem Decore eximio et maiore quam humana specie iuvenem, qui moneret ut fidissimis amicorum in Pontum Missis effigiem suam Acciret; laetum id regno magnamque et inclutam sedem for quae excepisset: simul visum eundem iuvenem in caelum igne plurimo attolli. Ptolemaeus omine et miraculo excitus sacerdotibus Aegyptiorum, quibus mos talia intellegere, nocturnos visus aperit. atque illis Ponti et externorum parum gnaris, Timotheum Atheniensem e gente Eumolpidarum, quem ut antistitem caerimoniarum Eleusine exciverat, quaenam illa superstitio, quod numen, interrogat. Тимофей Quaesitis qui in Pontum meassent, cognoscit urbem illic Sinopen, nec procul templum vetere inter accolas fama Iovis Ditis: namque et muliebrem effigiem adistere quam plerique Proserpinam vocent. Сед Птолемей, ut sunt ingenia regum, pronus ad formidinem, ubi securitas rediit, voluptatum quam религиозных adpetens neglegere paulatim aliasque ad curas animum vertere, donec eadem kind terribilior iam et Instantior Exitium ipsi regnoque denuntiaret ni iussa patrarentur. tum legatos et dona Scydrothemidi regi (is tunc Sinopensibus imperitabat) expediri iubet praecepitque navigaturis ut Pythicum Apollinem adeant. illis mare secundum, sors oraculi haud ambigua: irent simulacrumque patris sui reveherent, sororis relinquerent. 83. Происхождение этого бога еще не было широко освещено нашими авторами: египетские жрецы рассказывают следующую историю о том, как царь Птолемей, первый из македонцев, заложивший прочный фундамент для власти в Египте, возводил стены, храмы и совершал религиозные обряды в новом городе Александрии. Во сне ему явилось видение юноши необычайной красоты и выше человеческого роста, который предупредил его, чтобы он послал своих самых верных друзей в Понт и принес туда его статую; в видении говорилось, что это будет счастливым событием для царства и что город, принявший бога, станет великим и знаменитым. После этих слов юноша, казалось, был вознесен на небо в огненном сиянии. Птолемей, тронутый этим чудесным знамением, рассказал об этом ночном видении египетским жрецам, чья работа заключается в толковании подобных вещей. Когда выяснилось, что они мало знают о Понте и чужих странах, он расспросил Тимофея, афинянина из рода Эвмолпидов, которого призвал из Элевсина для проведения священных обрядов, и спросил его, что это за религия и что означает это божество. Тимофей, расспросив людей, прибывших в Понт, узнал, что там есть город Синопа, и что недалеко от него находится храм Юпитера Диса, давно известный среди местных жителей: ведь рядом с богом восседает женская фигура, которую большинство называет Прозерпиной. Но Птолемей, хотя и был склонен к суевериям, связанным с природой царей, когда он снова почувствовал себя в безопасности, больше стремясь к удовольствиям, чем к религиозным обрядам, постепенно начал пренебрегать этим вопросом и обращать внимание на другие вещи, пока то же самое видение, теперь более ужасное и настойчивое, не стало угрожать гибелью самому царю и его царству, если его приказы не будут выполнены. Затем Птолемей распорядился отправить послов и дары царю Скидрофемиде — в то время правившему Синопским народом, — и когда посольство собиралось отплыть, он повелел им обратиться к Пифийскому Аполлону. Послы сочли море благоприятным, и ответ оракула был однозначным: Аполлон велел им отправиться дальше и привезти изображение своего отца, но оставить изображение своей сестры. [84] Vt Sinopen venere, munera preces mandata regis sui Scydrothemidi adlegant. qui против животных modo numen pavescere, modo minis adversantis populi terreri; saepe donis promissisque legatorum flectebatur. Atque Interim Triennio Exacto Ptolemaeus Non Studium, Non Preces omittere: dignitatem legatorum, numerum navium, auri pondus augebat. tum minax facies Scydrothemidi Offertur ne destinata deo ultra moraretur: cunctantem varia pernicies morbique et manifesta caelestium ira graviorque in dies fatigabat. advocata contione iussa numinis, suos Ptolemaeique visus, inruentia Mala exponit: vulgus aversari regem, invidere Aegypto, sibi metuere templumque circsedere. Майор Хинк Фама Традидит Деум Ипсум Адпульсас Литори Навис Спонте Консендиссе: Мирум Инде Дикту, Третье Ди Тантум Марис Эменси Александриам Адпеллунтур. templum pro Magnitudine urbis extructum loco cui nomen Rhacotis; fuerat illic sacellum Serapidi atque Isidi antiquitus Sacratum. haec de origine et advectu dei celeberrima. nec sum ignarus esse quosdam qui Seleucia urbe сирийцев, царствующий Птолемей, quem tertia aetas tulit; alii auctorem eundem Ptolemaeum, sedem, ex qua transierit, Memphim perhibent, inclutam olim et veteris Aegypti columen. deum ipsum multi Aesculapium, quod medeatur aegris corporibus, quidam Osirin, antiquissimum illis gentibus numen, plerique Iovem ut rerum omnium potentem, plurimi Ditem patrem insignibus, quae in ipso манифест, aut per ambages coniectant. 84 Когда послы достигли Синопы, они передали Скидрофемиде дары, просьбы и послания своего царя. Царь был полон неуверенности, теперь боясь бога, и снова ужасаясь угрозам и противодействию своего народа; часто его искушали дары и обещания послов. Тем временем прошло три года, в течение которых Птолемей не ослабевал ни в своем рвении, ни в своих призывах; он увеличил число своих послов, количество кораблей и количество предлагаемого золота. Затем Скидрофемиде явилось ужасное видение, предупреждающее его о том, чтобы он больше не препятствовал замыслам бога: пока он все еще колебался, царя постигли различные бедствия, болезни и явный гнев богов, усиливавшийся с каждым днем. Он созвал собрание своего народа и возвестил им о повелениях бога, о видениях, явившихся ему и Птолемею, и о несчастьях, которые умножались на них: народ восстал против своего царя; Они завидовали Египту, опасались за себя и поэтому собрались у храма бога. В этом месте история становится странной, поскольку предание гласит, что сам бог, добровольно отправившись на флоте, стоявшем на берегу, чудесным образом пересёк широкое море и достиг Александрии за два дня. В квартале, называемом Ракотис, был возведён храм, соответствующий размерам города; ранее на этом месте находилось древнее святилище, посвящённое Серапису и Исиде. Такова наиболее распространённая версия происхождения и прибытия бога. Однако мне известно, что некоторые утверждают, что бог был привезён из Селевкии в Сирии во времена правления Птолемея III; другие же заявляют, что тот же Птолемей привёз бога, но местом, откуда он прибыл, был Мемфис, некогда знаменитый город и оплот древнего Египта. Многие считают самого бога идентичным Эскулапу, потому что он исцеляет больных; другие — Осирису, древнейшему богу среди этих народов; Ещё большее число людей отождествляет его с Юпитером как верховным владыкой всего сущего; однако большинство, основываясь на атрибутах бога, изображенных на его статуе, или на собственных предположениях, считает его Отцом Дисом. [85] У Домициана Муциануске antequam Alpibus propinquarent, prosperos rerum in Treviris gestarum nuntios accepere. praecipua victoriae fides dux hostium Valentinus nequaquam abiecto animo, quos Spiritus gessisset, vultu ferebat. Auditus ideo tantum ut nosceretur ingenium eius, Damnatusque inter ipsum supplicium exprobranti cuidam patriam eius captam accipere se solacium mortis responseit. sed Mucianus quod diu occultaverat, ut recens exprompsit: quoniam benignitate deum fractae hostium vires forent, parum Decore Domitianum confecto prope bello Alienae Gloriae Interventurum. si status imperii aut salus Galliarum в различении вертеретур, debuisse Caesarem в acie stare, Canninefatis Batavosque minibus ducibus delegandos: ipse Luguduni vim fortunamque principatus e proximo ostentaret, nec parvis perculis immixtus et maioribus non defutururus par. 85 Но прежде чем Домициан и Муциан достигли Альп, они получили известие об успехе среди тревиров. Главным доказательством их победы стало присутствие предводителя врага, Валентина, который, не теряя мужества, продолжал своим видом демонстрировать тот же дух, который он всегда сохранял. Ему была предоставлена возможность высказаться, но лишь для того, чтобы спрашивающие могли судить о его характере; и он был осужден. Во время казни кто-то насмехался над ним, говоря, что его родная страна покорена, на что он ответил, что находит в этом утешение за свою смерть. Муциан выдвинул предложение, как будто только что его придумал, но на самом деле долгое время скрывал. Он настаивал на том, что, поскольку благодаря милости богов сила врага сломлена, Домициану, теперь, когда война почти закончилась, не подобает вмешиваться в славу других. Если бы под угрозой оказались стабильность империи или безопасность Галлии, то Цезарь должен был бы занять свое место в строю; а Каннинефатов и Батави он должен был бы назначить на должности военачальников более низкого ранга. «Вы должны, — добавил он, — лично продемонстрировать мощь и величие императорского престола в непосредственной близости от Лиона, не ввязываясь в пустяковые дела, но будучи готовыми к более серьезным задачам». [86] Intellegebantur artes, sed pars obsequii in eo ne deprehenderentur: ita Lugudunum ventum. unde Creditur Domitianus occultis ad Cerialem nuntiis fidem eius temptavisse an praesenti sibi exercitum imperiumque traditurus foret. qua cogitatione bellum adversus patrem agitaverit an opes virisque adversus fratrem, incerto fuit: nam Cerialis salubri tempamento elusit ut vana pueriliter cupientem. Domitianus sperni a Senioribus iuventam suam cernens modica quoque et usurpata antea munia imperii omittebat, simplicitatis ac скромные представления в altitudinem conditus studiumque lterarum et amorem carminum simulans, quo velaret animum et fratris aemulationi subduceret, cuius disparem mitioremque naturam contra интерпретататур. 86 Его хитрость была понятна, но подобострастная роль Домициана требовала, чтобы он оставил это незамеченным: так они прибыли в Лион. Люди считают, что из этого города Домициан посылал тайные послания Цериалу и искушал его верность, спрашивая, передаст ли Цериал ему командование своей армией, если придет лично. Было неясно, думал ли Домициан против своего отца или же хотел получить контроль над ресурсами и войсками, чтобы противостоять своему брату; Цериал мудро выждал и уклонился от просьбы, посчитав ее глупой юношеской затеей. Когда Домициан понял, что старшие относятся к его юности с презрением, он отказался от исполнения всех императорских обязанностей, даже тех, которые были незначительными, и обязанностей, которые он исполнял и раньше; Затем, под покровом простоты и умеренности, он предался глубокому лицемерию, притворяясь преданным литературе и любви к поэзии, чтобы скрыть свой истинный характер и уклониться от соперничества со стороны брата, чью более мягкую натуру, совершенно непохожую на его собственную, он неправильно истолковал. LIBER QVINTVS — КНИГА V [1] Eiusdem anni principio Caesar Titus, perdomandae Iudaeae delectus a patre et privatis utriusque rebus militia clarus, maiore tum vi famaque agebat, certantibus provinciarum et exercituum studiis. Atque ipse, ut super fortunam crederetur, декорум се подсказку в остандебатной армии, комитат и адлокиис официя провоцируют ак плерумкэ в опере, в агмине gregario militi mixtus, incorrupto ducis Honore. Tres eum в Iudaea legiones, quinta et decima et quinta decima, vetus Vespasiani миль, excepere. Addidit e Zealand duodecimam et adductos Alexandria duoetvicensimanos tertianosque; comitabantur viginti sociae когорты, Octo equitum alae, simul Agrippa Sohaemusque reges et auxilia regis Antiochi validaque et solito inter accolas odio infensa Iudaeis Arabum manus, multi quos urbe atque Italia sua quemque spes acciverat occupandi principem adhuc вакуум. Его cum copyis finis hostium ingressus composito agmine, cuncta explorans paratusque decernere, haud procul Hierosolymis castra facit. 1. В начале того же года Тит Цезарь, выбранный отцом для завершения покорения Иудеи и уже прославившийся как воин, будучи ещё рядовыми гражданами, начал пользоваться большей властью и репутацией в провинциях и армиях, и все соперничали друг с другом за него. Более того, в своём поведении, желая казаться выше своего состояния, он всегда проявлял себя достойно и энергично на поле боя; своим приветливым обращением он вызывал благоговение и часто смешивался с простыми солдатами как на работе, так и в походе, не умаляя своего положения полководца. В Иудее его ожидали три легиона: старые войска Веспасиана, Пятый, Десятый и Пятнадцатый. Он усилил их Двенадцатым легионом из Сирии и некоторыми солдатами из Двадцать второго и Третьего легионов, которых он привёз из Александрии; Эти войска сопровождали двадцать когорт союзной пехоты, восемь эскадронов кавалерии, а также князья Агриппа и Сохем, вспомогательные войска, посланные царем Антиохом, и сильный отряд арабов, которые ненавидели евреев со всей той ненавистью, которая свойственна соседям; кроме того, было много римлян, которых побудила покинуть столицу и Италию надежда заручиться благосклонностью князя, пока он еще свободен от обязательств. С этими войсками Тит вошел на вражескую землю: его войска продвигались в строгом порядке, он проводил разведку на каждом шагу и всегда был готов к битве; недалеко от Иерусалима он разбил лагерь. [2] Sed quoniam famosae urbis supremum diem tradituri sumus, congruens videtur primordia eius aperire. Iudaeos Creta insula profugos novissimaLibae insedisse memorant, qua tempestate Saturnus vi Iovis pulsus cesserit regnis. Argumentum e nomine petitur: inclutum in Creta Idam montem, accolas Idaeos aucto in barbarum cognomento Iudaeos vocitari. Quidam regnante Iside exundantem per Aegyptum multitudinem ducibus Hierosolymo ac Iuda proximas in terras exoneratam; plerique Aethiopum prolem, quos rege Cepheo metus atque odium mutare sedis perpulerit. Sunt qui tradant Assyrios convenas, indigum agrorum populum, parte Aegypti potitos, mox proprias urbis urbis Hebraeasque terras et propiora сирийское колуиссе. Clara alii Iudaeorum initia, Solymos, carminibus Homeri celebratam gentem, conditae urbi Hierosolyma nomen e suo fecisse. 2. Однако, поскольку я собираюсь описать последние дни знаменитого города, мне кажется уместным рассказать о его происхождении. Говорят, что евреи изначально были изгнанниками с острова Крит, которые поселились в самых отдаленных уголках Ливии в то время, когда Сатурн был свергнут и изгнан Юпитером. Аргумент в пользу этого вытекает из названия: на Крите есть знаменитая гора, называемая Ида, и поэтому жители назывались идеями, что позже удлинилось до варварской формы Иудеи. Некоторые считают, что во время правления Исиды избыточное население Египта под руководством Иеросолима и Иуды расселилось на соседних землях; многие другие думают, что это был египетский народ, который во время правления Цефея был вынужден мигрировать из-за страха и ненависти. Еще другие сообщают, что это были ассирийские беженцы, безземельный народ, который сначала захватил часть Египта, а затем обзавелся собственными городами и жил на еврейской территории и в близлежащих районах Сирии. Другие же утверждают, что евреи имеют знатное происхождение, будучи солями, народом, прославленным в поэмах Гомера, который основал город и дал ему название Иеросолима, образованное от их собственного имени. [3] Plurimi auctores согласия orta per Aegyptum tabe quae corpora foedaret, regem Bocchorim adito Hammonis oraculo remedium petentem purgare regnum et id genus hominum ut invisum deis alias in terras avehere iussum. Sic conquisitum Collectumque vulgus, postquam обширный лоцис relictum сидеть, ceteris per lacrimas torpentibus, Moysen unum exulum monuisse ne quam deorum hominumve opem ожидаемый utrisque Deserti, sed sibimet duce caelesti crederent, primo cuius auxilio praesentis mierias pepulissent. Adsensere atque omnium ignari fortuitum iter incipiunt. Sed nihil aeque quam inopia aquae fatigabat, я должен был совершить выход из всего кампуса, cum grex asinorum agrestium e passu in rupem nemore opacam concessit. Secutus Moyses coniectura herbidi soli largas aquarum venas aperit. Ид левамен; et continuum sex dierum iter emensi septimo pulsisculturalibus obtinuere terras, in quis urbs et templum dicata. 3. Большинство авторов сходятся во мнении, что однажды во время египетской чумы, вызвавшей увечья, царь Бокхорис обратился к аммонитскому оракулу с просьбой о помощи, на что ему было велено очистить свое царство и переселить этот народ в другие земли, поскольку он был ненавистен богам. И вот, евреев нашли и собрали; затем, оказавшись в пустыне, в то время как все остальные лежали без дела и плакали, один из изгнанников, Моисей, предостерег их от надежды на помощь богов или людей, ибо они были покинуты и теми, и другими, а уповать на себя, считая проводником, посланным с небес, того, чья помощь первой избавит их от нынешнего бедствия. Они согласились и отправились в путь в полном неведении, полагаясь на случай. Ничто не причиняло им столько страданий, как нехватка воды, и, по сути, они уже почти погибли, изнемогая на равнине, когда стадо диких ослов переместилось с их пастбища на скалу, затененную рощей деревьев. Моисей последовал за ними и, догадавшись по травянистой земле, обнаружил обильные потоки воды. Это облегчило им жизнь, и они затем шесть дней шли без остановки, а на седьмой день захватили страну, изгнав прежних жителей; там они основали город и освятили храм. [4] Мойсес quo sibi in posterum gentem Firmaret, novos ritus contrariosque ceteris Mortalibus Indidit. Profana illic omnia quae apud nos Sacra, rursum concessa apud illos quae nobis incesta. Effigiem Animalis, quo monstrante errorem sitimque depulerant, penetrali sacravere, caeso ariete velut in contumeliam Hammonis; bos quoque immolatur, quoniam Aegyptii Apin colunt. Сью воздерживаться от memoria cladis, quod ipsos scabies quondam turpaverat, cui id Animal obnoxium. Лонгам олим славем кребрис адхук иеуниис фатентур, и раптарум фругум аргументум панис Иудаикус нульо ферменто детинетур. Septimo die otium placuisseferunt, quia is Finem Laborum Tulerit; dein blandiente inertia septimum quoque annum ignaviae datum. Alii Honorem Eum Saturno Haberi, seu Principia Reguntiis Tradentibus Idaeis, quos cum Saturno pulsos et conditores Gentis Accepimus, seu Quod de septem Sideribus, quis Mortales Reguntur, Altissimo Orbe et Praecipua Potentia Stella Saturni Feratur, ac pleraque caelestium viam suam et cursus септенос за число сравниваемых. 4. Чтобы утвердить своё влияние над этим народом на все времена, Моисей ввёл новые религиозные обычаи, совершенно противоположные обычаям всех других религий. Евреи считают кощунственным всё, что мы считаем священным; с другой стороны, они допускают всё, что мы ненавидим. Они посвятили в святилище статую того существа, чьё руководство позволило им положить конец своим странствиям и жажде, принеся в жертву барана, по-видимому, в насмешку над Аммоном. Они также приносят в жертву вола, потому что египтяне поклоняются Апису. Они воздерживаются от свинины, вспоминая чуму, ибо чесотка, которой когда-то было поражено это животное. Частыми постами они и сейчас свидетельствуют о долгом голоде, которым они когда-то страдали, и пресный еврейский хлеб до сих пор используется в память о спешке, с которой они схватили зерно. Они говорят, что сначала они выбрали отдых на седьмой день, потому что этот день закончил их труды; но спустя некоторое время, поддавшись очарованию лени, они предпочли посвятить бездействию и седьмой год. Другие утверждают, что это делается в честь Сатурна, то ли потому, что первоначальные элементы их религии были даны идеями, которые, согласно преданию, были изгнаны вместе с Сатурном и стали основателями еврейского народа, то ли потому, что из семи планет, управляющих судьбой человечества, Сатурн движется по самой высокой орбите и обладает наибольшей силой; и что многие небесные тела проходят свои пути и орбиты, кратные семи. [5] Hi ritus quoquo modo inducti antiquitate Defuntur: cetera instituta, sinistra foeda, pravitate valuere. Nam pessimus quisque spretis ligus patriis tributa et stipes illuc congerebant, unde auctae Iudaeorum res, et quia apud ipsos fides obstinata, misericordia in Rapidu, sed adversus omnis alios враждебная ненависть. Separati epulis, Discreti cubilibus, proiectissima ad libidinem gens, Alienarum concubitu воздержанный; inter se nihil inlicitum. Институт обрезания гениталий и разнообразного осмотра. Transgressi in morem eorum idem узурпатор, nec quicquam prius imbuuntur quam contemnere deos, exuere patriam, parantes liberos fratres vilia habere. Augendae tamen multitudini consulitur; nam et necare quemquam ex agnatis nefas, animosque proelio aut suppliciis peremptorum aeternos putant: hinc genrandi amor et moriendi contemptus. Corpora condere quam cremare e more Aegyptio, eademque cura et de infernis persuasio, caelestium contra. Aegyptii pleraque Animalia effigiesque compositas venerantur, Iudaei mente sola unumque numen intellegunt: profanos qui deum воображает смертную материю в виде hominum effingant; summum illud et aeternum neque imitabile neque interiturum. Igitur nulla simulacra urbibus suis, nedum templis sistunt; non regibus haec adulatio, не честь Цезаря. Sed quia sacerdotes eorum tibia tympanisque concinebant, hedera vinciebantur vitisque aurea templo reperta, Liberum patrem coli, domitorem Orientis, quidam arbitati sunt, nequaquam congruentibus institutis. Quippe Liber festos laetosque ritus posuit, Iudaeorum mos абсурдус грязный. 5. Каково бы ни было их происхождение, эти обряды сохраняются с древних времен: другие обычаи иудеев низменны и отвратительны, и обязаны своим сохранением их развращенности. Ибо худшие негодяи среди других народов, отрекаясь от своих исконных религий, всегда посылали дань и пожертвования в Иерусалим, тем самым увеличивая богатство иудеев; кроме того, иудеи чрезвычайно преданы друг другу и всегда готовы проявить сострадание, но ко всем другим народам они испытывают только ненависть и вражду. Они сидят раздельно за едой и спят раздельно, и хотя как народ они склонны к похоти, они воздерживаются от общения с чужеземными женщинами; однако между ними нет ничего запретного. Они приняли обрезание, чтобы отличаться от других народов этим отличием. Те, кто обратился к их образу жизни, следуют той же практике, и первый урок, который они получают, — это презирать богов, отречься от своей страны и считать своих родителей, детей и братьев малозначимыми. Однако они стремятся увеличить свою численность; Они считают преступлением убивать любого новорожденного ребенка и верят, что души убитых в битве или казненных бессмертны: отсюда их страсть к деторождению и презрение к смерти. Они хоронят тело, а не сжигают его, следуя обычаю египтян; они также проявляют такую же заботу о мертвых и придерживаются тех же верований о загробном мире; но их представления о небесных вещах совершенно противоположны. Египтяне поклоняются множеству животных и чудовищных изображений; евреи же представляют себе только одного бога, и то лишь разумом: они считают нечестивыми тех, кто создает из бренных материалов изображения богов по образу и подобию человека; это высшее и вечное существо для них не поддается измерению и бесконечно. Поэтому они не устанавливают статуй в своих городах, тем более в своих храмах; эта лесть не воздается их царям, и эта честь не оказывается цезарям. Но поскольку их жрецы пели под аккомпанемент свирелей и цимбал, носили венки из плюща, и поскольку в их храме была найдена золотая лоза, некоторые считали их почитателями Отца Либера, завоевателя Востока, несмотря на несоответствие их обычаев. Ибо Либер установил праздничные обряды радостного характера, в то время как обычаи иудеев нелепы и низменны. [6] Terra Finesque qua ad Orientem vergunt Arabia terminantur, a meridie Aegyptus obiacet, ab occasu Phoenices et mare, septentrionem e latere Zealande longe перспективный. Corpora hominum salubria et Ferentia Laborum. Rari imbres, uber solum: [буйный] fruges nostrum ad morem praeterque eas balsamum et palmae. Palmetis proceritas et Decor, balsamum modica arbor: ut quisque ramus intumuit, si Vim Ferri adhibeas, pavent venae; fragmine lapidis aut testa aperiuntur; umor in usu medentium est. Praecipuum montium Libanum erigit, mirum dictu, tantos inter ardores opacum fidumque nivibus; idem amnem Jordanen alitfunditque. Nec Iordanes pelago Accipitur, sed unum atque alterum lacum целочисленное пролитие, tertio retinatur. Lacus immenso ambitu, specie maris, sapore corruptior, gravitate odoris accolis pestifer, neque vento imellitur neque piscis aut suetas aquis volucris Patitur. Inertes undae superiacta ut Solido Ferunt; перити империтик нанди перинде аттоллунтур. Certo anni bitumen egerit, cuius Legendi Usum, ut ceteras artis, experientia docuit. Ater suapte natura liquor et sparso aceto concretus innatat; hunc manu captum, quibus ea cura, in summa navis trahunt: inde nullo iuvante influit oneratque, donec abscindas. Nec abscindere aere frove possis: fugit cruorem Vetemque infectam sanguine, quo feminae per mensis exolvuntur. Sic veteres auctores, sed gnari locorum tradunt undantis bitumine moles pelli manuque trahi adlitus, mox, ubi steame terrae, vi solis inaruerint, securibus cuneisque ut trabes aut saxa discindi. 6 Их земля граничит с Аравией на востоке, Египет — на юге, на западе — Финикия и море, а на севере народ наслаждается широким видом на Сирию. Жители здоровы и выносливы. Дожди редки; почва плодородна; её продукты похожи на наши, за исключением того, что там также растут бальзам и пальма. Пальма — высокое и красивое дерево; бальзам — всего лишь кустарник: если проткнуть сталью ветку, набухшую от сока, жилы сморщатся; поэтому для их вскрытия используют кусок камня или черепок; сок используют врачи. Из гор Ливан возвышается на наибольшую высоту и является настоящим чудом, ибо в разгар сильной жары его вершина затеняется деревьями и покрывается снегом; он также является истоком и источником реки Иордан. Эта река не впадает в море, но, протекая с неизменным объемом через два озера, теряется в третьем. Последнее — это огромное озеро: оно похоже на море, но его вода имеет тошнотворный привкус, а отвратительный запах вреден для тех, кто живет рядом. Его воды не движутся под действием ветра, и ни рыба, ни водоплавающие птицы не могут там жить. Его безжизненные волны поднимают все, что на них бросают, как на твердую поверхность; все пловцы, опытные или нет, увлекаются ими. В определенное время года море выбрасывает битум, и опыт научил туземцев собирать его, как учит все искусства. Битум по своей природе — это темная жидкость, которая сворачивается при сбрызгивании уксусом и плавает на поверхности. Те, кому это нужно, хватают его руками и вытаскивают на борт корабля: тогда без всякой искусственной помощи битум поступает и загружает корабль, пока поток не прекратится. Однако нельзя использовать бронзу или железо, чтобы перерезать битумный поток; он сжимается от крови или от ткани, испачканной менструальной кровью. Таков рассказ древних писателей, но те, кто знаком с этой местностью, утверждают, что плавающие массы битума несутся ветром или доставляются вручную к берегу, где позже, после того как они высохнут под воздействием земных паров или солнечного тепла, их раскалывают топорами и клиньями, как бревна или камни. [7] Haud procul inde Campi quos Ferunt Olim uberes Magnisque urbibus Habitos fulminum iactu Arsisse; et manere Vestigia, terramque ipsam, specie torridam, vim frugiferam perdidisse. Нам cuncta sponte edita ut manu sata, sive herba tenus aut flore seu solitam in speciem adolevere, atra et inania velut in cinerem vanescunt. Ego sicut inclitas quondam urbis igne caelesti flagrasse concesserim, ita halitu lacus infici terram, corrumpi superfusum Spiritum, eoque fetus segetum et Autumni putrescere reor, Solo Caeloque iuxta gravi. Et Belius amnis Iudaico mari inlabitur, около cuius os lectae harenae admixto nitro in vitrum excoquuntur. Modicum idlitus et egerentibus inexhaustum. 7 Недалеко от этого озера находится равнина, которая, по преданию, когда-то была плодородной и являлась местом расположения больших городов, но впоследствии была опустошена молнией; говорят, что следы этой катастрофы до сих пор там сохранились, и сама земля выглядит выжженной и утратившей плодородие. Фактически, все растения там, как дикие, так и культурные, чернеют, становятся бесплодными и словно увядают, превращаясь в пыль, либо в листьях, либо в цветах, либо после того, как достигают своей обычной зрелой формы. Что касается меня, хотя я и должен признать, что знаменитые города когда-то были уничтожены огнем с неба, я все же думаю, что именно испарения из озера загрязняют землю и отравляют атмосферу в этом районе, и что именно поэтому урожай и фрукты портятся, поскольку и почва, и климат оказывают пагубное воздействие. Река Белус также впадает в Еврейское море; вокруг ее устья собирается своего рода песок, который при смешивании с содой плавится в стекло. Пляж имеет умеренные размеры, но он обеспечивает неисчерпаемый запас песка. [8] Magna pars Iudaeae vicis dispergitur, habent et oppida; Hierosolyma genti caput. Illic immensae opulentiae templum, et primis munimentis urbs, dein regia, templum intimis clausum. Ad fores tantum Iudaeo aditus, limine praeter sacerdotes arcebantur. Dum Assyrios penes Medosque et Persas Oriens fuit, despectissima pars servientium: postquam Macedones praepolluere, rex Antiochus demere superstitionem et mores Graecorum Dare Adnisus, quo minus taeterrimam gentem in melius mutaret, Parthorum bellohibitus est; имя ea tempestate Arsaces desciverat. Tum Iudaei Macedonibus инвалидис, Parthis nondum Adultis — et Romani procul erant — sibi ipsi reges imposuere; qui mobilitate vulgi expulsi, resumpta per Arma dominatione fugas civium, urbium eversiones, fratrum coniugum Parentum neces aliaque solita regibus ausi superstitionem fovebant, quia почтить священную твердыню potentiae adumebatur. 8. Большая часть Иудеи покрыта разбросанными деревнями, но есть и города; Иерусалим — столица иудеев. В нем находился храм, обладавший огромными богатствами. Первая линия укреплений защищала город, следующая — дворец, а внутренняя стена — храм. Только иудеи могли приближаться к его дверям, и всем, кроме священников, было запрещено переступать порог. В то время как Восток находился под властью ассирийцев, мидян и персов, иудеи считались самыми низшими из своих подданных: но после того, как македонцы установили свою власть, царь Антиох попытался искоренить иудейские суеверия и внедрить греческую цивилизацию; однако война с парфянами помешала ему улучшить положение этого самого низшего народа; именно тогда произошло восстание Арсака. Позже, поскольку могущество Македонии ослабло, парфяне еще не достигли своей силы, а римляне были далеко, иудеи сами выбирали себе царей. Их, в свою очередь, изгнала непостоянная толпа; но, вернув себе трон силой оружия, они изгнали горожан, разрушили города, убили братьев, жен и родителей и без колебаний осмеливались совершать любые другие преступления против королевской власти; однако они способствовали распространению национального суеверия, поскольку приняли священнический сан для поддержания своей гражданской власти. [9] Romanorum primus Cn. Помпей Иудеос domuit templumque iure victoriae ingressus est: inde vulgatum nulla intus deum effigie vacuam sedem et inania arcana. Muri Hierosolymorum diruti, delubrum mansit. Mox Civili inter nos bello, postquam in dicionem M. Antonii provinciae cessant, rex Parthorum Pacorus Iudaea potitus interfectusque a P. Ventidio, et Parthi trans Euphraten redacti: Iudaeos C. Sosius subegit. Regnum ab Antonio Herodi datum Victor Augustus auxit. Посмертный Ирод, ничего не ожидавший Цезарь, Simo quidam regium nomen invaserat. Является ли Квинтилио Варо obtinente сирийским наказанием и gentem coercitam liberi Herodis tripertito rexere. Суб Тиберио молчит. Dein iussi a C. Caesare effigiem eius in templo locare Arma Potius Sumpsere, quem motum Caesaris mors diremit. Клавдий, defunctis regibus aut ad modicum redactis, Iudaeam provinciam equitibus Romanis aut libertis permisit, e quibus Antonius Felix per omnem saevitiam ac libidinem ius regium servili ingenio exercuit, Drusilla Cleopatrae et Antonii nepte in matrimonium Accepta, ut eiusdem Antonii Felix progener, Клавдий Непос эссет. 9 Первым римлянином, покорившим евреев и ступившим на землю их храма по праву завоевания, был Гней Помпей; после этого стало общеизвестно, что внутри не было никаких изображений богов, что место было пустым, и тайное святилище ничего не содержало. Стены Иерусалима были разрушены, но храм остался стоять. Позже, во время наших гражданских войн, когда эти восточные провинции попали в руки Марка Антония, парфянский князь Пакор захватил Иудею, но был убит Публием Вентидием, и парфяне были отброшены за Евфрат; евреи были покорены Гаем Сосием. Антоний передал трон Ироду, а Август после своей победы укрепил свою власть. После смерти Ирода некий Симон принял имя царя, не дожидаясь решения Цезаря. Однако он был казнен Квинтилием Варом, правителем Сирии; евреи были подавлены; Царство было разделено на три части и отдано сыновьям Ирода. При Тиберии царило спокойствие. Затем, когда Калигула приказал евреям установить его статую в своем храме, они предпочли прибегнуть к оружию, но смерть императора положила конец их восстанию. Поскольку князья были мертвы или низведены до ничтожного положения, Клавдий сделал Иудею провинцией и поручил ее римским рыцарям или вольноотпущенникам; один из последних, Антоний Феликс, проявлял всяческую жестокость и похоть, используя власть царя со всеми инстинктами раба; он женился на Друзилле, внучке Клеопатры и Антония, и поэтому был зятем Антония, в то время как Клавдий был внуком Антония. [10] Duravit tamen пациента Iudaeis usque ad Gessium Florum procuratorem: sub eo bellum ortum. Et comprimere coeptantem Cestium Gallum Zealande legatum varia proelia ac saepius adversa excepere. Qui ubi fato aut taedio occidit, Missu Neronis Vespasianus fortuna famaque et egregiis minstris intra duas aestates cuncta Camporum omnisque Praeter Hierosolyma urbis victore exercitu tenebat. Proximus annus Civili Bello Intentus Quantum Ad Iudaeos Per Otium Transiit. Pace per Italiam parta et externae curae rediere: augebat iras quod soli Iudaei non cessissent; Simul manere apud exercitus Titum ad omnis principatus novi eventus casusve utile videbatur. 10 Терпение евреев продолжалось до тех пор, пока Гессий Флор не стал прокуратором: в его время началась война. Когда Цестий Галл, правитель Сирии, попытался остановить её, его судьба складывалась по-разному, и он чаще терпел поражения, чем одерживал победы. После его смерти, будь то от естественных причин или от досады, Нерон послал Веспасиана, который, благодаря своей удаче и репутации, а также своим превосходным подчинённым, за два лета занял со своей победоносной армией всю равнинную местность и все города, кроме Иерусалима. Следующий год был посвящён гражданской войне, и таким образом, в отношении евреев всё прошло в бездействии. Когда мир был установлен по всей Италии, внешние беспорядки возобновились; и тот факт, что одни только евреи не сдались, усилил наше негодование; в то же время, учитывая все возможности и опасности нового правления, казалось целесообразным, чтобы Тит остался с армией. [11] Igitur castris, uti diximus, ante moenia Hierosolymorum positis instructas legiones ostentavit: Iudaei sub ipsos muros struxere aciem, rebus secundis longius ausuri et, si pellerentur, parato perfugio. Missus in eos eques cum expeditis cohortibus ambigue certavit; mox cessere hostes et sequentibus diebus crebra pro portis proelia serebant, Donec Adsiduis Damnis Intra Moenia Pellerentur. цыгане ad obpugnandum versi; neque enim dignum videbatur factem hostium opperiri, poscebantque pericula, pars virtute, multiferocia et cupidine praemiorum. Ipsi Tito Roma et opes voluptatesque ante oculos; ac ni statim Hierosolyma conciderent, morari videbantur. Sed urbem arduam situ Opera Molesque Firmaverant, quis vel Plana Satis Munirentur. Нам дуос коллис в огромных изменениях claudebant muri per artem obliqui aut introrsus sinuati, ut Latera obpugnantium ad ictus patescerent. Extrema rupis abrupta, et turres, ubi mons iuvisset, in sexagenos pedes, inter devexa in centenos vicenosque attollebantur, mira specie ac procul intuentibus pares. Alia intus moenia regiaecirciecta, conspicuoque fastigio turris Antonia, in Honorem M. Antonii ab Herode appellata. 11 Поэтому, как я уже говорил выше, Тит разбил свой лагерь у стен Иерусалима и выстроил свои легионы в боевой порядок: иудеи выстроились в линию вплотную к стенам, будучи готовыми к наступлению в случае успеха и имея убежище на случай, если их отбросят назад. Против них были посланы конные и легковооруженные пехотинцы, но они сражались нерешительно; позже враг отступил, и в последующие дни они вели многочисленные стычки у своих ворот, пока, наконец, постоянные поражения не загнали их вглубь стен. Римляне же перешли к подготовке к штурму; солдаты считали недостойным ждать, пока враг будет заморен голодом, и поэтому они начали требовать опасности, отчасти из-за храбрости, но многие были движимы своей дикой натурой и жаждой добычи. Сам Тит видел перед собой Рим, его богатство и удовольствия, и он чувствовал, что если Иерусалим не падет сразу, то его наслаждение ими будет отложено. Но город расположен на возвышенности, и евреи защитили его укреплениями, достаточными для защиты даже ровной местности; ибо два холма, возвышающиеся на большую высоту, были включены в стены, искусно построенные, выступающие или изгибающиеся внутрь, чтобы обстреливать фланги нападающих. Скалы заканчивались отвесными утесами, и башни возвышались на высоту шестидесяти футов там, где холм помогал укреплениям, а в долинах они достигали ста двадцати; они представляли собой удивительное зрелище и казались одинаково высокими издалека. Вокруг дворца была построена внутренняя линия стен, и на заметной высоте стоит Башня Антония, названная так Иродом в честь Марка Антония. [12] Templum in modum arcis propriique muri, Labore et opere ante alios; ipsae porticus, quis templum ambibatur, egregium propugnaculum. Fons perennis aquae, cavati sub terra montes et piscinae cisternaeque servandis imbribus. Providerant conditores ex diversitate morum crebra bella: inde cuncta quamvis adversus longum obsidium; et a Pompeio expugnatis metus atque usus pleraque monstravere. Atque per avaritiam Claudianorum temporum empto iure muniendi struxere muros в темпе tamquam ad bellum, magna conluvie et ceterarum urbium clade aucti; nam pervicacissimus quisque illuc perfugerat eoque seditiosius agebant. Tres duces, totidem exercitus: extrema et latissima moenium Simo, mediam urbem Ioannes [quem et Bargioram vocabant], templum Eleazarusfirmaverat. Многочисленные и армий Иоанна ак Симо, Элеазарус loco pollebat: sed proelia dolus incendia inter ipsos, et magna vis frumenti ambusta. Мокс Иоанн, мисс за вид жертвоприношения, который Eleazarum manumque eius obtruncarent, templo potitur. Ita in duas factiones civitas discessit, donec propinquantibus Romanis bellum externum concordiam pareret. 12 Храм был построен как цитадель, со своими собственными стенами, которые были возведены с большей тщательностью и усердием, чем любые другие; сами колоннады вокруг храма представляли собой великолепную оборонительную силу. Внутри ограды находится постоянно текущий источник; на холмах расположены подземные выемки с бассейнами и цистернами для сбора дождевой воды. Основатели города предвидели множество войн, поскольку обычаи их народа сильно отличались от обычаев соседей; поэтому они строили все так, как будто ожидали длительной осады; и после того, как город был взят штурмом Помпеем, их страхи и опыт многому их научили. Более того, воспользовавшись жадностью, проявленной во время правления Клавдия, они купили право укреплять город и в мирное время возводили стены, как будто для войны. К этому времени население города увеличилось за счет потоков толп, стекавшихся из других захваченных городов, поскольку здесь укрывались самые отчаянные повстанцы, и, следовательно, мятежи были более распространены. Было три генерала, три армии: самый внешний и самый большой круг стен контролировал Симон, центр города — Иоанн, а храм охранял Елеазар. Иоанн и Симон были сильны численно и по вооружению, Елеазар имел преимущество в позиции: между этими тремя постоянно происходили бои, предательство и поджоги, и было израсходовано большое количество зерна. Затем Иоанн завладел храмом, отправив отряд под предлогом принесения жертвы, чтобы убить Елеазара и его войска. Таким образом, граждане разделились на две фракции, пока с приближением римлян внешняя война не привела к согласию. [13] Evenerant prodigia, quae neque hostiis neque votis piare fas habet gens суеверия противноксии, религиозная вражда. Visae per caelum concurrere acies, rutilantia Arma et subito nubium igne conlucere templum. Apertae repente delubri fores et Audita maior humana vox excedere deos; simul ingens motus excedentium. Quae pauci in metum trahebant: pluribus persuasio inerat antiquis sacerdotum litteris contineri eo ipso tempore for ut valesceret Oriens profectique Iudaea rerum potirentur. Quae ambages Vespasianum ac Titum praedixerat, sed vulgus more humanae cupidinis sibi tantam fatorum magnitudinem интерпретати ne adversis quidem ad vera mutabantur. Multitudinem obsessorum omnis aetatis, virile ac muliebre secus, sexcenta milia fuisse accepimus: Arma cunctis, qui Ferre Possent, et plures quam pro numero audebant. Obstinatio viris feminisque par; ac si Transferre Sedis Cogerentur, Maior vitae Metus Quam mortis. Hanc adversus urbem gentemque Caesar Titus, quando impetus et subita belli locus abnueret, aggeribus vineisque certare statuit: dividuntur legionibus munia et quies proeliorum fuit, donec cuncta expugnandis urbibus reperta apud veteres aut novis ingeniis struentur. 13. Чудеса действительно произошли, но предотвратить их с помощью жертв или обетов считается незаконным народом, который, хотя и склонен к суевериям, выступает против всех обрядов умилостивления. В небе появились враждующие полчища, сверкнуло оружие, и внезапно храм озарился огнем из облаков. Внезапно двери святилища открылись, и сверхчеловеческий голос воскликнул: «Боги уходят!»; в тот же миг послышался сильный шум их ухода. Немногие истолковали эти знамения как страшные; большинство твердо верило, что их древние жреческие писания содержат пророчество о том, что именно в это время Восток должен укрепиться, и что люди, вышедшие из Иудеи, должны завладеть миром. Это таинственное пророчество на самом деле указывало на Веспасиана и Тита, но простой народ, как это свойственно человеческим амбициям, истолковал эти великие судьбы в свою пользу и не смог обратиться к истине даже через невзгоды. Мы слышали, что общее число осажденных всех возрастов и обоих полов составляло шестьсот тысяч человек; оружия хватило всем, кто мог им воспользоваться, а число готовых к бою было больше, чем можно было ожидать, исходя из общей численности населения. И мужчины, и женщины проявляли одинаковую решимость; и если бы им пришлось сменить место жительства, они боялись жизни больше, чем смерти. Таков был город и его жители, против которых теперь двинулся Тит Цезарь; поскольку особенности местности не позволяли ему штурмовать или применять какие-либо внезапные операции, он решил использовать земляные укрепления и защитные сооружения; легионы были распределены по своим задачам, и наступила передышка в боях, пока они не подготовили все средства штурма города, которые когда-либо использовались древними или изобретены современной изобретательностью. [14] At Civilis post Malam in Treviris pugnam reparato per Germaniam exercitu apud Vetera castra consedit, tutus loco, et ut memoria prosperarum illic rerum augescerent barbarorum animi. Secutus est eodem Cerialis, duplicatis copyiis adventu secundae et tertiae decimae et quartae decimae legionum; cohortesque et alae iam pridem accitae post victoriam propaverant. Neuter ducum cunctator, sed arcebat latitudo Camporum suopte ingenio umentium; addiderat Civilis obliquam in Rhenum molem, cuius obiectu revolutus amnis adiacentibus superfunderetur. Ea loci forma, incertis vadis subdola et nobis adversa: quippe Miles Romanus Armis Gravis et nandi Pavidus, Germanos Fluminibus suetos levitas Armum et Proceritas Corporum attollit. 14 Тем временем Цивилис, после поражения у тревиров, собрал свою армию в Германии и расположился лагерем в Ветере, где был защищен своим положением, а также желал вселить в свои варварские войска новую храбрость, вспомнив об их прежних успехах там. За ним последовал Цериалис, чьи силы были удвоены прибытием Второго, Шестого и Четырнадцатого легионов; кроме того, вспомогательные пехотные и конные войска, которые он приказал собрать задолго до этого, поспешили присоединиться к нему после его победы. Ни один из полководцев не хотел медлить, но их разделяла широкая равнина, по своей природе болотистая; кроме того, Цивилис построил косую плотину на Рейне, так что река, сбитая с пути этим препятствием, затопила прилегающие поля. Такова была природа местности, которая представляла собой коварную опасность для наших солдат, поскольку мелководье было нестабильным и, следовательно, опасным: римский солдат обременен тяжелым оружием и боится плавать, а германцы привыкли к рекам, легко вооружены, и их внушительный рост позволяет им держаться на плаву. [15] Igitur Lacessentibus Batavis Ferocissimo cuique nostrorum coeptum certamen, deinde orta trepidatio, cum praealtis paludibus Arma equi haurirentur. Germani notis vadis persultabant, omissa plerumque fronte Latera act tergacircvenientes. Neque ut in pedestriacie comminus certabatur, sed tamquam navali pugna vagi inter undas aut, si quid stabile Comerebat, totis illic corporibus nitentes, vulnerati cum integris, periti nandi cum ignaris in mutuam perniciem implicabantur. Minor tamen quam pro tumultu caedes, quia non ausi egredi paludem Germani in castra rediere. Eius proelii eventus utrumque ducem diversis animi motibus ad maturandum summae rei Discrimen erexit. Civilis instare fortunae, Cerialis abolere ignominiam: Germani prosperis feroces, Romanos pudor excitaverat. Nox apud barbaros cantu aut clmore, nostris per iram et minas acta. 15 Поэтому, когда батавцы атаковали наших солдат, в бой вступили самые храбрые из наших войск; но вскоре началась паника, так как оружие и лошади были поглощены глубокими болотами. Немцы, зная мелководье, перепрыгивали через воду и часто, оставляя наш фронт, окружали наших солдат с флангов и тыла; не было ближнего боя, как это обычно бывает в пехотных сражениях, а борьба больше напоминала морское сражение, поскольку солдаты барахтались в воде или, если находили твердую почву, прилагали все свои силы, чтобы закрепиться на ней; так раненые и нераненые, те, кто умел плавать, и те, кто не умел, боролись вместе, обрекая себя на общую гибель. Однако наши потери не были соразмерны беспорядку, потому что немцы, не осмеливаясь выйти из болот на твердую почву, вернулись в свой лагерь. Исход этого сражения побудил обоих военачальников, движимых разными мотивами, ускорить финальную битву. Цивилис хотел развить свой успех; Цериалис хотел стереть свой позор: германцы воодушевились своим успехом; римляне были взволнованы стыдом. Варвары провели ночь в пении или криках; наши люди — в ярости и угрозах мести. [16] Postera luce Cerialis equite et auxiliariis cohortibus frontem exlet, in secunda acie legiones locatae, dux sibi delectos retinuerat ad improvisa. Civilis haud porreto agmine, sed cuneis adstitit: Batavi Cugernique in dextro, laeva ac propiora flumini Transrhenani tenuere. Exhortatio ducum not more contionis apud universos, sed ut quosque suorum advehebantur. Cerialis veterem Romani nominis gloriam, antiquas lateisque victorias; ut perfidum ignavum victum hostem in aeternum exciderent, ultione magis quam proelio opus esse. Pauciores nuper cum pluribus certasse, act tamen fusos Germanos, quod roboris fuerit: superesse qui fugam animis, qui vulnera tergo Ferant. Proprios inde стимуляции legionibus admovebat, domitores Britanniae quartadecimanos appellans; принцип Galbam sextae legionis auctoritate factum; illa primum acie secundanos nova Signa novamque aquilam dicaturos. Hinc praevectus ad Germanicum exercitum manus tendebat, ut suam ripam, sua castra sanguine Hostium, рецепт редкий. Alacrior omnium clamor, quis vel ex longa pace proelii cupido vel fessis bello pacis amor, praemiaque et quies in posterum sperabatur. 16 На следующий день Цериалис разместил свою конницу и вспомогательную пехоту на передовой, а легионы — на второй, в то время как часть отборных войск под своим командованием он оставил на случай чрезвычайных ситуаций. Цивилис не противостоял ему разветвлённым фронтом, а расположил свои войска колоннами: батвы и кугерны находились справа; левое крыло, ближе к реке, занимали племена с другого берега Рейна. Генералы не обращались к войскам с формальными призывами ко всему корпусу, а обращались к каждой дивизии по мере её продвижения вдоль линии фронта. Цериалис вспоминал древнюю славу римского имени, их старые и новые победы; он призывал их навсегда уничтожить этих коварных и трусливых врагов, которых они уже победили; требовалась не битва, а месть. «Вы недавно сражались против превосходящих сил, и всё же разгромили германцев, да ещё и их отборных солдат: те, кто выжил, несут ужас в своих сердцах и раны на спинах». Он подал соответствующий знак отличия каждому из легионов, назвав Четырнадцатый «Завоевателями Британии», напомнив Шестому, что именно благодаря их влиянию Гальба стал императором, и сказав Второму, что в битве в этот день они посвятят свои новые знамена и нового орла. Затем он направился к германской армии и, протянув руки, умолял эти войска вернуть себе берег реки и свой лагерь ценой крови врага. Все дружно закричали, ибо одни после долгого мира жаждали битвы, другие, уставшие от войны, желали мира; и все они надеялись на награду и отдых после этого. [17] Nec Civilis Silentem Struxit Aciem, locum pugnae testem virtutis ciens: stare Germanos Batavosque super Vestigia Gloriae, Cineres ossaque legionum Calcantis. Quocumque oculos Romanus намеренно, captivitatem clademque et dira omnia obversari. Ne terrerentur vario Trevirici proelii eventu: suam illic victoriam Germanis obstitisse, dum omissis telis praeda manus impediunt: sed cuncta mox prospera et hosti contraria Evenisse. Quae Provideri Astu ducis Oportuerit, Providisse, Campos Madentis et ipsis gnaros, Paludes Hostibus Noxias. Rhenum et Germaniae deos в аспекте: quorum numine capesserent pugnam, coniugum Parentum patriae memores: illum diem aut gloriosissimum inter maiores aut ignominiosum apud posteros for. Ubi sonoarmum tripudiisque — ita illis mos — adprobata sunt dicta, saxis gaslibusque et ceteris Missilibus proelium incipitur, neque nostro milite paludem ингридиенте и Germanis, ut elicerent, Lacessentibus. 17 И Цивилис не выстраивался в ряды молча, но призвал место сражения засвидетельствовать храбрость своих солдат: он напомнил германцам и батавам, что они стоят на поле славы, что они попирают кости и пепел римских легионов. «Куда бы ни обратил свой взор римлянин, — воскликнул он, — его встречают плен, бедствия и зловещие предзнаменования. Не пугайтесь неблагоприятного исхода вашей битвы с тревирами: там даже их победа помешала германцам, ибо они сложили оружие и наполнили руки добычей; но с тех пор все сложилось благоприятно для нас и против римлян. Сделаны все необходимые меры, какие только должен сделать мудрый полководец: поля затоплены, но мы их хорошо знаем; болота смертельны для наших врагов. Перед вами Рейн и боги Германии: подчинитесь их божественной милости, помня о своих женах, родителях и родине: этот день увенчает славу наших предков или будет считаться глубочайшим позором для наших потомков!» Когда немцы, согласно своему обычаю, встретили эти слова лязгом оружия и дикими танцами, они открыли бой залпом камней, свинцовых пуль и других снарядов, а поскольку наши солдаты не вошли в болото, враг попытался спровоцировать их и таким образом заманить на свою сторону. [18] Absumptis quae iaciuntur et ardescente pugna procursum ab hoste infestius: immensis corporibus et praelongis hastis fluitantem labantemque militem eminus fodiebant; simul e mole, quam eductam в Rhenum rettulimus, Bructerorum cuneus transnatavit. Turbata ibi res et pellebatur sociarum когортиумы, включая легионы pugnam excipiunt, подавляют хостий фероциа проелиум аэкватур. Inter quae perfuga Batavus adiit Cerialem, terga hostium promittens, si extremo paludis eques mitteretur: Solidum illa et Cugernos, quibus custodia obvenisset, parum намерений. Duae alae cum perfuga Missae Incauto Hosticircfunduntur. Quod ubi clamore cognitum, legiones a fronte incubuere, pulsique Germani Rhenum fuga petebant. Debellatum eo die foret, si Romana classis sequi maturasset: ne eques quidem institit, repente fusis imbribus et propinqua nocte. 18. Когда они израсходовали все свои метательные снаряды, битва накалилась, и враг яростно атаковал: их огромные размеры и чрезвычайно длинные копья позволяли им ранить наших солдат издалека, когда те скользили и барахтались в воде; в то же время колонна бруктеров переплыла через плотину, которая, как я уже говорил, была построена в Рейне. Это вызвало некоторую неразбериху, и линия союзной пехоты была отброшена назад, когда легионы вступили в бой, остановили яростное наступление врага и таким образом сравняли счет. Тем временем к Цериалису подошел батавский дезертир, пообещав ему возможность атаковать тыл врага, если он отправит конницу вдоль края болота; ибо там, сказал он, была твердая земля, а кугерны, охранявшие это место, были беспечны. Два отряда конницы были отправлены вместе с дезертиром и сумели обойти ничего не подозревающего врага с фланга. Когда это стало ясно после крика, легионы бросились в атаку, германцы были разбиты и бежали к Рейну. Война закончилась бы в тот же день, если бы римский флот поспешил преследовать их: однако даже конница не продвинулась вперед, так как внезапно пошел дождь и наступила ночь. [19] Postera die quartadecima legio in Superiorem pro vinciam Gallo Annio Missa: Cerialis exercitum decima ex Hispania legio supplevit: Civili Chaucorum auxilia venere. Non tamen ausus oppidum Batavorum Armis Tueri, Raptis Quae Ferri Poterant, ceteris Iniecto Igni, in Insulam Concessit, gnarus deesse navis efficiendo ponti, neque exercitum Romanum aliter Transmissurum: quin et diruit molem a Druso Germanico factam Rhenumque prono alveo в Galliam ruentem, disiectis quae morabantur, effudit. Sic velut abacto amne tenuis alveus insulam inter Germanosque Containerium terrarum speciem fecerat. Transiere Rhenum Tutor quoque et Classicus и centum tredecim Trevirorum senatores, in quis fuit Alpinius Montanus, quem a Primo Antonio Missum in Gallias superius memoravimus. Comitabatur eum frater Д. Альпиниус; simul ceteri miseratione ac donis auxilia concibant inter gentis periculorum avidas. 19 На следующий день Четырнадцатый легион был отправлен к Галлу Аннию в верхнюю провинцию; Десятый, прибывший из Испании, занял его место в армии Цериалиса; Цивилис был усилен некоторыми вспомогательными войсками из хаук. Однако он не осмелился защищать столицу батавов, а, захватив все, что можно было перенести, сжег остальное и отступил на остров, ибо знал, что у Цериалиса нет лодок для строительства моста и что римская армия не сможет переправиться через реку никаким другим способом; кроме того, он разрушил дамбу, построенную Друзом Германиком, и таким образом, снеся преграды, сдерживавшие течение, позволил Рейну свободно течь в Галлию по беспрепятственному руслу. Таким образом, Рейн фактически отступил, и мелководный канал, оставшийся между островом и Германией, создавал впечатление непрерывности земель. Тутор и Классик также переправились через Рейн со ста тринадцатью тревирскими сенаторами, среди которых был Альпиний Монтан, посланный в Галлию Примом Антонием, как мы уже указывали выше. Его сопровождал брат, Децим Альпиний; в то же время остальные также пытались собрать подкрепление среди этих смелых и отважных племен, взывая к их состраданию и делая пожертвования. [20] Tantumque belli superfuit ut praesidia cohortium alarum legionum uno die Civilis Quadripertito Invaserit, decimam legionem Arenaci, secundam Batavoduri et Grinnes Vadamque, cohortium alarumque castra, ita divisis copyiis ut ipse et Verax, sorore eius genitus, Classicusque ac Tutor suam quisque manum traherent, nec omnia patrandi fiducia, sed multa ausis aliqua in parte fortunam adfore: simul Cerialem neque satis cautum et pluribus nuntiis huc illuc cursantem posse medio intercipi. Quibus obvenerant castra decimanorum, obpugnationem legionis arduam rati egressum militem et caedendis materiisoperatum turbavere, occiso praefecto castrorum et quinque prioribus centurionum paucisque militibus: ceteri se munimentis defere. Временный Germanorum manus Batavoduri interrumpere inchoatum pontem nitebantur: ambiguum proelium nox diremit. 20. В действительности война была настолько напряженной, что за один день Цивилис атаковал постоянные лагеря вспомогательных пехотных и конных легионов, а также регулярных легионов, в четырех разных точках, напав на Десятый легион у Аренакума, на Второй у Батаводурума и на лагерь вспомогательных пехотных и конных легионов у Гриннеса и Вады; он разделил свои войска таким образом, что он и Веракс, его племянник, Классик и Тутор, каждый возглавили свои силы; они не рассчитывали на успех повсюду, но надеялись, что, предприняв множество попыток, добьются успеха в какой-нибудь одной точке; кроме того, они думали, что Цериалис не очень осторожен и что, спеша с места на место, получая различные сообщения, он может быть отрезан. Отряд, намеревавшийся атаковать лагерь Десятого легиона, полагая, что штурм легиона — сложная задача, отрезал часть войск, покинувших свои укрепления и занимавшихся рубкой леса, и сумел убить префекта лагеря, пять центурионов первого ранга и нескольких рядовых солдат; остальные оборонялись в укреплениях. Тем временем отряд немцев у Батаводурума попытался разрушить начатый там мост; безрезультатная борьба закончилась с наступлением ночи. [21] Плюс дискриминис апуд Гриннес Вадамке. Vadam Civilis, Grinnes Classicus obpugnabant: nec sisti poterant interfecto fortissimo quoque, in quis Briganticus praefectus alae ceciderat, quem fidum Romanis et Civili avunculo infensum diximus. Sed ubi Cerialis cum delecta equitum manu subvenit, versa fortuna; praecipites Germani в amnem aguntur. Civilis дум fugientis retentat, agnitus petitusque telis relicto equo transnatavit; idem Veraci efugium: Tutorem Classicumque adpulsae luntres vexere. Ne tum quidem Romana classis pugnae adfuit, et iussum Erat, sed obstitit formido et remiges per alia militiae munia dispersi. Sane Cerialis parum temporis ad exequenda imperia dabat, subitus consiliis set eventu clarus: aderat fortuna, etiam ubi artes defuissent; hinc ipsi exercituique small cura disciplinae. Et paucos post dies, quamquam periculum captivitatis evasisset, infamiam non vitavit. 21. Наибольшая опасность представляли Гриннес и Вада. Цивилис пытался захватить Ваду штурмом, Классик — Гриннес; но их не удалось остановить, ибо пали самые храбрые из наших воинов, среди них Бригантик, капитан эскадрона кавалерии, который, как мы уже говорили, был верен римлянам и враждебен своему дяде Цивилису. Но прибытие Цериалиса с отборным отрядом конницы изменило ход событий, и германцы были отброшены в реку. Когда Цивилис пытался собрать беглецов, его узнали и сделали мишенью для нашего оружия, но он бросил коня и переплыл реку; Веракс спасся таким же образом; Тутор и Классик были переправлены на лодках, которые были специально для этого подняты. Даже в этот раз римского флота не было под рукой; приказ был отдан, но страх, а также рассредоточение гребцов среди других военных обязанностей помешали его выполнению. Действительно, Цериалис обычно не давал достаточно времени для выполнения своих приказов, будучи поспешным в планировании, но блестящим в своих успехах: удача сопутствовала ему даже тогда, когда ему не хватало мастерства; и в результате и он, и его войска уделяли слишком мало внимания дисциплине. Несколько дней спустя он едва избежал плена, но не избежал и сопутствующего ему позора. [22] Profectus Novaesium Bonnamque ad visenda castra, quae hiematuris legionibus erigebantur, navibus remeabat disiecto agmine, incuriosis vigiliis. Animadversum id Germanis et insidias composuere: Electa nox atra nubibus, et prono amne rapti nullo prohibente vallum ineunt. Prima caedes astu adiuta: incisis tabernaculorum funibus suismet tenoriis coopertos trucidabant. Aliud agmen turbare classem, inicere vincla, trahere puppis; utque ad Faildum Silentio, ita coepta caede, quo плюс террор, cuncta clamoribus miscebant. Romani vulneribus exciti quaerunt Arma, ruunt per vias, pauci ornatu militari, pleriquecircuit brachia torta Veste et strictis mucronibus. Dux semisomnus ac prope intectus errore hostium servatur: namque praetoriam navem vexillo insignem, illic ducem rati, abripiunt. Cerialis alibi noctem egerat, ut plerique credidere, ob stuprum Claudiae Sacratae mulieris Vbiae. Vigiles flagitium suum ducis dedecore excusabant, tamquam iussi silere ne quietem eius turbarent; ita intermisso Signo et vocibus se quoque in somnum lapsos. Multa luce revecti hostes captivis navibus, praetoriam triremem flumine Lupia donum Veledae traxere. 22 Он отправился в Новезиум и Бонн, чтобы осмотреть строящиеся лагеря для зимних квартир легионов, и теперь возвращался с флотом, в то время как его эскорт шатался, а часовые были невнимательны. Немцы заметили это и спланировали засаду; они выбрали ночь, темную от туч, и, проскользнув вниз по течению, беспрепятственно проникли в лагерь. Их натиску поначалу способствовала хитрость: они перерезали веревки палаток и устроили резню солдат, лежащих под собственными укрытиями. Другой отряд привел флот в замешательство, бросая на борт абордажные устройства и оттаскивая лодки; хотя сначала они действовали молча, чтобы не привлекать внимания, после начала резни они попытались усилить панику своими криками. Разбуженные ранами, римляне стали искать свое оружие и бегали по улицам лагеря; немногие были должным образом экипированы, большинство же были с обернутыми вокруг рук одеждами и обнаженными мечами. Их генерал, полусонный и почти голый, был спасен лишь ошибкой противника; немцы утащили его флагманский корабль, отличавшийся знаменем, думая, что он там. Но Цериалис провел ночь в другом месте, как многие считают, из-за интриги с Клаудией Сакратой, убойской женщиной. Часовые пытались использовать скандальное поведение своего генерала, чтобы скрыть свою вину, утверждая, что им было приказано молчать, чтобы не нарушать его покой; именно поэтому были пропущены трубный зов и вызовы, и поэтому они сами уснули. Противник отплыл средь бела дня на захваченных кораблях; флагманский корабль, который они взяли, «Липпе», они подарили Веледе. [23] Civilem cupido incessit navalem aciem ostentandi: complet quod biremium quaeque simplici ordine agebantur; adiecta ingens Luntrium vis, tricenos Quadragenosque Ferunt, Armamenta Liburnicis solita; et simul captae luntres sagulis versicoloribus haud indecore pro velis iuvabantur. Spatium velut aequorislectum quo Mosae fluminis os amnem Rhenum Oceano adfundit. Causa instruendae classis super insitam genti vanitatem ut eoerrore commeatus Gallia adventantes interciperentur. Cerialis miraculo magis quam metu derexit classem, numero imparem, usu remigum, gubernatorum arte, navium Magnitudine potiorem. Его flumen secundum, illi vento agebantur: sic praevecti temptato levium telorum iactu dirimuntur. Civilis nihil ultra ausus trans Rhenum concessit: Cerialis insulam Batavorum hostiliter populatus agros Villasque Civilis нетронутыми, нота арте дукум синебат, с промежуточным изгибом осени и кребрисом для aequinoctium imbrusus superfusus amnis palustrem humilemque insulam in faciem stagni opplevit. Nec classis aut commeatus aderant, castraque in plano sita vi fluminis Differentebantur. 23. Цивилису захотелось устроить военно-морскую демонстрацию; поэтому он укомплектовал все биремы и все корабли, имевшие лишь один ряд весел; к этому флоту он добавил огромное количество шлюпок, [поместив в каждую] тридцать или сорок человек, обычный экипаж либурнского крейсера; и в то же время захваченные им шлюпки были оснащены разноцветными парусами, что создавало эффектное зрелище и облегчало их передвижение. Местом для демонстрации было выбрано, так сказать, небольшое море, образованное в месте слияния устья Мааса и Рейна с океаном. Теперь его целью в сборе этого флота, помимо присущего батавцам тщеславия, было отпугнуть конвои с припасами, идущие из Галлии. Цериалис, скорее удивленный, чем испуганный этим действием Цивилиса, выстроил свой флот, который, хотя и уступал в численности, превосходил ее более опытными гребцами, более умелыми лоцманами и более крупными кораблями. Его судам помогало течение, а противникам дул попутный ветер; поэтому они разошлись, предварительно попытавшись произвести несколько выстрелов лёгкими снарядами. Цивилис не осмелился предпринять дальнейшие действия и отступил через Рейн; Цериалис безжалостно опустошил остров батавов, но, применив знакомый приём генералов, оставил нетронутыми фермы и постройки Цивилиса. Тем временем наступление осени и последовавшие за ней частые равноденственные дожди привели к разливу реки, превратив низкий болотистый остров в болото. Ни флота, ни припасов под рукой не было, и римский лагерь, расположенный на равнине, начал смываться течением. [24] Potuisse tunc opprimi legiones et voluisse Germanos, sed dolo a se flexos imputavit Civilis; neque abhorret vero, quando paucis post diebus deditio insecuta est. Вбиос, эрептам Батавис патриам; neque aliud Civilis amicitia partum quam vulnera fugas luctus. Exulem eum et extorrem получателя oneri, et satis peccavisse quod totiens Rhenum transcerint. Si quid ultra moliantur, inde iniuriam et culpam, hinc ultionem et deos for. 24. Утверждения о том, что легионы могли быть разгромлены, и что германцы хотели этого, но были хитро отговорены им, были сделаны впоследствии Цивилисом; и на самом деле его утверждение кажется недалеким от истины, поскольку его капитуляция последовала через несколько дней. Ибо, пока Цериалис через тайных посланников обещал батавам мир, а Цивилису — помилование, он также советовал Веледе и ее родственникам изменить ход войны, которая, как показали неоднократные бедствия, была для них неблагоприятной, оказав своевременную услугу римскому народу: он напомнил им, что тревиры были разгромлены, убии вернулись к своей верности, а батавы потеряли свою родину; они ничего не получили от дружбы с Цивилисом, кроме ран, изгнания и горя. Изгнанник и бездомный, он был бы лишь обузой для любого, кто его приютил бы, а они уже достаточно натворили бед, много раз переправляясь через Рейн. Если бы они совершили еще более грубые проступки, вина и злодеяние легли бы на их плечи, но месть и благосклонность небес принадлежали бы римлянам. [25] Miscebantur minis Promissa; et concussa Transrhenanorum fide inter Batavos quoque проповеди orti: нон пророгандам ультра руины, nec posse ab una nationale totius orbis servitium depelli. Quid profectum caede et incendiis legionum nisi ut plures validioresque Accirentur? Si Vespasiano bellum navaverint, Vespasianum rerum potiri: sin populum Romanum Armis vocent, quotam Partem Generis Humani Batavos esse? Respicerent Raetos Noricosque et ceterorum onerasociarum: sibi non tributa, sed virtutem et viros indici. Proximum id libertati; et si dominorum electio sit, честные принципы Romanorum quam Germanorum feminas tolerari. Haec vulgus, proceres atrociora: Civilis rabie semet in Arma Trusos; Illum Domesticis Malis Excidium gentis Opposuisse. Tunc infensos Batavis deos, cum obsiderentur legiones, interficerentur legati, bellum uni necessarium, Ferale ipsis sumeretur. Ventum ad extrema, ni resipiscere incipiant et noxii capitis poena paenitentiam fatantur. 25 Эти обещания были смешаны с угрозами; и когда верность племен по ту сторону Рейна была поколеблена, среди батавов тоже начались споры: «Мы не должны распространять наше разорение дальше; ни один народ не может предотвратить порабощение всего мира. Чего мы добились, уничтожая легионы огнем и мечом, кроме того, что призвали к созданию новых легионов и более сильных войск? Если мы сражались за Веспасиана, то Веспасиан теперь владыка мира; если мы бросаем вызов всему римскому народу, мы должны признать, насколько ничтожной частью человечества мы, батавы. Посмотрите на ретов, норикийцев и подумайте о бремени, которое несут другие союзники Рима: от нас не требуется платить дань, а лишь предоставлять доблесть и людей. Это условие, равносильное свободе; и если мы будем выбирать себе господ, мы сможем с большей честью терпеть правление римских императоров, чем германских женщин». Так и простой народ; Вожди заговорили еще яростнее: «Нас втянуло в оружейное безумие Цивилиса; он хотел избежать собственных несчастий, разорив свою страну. Боги были враждебны к батавам в тот день, когда мы осадили легионы, убили их командиров и начали эту войну, которая была необходима только Цивилису, но для нас стала роковой. От нас ничего не останется, если мы не одумаемся и не покажем раскаяние, наказав виновного». [26] Non fefellit Civilem ea inclinatio et praevenire statuit, super taedium Malorum etiam spe vitae, quae plerumque magnos animos нарушают права. Petito conloquio scinditur Nabaliae fluminis pons, in cuius abrupta Progressi Duces, et Civilis ita coepit: 'si apud Vitellii legatum Defenderer, neque facto meo venia neque dictis fides debebatur; cuncta inter nos inimica: hostilia ab illo coepta, a me aucta erant: erga Vespasianum vetus mihi observantia, et cum privatus esset, amici vocabamur. Hoc Primo Antonio notum, cuius epistulis ad bellum actus sum, ne Germanicae legiones et Gallica iuventus Alpis transcerent. Quae Antonius epistulis, Hordeonius Flaccus praesens monebat: Arma в Германии movi, quae Mucianus в Сирии, Апоний в Мезии, Флавиан в Паннонии * * * ' 26 Цивилис не был неведом этой перемене в чувствах и решил предвосхитить её, не только потому, что устал от страданий, но и ради надежды на жизнь, которая часто сломит высокое мужество. Когда он попросил о встрече, мост через Набалию был разрублен надвое, и вожди двинулись к обломкам; тогда Цивилис начал так: «Если бы я защищался перед легатом Вителлия, мои действия не заслужили бы ни прощения, ни доверия к моим словам; между ним и мной была только ненависть — он начал ссору, я её усилил; к Веспасиану я испытываю давнее уважение, и когда он был ещё частным лицом, нас называли друзьями. Прим Антоний знал это, когда послал мне письмо с призывом к оружию, чтобы не дать легионам Германии и молодым людям Галлии перейти Альпы. То, что Антоний советовал в письме, Гордеоний настаивал лично; я начал в Германии ту же войну, которую Муциан начал в Сирии, Апоний в Мёзии, Флавий в Паннонии». ... AB EXCESSU DIVI AUGUSTI – Анналы СОДЕРЖАНИЕ ЛИБЕР ПРИМВС — КНИГА I LIBER SECVNDVS — КНИГА II LIBER TERTIVS — КНИГА III ЛИБЕР КВАРТВС — КНИГА IV LIBER QVINTVS — КНИГА V LIBER SEXTVS — КНИГА VI LIBER VNDECIMVS — КНИГА XI LIBER DVODECIMVS — КНИГА XII LIBER TERTIVS DECIMVS — КНИГА XIII LIBER QVARTVS DECIMVS — КНИГА XIV LIBER QVINTVS DECIMVS — КНИГА XV LIBER SEXTVS DECIMVS — КНИГА XVI   ЛИБЕР ПРИМВС — КНИГА I [1] Урбем Ромам a principio reges habuere; libertatem et consulatum Институт Л. Брута. dictaturae ad tempus sumebantur; neque decemviralis potestas ultra двухлетний период, neque tribunorum militum consulare ius diu valuit. non Cinnae, non Sullae longa dominatio; et Pompei Crassique potentia cito в Caesarem, Lepidi atque Antonii Arma in Augustum Cessere, qui cuncta discordiis Civilibus Fessa Nomine Principis Sub Imperium Acceptit. sed veteris populi Romani prospera vel adversa claris scriptoribus memorata sunt; temporibusque Augusti dicendis нон дефуэре декора ингениа, сделанный блестящим эффектом сдерживания. Tiberii Gaique et Claudii ac Neronis res florentibus ipsis ob metum falsae, postquam occiderant, recentibus odiis compositae sunt. inde consilium mihi pauca de Augusto et extrema tradere, mox Tiberii principatum et cetera, sine ira et studio, quorum causas procul habeo. 1. Рим изначально был городом-государством под властью царей: свобода и консульство были институтами Луция Брута. Диктатуры всегда были временным решением: должность децемвира исчезла в течение двух лет, как и консульская власть военных трибунов не просуществовала долго. Ни Цинна, ни Сулла не создали прочной деспотии: Помпей и Красс быстро уступили свою власть Цезарю, а Лепид и Антоний — Августу, который под титулом «князь» объединил под своей империей мир, измученный гражданскими распрями. Но, в то время как слава и бедствия старой Римской республики были описаны знаменитыми перьями, и не было недостатка в выдающихся умах, способных рассказать историю эпохи Августа, пока их не остановила растущая волна подхалимства, истории Тиберия и Калигулы, Клавдия и Нерона были искажены из-за трусости во время их процветания и написаны, когда они пали, под влиянием все еще тлеющей ненависти. Отсюда и мое намерение — рассмотреть небольшую часть (заключительную) правления Августа, затем принципата Тиберия и его последствий без гнева и предвзятости, от мотивов которых я достаточно далек. [2] Postquam Bruto et Cassio caesis nulla iam publica Arma, Pompeius apud Siciliam oppressus exutoque Lepido, interfecto Antonio ne Iulianis quidem partibus nisi Caesar dux reliquus, posito triumviri nomine consulem seferens et ad tuendam plebem tribunicio iure contentum, ubi militem donis, populum annona, cunctos dulcedine otii pellexit, insurgere paulatim, munia senatus magistratuum legum in se trahere, nullo adversante, cum ferocissimi per acies aut proscriptione cecidissent, ceteri nobilium, quanto quis servitio proprior, opibus et Honoribus extollerentur ac novis ex rebus тута тута et praesentia quam vetera et perculosa mallent. neque provinciae illum rerum statum abnuebant, подозреваемый сенат народного империо об certamina potentium et avaritiam magistratuum, недействительный законный auxilio quae vi ambitu postremo pecunia turbabantur. 2. Когда убийство Брута и Кассия разоружило Республику; когда Помпей был разгромлен на Сицилии, а Лепид был отстранен от власти, а Антоний убит, даже Юлианская партия осталась без лидера, кроме Цезаря; отказавшись от своего триумвирального титула и провозгласив себя простым консулом, довольным трибунской властью для защиты общин, он сначала примирил армию добровольными выплатами, народ — дешевым зерном, мир — благами мира, а затем шаг за шагом начал восхождение и объединение в своей личности функций сената, магистратуры и законодательной власти. Оппозиции не было: самые смелые духом пали на пораженных полях или под давлением проскрипционных списков; В то время как остальная знать с радостью приняла рабство как самый гладкий путь к богатству и власти и, поскольку они процветали благодаря революциям, теперь предпочитали новый порядок и безопасность старому порядку и авантюрам. Такое положение дел не вызывало недовольства и в провинциях, где управление со стороны Сената и народа было дискредитировано распрями магнатов и жадностью чиновников, от которых существовала лишь слабая защита в правовой системе, навсегда поколебленной силой, фаворитизмом или (в крайнем случае) золотом. [3] Ceterum Augustus subsidia dominationi Claudium Marcellum sororis filium admodum adulescentem pontificatu et curuli aedilitate, M. Agrippam ignobilem loco, bonum militia et victoriae socium, geminatis consulatibus extulit, mox defuncto Marcellogenerum sumpsit; Tiberium Neronem et Claudium Drusum privignos imperatoriis nominibus auxit, integra etiam tum domo sua. nam genitos Agrippa Gaium ac Lucium in familiam Caesarum induxerat, necdum posita puerili praetexta principes iuventutis appellari, destinari consules specie recusantis flagrantissime cupiverat. ut Agrippa vita concessit, Lucium Caesarem euntem ad Hispaniensis exercitus, Gaium remeantemArmenia et vulnere инвалидум mors fato propera vel novercae Liviae dolus abstulit, Drusoque pridem вымерший Nero Solus e privignis Erat, Illuc cuncta Vergere: filius, collega imperii, consors tribuniciae potestatis adsumitur omnisque per exercitus ostentatur, not obscuris, ut antea, matris artibus, sed palam hortatu. нам Сенем Августум девинксерат адео, ути непотем уникум Агриппам Постумум, в инсулам Планасиам проиецерит, рудем здравомыслящее бонарум артиум и роборе тела столид фероцем, нуллиус тамэн флагити конпертум. у Геркулеса Германикума Друзо ortum Octo apud Rhenum legionibus inposuit adscirique для усыновления Тиберио iussit, quamquam esset in domo Tiberii filius iuvenis, sed quo pluribus munimentis настаивает. bellum ea tempestate nullum nisi adversus Germanos supererat, abolendae magis infamiae ob amissum cum Quintilio Varo exercitum quam cupidine proferendi imperii aut dignum ob praemium. domi res quietlae, eadem magistratuum vocabula; iuniores post Actiacam victoriam, etiam senes plerique inter bella civium nati: quotus quisque reliquus qui rem publicam vidisset? 3 Тем временем, чтобы укрепить свою власть, Август возвел Клавдия Марцелла, сына своей сестры и еще совсем юного юношу, на понтификат и курульное эдилство; Марка Агриппу, не аристократа, но хорошего воина и его соратника в победах, он удостоил двумя последовательными консулами, а чуть позже, после смерти Марцелла, избрал его зятем. Каждому из своих пасынков, Тиберию Нерону и Клавдию Друзу, был присвоен титул Императора, хотя его родовая семья оставалась нетронутой: он допустил детей Агриппы, Гая и Луция, к цезарианскому очагу и даже в период их несовершеннолетия, под покровом нежелания, проявлял непреодолимое желание видеть их консулами, удостоенными титула князей юности. Когда Агриппа испустил дух, преждевременная судьба или предательство их мачехи Ливии лишили жизни и Луция, и Гая Цезаря: Луций — на пути к испанским войскам, Гай — раненый и больной — по возвращении из Армении. Друз давно умер, и из пасынков остался только Нерон. Все внимание было сосредоточено на нем. Принятый в сыновья, как соратник в империи, как супруг трибунской власти, он был выведен на все фронты, не по тайной дипломатии матери, как прежде, а открыто по ее указанию. Ибо она так крепко сковала престарелого Августа, что он сослал на остров Планасия своего единственного оставшегося внука, Агриппу Постума, который, хотя и невиновен в добродетели и уверен в своей физической силе, не был осужден ни за какой открытый скандал. Однако, как ни странно, он поставил сына Друза, Германика, во главе восьми легионов на Рейне и приказал Тиберию усыновить его: это была еще одна мера предосторожности, даже несмотря на то, что у Тиберия уже был взрослый сын под одной крышей. Войны в то время не было, за исключением выдающейся кампании против германцев, которая велась скорее для того, чтобы восстановить утраченный престиж после Квинтилия Вара и его армии, чем из-за желания расширить империю или с какой-либо перспективой адекватного вознаграждения. Дома царило спокойствие. Чиновники носили старые фамилии; молодые люди родились после победы при Акции; большинство даже старшего поколения – во время гражданских войн; действительно, мало кто остался, кто видел Республику. [4] Igitur verso civitatis statusu nihil usquam prisci et integri moris: omnes exuta aequalitate iussa principisspectare, nulla in praesens formidine, dum Augustus aetate validus seque et domum inpacem sustentavit. postquam proecta iam senectus aegro et corpore fatigabatur, aderatquefinis et spes novae, pauci bona libertatis in cassum disserere, plures bellum pavescere, alii cupere. pars multo maxima inminentis dominos variis слухибус разные: trucem Agrippam et ignominia Accensum non aetate neque rerum experientia tantae moli parem, Tiberium Neronem maturum annis, spectatum bello, set vetere atque insita Claudiae familiae superbia, multaque indicia saevitiae, quamquam премантур, эрумпере. hunc et prima ab infantia eductum in domo regnatrice; congestos ювени консулат, триумфос; ne iis quidem annis, quibus Rhodi specie secessus exul egerit, aliud quam iram et Simulationem et secretas lubidines meditatum. приступить к матрем мулиебри бессильно: serviendum feminae duobusque insuper adulescentibus, qui rem publicam interim premant, quandoque distrahant. 4 Таким образом, мир изменился, и от старого, нетронутого римского характера не осталось и следа. Равенство стало устаревшим догматом, и все взгляды были устремлены на мандат суверена — без каких-либо непосредственных опасений, пока Август в расцвете сил поддерживал себя, свой дом и мир. Но когда к преклонному возрасту добавились изнурительные последствия телесных болезней, и приближался конец, а зарождались новые надежды, некоторые начали праздно обсуждать блага свободы; другие опасались войны; третьи желали её; Подавляющее большинство лишь обменивалось уничижительными сплетнями о своих будущих хозяевах: — «Агриппа, вспыльчивый и разгоряченный унижением, был не готов к столь тяжелому бремени ни по возрасту, ни по опыту. Тиберий Нерон был зрелым человеком и закалён в войне, но в нём процветала старая, врождённая высокомерность Клавдиевской семьи, и, как бы он ни старался подавить её, постоянно прорывались проблески жестокости. Он вырос с колыбели в царственном доме; на его юную голову были возложены консульства и триумфы: даже в годы, когда он жил на Родосе в мнимом уединении и фактическом изгнании, он не изучал ничего, кроме гнева, лицемерия и тайной похоти. Добавьте к этому его мать с её женскими прихотями: они, должно быть, были рабами, по-видимому, женщин, а также пары юнош, которые в промежутке угнетали государство и в итоге разорвали его на части!» [5] Haec atque talia agitantibus Gravescere Valetudo Augusti, et quidam scelus uxorisподозрительный. quippe слух не прекращается, paucos ante menses Augustum, lectis consciis et comite uno Fabio Maximo, Planasiam vectum ad visendum Agrippam; multas illic utrimque lacrimas et Signa caritatis spemque ex eo for ut iuvenis penatibus avi redderetur: quod Maximum uxori Marciae aperuisse, illam Liviae. гнарум ид Цезарь; neque multo post вымерший Максимо, dubium an quaesita morte, Auditos in funere eius Marciae gemitus semet incusantis, quod causa exitiii marito fuisset. utcumque se ea res habuit, vixdum ingressus Illyricum Tiberius properis matris Litteris Accitur; neque satis conpertum est, spirantem adhuc Augustum apud urbem Nolam an exanimem repererit. acribus namque custodiis domum et vias saepserat Livia, laetique interdum nuntii vulgabantur, Donec Provisis Que Tempus Monebat Simul Exxisse Augustum et Rerum Potiri Neronem Fama eadem Tulit. 5 Пока обсуждались эти и подобные темы, болезнь Августа начала принимать более серьезный оборот; некоторые заподозрили неладное со стороны его жены. Ходили слухи, что несколькими месяцами ранее император, доверившись избранным и в сопровождении лишь Фабия Максима, отплыл в Планасию с визитом к Агриппе. «Там было достаточно слез и проявлений нежности с обеих сторон, чтобы вселить надежду на то, что юноша еще может вернуться в дом своего деда. Максим рассказал об этом своей жене Марции; Марция — Ливии. Цезарь узнал об этом; и после смерти Максима, которая последовала вскоре, возможно, от его собственной руки, Марцию слышали на похоронах, как она рыдала и упрекала себя в том, что стала причиной гибели своего мужа». Какова бы ни была правда об этом деле, Тиберий едва ступил на землю Иллирии, как его отозвали срочным письмом от матери; И достоверно неизвестно, обнаружил ли он Августа живым или безжизненным, когда прибыл в город Нола. Дома и улицы ревностно охранялись кольцом дозорных Ливии, а оптимистичные объявления рассылались с интервалами, пока не были приняты меры, продиктованные кризисом: тогда одновременно появилось сообщение о смерти Августа и о том, что Нерон стал правителем империи. [6] Primum facinus novi principatus fuit Postumi Agrippae caedes, quem ignarum inerumumque quamvisfirmatus animo centurio aegre confecit. nihil de ea re Tiberius apud senatum disseruit: patris iussa simulabat, quibus praescripsisset tribuno custodiae adposito, ne cunctaretur Agrippam morte adficere, quandoque ipse supremum diem explevisset. multa sine dubio saevaque Augustus de moribus adulescentis questus, ut exilium eius senatus Consulto sanciretur perfecerat: ceterum in nullius umquam suorum necem duravit, neque mortem nepoti pro securitate privigni inlatam credibile Erat. propius vero Tiberium ac Liviam, illum metu, hanc novercalibus odiis, подозреваемые и невидимые iuvenis caedem festinavisse. Nuntianti centurioni, ut mos militiae, factum esse quod imperasset, neque imperasse sese et rationem facti reddendam apud senatum responseit. quod postquam Sallustius Crispus particeps secretorum (is ad tribunum miserat codicillos) comperit, metuens ne reus subderetur, iuxta perculoso ficta seu vera promeret, monuit Liviam ne arcana domus, ne consilia amicorum, Ministryia militum vulgarentur, neve Tiberius vim principatussolveretre cunta ad senatum vocando: eam condicionem esse imperandi, но не aliter period constet quam si uni reddatur. 6. Первым преступлением нового принципата стало убийство Агриппы Постума; несмотря на то, что он был невнимателен и безоружен, решительный центурион с трудом расправился с ним. В сенате Тиберий не упомянул об этом: он притворился, что получил приказ от отца, поручившего ответственному трибуну не терять времени и расправиться с пленником, как только сам увидит мир. Несомненно, своими частыми и резкими замечаниями о характере юноши Август добился сенатского указа о его ссылке; с другой стороны, он ни разу не ожесточил своего сердца, убив родственника, и оставалось невероятным, что он пожертвовал жизнью внука, чтобы уменьшить тревоги пасынка. Более вероятно, что Тиберий и Ливия, движимые в одном случае страхом, а в другом – мачехой, поспешно организовали убийство юноши, которого они подозревали и ненавидели. Центуриону, принесшему обычный военный доклад, император ответил, что не давал никаких указаний и что за это дело придется отчитаться в сенате. Это замечание дошло до Саллюстия Криспа. Будучи соучастником императорских тайн — именно он переслал записку трибуну — он опасался, что обвинение может быть возложено на него самого, причем риски одинаково велики независимо от того, скажет он правду или солжет. Поэтому он посоветовал Ливии не разглашать тайны дворца, советы друзей, заслуги солдат; а также следить за тем, чтобы Тиберий не ослабил власть престола, передавая все и вся на рассмотрение сената: — «Условием суверенитета было то, что отчет должен быть составлен только одним аудитором». [7] На Romae ruere in servitium consules, patres, eques. quanto quis inlustrior, tanto magis falsi ac festinantes, vultuque composito, ne laetiexxu principis neu tristiores primordio, lacrimas gaudium, questus adulationem miscebant. Секс. Помпей и Секс. Appuleius consules primi in verba Tiberii Caesaris iuravere, apudque eos Seius Strabo et C. Turranius, ille praetoriarum cohortium praefectus, hic annonae; mox senatusmileque et populus. Нам Тиберий cuncta per consules incipiebat, tamquam vetere re publica et ambiguus imperandi: ne edictum quidem, quo patres in curiam vocabat, nisi tribuniciae potestatis praescriptione posuit sub Augusto Acceptae. verba edicti fuere pauca et sensu permodesto: de Honoribus Parentis Consulturum, neque abscedere a corpore, idque unum ex publicis muneribus узурпатор. умер несуществующий Августо Signum Praetoriis Cohortibus ut Emperor dederat; excubiae, Arma, cetera aulae; мили на форуме, мили в curiam comitabatur. Litteras ad exercitus tamquam adepto principatu misit, nusquam cunctabundus nisi cum in senatu loqueretur. causa praecipua ex formidine, ne Germanicus, in cuius manu tot legiones, immensasociarum auxilia, mirus apud populum благосклонность, habere imperium quam exspectare молоток. dabat et famae, ut vocatus lectusque potius a re publica videretur quam per uxorium ambitum et senili Accepte inrepsisse. postea cognitum est ad introspiciendas etiam procerum добровольно inductam dubitationem: nam verba vultus in Crimen detorquens recondebat. 7 Однако в Риме консулы, сенаторы и всадники устремлялись в рабство. Чем выше было положение человека, тем грубее было его лицемерие и поспешность; его черты лица были выверены так, чтобы не выдавать ни радости при уходе, ни чрезмерной унылости при появлении правителя; его слезы смешивались с радостью, а сожаления — с восхищением. Первыми присягу на верность Тиберию Цезарю принесли консулы Секст Помпей и Секст Аппулей. В их присутствии ее приняли Сей Страбон и Гай Турраний, соответственно начальники преторианских когорт и зернового департамента. За ними последовали сенаторы, солдаты и народ. Ибо в каждом деянии Тиберия первый шаг должен был сделать консул, как будто существовала старая республика, и сам он не мог решить, править или нет. Даже его указ о созыве Отцов Церкви в сенат был издан просто под титулом трибуна, который он получил при Августе. Это был лаконичный документ весьма скромного содержания: — «Он намеревался обеспечить последние почести своему отцу, тело которого он не мог оставить — это была единственная государственная функция, которую он осмелился исполнять». Тем не менее, после смерти Августа он дал девиз преторианским когортам как Император; у него были часовые, воины и другие атрибуты двора; солдаты провожали его на форум, солдаты — в курию; он отправлял письма армиям, как будто принципат уже был в его руках; и нигде не проявлял ни малейшего колебания, кроме как при выступлениях в сенате. Главной причиной был его страх, что Германик — при поддержке многочисленных легионов, огромных резервов провинций и невероятной популярности у нации — может предпочесть владение престолом возвращению к трону. Он также оказал честь общественному мнению, выразив желание считаться призванным и избранным государством, а не самозванцем, пробравшимся к власти с помощью брачных интриг и старческого акта усыновления. Позже стало ясно, что его скромность была принята с целью также получить представление о чувствах аристократии: все это время он искажал слова и взгляды, превращая их в преступления и сохраняя в памяти. [8] Nihil primo senatus die agi passus [est] nisi de supremis Augusti, cuius testamentum inlatum per Virgines Vestae Tiberium et Liviam heredes habuit. Ливия в семье Юлиама под именем Августум адумебатур; in spem secundam nepotes pronepotesque, tertio gradu primores civitatis scripserat, plerosque invisos sibi, sed iactantia gloriaque ad postos. легата нон ультра цивилем модум, ниси, что опуло и плеби квадригентиенс трициенс квинквинс, преториарум когортиум милитибус сингуля нуммум милиа, [урбанис квингенос], легионариис аут когортибус цивиум Романорум треценос нуммос виритим дедит. tum conultatum de Honoribus; ex quis [qui] maxime insignes visi, ut porta Triumphali duceretur funus, Gallus Asinius, ut legum latarum tituli, victarum ab eo gentium vocabula anteferentur, L. Arruntius censuere. addebat Messalla Valerius renovandum per annos sacramentum in nomen Tiberii; Допрос Тибериона, когда ему вынесен приговор, обещанный, sponte dixisse ответит, neque in iis quae ad rem publicam уместный совет nisi suo usurum, vel cum periculo offensionis: ea sola kindes adulandi supererat. заявитель patres corpus ad rogum umeris senatorum Ferendum. remisit Caesar adroganti moderatione, populumque edicto monuit ne, ut quondam nimiis studiis funus divi Iulii turbassent, ita Augustum in foro potius quam in Campo Martis, sede destinata, cremari vellent. die funeris milites velut praesidio stetere, multum inridentibus qui ipsi vierant quique a родительский аксеперант diem crudi adhuc servitii et libertatis inprospere repetitae, cum occisus диктатор Цезарь aliis pessimum, aliis pulcherrimum facinus videretur: nunc senem principem, longa potentia, provisis etiam heredum in rem publicam opibus, auxilio scilicet militari tuendum, ut sepultura eius quieta foret. 8 Единственным вопросом, который он разрешил обсудить на первом заседании сената, были похороны Августа. В завещании, представленном весталками, Тиберий и Ливия были указаны наследниками, Ливия должна была быть усыновлена в семью Юлиев, а имя Августа — присвоено. В качестве наследников второй степени он упомянул своих внуков и правнуков; на третьем месте — видных дворян — показная попытка заслужить одобрение потомков, поскольку он ненавидел большинство из них. Его завещания не выходили за рамки обычных городских пожертвований, за исключением того, что он оставил 43 500 000 сестерциев нации и населению, тысячу каждому солдату преторианской гвардии, по пятьсот каждому солдату городских войск и триста всем легионерам или членам римских когорт. Затем обсуждался вопрос о последних почестях. Два наиболее ярких предложения принадлежали Асинию Галлу и Луцию Аррунцию — первый предложил, чтобы похоронная процессия проходила под триумфальными воротами; второй — чтобы перед покойным были пронесены титулы всех законов, которые он принял, и имена всех народов, которых он покорил. Кроме того, Валерий Мессалла предложил ежегодно возобновлять присягу на верность Тиберию. На вопрос Тиберия, было ли это выражение его воли продиктовано , он ответил — это была единственная оставшаяся форма лести — что он говорил по собственной воле и, когда речь шла об общественных интересах, он (даже рискуя оскорбить) будет руководствоваться только собственным суждением. Сенат настаивал на том, чтобы тело несли к погребальному костру на плечах отцов церкви. Цезарь с надменной умеренностью освободил их от этой обязанности и указом предостерег народ от повторения чрезмерных проявлений энтузиазма, которые в прежний день омрачили похороны обожествленного Юлия, потребовав кремировать Августа на Форуме, а не на Марсовом поле, назначенном ему местом упокоения. В день церемонии войска выстроились, словно на страже, под насмешки тех, кто своими глазами видел или чьи отцы возвестили им о том дне, когда еще некогда существовавшее рабство и свобода были катастрофически вновь обретены, когда убийство диктатора Цезаря для одних казалось худшим, а для других — самым прекрасным из великих подвигов: — «И теперь престарелый князь, опытный правитель, который позаботился о том, чтобы даже его наследники не испытывали недостатка в средствах для принуждения своей страны, нуждается в военной защите, чтобы обеспечить мирное захоронение!» [9] Multus hinc ipso de Augusto sermo, plerisque vana mirantibus, quod idem dies Accepti quondam Empire Princeps et vitae suremus, quod Nolae in domo et Cubaulo in quo pater eius Octavius vitam finivisset. numerus etiam consulatuum celebrabatur, quo Valerium Corvum et C. Marium simul aequaverat, continuata per septem et triginta annos tribunicia potestas, nomen imperatoris semel atque viciens partum aliaque Honorum Mutiplicata aut nova. at apud prudentes vita eius varie extollebatur ignorebaturve. hi pietate erga Parentem et necessitudine rei publicae, in qua nullus Tunc Legibus Locus, Ad Arma Civilia Actum, Que neque parari possent neque haberi per bonas artes. multa Antonio, dum interfectores patris ulcisceretur, mula Lepido concessisse. postquam hic socordia senuerit, ille per libidines pessum datus sit, non aliud discordantis patriae remedium fuisse quam [ut] ab uno regeretur. non regno tamen neque dictatura, sed principis nomine consstitutam rem publicam; mari Oceano aut amnibus longinquis saeptum imperium; легионы, провинции, классы, cuncta inter se conexa; ius apud cives,скромностьam apudsocias; urbem ipsam magnificio ornatu; pauca admodum vitractata quo ceteris quies esset. 9 Затем разговоры разгорелись вокруг самого Августа. Большинство людей были поражены пустяковыми мелочами — тем, что один день должен был стать первым днем его правления и последним днем его жизни, — тем, что он закончил свои дни в Ноле в том же доме и комнате, что и его отец Октавий. Много говорилось также о количестве его консульств (в которых он сравнялся по этому показателю с Валерием Корвом и Гаем Марием), о его трибунской власти, длившейся тридцать семь лет, о его титуле императора, полученном двадцать один раз, и о других его почестях, как многократно умноженных, так и новых. Однако среди людей умных его карьера хвалилась или подвергалась критике с разных точек зрения. По мнению некоторых, «сыновний долг и нужды страны, в которой в то время не было места закону, толкнули его к оружию гражданской войны — оружию, которое нельзя было ни выковать, ни использовать чистыми руками. Он многое упустил из виду в Антонии, многое в Лепиде, ради того, чтобы привлечь к ответственности убийц своего отца. Когда Лепид состарился и стал ленивым, а Антоний поддался своим порокам, единственным лекарством для его обезумевшей страны стало правление одного человека. И все же он организовал государство не путем установления монархии или диктатуры, а путем создания титула Первого Гражданина. Империя была окружена океаном или далекими реками. Легионы, провинции, флоты, вся администрация были централизованы. Существовал закон для римских граждан, уважение к союзным общинам; а сама столица была украшена замечательным великолепием. Очень немногие ситуации решались силой, и то только в интересах всеобщего спокойствия». [10] Dicebatur contra: pietatem erga Parentem et tempora rei publicae obtentui sumpta: ceterum cupidine dominandi concitos per largitionem ветеранос, paratum ab adulescente privato exercitum, cordas consulis legiones, simulatam Pompeianarum gratiam partium; mox ubi decreto patrum fasces et ius praetoris invaserit, caesis Hirtio et Pansa, sive hostis illos, seu Pansam venenum vulneri adfusum, sui milites Hirtium et machinator doli Caesar abstulerat, utriusque copyas ocupavisse; extortum invito senatu consulatum, Armaque Que in Antonium Acceperit Contra Rem Publicam Versa; proscriptionem civium, Divisiones agrorum ne ipsis quidem qui fecere laudatas. вменяемый Cassii et Brutorum exitus paternis inimicitiis datos, quamquam fas sit privata odia publicis utilitatibus remittere: sed Pompeium Imagine pacis, sed Lepidum specie amicitiae deceptos; post Antonium, Tarentino Brundisinoque foedere et nuptiis sororis inlectum, subdolae adfinitatis poenas morte exsolvisse. pacem sine dubio post haec, verum cruentam: Lollianas Varianasque clades, interfectos Romae Varrones, Egnatios, Iullos. nec Domesticis Abstinebatur: Abducta Neroni uxor et Consulti per ludibrium Pontifices an Concepto Necdum Edito Partu rite Nuberet; Q. +Tedii+ et Vedii Pollionis luxus; postremo Livia gravis in rem publicam mater, gravis domui Caesarum noverca. nihil deorum Honoribus Relictum, cum se templis et effigie numinum per flamines et sacerdotes coli vellet. ne Tiberium quidem caritate aut rei publicae cura Successorem Adscitum, sed quoniam adrogantiam saevitiamque eius introspexerit, comparatione determima sibi gloriam quaesivisse. Etenim Augustus Paucis ante annis, cum Tiberio tribuniciam potestatem a patribus rursum postularet, quamquam Honora oratione Quaedam de Cultuque et institutis eius iecerat, Quae velut excusando exprobraret. ceterum sepultura more perfecta templum et caelestes religies decernuntur. 10 С другой стороны, утверждалось, что «сыновний долг и критическое положение государства были использованы лишь как прикрытие для фактов, и именно из-за жажды власти он воодушевлял ветеранов своими щедростями, собирал армию, будучи еще юношей и подданным, покорял легионы консула и делал вид, что склоняется на сторону Помпеи. Затем, после того как он по указу сенатора узурпировал символы и полномочия преторства, последовали смерти Гиртия и Пансы — погибли ли они от меча врага, или Панса от яда, которым ему посыпали рану, а Гиртий от рук собственных солдат, при этом Цезарь планировал измену. Во всяком случае, он завладел армиями обеих сторон, вырвал консульский пост у нежелавшего этого сената и обратил против государства оружие, полученное им за подавление Антония. Проскрипция Распределение граждан и земельных участков не было одобрено даже теми, кто их осуществлял. Допустим, Кассий и Бруты были принесены в жертву унаследованной вражде — хотя моральный закон требовал, чтобы личная ненависть уступала место общественной пользе, — однако Помпей был предан подобием мира, Лепид — тенью дружбы; затем Антоний, соблазненный тарентинским и брундизским договорами и браком со своей сестрой, поплатился жизнью за эту обманчивую связь. После этого, несомненно, был мир, но мир с кровопролитием — бедствия Лоллия и Вара, казнь в Риме Варрона, Эгнатия, Юлла. Его семейные авантюры не обошли стороной: похищение жены Нерона и фарсовые вопросы к понтификам о том, может ли она законно выйти замуж, имея зачатого, но еще не родившегося ребенка; разврат Ведия Поллиона; И, наконец, Ливия, — как мать, проклятие для королевства; как мачеха, проклятие для дома Цезарей. «Он оставил мало места для поклонения небесам, когда утверждал, что ему самому поклоняются в храмах и в образе божества фламены и жрецы! Даже в усыновлении Тиберия в качестве своего преемника его мотивом не была ни личная привязанность, ни забота о государстве: он читал гордость и жестокость его сердца и стремился возвысить свою собственную славу самым гнусным контрастом». Ибо Август несколькими годами ранее, обращаясь к Отцам Церкви с просьбой возобновить предоставление Тиберию трибунской власти, в ходе речи, сколь бы лестной она ни была, допустил несколько замечаний по поводу его поведения, одежды и обычаев, которые были предложены в качестве извинения и предназначены для упреков. Однако его похороны прошли по обычному сценарию; и последовал указ, даровавший ему храм и божественные обряды. [11] Versae inde ad Tiberium preces. et ille varie diserebat de Magnitudine Imperiali Sua скромность. solam divi Augusti mentem tantae molis capacem: se in partem curarum ab illo vocatum experiendo Didicisse quam arduum, quam subiectum fortunae regendi cuncta onus. proinde in civitate tot inlustribus viris subnixa non ad unum omnia deferrent: plures facilius munia rei publicae sociatis Laboribus exsecuturos. плюс в oratione tali dignitatis quam fidei Erat; Tiberioque etiam in rebus quas non occuleret, seu natura sive aduetudine, suspensa semper et obscura verba: tunc vero nitenti ut sensus suos penitus abderet, in incertum et ambiguum magis implibantur. at patres, quibus unus metus si intellegere viderentur, in questus lacrimas vota effundi; ad deos, ad effigiem Augusti, ad genua ipsius o manus blendere, cum proferri libellum recitarique iussit. opes publicae continebantur, Quantum Civium Socialumque in Armis, «Classs, Regna, Provinciae, tributa aut vectigalia» и др. necessitates ac largitiones. Quae cuncta sua manu perscripserat Augustus addideratque consilium coercendi Intra Terminos Imperii, incertum metu an per invidiam. 11 Затем все молитвы были обращены к Тиберию, который произнес множество размышлений о величии империи и собственной неуверенности: — «Только разум обожествленного Августа мог выдержать такое бремя: он сам, когда государь призвал его разделить свои тревоги, обнаружил, насколько трудна и зависима от судьбы задача управления миром! Он считал, что в государстве, пользующемся поддержкой стольких выдающихся людей, не следует возлагать все обязанности на одного человека; управление государством будет легче осуществлять совместными усилиями нескольких человек». Речь в таком тоне была скорее торжественной, чем убедительной. Кроме того, стиль Тиберия, по привычке или по природе, всегда был непрямым и расплывчатым, даже когда он не хотел скрывать свои мысли; а теперь, в стремлении скрыть все следы своих чувств, он стал еще более замысловатым, неопределенным и двусмысленным, чем когда-либо. Но отцы ордена, единственное, чего они боялись, — это показаться понимающими его, — погрузились в жалобы, слезы и молитвы. Они протягивали руки к небу, к изваянию Августа, к его собственным коленям, когда он приказал изготовить и зачитать документ. Он содержал сведения о национальных ресурсах — численность горожан и союзников под ружьем; количество флотов, протекторатов и провинций; прямые и косвенные налоги; необходимые выплаты и обычные щедрости, перечисленные Августом собственноручно, с заключительным пунктом (из-за страха или зависти?), советующим ограничить империю ее нынешними границами. [12] Inter quae senatu ad infimas obtestationes procumbente, dixit forte Tiberius se ut non toti rei publicae parem, ita quaecumque pars sibi mandaretur eius tutelam suscepturum. tum Asinius Gallus 'interrogo' inquit: 'Цезарь, quam partem rei publicae mandari tibi velis'. perculsus inprovisa interrogatione paulum reticuit: dein Collecto Animo Repitit nequaquam Decorum pudori suo legere aliquid aut evitare ex eo cui in universum excusari молоток. rursum Gallus (etenim vultu offensionem coniectaverat) не idcirco interrogatum ait, ut diverret quae separari nequirent sed ut suaисповедь аргументирует retur unum esse rei publicae corpus atque unius animo regendum. addidit ladem de Augusto Tiberiumque ipsum victoriarum suarum quaeque in toga per tot annos egregie fecisset admonuit. nec ideo iram eius lenivit, pridem invisus, tamquam ducta в матримониуме Vipsania M. Agrippae filia, quae quondam Tiberii uxor fuerat, плюс quam Civilia agitaret Pollionisque Asinii patrisferociam retineret. 12 Тем временем сенат погрузился в самые жалкие мольбы, когда Тиберий небрежно заметил, что, хотя он и чувствовал себя неспособным справиться со всей тяжестью власти, он все же возьмет на себя руководство любым отделом, который ему будет поручен. Тогда Асиний Галл сказал: — Я спрашиваю тебя, Цезарь, какой отдел ты хочешь, чтобы тебе поручили? Этот неожиданный вопрос выбил его из колеи. Он помолчал несколько мгновений, затем пришел в себя и ответил, что ему нисколько не подобает проявлять стеснение, выбирая или избегая какой-либо части бремени, от которой он предпочел бы быть полностью освобожденным. Галл, который по его взгляду догадался о гневе, продолжил: — Вопрос был задан ему не с надеждой, что он разделит неразделимое, а для того, чтобы из его собственных уст прозвучало признание того, что политическое сообщество — это единый организм, нуждающийся в управлении единым разумом. Он добавил панегирик Августу и призвал Тиберия помнить о своих победах и блестящей работе, которую тот год за годом проводил под покровом мира. Однако ему не удалось успокоить гнев императора: он был ненавидимым человеком с тех пор, как женился на Випсании (дочери Марка Агриппы и некогда жене Тиберия), что создавало впечатление, будто у него есть амбиции, недоступные подданному, и что он сохранил дерзость своего отца Асиния Поллиона. [13] Post quae L. Arruntius haud multum не соответствует a Galli oratione perinde offendit, quamquam Tiberio nulla vetus в Arruntium ira: sed divitem, Promtum, artibus egregiis et pari fama publice,подозрительный. quippe Augustus supremis sermonibus cum Trataret quinam adipisci principem locum suffecturi abnuerent aut inpares vellent vel idem possent cuperentque, M'. Lepidum dixerat capacem sed aspernantem, Gallum Asinium avidum et majorem, L. Arruntium non indignum et si casus Daretur ausurum. de Prioribus Согласие, pro Arruntio quidam Cn. Пизонем традидере; omnesque praeter Lepidum variis mox criminibus struente Тиберио вокруг солнца. etiam Q. Haterius et Mamercus Scaurus suspicacem animum perstrinxere, Haterius cum dixisset 'quo usque patieris, Caesar, non adesse caput rei publicae?' Scaurus quia dixerat spem esse ex eo non inritas for senatus preces quodlationi consulum iure tribuniciae potestatis non intercessisset. в Haterium statim invectus est; Scaurum, cui inplacabilius irascebatur, Silentio Tramisit. fessusque clamore omnium, expostulatione Singulorum flexit paulatim, нон ут фатеретур сусципи а се империум, sed ut negare et rogari desineret. constat Haterium, cum deprecandi causa Palatium introisset ambulantisque Tiberii genua advolveretur, prope a militibus interfectum quia Tiberius casu an manibus eius inpeditus prociderat. neque tamen periculo talis viri mitigatus est, donec Haterius Augustam oraret eiusque curatissimis precibus protegeretur. 13. Луций Аррунций, который следовал примеру Галла, также вызывал немалый резонанс, хотя Тиберий не питал к нему никакой неприязни: однако он был богат, предприимчив, чрезвычайно одарен, соответственно популярен и, следовательно, вызывал подозрения. Ибо Август в своих последних беседах, обсуждая возможных обладателей принципата — компетентных и не склонных, некомпетентных и готовых, или одновременно способных и желающих, — описывал Мания Лепида как способного, но презренного, Асиния Галла как рьяного и непригодного, Луция Аррунция как достойного и достаточно смелого, чтобы рискнуть, если представится возможность. Первые два имени не оспариваются; в некоторых версиях Аррунция заменяет Гней Пизон: все, кроме Лепида, вскоре были пойманы на том или ином обвинении, продвигаемые Тиберием. Квинт Хатерий и Мамерк Скавр также встряхнули эту подозрительную душу — Хатерий фразой: «Долго ли, Цезарь, ты позволишь государству остаться без главы?», а Скавр заметил, что, поскольку он не использовал свою трибунскую власть, чтобы наложить вето на предложение консулов, есть надежда, что молитвы сената не будут напрасными. Хатерия он одолел немедленной инвективой; против Скавра его гнев был менее умиротворяющим, и он обошел его молчанием. Наконец, устав от всеобщего возмущения и индивидуальных обращений, он постепенно уступил, вплоть до того, что не признал, что принимает на себя суверенитет, а перестал отказывать и принимать мольбы. Как известно, Хатерий, войдя во дворец, чтобы извиниться, увидел идущего Тиберия, бросился на колени и был почти казнен стражей, потому что принц, то ли случайно, то ли из-за рук просителя, упал лицом вниз. Однако опасность со стороны высокопоставленного гражданина не смогла смягчить его, пока Хатерий не обратился к Августе и не был спасен благодаря настойчивым молитвам. [14] Multa patrum et in Augustam adulatio. alii parentem, alii matrem patriae appellandam, plerique ut nomini Caesaris adscriberetur 'Iuliae filius' censebant. ille modandos feminarum Honores dictitans eademque se tempantia usurum in iis quae sibi tribuerentur, ceterum anxius invidia et muliebre fastigium in deminutionem sui accipiens ne lictorem quidem ei decerni passus est aramque усыновление и др. huiusce modi prohibuit. в Germanico Caesari pro consulare imperium petivit, Missique Legati qui Derrent, Simul Maestitiam Eius Ob Exxum Augusti Solarentur. quo minus idem pro Druso postularetur, ea causa quod designatus consul Drusus praesensque Erat. candidatos praeturae duodecim nominavit, numerum ab Augusto traditum; et hortante senatu ut augeret, iure iurando obstrinxit se non exexurum. Сама Августа пользовалась полным правом на сенаторское обожание. Одна сторона предложила присвоить ей титул «Родительница своей страны»; другие предпочитали «Мать своей страны»; большинство же считало, что к имени Цезаря следует добавить «Сын Юлии». Заявив, что официальные почести женщинам должны оставаться в рамках дозволенного, и что он будет проявлять такую же снисходительность и к тем, которые он оказывает себе (на самом деле его мучила ревность, и он считал возвышение женщины унижением себя), он отказался даже даровать ей ликтор и запретил как Алтарь Усыновления, так и другие предложенные почести подобного рода. Но он обратился к проконсульским властям с просьбой о присвоении титула Германику Цезарю, и была направлена комиссия для его предоставления, а также для утешения его скорби по поводу смерти Августа. То, что аналогичная просьба не была удовлетворена в отношении Друза, объясняется тем обстоятельством, что он был назначен консулом и присутствовал на церемонии. На пост претора Тиберий выдвинул двенадцать кандидатов – число, указанное Августом. Сенат, настаивая на увеличении числа преторов, встретил клятву, в ответ на которую он заявил, что никогда не превысит установленный лимит. [15] Tum primum ecampo comitia ad patres translata sunt: nam ad eam diem, etsi potissima arbitio principis, quaedam tamen studiis tribuum fiebant. neque populus ademptum ius questus est nisi inani слухи, et senatus largitionibus ac precibus sordidis exsolutus libens tenuit, moderante Tiberio ne plures quam quattuor candidatos commendaret sine repulsa et ambitu designandos. inter quae tribuni plebei petivere ut proprio sumptu ederent ludos qui de nomine Augusti fastis additi Augustales vocarentur. sed decreta pecunia ex aerario, utque percircumtimatelyveste uterentur:curruvehihaudpermissum. mox Celebratio annua ad praetorem translata cui inter civis et peregrinos iurisdictio Evenisset. 15. Выборы впервые были перенесены с кампуса в сенат: до этого дня, если самые важные определялись волей монарха, то некоторые оставались на усмотрение племен. Отмена права на выборы не вызвала протеста со стороны народа, кроме пустых ропотов; и сенат, избавившись от необходимости подкупать или выпрашивать голоса, с радостью принял это изменение, Тиберий ограничился рекомендацией не более четырех кандидатов, которые должны были быть назначены без отказа или конкуренции. В то же время плебейские трибуны попросили разрешения проводить игры за свой счет — игры, которые должны были называться в честь покойного императора и быть включены в календарь как Августалии. Однако было решено, что расходы должны покрываться из казны; также было решено, что трибуны должны использовать триумфальные одежды в цирке; колесницы не допускались. Вскоре все эти функции были переданы претору, который, как оказалось, обладал юрисдикцией в судебных спорах между коренными жителями и иностранцами. [16] Hic rerum Urbanarum status Erat, cum Pannonicas legiones seditio incessit, nullis novis causis nisi quod mutatus Princeps licentiam turbarum et ex Civili bello spem praemiorum ostendebat. castris aestivis tres simul legiones habebantur, praesidente Iunio Blaeso, qui Fine Augusti et initiis Tiberii Auditis ob iustitium aut gaudium intermisera solita munia. eo principio lascivire миль, discordare, pessimi cuiusque sermonibus praebere auris, denique luxum et otium cupere, disciplinam et Laborem Aspernari. Erat in castris Percennius quidam, dux olim theatralium Operarum, dein gregarius миль, procax lingua et miscere coetus histrionali studio doctus. is imperitos animos et quaenam post Augustum militiae condicio ambigentis inpellere paulatim nocturnis conloquiis aut flexo in vesperam die et dilapsis melioribus deterrimum quemque congregare. 16. Вот и всё о положении дел в столице: теперь в Паннонских легионах вспыхнул мятеж. Новых недовольств не было; лишь смена правителей породила видение вседозволенной анархии и надежду на выгоды гражданской войны. Три легиона были размещены вместе на летних квартирах под командованием Юния Блеза. Пришли известия о конце правления Августа и восшествии на престол Тиберия; и Блез, чтобы дать подобающий перерыв для траура или празднеств, приостановил обычный график дежурств. С этого и начались беспорядки. Ряды стали непокорными и сварливыми — слушали любого красноречивого агитатора — стали, короче говоря, стремиться к роскоши и комфорту, презирая дисциплину и труд. В лагере был человек по имени Перценний, в молодости возглавлявший клаку в театрах, затем рядовой солдат с оскорбительным языком, чей опыт сценического соперничества научил его искусству разжигать страсти у публики. Шаг за шагом, в ночных разговорах или в сгущающихся сумерках, он начал манипулировать этими наивными умами, теперь терзаемыми сомнениями о том, как смерть Августа повлияет на условия службы, и собирать вокруг себя отколовшихся от армии солдат, когда лучшие из них разойдутся. [17] Postremo Promptis iam et aliis seditionis ministris velut contionabundus interrogabat cur paucis centurionibus paucioribus tribunis in modum servorum oboedirent. Quando ausuros exposcere remedia, nisi novum et nutantem adhuc principem precibus vel Armis Adirent? satis per tot annos ignavia peccatum, quod tricena aut Quadragena stipendia senes et plerique truncato ex vulneribus corpore tolerent. ne dimissis quidem Finem esse militiae, sed apud vexillum tendentis alio vocabulo eosdem Labores Perferre. ac si quis tot casus vita superaverit, trahi adhuc diversas in terras ubi per nomen agrorum uligines paludum vel inculta montium accipiant. enimvero militiam ipsam Gravem, infructuosam: denis in diem assibus animam et corpus aestimari: hinc Vetem Arma Tentoria, hinc saevitiam centurionum et Vacationes Munerum Redimi. at Hercule verbera et vulnera, duram hiemem, exercitas aestates, bellum atrox: aut sterilempacem sempiterna. nec aliud levamentum quam si certis sub legibus militia iniretur, utsingulos denarios mererent, sextus decumus stipendii annus Finem adferret, ne ultra sub vexillis tenerentur, sed isdem in castris praemium pecunia Solretur. преториас когортис, кваэ бинос; denarios acceperint, quae post sedecim annos penatibus suis reddantur, плюс перикулорум suscipere? нон обтректари а се урбанас экскубиас: сиби тамэн апуд хорридас гентис и контубернис хостем аспици. 17 Наконец, когда они были готовы к действию — некоторые из них стали его соратниками в мятеже — он сформулировал свой вопрос в форме, напоминающей заготовленную речь: — «Почему они должны подчиняться, как рабы, нескольким центурионам и еще меньшему числу трибунов? Когда они осмелятся требовать справедливости, если будут уклоняться от того, чтобы нести свои прошения или мечи к все еще неустойчивому трону нового князя? Ошибок было допущено достаточно за все годы бездействия, когда седовласые мужчины, многие из которых потеряли конечности от ран, совершали свои тридцатые или сороковые походы. Даже после увольнения их война не была завершена: все еще под парусами, под флагами, они терпели старые изнурительные работы под измененным именем. А предположим, что человек пережил все эти опасности: его снова тащили на край земли, чтобы под названием «ферма» получить какое-нибудь болото или бесплодный горный склон. В действительности, вся военная деятельность была безрадостной и невыгодной: десять ослов День был испытанием для тела и души: на эти деньги им нужно было купить одежду, оружие и палатки, подкупить наглого центуриона и получить передышку от службы! Но удары кнутом и мечом, суровая зима и измученное лето, красная война или бесплодный мир — всё это, как знал Бог, всегда было с ними. Облегчения не будет, пока не будет заключен определенный контракт — оплата в один денарий в день, шестнадцатый год — конец срока службы, никакого дальнейшего пребывания в резерве не требуется, но вознаграждение выплачивается деньгами в их старом лагере. Или же преторианские когорты, получавшие по два денария в день и возвращавшиеся домой по истечении шестнадцати лет, рисковали большей опасностью? Они не пренебрегали несением караульной службы в Риме; тем не менее, их судьба была связана с дикими кланами, а враг был виден прямо из их палаток. [18] Adstrepebat vulgus, diversis incitamentis, hi verberum notas, illi canitiem, plurimi detrita tegmina et nudum corpus exprobrantes. postremo eo Furoris Venere ut Tres Legiones Miscere in unam agitaverint. depulsi aemulatione, quia suae quisque legioni eum Honorem Quarebant, alio vertunt Atque una Tres Aquilas et Signa Cohortium locant; simul congerunt caespites, exstruunt трибунал, quo magis conspicua sedes foret. propantibus Blaesus advenit, increpabatque ac retinebat Singulos, clamitans 'mea potius caede imbuite manus: leviore flagitio legatum interficietis quam ab Emperore Desciscitis. aut incolumis fidem legionum retinebo aut iugulatus paenitentiam adcelerabo». 18 Толпа одобрительно кричала, что подтверждалось тем или иным образом. Некоторые в гневе демонстрировали следы от ударов плетью, другие — седые волосы, большинство — изношенную одежду и обнаженные тела. Наконец, они пришли в такое безумие, что предложили объединить три легиона в один. Озадаченные этой попыткой из-за военной зависти, поскольку каждый претендовал на право остаться в живых ради своего легиона, они прибегли к удобному способу — установить три орла и знамена когорт рядом. В то же время, чтобы сделать это место более заметным, они начали собирать торф и возводить платформу. Они усердно работали, когда прибыл Блез. Он разразился упреками, а в некоторых случаях силой оттащил людей назад. «Окрасьте руки в моей крови, — воскликнул он; — убить вашего генерала будет меньшим преступлением, чем восстать против вашего императора. Живыми я сохраню верность своих легионов, или, будучи убитым, ускорю их раскаяние». [19] Aggerabatur nihilo minus caespes iamque pectori usque adcreverat, cum tandem pervicacia victi inceptum omisere. Blaesus multa dicendi arte non per seditionem et turbas desideria militum ad Caesarem Ferenda ait, neque veteres ab imperatoribus priscis neque ipsos a divo Augusto tam nova petivisse; et parum in tempore incipientis principis curas onerari. Si Tamen Tenderent in Pace Temptare Quae ne Civilium Quidem Bellorum Victores Expostulaverint Cur Contra Morem Obsequii, Contra Fas Disciplinae vim meditentur? decernerent legatos seque coram mandata смелый. adclamavere ut filius Blaesi tribunus legatione ea fungeretur peteretque militibus Missionem ab sedecim annis: cetera mandaturos ubi primaprovissent. profecto iuvene modi cum otium: sed superbire миль quod filius legati orator publicae causae satis ostenderet necessitate expressa quae per скромный, но не упрямый. 19 Тем не менее, дерн продолжал подниматься и достиг высоты груди, прежде чем его упорство взяло верх, и они отказались от попытки. Затем Блезус обратился к ним с большим мастерством: — «Мятеж и бунт, — заметил он, — не лучшие способы донести стремления солдата до своего государя. Никаких подобных революционных предложений не было представлено ни их предшественниками капитанам прошлых времен, ни ими самими Августу, которого помнят с теплотой; и это был несвоевременный шаг, усугубляющий затруднения, с которыми сталкивался принц после восшествия на престол. Но если они были полны решимости рисковать во время мира, требуя чего-то, что не было заявлено даже победителями гражданских войн, зачем оскорблять принципы дисциплины и привычку к повиновению призывом к насилию? Им следует назначить депутатов и дать им указания в его присутствии». Ответ раздался криком: сын Блеза — трибун — должен взять на себя эту миссию и потребовать увольнения всех солдат, отслуживших шестнадцать лет и более; остальные указания ему дадут после того, как первое принесет свои плоды. Уход молодого человека принес относительное спокойствие. Однако войска были в восторге, поскольку вид сына генерала, отстаивающего общее дело, ясно показывал, что сила добилась того, чего никогда бы не удалось достичь упорядоченными методами. [20] Interea manipuli ante coeptam seditionem Nauportum Missi ob itinera et pontes et alios usus, postquam turbatum in castris accepere, vexilla convellunt direptisque proximis vicis ipsoque Nauporto, quod municipii instar Erat, retinentis centuriones inrisu et contumeliis, postremo verberibus насекомое, praecipua в Aufidienum Rufum praefectum castrorum ira, quem dereptum vehiculo sarcinis granant aguntque primo in agmine per ludibrium rogitantes an tam immensa onera, tam longa itinera libenter fret. quippe Rufus diu manipularis, dein centurio, mox castris praefectus, antiquam duramque militiam revocabat, vetus operis ac Laboris et eo inmitior quia toleraverat. 20 Тем временем в Наупорт были отправлены роты еще до начала мятежа. Их назначили для ремонта дорог и мостов, а также для выполнения других задач, но как только пришли известия о беспорядках в лагере, они сорвали свои знамена и разграбили как соседние деревни, так и сам Наупорт, который был достаточно большим, чтобы претендовать на статус города. Центурионы оказали сопротивление, но были осыпаны насмешками и оскорблениями, а затем и ударами; главным объектом гнева стал лагерный надзиратель Ауфидиен Руф; которого, вытащенного из колесницы, нагруженного багажом и возглавившего колонну, осыпали саркастическими вопросами о том, приятно ли ему нести эти огромные грузы, эти утомительные походы. Руфус, долгое время рядовой, затем центурион, а в последнее время лагерный надзиратель, стремился возродить железную дисциплину прошлого, привыкший к труду и изнурительной работе, и тем более беспощадный, что он ее выдержал. [21] Horum adventu redintegratur seditio et vagicirciecta populabantur. Blaesus paucos, maxime praeda onustos, aderrorem ceterorum adfici verberibus, claudi carcere iubet; nam etiam tum legato a centurionibus et optimo quoque manipularium parebatur. illi obniti trahentibus, prensare обстоятельства генуа, ciere modo nomina Singulorum, modo centuriam quisque cuius manipularis Erat, когортема, легионем, eadem omnibus inminere clamitantes. Simul probra in legatum cumulant, caelum ac deos obtestantur, nihil reliqui faciunt quo minus invidiam misericordiam metum et iras permoverent. adcurritur ab universis, et carcere effracto Solvunt Vincula Desertoresque Ac Rerum Capitalium Damnatos Sibi Iam Miscent. 21 Прибытие этой орды вдохнуло новую жизнь в мятеж, и окрестные районы начали захватывать бродячие мародеры. Чтобы запугать остальных — ведь генералу по-прежнему подчинялись центурионы и уважаемые рядовые — Блез приказал выпороть нескольких, особенно тяжело нагруженных добычей, и бросить их в камеры. Когда их уводили, они начали сопротивляться, хвататься за колени зевак, выкрикивать имена своих друзей, своего столетия, своей когорты, своего легиона, крича, что подобная участь ждёт всех. В то же время они осыпали генерала упреками и призывали небеса — всё, что могло вызвать ненависть или сочувствие, тревогу или негодование. Толпа бросилась на помощь, взломала караульное помещение, сняла цепи с заключенных и теперь принимала в свои ряды дезертеров и преступников, осужденных за тяжкие преступления. [22] Flagrantior inde vis, plures seditioni duces. et Vibulenus quidam gregarius миль, ante tribunal Blaesi adlevatus обстоятельства umeris, apud turbatos et quid pararet Intos 'vos quidem' inquit 'his невиновный и мизерримис lucem et Spiritum reddidistis: sed quis fratri meo vitam, quis fratrem mihi reddit? quem Missum ad vos a Germanico exercitu de communibus commodis nocte proxima iugulavit Per Gladiatores Suos, quos in Exitium Militum Habet atque Armat. ответь, Блезе, ubi cadaver abieceris: ne hostes quidem sepultura invident. cum osculis, cum lacrimis dolorem meum implevero, me quoque trucidari iube, dum interfectos nullum ob scelus sed quia utilitati legionum consulebamus hi sepeliant». 22 После этого пламя разгорелось еще сильнее; мятеж обрел новых лидеров. Простого солдата по имени Вибулен был поднят на плечи собравшихся перед трибуналом Блеза и обратился к бушующей и любопытной толпе: — «Вы, признаю, — сказал он, — вернули свет и дыхание этим невинным и сильно обиженным людям; но кто вернет жизнь моему брату — кто мой брат мне? Он был послан к вам армией Германии, чтобы обсудить наши общие интересы, — и вчера вечером он убил его руками тех гладиаторов, которых он держит и вооружает для истребления своих солдат. Ответь мне, Блез: — Куда ты бросил тело? Сам враг не жалеет могилы! Тогда, когда я насыщу свою скорбь поцелуями и утоплю ее слезами, прикажи им зарезать и меня: только пусть наши товарищи здесь похоронят нас здесь, — ибо мы умерли не за преступление, а потому что стремились служить легионам». [23] Incendebat haec fletu et pectus atque os manibus verberans. mox disiectis quorum per umeros sustinebatur, praeceps et Singulorum pedibus advolutus tantum consternationis invidiaeque concivit, ut pars militum Gladiatores, qui e servitio Blaesi erant, pars ceteram eiusdem familiam vincirent, alii ad quaerendum corpus effunderentur. ac ni prope neque corpus ullum reperiri, et servos adhibitis Crusatibus Abnuere Caedem, neque illi Fuisse umquam Fratrem Pernotuisset, Haud multum Ab Exitio Legati Aberant. tribunos tamen ac praefectum castrorum extrusere, sarcinae fugientium direptae и et centurio lucilius interficitur cui militaribus facetiis vocabulum 'cedo alteram' indiderant, quia fracta vite in tergo militis alteram clara voce ac rursus aliam poscebat. ceteros latebrae texere, uno retento Clemente Iulio qui perferendis militum mandatis habebatur idoneus ob Promptum ingenium. quin ipsae inter se legiones Octava et quinta decuma Ferrum Parabant, dum centurionem cognomento Sirpicum illa morti deposcit, quintadecumani tuentur, ni миль nonanus preces et adversum aspernantis minas interiecisset. 23 Он усилил подстрекательский эффект своей речи, заплакав и ударив себя по лицу и груди; затем, отбросив в сторону друзей, на плечах которых он опирался, он бросился к ногам одного за другим, пресмыкаясь перед мужчинами, пока не вызвал такое смятение и ненависть, что одна сторона бросила в оковы гладиаторов на службе у Блеза; другая — остальных из его окружения; а остальные бросились на поиски трупа. В самом деле, если бы вскоре не выяснилось, что тела не обнаружено, что рабы под пытками отрицали убийство и что Вибулен никогда не владел братом, они были бы в шаге от расправы над полководцем. В итоге они изгнали трибунов и маршала лагеря и разграбили багаж беглецов. Центурион Луцилий также встретил свою смерть. Лагерные юмористы прозвали его «Принеси-ещё один» из-за его привычки, когда трость ломалась о спину рядового, во весь голос выпрашивать второго, а затем и третьего. Его товарищи нашли убежище в укрытии: в лагере держали только Юлия Клеменса, поскольку мятежники считали, что его находчивость может пригодиться для отстаивания их требований. Следует добавить, что восьмой и пятнадцатый легионы были готовы подраться из-за вопроса о центурионе по имени Сирпикус, которого восьмой требовал казнить, а пятнадцатый защищал, если бы не вмешались солдаты девятого легиона с мольбами, а в случае отказа — с угрозами. [24] Haec Audita quamquam abstrusum et tristissima quaeque maxime occultantem Tiberium perpulere, ut Drusum filium cum prioribus civitatis duabusque praetoriis cohortibus mitteret, nullis satis certis mandatis, ex re Consulturum. et cohortes delecto milite supra solitum Firmatae. additur magna pars praetoriani equitis et robora Germanorum, qui tum custodes imperatori aderant; simul praetorii praefectus Элий Сеян, коллега Страбони patri suo datus, magna apud Tiberium auctoritate, ректор iuveni et ceteris перикулорум praemiorumque ostentator. Druso propinquanti quasi per officium obviae fuere legiones, non laetae, ut adsolet, neque insignibus fulgentes, sed inluvie deformi et vultu, quamquam maestitiam imitarentur contumaciae propiores. 24 Несмотря на свою скрытность, которая всегда усиливалась, когда новости были самыми мрачными, Тиберий, под влиянием доносов из Паннонии, был вынужден отправить своего сына Друза с отрядом знати и двумя преторианскими когортами. У него не было никаких конкретных указаний: он должен был адаптировать свои действия к сложившейся ситуации. Отборные отряды увеличили численность когорт до аномально большого количества людей. Кроме того, в состав были включены значительная часть преторианской конницы, а также лучшие германские войска, которые в то время составляли императорскую гвардию. Командир войск Элий Сеян, занимавший этот пост совместно со своим отцом Страбоном и оказывавший значительное влияние на Тиберия, сопровождал его, чтобы следить за молодым принцем и держать остальных в курсе возможных опасностей или наград. Когда Друз приближался, легионы встречали его, якобы для того, чтобы показать свою верность; Но привычные проявления радости и блеск украшений уступили место отвратительной нищете и взглядам, полным печали и приближающимся к наглости. [25] Postquam vallum introiit, portas стационарибус твердый, globos Armatorum certis castrorum locis opperiri iubent: ceteri tribunal ingenti agminecircveniunt. stabat Drusus Silentium Manu Poscens. illi quoties oculos ad multitudinem rettulerant, vocibus truculentis strepere, rursum viso Caesare trepidare; неясный ропот, крик атрокса и раскаяние; diversis animorum motibus pavebant terrebantque. тандемное прерывание тумульту литтерас патрис декламат, в quis perscriptum Erat, praecipuam ipsi fortissimarum legionum curam, quibuscum plurima bella toleravisset; ubi primum a luctu requiesset animus, acturum apud patres de postulatis eorum; misisse interim filium ut sine cunctatione concederet quae statim tribui possent; cetera senatui servanda quem neque gratiae neque severitatis expertem haberi par esset. 25 Как только он прошел через внешние укрепления, они выставили часовых у ворот и приказали отрядам вооруженных людей занять позиции внутри лагеря; остальные же, единой огромной массой, окружили трибунал. Друз стоял, жестом призывая к тишине. В один момент мятежники оглядывались на свои тысячи, и раздавался рев воинственных голосов; в следующий — они видели Цезаря и дрожали: неясные ропоты, дикие крики и внезапные затишья свидетельствовали о конфликте страстей, который попеременно оставлял их в ужасе и страхе. Наконец, во время затишья в буре, Друз перечитал письмо своего отца, в котором было написано, что «он лично питал особую привязанность к героическим легионам, в составе которых он участвовал во многих кампаниях; что, как только его мысли успокоятся после скорби, он изложит их дело отцам-призывникам; тем временем он послал своего сына незамедлительно предоставить любые реформы, которые можно было бы принять на месте; остальные должны быть оставлены для сената, органа, который, как им следовало бы учитывать, мог бы быть одновременно великодушным и суровым». [26] Responsum est a contione mandata Clementi centurioni quae perferret. является orditur de Missione a sedecim annis, de praemiis finitae militiae, ut дневной денарий foret stipendium, ne ветерани sub vexillo haberentur. ad ea Drusus cum cultural senatus et patris obtenderet, clamore turbatur. Cur venisset neque augendis militum stipendiis neque adlevandis Laboribus, denique nulla bene faciendi licentia? at Hercule verbera et necem cunctis Permitti. Tiberium olim nomine Augusti desideria legionum frustrari solitum: easdem artis Drusum rettulisse. numquamne ad se nisi filios Familios Venturos? novum id plane quod imerator sola militis commoda ad senatum reiciat. eundem ergo senatum consulendum quotiens supplicia aut proelia indicantur: an praemia sub dominis, poenas sine ariano esse? 26 Собрание ответило, что Клеменс, центурион, уполномочен представлять их требования. Он начал говорить об увольнении по истечении шестнадцати лет службы, выплате вознаграждений за отработанное время, оплате по шкале одного динария в день, запрете сохранения знаменосцев, срок службы которых истек. Друз попытался сослаться на юрисдикцию сената и своего отца. Его прервал крик: — Зачем он пришел, если не для того, чтобы повысить жалование войскам или облегчить их бремя, — если, короче говоря, у него не было права оказывать какую-либо милость? Однако смерть и плеть, как свидетельствовал Бог, были в компетенции каждого! Тиберий до него имел обыкновение парировать просьбы легионов, ссылаясь на Августа, и теперь Друз повторил этот старый трюк. Неужели их никогда не будут навещать, кроме этих молодых людей с отцом? Удивительно, что император обращается к сенату только по вопросам благополучия своих войск. Если так, то ему следовало бы советоваться с тем же сенатом и при казнях или сражениях. Или же награды должны зависеть от господ, а наказания — быть вне контроля? [27] Postremo deserunt трибунал, ut quis praetorianorum militum amicorumve Caesaris, manus Intantes, causam discordiae et initiumarmum, maxime infensi Cn. Lentulo, quod is ante alios aetate et gloria belli Firmare Drusum credebatur et illa militiae flagitia primus aspernari. nec multo post digredientem cum Caesare ac provisu periculi hiberna castra repetentem circististunt, rogitantes quo pergeret, ad Emperorem an ad patres, ut illic quoque commodis legionum adversaretur; simul ingruunt, saxa iaciunt. iamque lapidis ictu cruentus et exitii certus adcursu multitudinis quae cum Druso advenerat Protectus est. 27 Наконец они покинули трибунал, грозя кулаками любому гвардейцу или члену штаба Цезаря, кто переходил им дорогу, чтобы дать повод для ссоры и начать вооруженный конфликт. Наибольшую ненависть они питали к Гнею Лентулу, чей почтенный возраст и военная слава заставляли их верить, что он ожесточает сердце Друза и является главным противником этого унижения службы. Вскоре они застали его уходящим с принцем: он предвидел опасность и направлялся в зимний лагерь. Окружив его, они спросили, куда он идет? К императору? — или к своим призывникам, которые тоже будут действовать против блага легионов? Одновременно они окружили его и начали забрасывать камнями. Он уже истекал кровью от раны от осколка и решил, что конец близок, когда его спасло появление многочисленных сопровождающих Друза. [28] Noctem minacem et in scelus erupturam fors lenivit: nam luna claro repente caelo Visa languescere. id миль ратионис игнарус предзнаменование прэсентиум акцепит, суис трудибус дефекионем сайдрис адсимуланс, проспереке сессура ква пергерент си фулгор и кларитудо деа редеретур. igitur aeris sono, tuberum cornuumque concentu strepere; prout splendidior obscuriorve laetari aut maerere; et postquam ortae nubes offecere visuicreditumque conditam tenebris, ut sunt mobiles ad superstitionem perculsae semel mentes, sibi aeternum Laborem portendi, sua facinora aversari deos lamentantur. utendum inclinatione ea Caesar et quae casus obtulerat in sapientiam vertenda ratuscirciri tentoria iubet; Accitur Centurio Clemens et si alii bonis artibus grati in vulgus. hi vigiliis, Stationibus, Custodiis Portarum Se Inserunt, Spem Offerunt, Metum Indeunt. «quo usque filium Emperoris Obsidebimus?» quis certaminumfinis? Percennione et Vibuleno sacramentum dicturi sumus? Percennius et Vibulenus stipendia militibus, agros emeritis largientur? Denique pro Neronibus et Drusis imperium populi Romani capessent? quin potius, ut novissimi in culpam, ita primi ad paenitentiam sumus? tarda sunt quae in commune expostulantur: privatam gratiam statim mereare, statim recipias». commotis per haec mentibus et inter se подозреваемых, тиронем ветерано. легионем – легион-диссоциант. tum redire paulatim amor obsequii: omittunt portas, Signa Unum in locum principio seditionis congregata suas in sedes Referunt. 28 Это была ночь, полная угроз, предвещавшая кровавый день, когда случай обернулся миротворцем: внезапно луна начала меркнуть на ясном небе. Солдаты, не понимая причины, восприняли это как знак нынешнего положения дел: страдающая планета была символом их собственной борьбы, и их путь приведет их к счастливой цели, если богине удастся вернуть ее сияние и чистоту! Соответственно, тишину нарушил грохот медных гонгов и смешанные звуки трубы и рога. Наблюдатели радовались или скорбели, когда их божество то озаряло, то гасло, пока поднимающиеся облака не заслонили вид, и она, как они полагали, не зашла во тьму. Затем — столь податливы к суевериям некогда неуравновешенные умы — они начали оплакивать предвещаемые вечные страдания и свои преступления, от которых отвратился лик небес. Цезарь размышлял, что этот поворот событий нужно использовать по назначению: мудрость должна пожинать плоды там, где их посеяла случайность. Он приказал изготовить несколько палаток. Позвали Клеменса, центуриона, а также любого другого офицера, чьи качества сделали его популярным среди рядовых. Они проникли повсюду: среди стражей, патрулей, часовых у ворот, вселяя надежду и усиливая страх. «Как долго мы должны осаждать сына нашего императора? Чем закончится наша вражда? Должны ли мы присягнуть на верность Перценнию и Вибулену? Выплатят ли Перценний и Вибулен солдату жалованье — земельный надел при увольнении? Должны ли они, наконец, лишить наследников Нерона и Друза и захватить власть над римским народом? Почему же, будучи последними, кто оскорбился, мы не первыми раскаиваемся? Реформы, требуемые коллективно, происходят медленно: частное расположение быстро завоевывается и так же быстро оплачивается». Закваска подействовала; и под влиянием взаимного подозрения они снова отделили новобранцев от ветеранов, легионы от легионов. Затем постепенно вернулся инстинкт повиновения; они покинули ворота и вернули на свои места знамена, которые они сгруппировали в начале мятежа. [29] Drusus orto die et vocata contione, quamquam rudis dicendi, nobilitate ingenita incusat Priora, probat praesentia; negat se террор и минис винчи: флексос ад скромиам си видеат, си предложения аудиат, писания патри ут плакатус легионум пресе эксциперет. orantibus rursum idem Blaesus et L. Aponius, eques Romanus e cohorte Drusi, Iustusque Catonius, primi ordinis centurio, ad Tiberium mittuntur. certatum inde cententiis, cum allii opperendos legatos atque interim comitate permulcendum militem censerent, alii fortioribus remediis agendum: nihil in vulgo modicum; terrere ni paveant, ubi pertimuerint inpune contemni: dum suerstitio urgeat, adiciendos ex duce metus sublatis seditionis auctoribus. Promptum ad asperiora ingenium Druso Erat: vocatos Vibulenum et Percennium interfici iubet. tradunt plerique inter tabernaculum ducis obrutos, alii corpora extra vallum abiecta ostentui. 29 На рассвете Друз созвал собрание. Он не был оратором, но упрекнул их в прошлом и похвалил их нынешнее поведение с присущим им достоинством. Он сказал, что его не следует запугивать и угрожать; но если он увидит, что они возвращаются к своим обязанностям, если услышит, что они говорят на языке молящихся, он напишет своему отцу и посоветует ему снисходительно выслушать молитвы легионов. Они умоляли его сделать это, и в качестве своих представителей к Тиберию послали младшего Блеза, как и прежде, вместе с Луцием Апонием, римским всадником из штаба Друза, и Юстом Катонием, центурионом первого ранга. Возник конфликт мнений: одни предлагали дождаться возвращения депутатов и тем временем снисходительно отнестись к войскам, другие же выступали за более строгие меры: — «Толпа — это, прежде всего, крайность; она должна либо важничать, либо съеживаться; однажды испуганную, ее можно было игнорировать безнаказанно; теперь, когда она подавлена суевериями, настало время для полководца вселить новый ужас, устранив виновников мятежа». Друз, естественно, был склонен к суровости: Вибулена и Перценния вызвали и приказали казнить. Большинство источников утверждают, что их похоронили внутри павильона полководца; по другим же, тела выбросили за линию фронта и оставили на виду. [30] Tum ut quisque praecipuus turbator conquisiti, et pars, extra castra palantes, a centurionibus aut praetoriarum cohortium militibus caesi: quosdam ipsi manipuli documentum fidei tradidere. auxerat militum curas praematura hiems imbribus continuis adeoque saevis, но не egredi tentoria, congregari inter se, vix tutari Signa Possent, Quae Turbo Atque Unda Raptabantur. durabat et formido caelestis irae, nec frustra adversus impios hebesceresidera, ruere tempestates: non aliud malorum levamentum, quam si linquerent castra infausta temerataque et soluti piaculo suis quisque hibernis redderentur. primum Octava, dein quinta decuma legio rediere: noanus opperiendas Tiberii epistulas clamitaverat, mox desolatus aliorum discessione imminentem necessitatem sponte praevenit. et Drusus non exspectato legatorum regressu, quia praesentia satis conse derant, in urbem rediit. 30 После каждого видного зачинщика поднялся шум и крик. Некоторые вслепую покинули лагерь и были убиты центурионами или членами преторианских когорт; других же сами роты передали в качестве свидетельства о своей верности. Беды солдат усугубились ранней зимой с непрекращающимися и безжалостными дождями. Было невозможно выйти из палаток или собраться вместе, едва ли удавалось спасти знамена от урагана и наводнения. Кроме того, их все еще преследовал страх перед божественным гневом: не зря, шептали они, их нечестие поражали угасающие планеты и бушующие бури; единственным облегчением от их страданий было покинуть этот несчастный, зараженный лагерь и, освободившись от вины, вернуться каждому в свои зимние квартиры. Сначала отправился восьмой легион, затем пятнадцатый. Члены девятого полка настойчиво требовали дождаться письма Тиберия; вскоре, оказавшись в изоляции из-за предательства остальных, они тоже превратили то, что грозило стать необходимостью, в достоинство. Сам Друз, поскольку дела к тому времени уже были улажены, вернулся в Рим, не дождавшись возвращения депутатов. [31] Isdem Ferme diebus isdem causis Germanicae legiones turbatae, quanto plures tanto насильственный, et magna spe for ut Germanicus Caesar imperium alterius pati nequiret Daretque se legionibus vi sua cunctatracturis. дуэт apud ripam Rheni exercitus erant: cui nomen Superiori sub C. Silio legato, универем A. Caecina curabat. режим summae rei penes Germanicum agendo Galliarum censui tum Intentum. sed quibus Silius moderabatur, mente ambigua fortunam seditionis Aliae Speculabantur: неполноценные упражнения миль в рабиеме, выпадение est, orto ab unetvicesimanis quintanisque initio, et tractis prima quoque ac vicesima legionibus: nam isdem aestivis in finibus Vbiorum habebantur per otium aut levia муния. igitur Audito Fine Augusti vernacula multitudo, nuper acto in urbe dilectu, lasciviae sueta, нетерпимые труды, implere ceterorum грубые анимос: venisse tempus quo ветерани зрелой миссии, iuvenes largiora stipendia, cuncti modum miseriarum exposcerent saevitiamque centurionum ulciscerentur. non unus haec, ut Pannonicas inter legiones Percennius, nec apud trepidas militum auris, alios validiores exercitus respicientium, sed multa seditionis ora vocesque: sua in manu sitam rem Romanam, suis victoriis augeri rem publicam, in suum cognomentum adcisci imperatores. 31 Примерно в те же дни и по тем же причинам легионы Германии подняли мятеж, став многочисленнее и с не меньшей яростью; они питали большие надежды на то, что Германик Цезарь, не в силах потерпеть чужую власть, бросится в объятия своих легионов, сила которых могла бы покорить весь мир. На берегу Рейна находились две армии: Верхняя, под командованием Гая Силия; Нижняя, под командованием Авла Цецины. Верховное командование принадлежало Германику, который в то время занимался сбором дани с галльских провинций. Но пока войска под командованием Силия лишь с сомнительной симпатией наблюдали за судьбой восстания, которое не было их делом, нижняя армия погрузилась в безумие. Начало было положено двадцать первым и пятым легионами: затем, поскольку все они находились в одном летнем лагере на Убийской границе, бездействуя или выполняя самую легкую работу, первый и двадцатый легионы также были вовлечены в этот процесс. Поэтому, после известия о смерти Августа, толпа городских новобранцев, вытесненных из столицы недавним призывом, привыкших к вседозволенности и тяготящихся лишениями, начала влиять на простые умы остальных: — «Настало время, когда ветеран должен добиваться своего запоздалого увольнения, а молодой человек — менее скудного жалования; когда все должны требовать избавления от своих страданий и мстить за жестокость своих центурионов». Это были не слова одинокого Перценния, обращавшегося к паннонским легионам; и они не были обращены к беспокойным ушам солдат, которые имели дело с другими, более могущественными армиями: это был бунт многих языков и голосов: — «Их руки держали судьбы Рима; их победы, благодаря которым росла империя; их имя, которое носили Цезари!» [32] Nec legatus obviam ibat: quippe plurium vaecordia Constantiam Exemerat. раскаялись в лимфатических узлах гладииса при вторжении центурионов: ea vetustissima militaribus odiis materies et saeviendi principium. prostratos verberibus mulcant, sexageni Singulos, ut numerum centurionum adaequarent: tum musculsos laniatosque et partim exanimos ante vallum aut in amnem Rhenum proiciunt. Септимий cum perfugisset ad tribunal pedibusque Caecinae advolveretur, eo usque flagitatus est donec ad exitium dederetur. Кассий Херея, mox caede Гай Цезарь memoriam apud posteros adeptus, tum adulescens et animiferox, inter obstantis et Armatos Ferro viam patefecit. non tribunus ultra, non castrorum praefectus ius obtinuit: vigilias, Stationes, et si qua alia praesens usus indixerat, ipsi partyebantur. id militaris animos altius coniectantibus praecipuum indicium magni atque inplacabilis motus, quod neque disiecti nec paucorum инстинкту, set pariter ardescerent, pariter silerent, tanta aequalitate et Constantia ut regi crederes. 32 Легат не предпринял никаких ответных действий: более того, царящее безумие сломило его дух. Внезапно вспыхнув яростью, войска с обнаженными мечами бросились на центурионов, традиционных объектов военной ненависти и всегда первых жертв ее ярости. Они бросили их на землю и начали бить плетью, нанося по шестьдесят ударов каждому, по одному на каждого центуриона в легионе; затем с вывихнутыми конечностями, изувеченными, а в некоторых случаях и без сознания, перебрасывали через стену или в воды Рейна. Септимий укрылся у трибунала и бросился к ногам Цецины, но его потребовали с такой настойчивостью, что ему пришлось сдаться своей участи. Кассий Хереа, вскоре вошедший в историю как убийца Калигулы, тогда еще безрассудный юноша, проложил мечом путь сквозь вооруженную и вызывающую толпу. Ни трибун, ни маршал лагеря не удерживали власть дольше: вахты, патрулирование, все обязанности, которые обстоятельства указывали на их жизненно важное значение, мятежники распределили между собой. Действительно, для внимательного наблюдателя за военным темпераментом наиболее тревожным признаком острого и непреодолимого недовольства было следующее: не было спонтанных вспышек гнева, спровоцированных несколькими подстрекателями, а повсюду царили ярость, молчание и одновременно стойкость и единообразие, которые вполне можно было бы отнести к дисциплине. [33] Interea Germanico per Gallias, ut diximus, census Accipienti Extraisse Augustum Adfertur. neptem eius Agrippinam in matrimonio pluresque ex ea liberos habebat, ipse Druso fratre Tiberii genitus, Augustae nepos, set anxius occultis in se patrui aviaeque odiis quorum causae acriores quia iniquae. quippe Drusi magna apud populum Romanum memoria, credebaturque, si rerum potitus foret, libertatem redditurus; unde in Germanicum в пользу et spes eadem. nam iuveni Civile Ingenium, Mira Comitas et Diversa Ab Tiberii Sermone Vultu, Adrogantibus et Obscuris. акцептант мулиебрес правонарушения новеркалибус Ливиа в Агриппинам стимулис, atque ipsa Агриппина пауло коммотиор, nisi quod castitate et mariti amore quamvis indomitum animum in bonum vertebat. 33 Тем временем Германик, как мы уже говорили, путешествовал по галльским провинциям и подсчитывал дань, когда пришло известие о смерти Августа. Женатый на внучке покойного императора Агриппине, родившей ему нескольких детей, и сам являвшийся внуком вдовствующей императорши (он был сыном брата Тиберия, Друза), он, тем не менее, был терзаем тайной ненавистью своего дяди и бабушки — ненавистью, проистекающей из мотивов, тем более сильных, что они были нечестивы. Ведь Друз все еще был живой памятью для народа, и считалось, что, если бы он преуспел, он восстановил бы эпоху свободы; отсюда та же привязанность и надежды были сосредоточены на молодом Германике с его скромным нравом и исключительной учтивостью, столь далекой от непостижимой высокомерности слов и взглядов, которая характеризовала Тиберия. Женские неприязни усиливали напряжение, поскольку Ливия испытывала к Агриппине раздраженную неприязнь, свойственную ее мачехе. Агриппина, в свою очередь, отличалась вспыльчивым характером, но чистота души и супружеская преданность удерживали ее бунтарский дух на стороне справедливости. [34] Sed Germanicus quanto summae spei propior, tanto impensius pro Tiberio niti. Sequanos proximos et Belgarum civitates in verba eius adigit. dehinc audo legionum tumultu raptim profectus obvias extra castra habuit, deiectis in terram oculis velut paenitentia. postquam vallum iniit dissoni questus audiri coepere. et quidam prensa manu eius per speciem exosculandi inseruerunt digitos ut vacua dentibus ora contingeret; alii curvata senio membra ostendebant. adsistentem contionem, quia permixta videbatur, discedere in manipulos iubet: sic melius Audituros responsum; vexilla praeferri ut id saltem discerneret cohortis: tarde obtemperavere. Tunc a veneratione Augusti Orsus flexit ad victorias Triumosque Tiberii, praecipuis laaudibus celebrans quae apud Germanias illis cum legionibus pulcherrima fecisset. Italiae inde consensum, Galliarum fidem extollit; nil usquam turbidum aut discors. Silentio Haec vel Murmure Modico Audita Sunt. 34 Но чем ближе Германик подходил к высшей цели, тем больше энергии он вкладывал в дело Тиберия. Он привел к присяге себя, своих подчиненных и бельгийские города. Затем пришло известие, что легионы вышли из-под контроля. Он поспешно отправился в путь и обнаружил, что они выстроились перед ним за пределами лагеря, их взгляды были устремлены в землю с притворным раскаянием. Как только он вошел в ряды, его уши оглушило множество жалоб. Некоторые солдаты целовали ему руку и, делая вид, что целуют ее, просовывали пальцы между губами, чтобы он коснулся их беззубых десен; другие показывали ему конечности, согнутые и искривленные от старости. Когда наконец они встали, готовые слушать, поскольку, казалось, никакого порядка не было, Германик приказал им разделиться на отряды: они сказали, что так им будет лучше слышать. По крайней мере, настаивал он, выведите вперед знаменосцев; должно быть что-то, что отличало бы когорты: они подчинились, но медленно. Затем, начав с благочестивого посвящения памяти Августа, он перешел к победам и триумфам Тиберия, щедро восхваляя лавры, завоеванные им в Германии во главе этих самых легионов. Далее он подробно остановился на единодушии Италии и верности галльских провинций, на повсеместном отсутствии беспорядков и недовольства. [35] Vt seditionem attigit, ubi strictia militaris, ubi veteris disciplinae decus, quonam tribunos, quo centuriones exegissent, rogitans, nudant universi corpora, cicatrices ex vulneribus, verberum notas exprobrant; mox indiscretis vocibus pretia Vacationum, angustias stipendii, duritiam operum ac propriis nominibus incusant vallum, fossas, pabuli materiae lignorum adgestus, et si qua alia ex necessitate aut adversus otium castrorum quaeruntur. atrocissimus ветеранорум крик oriebatur, qui tricena aut supra stipendia numerantes, mederetur fessis, neu mortem in isdem Laboribus, sed Finem tam exercitae militiae neque inopem requiem orabant. fuere etiam qui legatam a divo Augusto pecuniam reposcerent, faustis in Germanicum ominibus; et si vellet Imperial Promptos ostentavere. tum vero, quasi scelere contaminaretur, praeceps tribunali desiluit. противник abeunti Arma, minitantes, ni regrederetur; at ille moriturum potius quam fidem exueret clamitans, железо a latere diripuit elatumque deferebat in pectus, ni proximi prensam dextram vi attinuissent. extrema et conglobata inter se pars contionis ac, vix credibile dictu, quidamsinguli propius incedentesferiret hortabantur; et Miles nomine Calusidius strictum obtulit Gladium, addito acutiorem esse. saevum id malique moris etiam Furentibus visum, ac spatium fuit quo Caesar ab amicis in tabernaculum raperetur. 35 Все это слушалось молча или сдержанно, в шепоте. Но когда он затронул тему мятежа и спросил: где их солдатское послушание? где дисциплина, некогда их слава? куда они загнали своих трибунов — своих центурионов? — они одним движением сорвали с себя мундиры и с укоризной показали шрамы от сражений и отпечатки плетей. Затем, в одном негромком шуме, они стали дразнить его платой за освобождение от службы, мизерной оплатой труда и тяжестью работы — конкретно упоминались строительство брустверов, рытье окопов, сбор фуража, строительных материалов и топлива, а также другие лагерные издержки, налагаемые иногда по необходимости, иногда в качестве меры предосторожности против досуга. Самые ужасающие вопли раздались от ветеранов, которые, перечислив свои тридцать или более походов, умоляли его оказать помощь измученным людям и не оставлять их заканчивать свои дни в старости и нищете, а установить срок этой изнурительной службы и дать им немного отдыха, избавив от нищеты. Некоторые даже требовали деньги, завещанные им обожествленным Августом, с радостными предсказаниями для Германика; и, если он пожелает трона, они ясно дали понять, что готовы. На это он тут же спрыгнул с платформы, словно зараженный их виной. Они преградили ему путь своим оружием, угрожая применить его, если он не вернется; но он, воскликнув, что скорее умрет, чем станет предателем, выхватил меч из-под бока, поднял его и воткнул себе в грудь, если бы прохожие не схватили его за руку и не удержали силой. Более отдалённая и плотно собравшаяся часть собравшихся, и — хотя это утверждение не выдерживает критики — некоторые солдаты, приближавшиеся к нему вплотную, подстрекали его нанести удар. Один рядовой по имени Калусидий вытащил свой клинок и предложил его, похвалив, что «он острее». Даже этой толпе безумцев этот поступок показался жестоким и неприличным, после чего последовала пауза, достаточная для того, чтобы друзья Цезаря поспешно отвели его в шатер. [36] Consultatum ibi de remedio; etenim nuntiabatur parari legatos qui Superiorem Exercitum ad causam andem traherent; destinatum excidio Vbiorum oppidum, imbutasque praeda manus в направлении direptionem Galliarum erupturas. augebat metum gnarus Romanae seditionis et, si omitteretur ripa, invasurus hostis: at si auxilia et socii adversum abscedentis legiones Armarentur, Civile Bellum Suscipi. periculosa severitas, flagitiosa largitio: seu nihil militi sive omnia concedentur in ancipiti res publica. igitur volutatis inter serationibus placitum ut epistulae nomine principis scriberentur: Missionem dari vicena stipendia Meritis, exauctorari qui sena dena fecissent ac retineri sub vexillo ceterorum inmunes nisi propulsandi hostis, legata quae petiverant exsolvi duplicarique. 36 Там обсуждался вопрос о мерах по исправлению ситуации. Поступали сообщения о том, что организуется миссия по приведению в порядок верхней армии, что столица Убия была отмечена под угрозой разрушения, и что после этого предварительного эксперимента по грабежу мятежники намеревались прорваться и разграбить галльские провинции. Ситуацию усугубляло то, что враг знал о недовольстве в римских рядах, и вторжение было неизбежным, если берег Рейна будет оставлен. Однако вооружение вспомогательных войск, как местных, так и иностранных, против отделившихся легионов было не чем иным, как актом гражданской войны. Суровость была опасна, снисходительность — преступна: уступить солдатам всё или ничего означало поставить под угрозу существование империи. Поэтому, после того как все аргументы были рассмотрены и взвешены, было решено написать письма от имени императора, предписывающие окончательно уволить всех солдат, отслуживших двадцать лет; а тех, кто отслужил шестнадцать, освободить от службы и оставить при знаменах без каких-либо обязательств, кроме помощи в отражении вражеского нападения; и что заявленные наследства должны быть выплачены и удвоены. [37] Чувствительность миль к tempus conficta statimque flagitavit. Миссия для зрелых трибун, большие различия в зимней спячке. non abscessere quintani unetvicesimanique donec isdem in aestivis Contracta ex viatico amicorum ipsiusque Caesaris pecunia persolveretur. primam ac vicesimam legiones Caecina legatus in civitatem Vbiorum reduxit turpi agmine cum fisci de Emperore rapti inter Signa interque aquilas veherentur. Germanicus Superiorem ad exercitum profectus secundam et tertiam decumam et sextam decumam legiones nihil cunctatas sacramento adigit. quartadecumani paulum dubitaverant: pecunia et Missio Quamvis Non flagitantibus oblata est. 37 Войска поняли, что всё это было придумано специально для этого случая, и потребовали немедленных действий. Трибуны немедленно ускорили выплаты: денежная помощь была отложена до тех пор, пока солдаты не доберутся до своих зимних казарм. Пятый и двадцать первый легионы отказались двигаться, пока сумма не будет собрана и выплачена на месте, в летнем лагере, из дорожных сундуков свиты Цезаря и самого князя. Легат Цецина повёл первый и двадцатый легионы обратно в столицу Убии: позорный марш, с разграбленными сокровищами полководца, несущимися в сопровождении знамен и орлов. Германик отправился к верхней армии и убедил второй, тринадцатый и шестнадцатый легионы без возражений принести присягу верности; четырнадцатый проявил некоторое колебание. Деньги и выплаты, хотя и не требовались, были добровольно предоставлены. [38] В Chaucis coeptavere seditionem praesidium agitantes vexillarii discordium legionum et praesenti duorum militum supplicio paulum repressi sunt. iusserat id M'. Ennius castrorum praefectus, bono magis exemplo quam concesso iure. deinde intumescente motu profugus repertusque, postquam intutae latebrae, praesidium ab audacia mutuatur: non praefectum ab iis, sed Germanicum ducem, sed Tiberium Emperorem violari. simul exterritis qui obstiterant, raptum vexillum ad ripam vertit, et si quis agmine decessisset, pro Desertore for clamitans, reduxit in hiberna turbidos et nihil ausos. 38 Однако среди хауков отряд, сформированный из недовольных легионов и служивший в гарнизоне, предпринял новую попытку мятежа и был на время подавлен немедленной казнью нескольких солдат. Приказ был отдан Манием Эннием, маршалом лагеря, и представлял собой скорее благочестивый пример, чем законное осуществление власти. Затем, когда волна беспорядков начала нарастать, он бежал, был обнаружен, и, поскольку его укрытие не давало ему никакой безопасности, решил обрести спасение благодаря дерзости: — «Они оскорбляли не маршала лагеря, — кричал он, — а Германика, их полководца, — Тиберия, их императора». В то же время, преодолев сопротивление, он схватил знамя, повернул его к Рейну и, заявив, что любой, кто выпадет из строя, будет считаться дезертером, повел своих людей обратно в зимние квартиры, достаточно мятежно, но с усердием рискнув. [39] Interea legati ab senatu regressum iam apud aram Vbiorum Germanicum adeunt. duae ibi legiones, prima atque vicesima, ветеранская нупер мисси суб vexillo hiemabant. pavidos et conscientia vaecordes intrat metus venisse patrum iussu qui inrita facerent quae для выражения седиционема. utque mos vulgo quamvis falsis reum subdere, Munatium Plancum consulatu functum, principem legationis, auctorem senatus Consulti incusant; et nocte concubia vexillum in domo Germanici situm flagitare occipiunt, concursuque ad ianuam facto moliuntur foris, extractum cubili Caesarem tradere vexillum Intinto mortis metu subigunt. mox vagi per vias obvios habuere legatos, Audita Consternatione Ad Germanicum Tendentis. ingerunt contumelias, caedem parant, Planco maxime, quem dignitas fuga impediverat; neque aliud periclitanti subsidium quam castra primae legionis. illic Signa et Aquilam Amplexus Religione sese tutabatur, ac ni aquilifer Calpurnius vim extremam arcuisset, rarum etiam inter hostis, legatus populi Romani Romanis in castris sanguine suo altaria deum commaculavisset. luce demum, postquam dux et Miles et facta noscebantur, ingressus castra Germanicus perduci ad se Plancum imperat recepitque в трибунале. tum Fatalem increpans rabiem, neque militum sed deum ira resurgere, cur venerint legati aperit; ius legationis atque ipsius Planci Gravem et immeritum casum, одновременно квантовый dedecoris adierit legio, facunde miseratur, attonitaque magis quam quieta contione legatos praesidio auxiliarium equitum dimittit. 39 Тем временем делегация из сената застала Германика, который к тому времени уже вернулся, у Алтаря убийцев. Там зимовали два легиона, первый и двадцатый; а также недавно демобилизованные ветераны, теперь уже со своими знаменами. Нервничая и терзаемые чувством вины, они испугались, что прибыла сенаторская комиссия, чтобы отменить все уступки, вымогаемые в результате их восстания. С присущей толпе склонностью находить жертву, каким бы ложным ни было обвинение, они обвинили Мунатия Планка, бывшего консула, возглавлявшего делегацию, в инициировании декрета. Еще до наступления ночи они начали требовать знамена, хранившиеся в покоях Германика. К воротам бросились люди; они выломали дверь и, вытащив князя из постели, под страхом смерти заставили его отдать знамя. Немного позже, прогуливаясь по улицам, они наткнулись на самих послов, которые услышали шум и спешили к Германику. Они осыпали их оскорблениями и замышляли убийство, особенно Планка, чье достоинство не позволило ему бежать. В своей безвыходной ситуации у него не было другого убежища, кроме казармы первого легиона. Там, держа в руках знамена и орла, он находился в укрытии; и если бы орлоносец Кальпурний не защитил его от кульминационного насилия, то — преступлением, почти неизвестным даже среди врагов, — посол римского народа в римском лагере осквернил бы своей кровью небесные алтари. Наконец, когда наступил рассвет и офицеры, рядовые и ночные деяния были распознаны как таковые, Германик вошел в лагерь, приказал привести к нему Планка и отвел его на трибунал. Затем, обличая «роковое безумие, разжигаемое не столько их собственным гневом, сколько гневом небес», он изложил причины прибытия депутатов. Он проникновенно и красноречиво говорил о правах послов и о серьезном и незаслуженном оскорблении Планка, а также о глубоком позоре, постигшем легион. Затем, повергнув слушателей в оцепенение, если не в покой, он отпустил депутатов под охраной вспомогательной кавалерии. [40] Eo in metu Doesre Germanicum omnes quod non ad Superiorem exercitum pergeret, ubi obsequia et contra rebellis auxilium: satis superque Missione et pecunia et mollibus Consultis peccatum vel si vilis ipsi salus, cur filium parvulum, cur gravidam coniugem inter furentis et omnis humani iuris violatores хаберет? illos saltem avo et rei publicae redderet. diu cunctatus aspernantem uxorem, cum se divo Augusto ortam neque degenerem ad pericula testaretur, postremo uterum eius et communem filium multo cum fletu complexus, ut abiret perpulit. incedebat muliebre et miserabile agmen, profuga ducis uxor, parvulum sinu filium gerens, lamentantescircum amicorum coniuges quae simul trahebantur nec minus tristes qui manebant. 40 Во время этих волнений Германика повсеместно обвиняли в том, что он не отправился в верховное войско, где мог рассчитывать на повиновение и помощь против повстанцев: — «Пожертвования, взносы и мягкосердечные меры причинили более чем достаточно вреда. Или, если он ценил собственную жизнь, зачем держать младенца и беременную жену среди безумцев, попирающих все законы, человеческие и божественные? Во всяком случае, их он должен был вернуть их деду и государству». Он долго колебался, и Агриппина встретила это предложение с презрением, возражая, что она потомок обожествленного Августа, и опасность не застанет ее врасплох. Наконец, разрыдавшись, он обнял их общего ребенка, вместе с ней и будущим младенцем, и таким образом уговорил ее уйти. Шествие, исполненное женственности и жалости, начало двигаться — жена командира, спасавшаяся бегством с младенцем на груди, и вокруг нее плачущие жены его друзей, которых, как и ее саму, оттащили от мужей. И те, кто остался, не были менее скорбящими. [41] Non florentis Caesaris neque suis in castris, sed velut in urbe victa facies gemitusque ac planctus etiam militum auris oraque advertere: progrediuntur contuberniis. quis ille flebilis sonus? что там грустно? feminas inlustris, non centurionem ad tutelam, non militem, nihil imperatoriae uxoris aut comitatus soliti: pergere ad Treviros [et] externae fidei. pudor inde et miseratio et patris Agrippae, Augusti avi memoria, socer Drusus, ipsa insigni fecunditate, praeclara pudicitia; Iam infans in castris genitus, in contubernio legionum eductus, quem militari vocabulo Caligulam appellabant, quia plerumque ad concilianda vulgi studia eo tegmine pedum induebatur. sed nihil aeque flexit quam invidia в Тревиросе: orant obsistunt, rediret maneret, pars Agrippinae eventantes, plurimi ad Germanicum regressi. isque ut Erat Recens Dolore et ira apudcircfusos ita coepit. 41 Картина больше напоминала сцену в захваченном городе, чем Цезаря на пике могущества и в собственном лагере. Рыдания и вопли привлекли внимание самих солдат. Они начали выходить из казармы: — «Почему, — спрашивали они, — плач? Что случилось? Вот эти знатные дамы, и ни центуриона, ни солдата, ни обычного сопровождения, ни даже жены генерала! Их везли к Тревирам — передали под защиту иностранцев». Затем последовали стыд, жалость и воспоминания о её отце Агриппе, об Августе, её деде. Она была невесткой Друза, сама жена, отличавшаяся плодовитостью и сияющей целомудрией. Был ещё и её маленький сын, родившийся в лагере и выросший другом легионеров; Его, словно солдата, прозвали «Бутикинс» — Калигула, — потому что, угождая рядовым солдатам, он обычно носил обувь с таким названием. Однако ничто не могло так сильно повлиять на них, как зависть к тревирам. Они умоляли, они препятствовали: «Она должна вернуться, она должна остаться», — настаивали они; некоторые бежали, чтобы перехватить Агриппину, большинство спешило обратно к Германику. Все еще мучимый горем и негодованием, он стоял в центре толпы и начал так: [42] «Non mihi uxor aut filius patre et re publica cariores sunt, sed illum quidem sua maiestas, imperium Romanum ceteri exercitus Defent. coniugem et liberos meos, quos pro gloria вестра libens ad exitium Offerrem, nunc procul afurentibus summoveo, ut quidquid istud sceleris imminet, meo tantum sanguine pietur, neve occisus Augusti pronepos, interfecta Tiberii nurus nocentiores vos faciant. quid enim per hos dies inausum intemperatumve vobis? quod nomen huic coetui dabo? militesne appellem, qui filium Imperialis Vestri Vallo et Armis Circledistis? civis, quibus tam proiecta senatus auctoritas? Hostium quoque ius et Sacra Legationis et fas gentium rupistis. divus Iulius seditionem exercitus verbo uno compescuit, Quirites vocando qui Sacramentum eius detrectabant: divus Augustus vultu et aspectu Actiacas legiones exterruit: nos ut nondum eosdem, ita ex illis ortos si Hispaniae сирийские мили aspernaretur, tamen mirum et indignum Erat. primane et vicesima legiones, illa Signis a Tiberio Acceptis, tu tot proeliorum socia, tot praemiis aucta, egregiam duci Vestro Gratiam Refertis? hunc ego nuntium patri laeta omnia aliis e provinciis audientiferam? ипсиус тиронес, ипсиус ветеранос не миссионер, нон пекуния сатиатос: hic tantum interfici centuriones, eici tribunos, includi legatos, infecta sanguine castra, flumina, meque precariam animam inter infensos trahere. 42 «Ни жена моя, ни сын мой не дороже мне отца моего и страны моей; но Его Величество защитит отца моего, а другие армии — империю. Жену и детей я с радостью отдал бы на смерть во имя вашей славы; а так я избавляю их от вашего безумия. Каким бы ни оказалось это ваше надвигающееся злодеяние, я предпочитаю, чтобы оно было искуплено только моей собственной кровью, и чтобы вы не утроили свою вину, убив правнука Августа и невестку Тиберия. Ибо что в эти последние дни вы оставили безнаказанным или ненарушенным? Какое имя я должен дать такому собранию? Назову ли я вас солдатами, осадившими сына вашего императора земляными укреплениями и оружием? Или гражданами, которые отнеслись к авторитету сената как к чему-то столь униженному? Вы посягнули на привилегии, подобающие даже врагу, на святость послов, на международное право.» Обожествленный Юлий подавил восстание армии одним словом: они отказались от клятвы солдат, и он обратился к ним как квириты. Один взгляд, один взгляд от обожествленного Августа, и легионы Акции содрогнулись. Я сам еще не таков, как они, но я выхожу из их ряда, и если бы гарнизоны Испании или Сирии ослушались меня, это все равно было бы чудом и позором. И разве это первый и двадцатый легионы — люди, которые взяли свои знамена у Тиберия, и вы, которые делили с ним многие поля и процветали благодаря его многочисленным щедростям, — так щедро возвращаются своему вожду? Разве это та весть, которую я должен передать своему отцу, пока он слышит из других провинций, что все хорошо — что его собственные новобранцы, его собственные ветераны еще не насытились деньгами и увольнениями; что здесь убивают только центурионов, изгоняют трибунов, заключают в тюрьму генералов; что лагерь и река обагрены кровью, пока я сам задерживаюсь... Нестабильная жизнь среди мужчин, которые стремятся её отнять? [43] «Cur enim primo contionis die Ferrum Ilud, quod pectori meo infigere parabam, detraxistis, o inprovidi amici?» melius et amantius ille qui Gladium Offerebat. cecidissem certe nondum tot flagitiorum exercitu meo conscius; legissetis ducem, qui meam quidem mortem inpunitam sineret, Vari tamen et trium legionum ulcisceretur. neque enim di sinant ut Belgarum quamquam Offerentium decus istud et claritudo sit subvenisse Romano Nomini, Compressisse Germaniae populos. Туа, дайв Огюст, caelo recepta mens, tua, pater Druse, imago, tui memoria isdem istis cum militibus, quos iam pudor et gloria intrat, eluant Hanc Maculam irasque Civilis in Exitium Hostibus Vertant. vos quoque, quorum alia nunc ora, alia pectora contueor, si legatos senatui, obsequium imperatori, si mihi coniugem et filium redditis, дискедит а контакту ac dividite turbidos: id stabile ad paenitentiam, id fidei vinculum erit». 43 «Ибо почему же на первом же заседании, мои недальновидные друзья, вы отняли у меня сталь, которую я собирался вонзить себе в грудь? Лучше и с большей любовью поступил бы тот, кто предложил мне свой меч! По крайней мере, я бы не пал со всей виной моего войска на свою душу. Вы бы выбрали полководца, который, оставив мою смерть безнаказанной, отомстил бы за смерть Варуса и его трех легионов. Ибо, хотя бельгийцы и предлагают свои услуги, да не допустит Бог, чтобы им выпала честь и слава восстановить римское имя и подавить народы Германии! Да будет твой дух, Август, ныне принятый с тобой на небеса, — да будет твой образ, мой отец Друз, и память о тебе с этими твоими солдатами, чьи сердца уже открываются чувству стыда и славы, чтобы смыть это пятно и обратить наши гражданские распри к уничтожению наших врагов! И вы сами — ибо теперь я вижу изменившиеся лица и изменившиеся умы — если вы готовы восстановить Сенату и его депутатам, императору — повиновения, а мне, моей жене и детям, — избегайте заражения и отделяйте злоумышленников: это будет залогом раскаяния, гарантией верности!» [44] Supplices ad haec et vera exprobrari fatentes orabant puniret noxios, ignosceret lapsis et duceret in hostem: revocaretur coniunx, rediret legionum alumnus neve obses Gallis traderetur. reditum Agrippinae excusavit ob inminentem partum et hiemem: venturum filium: cetera ipsi exsequerentur. discurrunt mutati et seditiosissimum quemque vinctos trahunt ad legatum legionis primae C. Caetronium, qui iudicium et poenas desingulis в hunc modum exercuit. stabant pro contione legiones destrictis Gladiis: reus in Offeru per tribunum ostendebatur: si nocentem adclamaverant, praeceps datus trucidabatur. et gaudebat caedibus миль tamquam semet absolveret; nec Caesar arcebat, quando nullo ipsius iussu penes eosdem saevitia facti et invidia Erat. secuti examplum ветерани имел множество постов в Raetiam mittuntur, specie defendae provinciae ob imminentis Suebos ceterum ut avellerentur castris trucibus adhuc non minus asperitate remedii quam sceleris memoria. центурионатум inde egit. Citatus ab imperatore nomen, ordinem, patriam, numerum stipendiorum, quae strenue in proeliis fecisset, et cui erant, dona militaria edebat. Si tribuni, si legio industriam industriam quance ad proaverant, retinebat ordinem: ubi avaritiam autroughlitatem consensu obiectavissent,solvebatur milia. 44 Его слова превратили их в мольбы; они признали справедливость обвинений и умоляли его наказать виновных, простить заблуждающихся и повести их против врага. Пусть он вернет свою жену; пусть вернется юноша легионов: его нельзя отдавать в заложники галлам! Жену, ответил он, следует простить: она вряд ли сможет вернуться с приближением зимы и родов. Однако его сын должен вернуться к ним: все, что еще нужно сделать, они могут сделать сами. — Теперь они изменились; и, бросаясь во все стороны, они бросили самых видных мятежников в цепи и потащили их к Гаю Цетронию, легату первого легиона, который вершил правосудие — и наказание — над ними по одному следующим способом. Легионы стояли впереди с обнаженными мечами; обвиняемого выставлял на помост трибун; если они кричали «Виновен», его сбрасывали и рубили насмерть. Войска ликовали, наблюдая за бойней, которую они воспринимали как акт очищения; Германик не был склонен их сдерживать — приказы от него не исходили, и виновники жестокости должны были понести за это позор. Ветераны последовали примеру и вскоре получили приказ отправиться в Рецию; формально для защиты провинции от угрозы вторжения свевов, фактически для того, чтобы вывести их из мрачного лагеря, всё ещё хранившего воспоминания о преступлениях и ужас их чистки. Затем последовал пересмотр списка центурионов. Каждый, по представлению главнокомандующего, указывал своё имя, роту и страну; количество своих кампаний, свои боевые заслуги и военные награды, если таковые имелись. Если трибуны и его легион свидетельствовали о его энергии и честности, он сохранял свой пост; если же они соглашались с обвинением его в алчности или жестокости, он увольнялся со службы. [45] У Sic compositis praesentibus мелкие родинки превосходят фероциам quintae и unetvicesimae legionum, sexagesimum apud lapidem (loco Vetera nomen est) hibernantium. nam primi seditionem coeptaverant: atrocisslmum quodque facinus horum manibus patratum; nec poena commilitonum exterriti nec paenitentia conversi iras retinebant. Igitur Caesar Arma Classem Socialos Demitre Rheno Parat, si Imperium Detrectetur, Bello Certaturus. 45 Это позволило урегулировать непосредственные проблемы; но оставалось еще одно, не менее трудное препятствие — непокорное поведение пятого и двадцать первого легионов, которые зимовали примерно в шестидесяти милях отсюда, на посту, известном как Старый лагерь. Они первыми подняли мятеж; самые ужасные зверства были делом их рук; и теперь они упорствовали в своей ярости, не испугавшись наказания и не обращая внимания на раскаяние своих товарищей. Поэтому Цезарь распорядился отправить оружие, суда и вспомогательные войска вниз по Рейну, решив, если его власть будет отвергнута, попытаться разрешить конфликт мечом. [46] At Romae nondum cognito qui fuisset exitus в Иллирике, et legionum Germanicarum motu Audito, trepida civitas incusare Tiberium quod, Dum patres et plebem, инвалида и инермия, cunctatione ficta ludificetur, dissideat interim Miles neque duorum adulescentium Nondum Adulta auctoritate Comprimi тихо. ire ipsum et opponere maiesstatem Emperoriam debuisse cessuris ubi principem longa experientia eundemque severitatis et munificentiae summum vidissent. an Augustum fessa aetate totiens в Germanias commeare potuisse: Tiberium vigentem annis sedere in senatu, verba patrum cavillantem? satis prospectum Urbanae servituti: militaribus animis adhibenda fomenta ut Ferre Peacem Velint. 46 Прежде чем в Риме стало известно о последствиях событий в Иллирике, пришло известие о том, что германские легионы подняли восстание. Охваченная паникой столица обрушилась на Тиберия: — «Пока он лицемерно колебался, обманывая сенат и палату общин, два бессильных и безоружных органа, войска поднимали восстание, и их нельзя было остановить незрелой властью пары юношей. Ему следовало лично отправиться и противостоять повстанцам с величием империи: они бы сдались при виде князя, опытного и верховного, способного одновременно наказывать и наказывать. Мог ли Август в преклонном возрасте совершать столько вылазок в Германию? И разве Тиберий в расцвете сил должен был сидеть без дела в сенате, придираясь к словам призывников? Были приняты все необходимые меры для обеспечения рабства Рима: пришло время дать солдатам успокоительное и таким образом примирить их с миром». [47] Immotum adversus eos sermones fixumque Тиберио fuit non omittere caput rerum neque se remque publicam in casum Dare. multa quippe et diversa angebant: validior per Germaniam exercitus, propior apud Pannoniam; ille Galliarum opibus subnixus, hic Italiae inminens: quos igitur anteferret? ac ne postpositi contumelia incenderentur. at per filios pariter adiri maestate salva, cui maior e longinquo reverentia. simul adulescentibus excusatum quaedam ad patrem reicere, германское сопротивление aut Druso posse a se mitigari vel infringi: quod aliud subsidium si Emperorem sprevissent? ceterum ut iam iamque iturus legit comites, conquisivit impedimenta, adornavit navis: mox hiemem aut negotia varie causatus primo prudentis, dein vulgum, diutissime provincias fefellit. 47 На всю эту критику Тиберий отвечал непоколебимой и твердой решимостью не подвергать опасности себя и империю, покидая центр событий. Действительно, у него было достаточно трудностей того или иного рода, чтобы его беспокоить. Германская армия была сильнее; армия Паннонии — ближе: одна поддерживалась ресурсами галльских провинций; другая угрожала Италии. Какая же из них должна была прийти первой? А что, если бы отложенные войска пострадали от этого пренебрежения? Но в лице своих сыновей он мог приблизиться к обеим сразу, не рискуя императорским величием, всегда наиболее почтенным издалека. Более того, молодым князьям было позволено обращаться с некоторыми вопросами к отцу, и в его силах было усмирить или подавить сопротивление, оказываемое Германику или Друзу; но если бы императора презирали, какие бы у него были силы? — Однако, как будто в любой момент он мог уйти, он выбрал эскорт, обеспечил экипаж и снарядил суда. Затем, используя различные уловки, основанные на зимних условиях или срочных делах, он обманывал сначала самых хитрых, затем население — дольше, а потом и провинции — дольше всех. [48] У Германика, quamquam Contracto Exercitu et Parata in Defores ultione, dandum Adhuc Spatium ratus, Si Recenti Exemplo sibi Ipsi Consulerent, Praemittit Litteras Ad Caecinam, venire se valida Manu Ac, ni Supplicium in Malos Praesumant, Usurum promisca caede. eas Caecina aquiliferissigniferisque et quod maxime castrorum искренний эрат occulte recitat, utque cunctos infamiae, se ipsos morti eximant hortatur: nam in темп причин и заслуг spectari, ubi bellum inruat невиновных ac noxios iuxta cadere. illi temptatis quos idoneos rebantur, postquam maiorem legionum partem in officio vident, de cententia legati statuunt tempus, quo foedissimum quemque et seditioni Promptum Ferro Invadant. Tunc Signo Inter Se Dato Inrumpunt Contubernia, Trucidant ignaros, nullo nisi consciis noscente quod caedis initium, quis finis. 48 Тем временем Германик собрал свои силы и приготовился к расплате с мятежников. Однако, посчитав целесообразным дать им дополнительную передышку на случай, если они, следуя недавнему примеру, позаботятся о собственной безопасности, он переслал Цецине письмо, в котором сообщал, что прибывает в большом количестве и, если они не предотвратят его, казнив виновных, беспристрастно предаст их мечу. Цецина зачитал письмо наедине орлоносцам, знаменосцам и самым верным людям в лагере, призывая их спасти всех от позора, а себя — от смерти. «Ибо в мирное время, — сказал он, — дела рассматриваются по существу; когда грозит война, невинные и виновные падут плечом к плечу». Соответственно, они проверили тех, кого сочли подходящими, и, обнаружив, что в основном легионы по-прежнему послушны, с согласия полководца назначили дату вооруженного нападения на самых неприятных и активных поджигателей. Затем, передав друг другу сигнал, они ворвались в палатки и расправились со своими ничего не подозревающими жертвами; при этом никто, кроме тех, кто был в курсе происходящего, не знал, как началась эта резня и чем она закончится. [49] Diversa omnium, quae umquam Accidere, Civilium Armrum Facies. non proelio, non adversis e castris, sed isdem e cubilibus, quos simul vescentis dies, simul quietos nox habuerat, discedunt in partis, ingerunt tela clamor vulnera sanguis palam, causa in occulto; так далее для регистрации. et quidam bonorum caesi, postquam intellecto in quos saeviretur pessimi quoque Arma Rapuerant. neque legatus aut tribunus moderator adfuit: permissa vulgo licentia atque ultio et satietas. mox ingressus castra Germanicus, немедицинские иллюзии plurimis cum lacrimis sed cladem appellans, cremari corpora iubet. Truces etiam tum animos cupido involat eundi in hostem, piaculum Furoris; nec aliter posse placari commilitonum manis quam si pectoribus impiisчестная уязвимая сторона акцеписсент. sequitur ardorem militum Caesar iunctoque ponte tramittit duodecim milia e legionibus, sex et viginti socias cohortis, Octo equitum, увы, quarum ea seditione intemperata скромность fuit. 49 Ни одна гражданская война ни в какой другой период не имела подобных черт. Не в бою, не из противоборствующих лагерей, а товарищи из одной постели — люди, которые ели вместе днем и отдыхали вместе в темноте, — они встали на свои стороны и обрушили на врагов свои снаряды. Крики, раны и кровь были очевидны; причина же была невидима: царила случайность. Погибло и немало верных солдат: как только стало ясно, кто является объектом нападения, недовольные тоже взялись за оружие. Ни генерала, ни трибуна не было, чтобы сдержать: толпе была предоставлена полная свобода действий, и она могла вдоволь насладиться местью. Вскоре в лагерь вошел Германик. «Это не лекарство, а бедствие», — сказал он, заливаясь слезами, и приказал кремировать тела. Даже тогда нрав солдат оставался диким, и их внезапно охватило желание выступить против врага: это стало бы искуплением их безумия; И призраки их товарищей не могли быть умиротворены, пока их собственные нечестивые сердца не были отмечены почетными ранами. Поддавшись энтузиазму своих войск, Цезарь построил мост через Рейн и перебросил через него двенадцать тысяч легионеров, двадцать шесть вспомогательных отрядов и восемь дивизий кавалерии, дисциплина которых не пострадала от недавнего мятежа. [50] Laeti neque procul Germani agitabant, dum iustitio ob amissum Augustum, post discordiis attinemur. at Romanus agmine propero silvam Caesiam limitemque a Tiberio coeptum scindit, castra in limite locat, frontem ac tergum vallo, Latera concaedibus munitus. Inde Saltus Obscuros Permeat Consultatque ex duobus itineribus breve et solitum sequatur an inpeditius et intemptatum eoque hostibus in cautum. delecta longiore via cetera adcelerantur: etenim attulerant exploratores festam eam Germanis noctem ac sollemnibus epulis ludicram. Caecina cum expeditis cohortibus praeire et obstantia silvarum amoliri iubetur: legiones modico Intervallo Sequuntur. iuvit noxsideribus inlustris, ventumque ad vicos Marsorum etcircdataestationes stratis etiam tum per cubilia propterque mensas, nullo metu,non antepositi vigiliis: adeo cuncta incuria disiecta erant neque belli timor, ac ne pax quidem nisi languida et soluta inter temulentos. 50 На протяжении всей паузы, начавшейся с траура по Августу и затянувшейся из-за наших разногласий, германцы радостно кружили поблизости. Однако форсированным маршем римские колонны прорвались через Цезийский лес, и линия разграничения была начата Тиберием. По этой линии они разбили лагерь, защитив переднюю и заднюю части насыпями, а фланги — баррикадой из поваленных деревьев. Затем последовало шествие по мрачным лесам, и началось совещание, какую из двух дорог выбрать: короткую и обычную, или более сложную и неисследованную, а значит, не охраняемую врагом. Был выбран более длинный маршрут, но в остальном все двигалось быстро: разведчики принесли известие, что ночью будет германский праздник, который будет отмечаться играми и торжественным пиром. Цецине было приказано двинуться вперед с незакрепленными когортами и расчистить проход через лес: легионы следовали за ними с умеренным интервалом. Ясная, звездная ночь была на нашей стороне; Достигнув марсианских деревень, они окружили врага кольцом дозорных, которые всё ещё лежали, одни в тишине, другие у своих столов, без всяких опасений и без выдвинутых часовых. Царили беспорядок и необдуманность: не было никакого предчувствия войны, и даже их мир был похож на бесчувственную летаргию пьяниц. [51] Caesar avidas legiones quo latior populatio foret quattuor in cuneos dispertit; quinquaginta milium spatium Ferro flammisque Pervastat. non sexus, non aetas miserationem attulit: profana simul et Sacra et celeberrimum illis gentibus templum quod Tanfanae vocabant Solo aequantur. sine vulnere milites, qui semisomnos, inermos aut palantis ceciderant. excivit ea caedes Bructeros, Tubantes, Vsipetes, saltusque, per quos exercitui regressus, insedere. quod gnarum duci incessitque itineri et proelio. pars equitum и auxiliariae cohortes ducebant, mox prima legio, et mediis impedimentis sinistrum latus unetvicesimani, dextrum quintani Clausere, vicesima legio terga Firmavit, post ceterisociarum. Если вы сделаете это, сделайте все возможное для того, чтобы съесть соль, иммоти, деин латера и фронтем модице адсултантес, чтобы вы могли столкнуться с новичками. turbabanturque densis Germanorum catervis leves cohortes, cum Caesar advectus ad vicesimanos voce magna hoc illud tempus obliterandae seditionis clamitabat: pergerent, proparent culpam in decus vertere. exarsere animis unoque impetu perruptum hostem redigunt in aperta caeduntque: simul primi agminis copiae evasere silvas castraque communivere. Quietum Inde Iter, Fidensque Recentibus AC Priorum Oblitus Miles in Hibernis locatur. 51 Чтобы расширить масштабы набега, Цезарь разделил свои рьяные легионы на четыре части и на протяжении пятидесяти миль вокруг опустошил страну мечом и пламенем. Ни возраст, ни пол не вызывали жалости: священные и мирские места были безжалостно сравнены с землей; среди них – самый известный религиозный центр этих племен, известный как храм Танфана. Войска спаслись без единого ранения: они убивали полусонных, безоружных или рассеянных людей. Кровопролитие привлекло на поле боя брукториев, тубантов и усипетов; они заняли лесные перевалы, по которым армия должна была вернуться. Это дошло до слуха князя, и он выбрал путь, подготовленный либо для марша, либо для боя. Отряд кавалерии и десять вспомогательных когорт шли впереди, затем шел первый легион; обоз находился в центре; двадцать первый легион охранял левый фланг; пятый – правый; двадцатый держал тыл, а остальные союзники следовали за ним. Однако противник не предпринимал никаких действий, пока вся линия не прорвалась сквозь лес: тогда, начав полусерьезную атаку спереди и с флангов, они бросили все свои силы в тыл. Легковооруженные когорты начали приходить в беспорядок перед сплоченными немецкими массами, когда Цезарь подъехал к солдатам двадцать первого полка и, повышая голос, продолжал кричать, что настало их время стереть пятно мятежа: — «Вперед, и поспешим превратить позор в славу!» В пламени энтузиазма они одним ударом прорвали оборону противника, вывели его на открытое пространство и уничтожили. Одновременно с этим авангардные войска вышли из леса и разбили лагерь. С этого момента марш прошел беспрепятственно, и солдаты, воодушевленные своими недавними действиями и забыв о прошлом, разместились на зимних квартирах. [52] Nuntiata ea Tiberium laetitia curaque adfecere: gaudebat oppressam seditionem, sed quod largiendis pecuniis et Missione festinata Favoritem Militum Quaesivisset, Bellica quoque Germanici Gloria Angebatur. rettulit tamen ad senatum de rebus gestis multaque de virtute eius memoravit, magis in speciem verbis adornata quam ut penitus centire crederetur. paucioribus Drusum et Finem Illyrici motus laudavit, sed intior et fida oratione. cunctaque quae Germanicus indulserat servavit etiam apud Pannonicos exercitus. 52 Эта новость одновременно облегчила и обеспокоила Тиберия. Он был благодарен за подавление восстания; но то, что Германик заслужил расположение войск своими денежными пожертвованиями и ускоренным увольнением — не говоря уже о его лаврах на поле боя — вот в чём была загвоздка! Однако в своём предложении перед сенатом он признал свои заслуги и подробно рассказал о своей храбрости; но в слишком вычурных выражениях, чтобы считать их выражением его сокровенных чувств. Он выразил своё удовлетворение Друзом и завершением беспорядков в Иллирике более кратко; но он был серьёзен, и его слова были честными. Кроме того, он подтвердил Паннонским легионам все уступки, предоставленные Германиком его собственным. [53] Eodem anno Iulia supremum diem obiit, ob impudicitiam olim a patre Augusto Pandateria insula, mox oppido Reginorum, qui Siculum fretum accolunt, clausa. fuerat in matrimonio Tiberii florentibus Gaio et Lucio Caesaribus spreveratque ut inparem; nec alia tam intima Tiberio causa cur Rhodum abscederet. Империум адептус эксторрем, позор и пост интерфектум Постумум Агриппам омнис spei egenam inopia ac tabe longa peremit, obscuram for necem longinquitate exilii ratus. par causa saevitiae в Sempronium Gracchum, qui familia nobili, sollers ingenio et prave facundus, andem Iuliam в браке с Марсиями Агриппами temeraverat. не является либидини конечным: traditam Tiberio pervicax прелюбодеяние contumacia et odiis in maritum accendebat; Litteraeque Quas Iulia Patri Augusto cum Insectatione Tiberii scripsit a Graccho Compositae Credebantur. igitur amotus Cercinam, Africi maris insulam, quattuordecim annis exilium toleravit. Tunc milites ad caedem Missi invenere in selecteditoris nihil laetum opperientem. quorum adventu breve tempus petivit ut suprema mandata uxori Alliariae per Litteras Daret, cervicemque percussoribus obtulit; Constantia mortis haud in dignus Sempronio nomine vita degeneraverat. quidam non Roma eos milites, sed ab L. Asprenate pro consule Africae Missos tradidere auctore Tiberio, qui famam caedis posse in Asprenatem verti frustra speraverat. 53 В этом году скончалась Юлия, чья распущенность давно заставила её отца, Августа, заточить её сначала на островке Пандатерия, а затем в городе Регий на Сицилийском проливе. Выйдя замуж за Тиберия, когда Гай и Луций Цезарь ещё были в расцвете сил, она презирала его как своего низшего по положению; и это, в действительности, было внутренней причиной его удаления на Родос. Взойдя на трон, он оставил её в изгнании, опозоренную и (после убийства Агриппы Постума) совершенно безнадёжную, на произвол судьбы, обрекая на нищету и медленный упадок: длительность её изгнания, как он рассчитывал, затмит способ её выселения. Подобный мотив диктовал его варварское обращение с Семпронием Гракхом, человеком высокого происхождения, проницательным умом и извращённым красноречием, который соблазнил ту же Юлию, когда она ещё была женой Марка Агриппы. И на этом интриги не закончились: когда её передали Тиберию, её упорный прелюбодей вверг её в лихорадку неповиновения и ненависти к мужу; а её письмо отцу Августу, содержащее обличительную речь против Тиберия, предположительно было составлено Гракхом. Вследствие этого его перевезли на Керцину, остров в африканских водах, где он провёл в изгнании четырнадцать лет. Теперь солдаты, посланные, чтобы убить его, нашли его на выступающей полосе берега, ожидающего худшего. Высадившись на берег, он попросил несколько минут, чтобы написать последние наставления своей жене Аллиарии. Сделав это, он подставил свою шею убийцам и встретил смерть с твёрдостью, достойной имени Семпрона, от которого его жизнь была деградацией. Некоторые утверждают, что солдаты были посланы не из Рима, а от Луция Аспрена, проконсула Африки: эта версия принадлежит Тиберию, который надеялся, хотя и тщетно, возложить вину за скандал с убийством на Аспрена. [54] Idem annus novas caerimonias accepit addito sodalium Augustalium sacerdotio, ut quondam Titus Tatius retinendis Sabinorum saris sodalis Titios instituerat. sorte ducti e primoribus civitatis unus et viginti: Тиберий Друз que et Claudius et Germanicus adiciuntur. ludos Augustalis tunc primum coeptos turbavit discordia ex certamine histrionum. indulserat ei ludicro Auaustus, dum Maecenati obtemperat effuso in amorem Bathylli; neque ipse abhorrebat talibus studiis, et Civile rebatur misceri voluptatibus vulgi. alia Tiberio morum via: sed populum per tot annos molliter habitum nondum audebat ad duriora vertere. 54. Этот год также принес новшество в религиозные обряды, которые обогатились созданием нового коллегиального объединения августовских жрецов по образцу старого братства Тициана, основанного Титом Татием для сохранения сабинских обрядов. Двадцать один член был выбран по жребию из ведущих римских домов: к ним присоединились Тиберий, Друз, Клавдий и Германик. Августовские игры, впервые проведенные в этом году, были омрачены беспорядками из-за соперничества участников. Август одобрял эти театральные представления из уважения к Меценаю, который страстно влюбился в Батилла. Кроме того, он не испытывал личной неприязни к подобным развлечениям и считал изящным поступком смешивать удовольствия толпы. Тиберий имел и другие наклонности, но пока ему не хватало смелости заставить жить в аскезе народ, который столько лет был избалован. [55] Друзо Цезарь К. Норбано консулибус децернитур Германико триумфальный маненте белло; quod quamquam in aestatem summa ope parabat, initio veris et repentino в Chattos excursu praecepit. nam spes incesserat dissidere hostem in Arminium ac Segestem, insignem utrumque perfidia in nos aut fide. Arminius turbator Germaniae, Segestes parari rebellionem saepe alias et suremo convivio, post quod in Arma Itum, aperuit suasitque Varo ut se et Arminium et ceteros proceres vinciret: nihil ausuram plebem principibus amotis; atque ipsi tempus for quo crimina et innoxios распознать. sed Varus fato et vi Armini cecidit; Segestes quamquam consensu gentis in bellumtractus discors manebat, auctis privatim odiis, quod Arminius filiam eius alii pactam rapuerat: gener invisus inimici soceri; Queque apud concordes vincula caritatis, incitamenta irarum apud inrensos erant. 55 Друз Цезарь и Гай Норбан стали консулами, и Германику был вынесен триумфальный указ, хотя война еще продолжалась. Он готовился вести его со всей своей мощью летом; но ранней весной он опередил события, совершив внезапный набег на хаттов. Возникла надежда, что враг разделился между Арминием и Сегестом: оба были известны, один — вероломством по отношению к нам, другой — доброй волей. Арминий был смутьяном Германии: Сегест неоднократно предупреждал о готовящихся восстаниях, особенно на последнем большом пиру, предшествовавшем призыву к оружию; тогда он призвал Вара арестовать Арминия, себя и других вождей, на том основании, что, устранив своих лидеров, большинство народа не рискнет ничего предпринять, а у него будет достаточно времени позже, чтобы отличить виновного от невиновного. Однако Вар покорился своей судьбе и мечу Арминия; Сегест, хотя и был вынужден вступить в войну по единой воле нации, продолжал выражать неодобрение, а бытовые конфликты обострили вражду: Арминий, похитив свою дочь, обрученную с другой, сделал себя ненавистным зятем враждебного отца, а отношения, которые скрепляют дружеские чувства, теперь разжигали ярость врагов. [56] Igitur Germanicus quattuor legiones, quinque auxiliarium milia et tumultuarias catervas Germanorum cis Rhenum colentium Caecinae tradit; totidem legiones, duplicemsociarum numerum ipse ducit, positoque castello super Vestigia Paterni Praesidii in monte Tauno expeditum exercitum in Chattos rapit, L. Apronio ad munitiones viarum et fluminum relicto. nam (rarum illi caelo) siccitate et amnibus modicis inoffensum iter propaverat, imbresque et fluminum auctus regredienti metuebantur. sed Chattis adeo inprovisus advenit, ut quod imbecillum aetate ac sexu statim captum aut trucidatum sit. iuventus flumen Adranam nando трамизерат, романский pontem coeptantis arcebant. dein tormentis sagittisque pulsi, temptatis frustra condicionibus pacis, cum quidam ad Germanicum perfugissent, reliqui omissis pagis vicisque in silvas disperguntur. Цезарь incenso Mattio (id genti caput) aperta populatus vertit ad Rhenum, но не auso hoste terga abeuntium Lacessere, quod illi moris, quotiens astu magis quam per formidinem cessit. fuerat animus Cheruscis iuvare Chattos, sed exterruit Caecina huc illuc Ferens Arma; et Marsos congredi ausos prospero proelio cohibuit. 56. Германик, передав Цецине четыре легиона с пятью тысячами вспомогательных войск и несколькими германскими отрядами, набранными по срочному приказу с западного берега Рейна, сам вышел в бой с таким же количеством легионов и вдвое большим числом союзников. Возведя крепость на руинах укреплений своего отца на горе Таун, он на полной скорости двинул свою армию против хаттов: Луций Апроний остался строить дороги и мосты. Из-за засухи — редкого явления в те времена — и, как следствие, мелководья рек, Германик продвигался вперед без остановки; на обратном пути ожидались дожди и наводнения. На самом деле, его наступление стало для хаттов настолько неожиданностью, что все, кто страдал от возрастных или половых недостатков, были немедленно взяты в плен или убиты. Трудоспособные мужчины переплыли Эдер, и, когда римляне начали строить мост через него, попытались оттеснить их назад. Отброшенные огнем и градом стрел, они безуспешно пытались договориться об условиях мира: некоторые перешли на сторону Германика, а остальные покинули свои поселения и деревни и рассеялись по лесам. Сначала сожгли штаб племени в Маттиуме, затем опустошили открытую местность и повернули обратно к Рейну, поскольку враг не осмеливался атаковать тыл отступающих войск — их излюбленный маневр в случаях, когда отступление было продиктовано стратегией, а не паникой. Херуски были склонны присоединиться к хаттам, но их остановила серия быстрых маневров Цецины: марсов, которые рискнули вступить в бой, он остановил успешным сражением. [57] Neque multo post legati a Segeste venerunt auxilium orantes adversus vim Popularium a quis circedebatur, validiore apud eos Arminio quoniam bellum suadebat: nam barbaris, quanto quis audacia Promptus, tanto magis fidus rebusque motis potior habetur. addiderat Segestes legatis filium, nomine Segimundum: sed iuvenis conscientia cunctabatur. quippe anno quo Germaniae descivere sacerdos apud aram Vbiorum creatus ruperat vittas, profugus ad rebellis. adductus tamen in spem clementiae Romanae pertulit patris mandata benigneque, кроме cum praesidio Gallicam в ripam Missus est. Germanico pretium fuit Convertere Agmen, pugnatumque in obsidentis, et ereptus Segestes Magna cum propinquorum et clientium manu. inerant feminae nobiles, inter quas uxor Arminii eademque filia Segestis, mariti magis quam Parentis animo, neque victa in lacrimas neque voce suplex; сжимает внутри пазухи манибус беременной матки intuens. Ferebantur et spolia Varianae cladis, plerisque eorum qui tum in deditionem veniebant praedae data: simul Segestes ipse, ingens visu et memoria bonae societatis inpavidus. 57 Вскоре прибыли посланники из Сегеста с просьбой о помощи против насилия со стороны его соотечественников, которые осаждали его, поскольку Арминий теперь был доминирующей фигурой, так как он выступал за войну. Ведь чем охотнее человек идет на риск у варваров, тем больше ему доверия, тем больше предпочтение отдается лидеру, когда дело доходит до боевых действий. Сегест включил в посольство своего сына Сегимунда, хотя совесть заставляла юношу колебаться. В год восстания германцев, будучи священником, посвященным у Алтаря убийцев, он сорвал с себя повязки и бежал, чтобы присоединиться к повстанцам. Однако, убедившись, что он все еще может надеяться на милосердие Рима, он передал послание отца и, после радушного приема, был отправлен с охраной на галльский берег. Германик посчитал, что стоит вернуться, вступил в бой с блокирующими силами и освободил Сегеста с большим отрядом его родственников и иждивенцев. Среди них были и женщины знатного происхождения, в том числе жена Арминия, которая одновременно была дочерью Сегеста, хотя в её характере было больше от мужа, чем от отца, она не сдавалась ни на секунду, не произнеся ни слова мольбы, крепко сжимая руки в складках одежды и устремляя взгляд на своё тяжёлое лоно. Были привезены даже трофеи, связанные с варянской катастрофой — добыча, во многих случаях предназначенная тем самым мужчинам, которые теперь сдавались. Присутствовал и сам Сегест, огромная фигура, неустрашимая в воспоминаниях о честно соблюденных договорах. [58] Verba eius in hunc modum fuere: «non hic mihi primus erga populum Romanum fidei et Constantiae dies. ex quo a divo Augusto civitate donatus sum, amicos inimicosque ex veris utilitatibus delegi, neque odio patriae (quippe proditores etiam iis quos anteponunt invisi sunt), verum quia Romanis Germanisque idem conducere etpacem quam bellum probam. ergo raptorem filiae meae, violatorem foederis Vestri, Arminium apud Varum, qui tum exercitui praesidebat, reum feci. dilatus segnitia ducis, quia parum praesidii in legibus Erat, ut me et Arminium et conscios vinciret flagitavi: testis illa nox, mihi utinam potius novissima! Quae secuta sunt defleri magis quam deferi possunt: ceterum et inieci catenas Arminio et a factione eius iniectas perpessus sum. atque ubi primum tui copia, vetera novis et quieta turbidis antehabeo, neque ob praemium, sed ut me perfidia exsolvam, simul genti Germanorum idoneus conciliator, si paenitentiam quam perniciem maluerit. pro iuventa et errore filii veniam precor: filiam necessitate huc adductam fator. tuum erit Consultare utrum praevaleat quod ex Arminio concepit an quod ex me genita est». Цезарь clementi responso liberis propinquisque eius incolumitatem, ipsi sedem vetere in provincia pollicetur. Exercitum Reduxit Nomenque Imperatoris Auctore Tiberio Acceptit. Arminii uxor virilis sexus stirpem edidit: Educatus Ravennae puer quo mox ludibrio конфликтутус сидят во временном воспоминании. 58 Его слова были примерно такими: — «Это не первый день моей верности и преданности народу Рима. С того момента, как обожествленный Август сделал меня римским гражданином, я выбирал себе друзей и врагов, руководствуясь вашими интересами: не из ненависти к собственной стране (ибо предатель отвратителен даже для избранной им партии), а потому что я считал, что Рим и Германия — единое целое, а мир — лучше войны. По этой причине я обвинил Арминия — для меня похитителя дочери, для вас нарушителя договора — в присутствии Варуса, возглавлявшего тогда вашу армию. Разочарованный задержкой полководца и зная, насколько хрупка защита закона, я умолял его заковать в цепи Арминия, его сообщников и меня самого. Эта ночь — мое свидетельство, и я хотел бы, чтобы она была последней! То, что последовало за этим, легче оплакивать, чем защищать. Тем не менее, я накинул свои цепи на Арминия: я почувствовал его сторонников «Они бросят их на меня. И теперь, при моей первой встрече с вами, я предпочитаю старое новому, спокойствие буре — не потому, что ищу награды, а потому, что хочу освободиться от обвинения в нарушенном доверии и одновременно быть достойным заступником за народ Германии, если он предпочтет покаяние уничтожению. За моего сына и ошибки его юности я прошу прощения. Моя дочь, признаюсь, здесь только по воле случая. Вам решать, что важнее — то, что она была зачата от Арминия, или то, что она была рождена от меня». Ответ Цезаря был великодушен: своим родственникам и детям он пообещал компенсацию, а себе — проживание в старой провинции. Затем он вернулся со своим войском и по настоянию Тиберия принял титул Императора. Жена Арминия родила мальчика, которого воспитывали в Равенне; унижение, которое ему пришлось перенести позже, я оставлю для соответствующего места. [59] Fama dediti benigneque, кроме Segestis vulgata, ut quibusque bellum invitis aut cupientibus Erat, spe vel dolore Accipitur. Arminium super insitam richiam rapta uxor, subiectus servitio uxoris матка vaecordem agebant, volitabatque per Cheruscos, Arma в Segestem, Arma в Caesarem Poscens. neque proris temperabat: egregium patrem, magnum Emperorem, fortem exercitum, quorum tot manus unam mulierculam avexerint. sibi tres legiones, totidem legatos procubuisse; Non Enim se proditione neque adversus feminas gravidas, sed palam adversus Armatos bellum pathare. cerni adhuc Germanorum in lucis Signa Romana, quae dis patriis suspenderit. coleret Segestes victam ripam, redderet filio sacerdotium hominum: Germanos numquam satis excusaturos quod inter Albim et Rhenum virgas et securis et togam viderint. aliis gentibus ignorantia imperi Romani inexperta esse supplicia, nescia tributa: quae quoniam exuerint inritusque disesserit ille inter numina dicatus Augustus, ille delectus Tiberius, ne inperitum adulescentulum, ne seditiosum exercitum pavescerent. si patriam Parentes antiqua mallent quam domi nos et Colonias Novas, Arminium potius gloriae ac libertatis quam Segestem flagitiosae servitutis ducem sequerentur. 59. Сообщение о капитуляции Сегеста и его благосклонном приеме, как только оно стало общеизвестным, вызвало у сторонников и противников войны либо надежду, либо печаль. Арминий, и без того вспыльчивый по натуре, был доведен до безумия похищением его жены и порабощением ее еще не родившегося ребенка. Он бежал через херусков, требуя войны против Сегеста, войны против Цезаря. Не жалели ругательств: — «Несравненный отец! Великий полководец! Отважная армия! чьи объединенные силы похитили одну несчастную женщину. Перед его собственным мечом пали три легиона, три генерала. Ибо он вел войну не с помощью измены и не против беременных женщин, а открыто и против людей, носивших оружие. В рощах Германии все еще можно было увидеть римские знамена, которые он воздвиг во славу богов их отцов. Пусть Сегест заселит завоеванный берег и снова сделает своего сына жрецом — смертных божеств: один факт германцы никогда не могли в достаточной мере оправдать: их глаза видели Жезлы, Топоры и Тогу между Эльбой и Рейном. Другие народы, незнакомые с владычеством Рима, не испытывали ни его наказаний, ни познали его поборов: видя, что они избавились и от того, и от другого, и что великий Август, почитаемый как божество, и его избранник Тиберий ушли…» Пусть, потерпев неудачу, они никогда не трепещут перед неопытным юношей, перед недовольной армией! Если они любят свою страну, своих родителей, свои древние обычаи больше, чем деспотов и новые колонии, пусть последуют за Арминием к славе и свободе, а не за Сегестом к позору и рабству!» [60] Conciti per haec non modo Cherusci, sed conterminae gentes,tractusque in partis Inguiomerus Arminii patrus, vetere apud Romanos auctoritate; unde major Caesari metus. et ne bellum mole una ingrueret Caecinam cum Quadaginta cohortibus Romanis distrahendo hosti per Bructeros ad flumen Amisiam mittit, equitem Pedo praefectus finibus Frisiorum ducit. ipse inpositas navibus quattuor legiones per lacus vexit; одновременно pedes eques classis apud praedictum amnem convenere. Chauci cum auxilia pollicerentur, in commilitium adsciti sunt. Bructeros sua urentis expedita cum manu L Stertinius Missu Germanici fudit; interque caedem et praedam Repperit undevicesimae legionis aquilam cum Varo amissam. ductum inde agmen ad ultimos Bructerorum, Quantque Amisiam et Lupiam Amnis Inter Vasstatum, Haud Procul Teutoburgiensi Saltu in quo Reliquiae Vari legionumque insepultae dicebantur. 60 Его призыв воодушевил не только херусков, но и соседние племена; и он вовлек в конфедерацию его дядю Ингиомера, чей авторитет долгое время пользовался большим уважением у римлян. Это усилило тревогу Германика, и, чтобы предотвратить наступление одной большой волной, он отправил Цецину с сорока римскими когортами через бруктеров к Эмсу, чтобы разделить врага, в то время как префект Педо возглавил конницу вдоль фризской границы. Сам он, с четырьмя легионами на борту, проплыл через озера; и пехота, конница и флот одновременно встретились на упомянутой реке. Хауки пообещали выставить отряд и получили место в рядах. Бруктеры начали поджигать свое имущество, но были разбиты Луцием Стертинием, которого Германик послал с отрядом легковооруженных войск; И пока шли убийства и грабежи, он обнаружил орла девятнадцатого легиона, который был потерян вместе с Варусом. Оттуда колонна двинулась к окраине владений Бруктеранов, опустошив всю территорию между Эмсом и Липпе. Теперь они находились недалеко от Тевтобургского леса, где, как говорили, не были погребены останки Варуса и его легионов. [61] Igitur cupido Caesarem invadit Solvendi Suprema militibus ducique, Permoto ad Miserationem omni qui aderat exercitu ob propinquos, amicos, denique ob casus bellorum et sortem hominum. Praemisso Caecina ut occulta saltuum scrutaretur pontesque et aggeres umido paludum et Fallacibus Campis inponeret, Incedunt maestos locos visuque ac memoria deformis. prima Vari castra lato ambitu et dimensis principiis trium legionum manus ostentabant; dein semiruto vallo, humili fossa accisae iam reliquiae consedisse intellegebantur: medio Campi albentia ossa, ut fugerant, ut restiterant, disiecta vel aggerata. adiacebant fragmina telorum equorumque artus, simul truncis arborum antefixa ora. Lucis propinquis barbarae arae, apud quas tribunos ac primorum ordinum centuriones mactaverant. et cladis eius superstites, pugnam aut vincula elapsi,refebant hic cecidisse legatos, illic raptas aquilas; primum ubi vulnus Varo adactum, ubi infelici dextera et suo ictu mortem invenerit; quo tribunali contionatus Arminius, quot patibula captivis, quae scrobes, utquesignis et aquilis per superbiam inluserit. 61 Поэтому Цезаря охватило страстное желание отдать последнюю дань павшим и их вожду, в то время как вся армия, присутствовавшая с ним, была охвачена состраданием при мысли о своих родственниках, о своих друзьях, да! и о шансах битвы и о судьбе человечества. Отправив Цецину вперед, чтобы исследовать тайные лесные перевалы и перебросить мосты и дамбы через затопленные болота и коварные низины, они продолжили свой поход по мрачной местности, ужасной для глаз и памяти. Первый лагерь Варуса, с его широким пространством и расстояниями для офицеров и орлов, демонстрировал подвиги трех легионов: затем полуразрушенная стена и неглубокий ров показали, что там укрылся теперь уже разбитый остаток. На равнине между ними лежали обесцвеченные кости, разбросанные или сваленные в небольшие кучи, как и павшие люди, бежавшие или стоявшие на месте. Рядом лежали осколки копий и конечности лошадей, а человеческие черепа были на видном месте прибиты к стволам деревьев. В соседних рощах стояли дикие алтари, у которых они истребили трибунов и главных центурионов. Выжившие после катастрофы, которым удалось избежать битвы или цепей, рассказывали, как здесь пали легаты, где были схвачены орлы, где Вару было нанесено первое ранение и где он нашел смерть от самоубийственного удара собственной несчастной руки. Они говорили о трибунале, с которого Арминий произносил свою речь, обо всех виселицах и ямах пыток для пленных и о высокомерии, с которым он оскорблял знамена и орлов. [62] Igitur Romanus qui aderat exercitus sextum post cladis annum trium legionum ossa, nullo noscente Alias Reliquias an suorum humo tegeret, omnis ut coniunctos, ut consanguineos, aucta in hostem ira, maesti simul et infensi condebant. primum extruendo tumulo caespitem Caesar posuit, gratissimo munere in defunctos et praesentibus doloris socius. quod Tiberio haud probatum, seu cuncta Germanici in deterius trahenti, sive exercitum Imagine caesorum insepultorumque tardatum ad proelia et formidolosiorem hostium credebat; neque Emperorem auguratu et vetustissimis caerimoniis praeditum adtrectare Feralia debuisse. 62 И вот, спустя шесть лет после рокового сражения, римская армия, присутствовавшая на месте, похоронила останки трёх легионов; и никто не знал, похоронил ли он останки чужеземца или родственника, но все считали всех друзьями и членами одной семьи и, с гневом, поднимающимся против врага, одновременно оплакивали и ненавидели. При возведении погребального кургана Цезарь заложил первый камень, отдав дань уважения усопшим и разделяя горе окружающих. Но Тиберий не одобрял этого, возможно, потому что он истолковывал все деяния Германика в негативном ключе, возможно, потому что считал, что вид непогребённых мертвецов должен был снизить боевой настрой армии и усилить уважение к врагу, в то время как полководец, облечённый в авгурат и совершающий самые почитаемые религиозные обряды, должен был избегать всякого контакта с погребальной церемонией. [63] Sed Germanicus cedentem in avia Arminium secutus, ubi primum copyia fuit, evehi equites Campumque quem Hostis insederat eripi iubet. Arminius colligi suos et propinquare silvis monitos vertit repente: moxsignum prorumpendi dedit iis quos per saltus occultaverat. tunc nova acie turbatus eques, Missaeque subsidiariae cohortes et fugientium agmine impulsae auxerant consternationem; трудебантурке в палудем гнарам винчентибус, иниквам нескис, ни Цезарь, продукт легионес инструксиссет: террор inde hostibus, fiducia militi; et manibus aequis abscessum. ,mox reducto ad Amisiam exercitu legiones classe, ut ad vexerat, reportat; pars equitumlitore Oceani petere Rhenum iussa; Caecina, qui suum militem ducebat, monitus, quamquam notis itineribus regrederetur, pontes longos quam maturrime superare. angustus - это трамес обширный меж болот и квондам а L. Domitio aggeratus, cetera limosa, tenacia gravi caeno aut rivis incerta erant; circum silvae paulatim adclives, quas tum Arminius inplevit, compendiis viarum et cito agmine onustum sarcinis Armisque Militem cum antevenisset. Caecinae dubitanti quonam modo ruptos vetustate pontes reoneret simulque propulsaret hostem, castra Metari in loco placuit, ut opus et alii proelium inciperent. 63. Однако Германик последовал за Арминием, когда тот отступил в дикие места, и при первой же возможности приказал кавалерии выехать и расчистить ровную местность, занятую противником. Арминий, который приказал своим людям сомкнуться и отступить в лес, внезапно развернул их, а затем дал сигнал к засаде на поляне, чтобы выйти из укрытия. Изменение тактики повергло нашу конницу в смятение. Были отправлены резервные когорты, но, разбитые ударом отступающих колонн, они лишь усилили панику, и вся масса была оттеснена к болотистой местности, знакомой завоевателям, но смертельно опасной для чужеземцев, когда Цезарь вышел вперед с легионами и выстроил их в боевой порядок. Эта демонстрация внушила врагу страх и придала смелости войскам, и они разделили оставшуюся часть. Вскоре после этого князь повёл свою армию обратно к Эмсу и отвёл легионы на кораблях, как и привёз их: части кавалерии было приказано направиться к Рейну вдоль побережья Северного океана. Цецина, возглавлявший собственное войско, возвращался по хорошо известному маршруту, но тем не менее получил предупреждение как можно быстрее пересечь Длинные мосты. Это были всего лишь узкие насыпи, проходящие через болотистую местность и возведённые много лет назад Луцием Домицием; остальная часть представляла собой болото — грязную, липкую почву, пересеченную лабиринтом ручейков. Вокруг леса плавно спускались с равнины; но теперь их занимал Арминий, чей форсированный марш по более коротким дорогам оказался слишком быстрым для римского солдата, обременённого багажом и снаряжением. Цецина, не совсем уверенный в том, как перестроить старые, разрушенные мосты и одновременно сдержать врага, решил разбить лагерь на том же месте, чтобы часть людей могла приступить к работе, пока остальные будут готовиться к бою. [64] Barbari perfringere Stationes seque inferre munitoribus nisi Lacessunt,circgrediuntur, возникновение: misceturoperantium bellantiumque clamor. et cuncta pariter Romanis adversa, locus uligine profunda, idem ad gradum instabilis, procedentibus lubricus, corpora gravia loricis; neque librare Pila Inter Undas Poterant. contra Cheruscis sueta apud paludes proelia, procera membra, hastae ingentes ad vulnera facienda quamvis procul. nox demum inclinantis iam legiones adversae pugnae exmit. Germani obspera indefessi, ne tum quidem sumpta quiete, Quantum aquarumcircursgentibus iugis oritur vertere in subiecta, mersaquehumo et obruto quod effectum operis duplicatus militi Labor. Quadragesimum id stipendium Caecina parendi aut imperitandi habebat, secundarum ambiguarumque rerum sciens eoque interritus. igitur futura volvens non aliud reperit quam ut hostem silvis coerceret, donec saucii Quantque gravioris agminis anteirent; nam medio montium et paludum porrigebatur planities, quae tenuem aciem pateretur. deliguntur legiones quinta dextro Lateri, unetvicesima in laevum, primani ducendum ad agmen, vicesimanus adversum secuturos. 64 Варвары, ведя перестрелки, окружая противника, атакуя, изо всех сил пытались прорвать линию аванпостов и пробиться к рабочим отрядам. Крики рабочих и бойцов смешивались между собой. Все было одинаково невыгодно для римлян: земля, покрытая толстым слоем слизи и грязи, слишком неустойчива для стойкого положения и слишком скользкая для продвижения вперед; тяжесть доспехов на спинах; неспособность удержать пилум в воде для метания. Херуски же, напротив, были привыкшими к боям на болотах, обладали длинными конечностями и были вооружены огромными копьями, чтобы наносить раны на расстоянии. Фактически, легионы уже колебались, когда ночь наконец освободила их от неравной борьбы. Успех сделал германцев неутомимыми. Даже сейчас они не отдыхали, а продолжали отводить все ручьи, берущие начало в окружающих холмах, в равнину внизу, затопляя землю, затопляя и без того немногочисленную проделанную работу и удваивая труд солдат. Тем не менее, это был сороковой год активной службы Цецины в качестве командира или командира, и он слишком хорошо знал, что такое успех и опасность, чтобы его легко было вывести из равновесия. Взвесив все за и против, он не видел другого выхода, кроме как задержать врага в лесу, пока его раненые и более тяжело нагруженная часть колонны не пройдут дальше: ведь между горой и болотом простирался ровный участок, который позволил бы лишь немного ослабить линию фронта. Пятый легион был выбран для правого фланга, двадцать первый — для левого; первый должен был возглавить авангард, двадцатый — остановить неизбежное преследование. [65] Nox per diversa inquies, cum barbari festis epulis, laeto cantu aut truci sonore subiecta vallium ac resultantis saltus complerent, apud Romanos недействительный огонь, прерываемые голоса, atque ipsi passim adiacerent vallo, oberrarent tenoriis, insomnes magis quam pervigiles. ducemque terruit dira quies: nam Quintilium Varum sanguine oblitum et paludibus emersum cernere et audire visus est velut vocantem, non tamen obsecutus et manum намерения reppulisse coepta luce Missae in Latera Legiones, metu an contumacia, locum deseruere, capto prope Campo umentia ultra. neque tamen Arminius quamquam libero incursu statim prorupit: sed ut haesere caeno ископаемые препятствия, turbaticircum milites, incertussignorum ordo, utque tali in tempore sibi quisqueproperus et lentae adversum imperia aures, inrumpere Germanos iubet, clamitans 'en Varus eodemque iterum fato vinctae legiones!» simul haec et cum delectis scindit agmen equisque maxime vulnera ingerit. illi sanguine suo et lubrico paludum lapsantes excussis rectoribus disicere obvios, proterere iacentis. plurimus около Aquilas Labor, Quae neque Ferri Adversum Ingruentia Tela Neque Figi limosa Human Poterant. Caecina Dum Sustentat Aciem, suffosso equo delapsuscircveniebatur, ni prima legio sese opposuisset. iuvit hostium aviditas, omissa caede praedam sectantium, enisaeque legiones vesperascente die in aperta et Solida. neque is miseriarumfinis. struendum vallum, petendus agger, amissa magna ex parte per quae egeritur humus aut exciditur caespes; нон тентория манипулис, нон фомента сауциис; infectos caeno aut cruore cibos diventes funestas tenebras et tot hominum milibus unum iam reliquum diem lamentabantur. 65 Это была ночь беспокойства, хотя и в контрастном смысле. Варвары, в разгар пиршества, наполняли низменные долины и гулкие леса торжественными песнопениями или яростными криками; среди римлян горели вялые костры, раздавались невыполненные вызовы, а группы людей растянулись у бруствера или оставались среди шатров, не засыпая, но всё же не бодрствуя. Ночь полководца был нарушен зловещим и тревожным сном: ему приснилось, что он видит Квинтилия Вара, восставшего из болота, окровавленного, и слышит его зов, хотя и отказывается подчиниться и отталкивает его, когда тот протягивает руку. Рассвет наступил, и легионы, посланные на фланги, то ли из страха, то ли по собственной воле, покинули свои позиции, поспешно заняв ровный участок земли за болотом. Арминий же, хотя путь к атаке был свободен, не стал сразу же начинать наступление. Но когда он увидел обоз, застрявший в грязи и окопах; окружившие его войска в беспорядке; нарушенный порядок знамен и (как и следовало ожидать в критической ситуации) каждого, кто был готов подчиниться своему импульсу, но медлителен с приказом, он приказал немцам прорваться. «Варус и легионы, — кричал он, — снова заперты в старой участи!» И с этим приказом он прорубил колонну во главе отборного отряда, нанося удары в основном по лошадям. Скользя в собственной крови и болотной слизи, лошади сбрасывали своих всадников, разбрасывали всех, кого встречали, и топтали упавших. Орлы создавали наибольшие трудности, так как было невозможно ни продвинуть их против шквала копий, ни вонзить их в размокшую землю. Цецина, пытаясь удержать фронт, упал, его лошадь была пронзена, и его быстро окружили, когда вмешался первый легион. В нашу пользу сыграла алчность противника, который, оставив кровавую бойню, отправился за добычей; и к вечеру легионы с трудом выдвинулись на открытую и твердую местность. Но на этом их страдания не закончились. Нужно было возвести вал и найти материалы для земляных укреплений; большая часть орудий для выемки земли или добычи торфа была утеряна. Не было палаток для рот, не было перевязочных материалов для раненых, и, деля свои пайки, испачканные грязью и кровью, они оплакивали мертвую мглу, и для стольких тысяч человек оставался всего один день. [66] Forte equus abruptis vinculis vagus et clamore territus quosdam evententium obturbavit. tanta inde consternatio inrupisse Germanos credentium ut cuncti ruerent ad portas, quarum decumana maxime petebatur, aversa hosti et fugientibus tutior. Caecina comperto vanam esse formidinem, cum tamen neque auctoritate neque precibus, ne manu quidem obsistere aut retinere militem quiret, proiectus in limine portae miseratione demum, quia per corpus legati eundum Erat, clausit viam: simul tribuni et centuriones falsum pavorem esse документация. 66 По стечению обстоятельств, заблудившаяся лошадь, сорвавшаяся с привязи и испугавшаяся криков, привела в смятение множество людей, которые бросились её останавливать. Последовавшая паника была настолько велика (люди считали, что немцы ворвались внутрь), что все бросились к воротам, главной целью которых был декуман, расположенный спиной к врагу и открывавший лучшие перспективы для побега. Цецина, убедившись в беспочвенности страха, но обнаружив, что ни приказы, ни мольбы, ни даже физическая сила не способны арестовать или задержать людей, бросился к воротам; а жалость в последнюю очередь перекрыла дорогу, ведущую через тело полководца. В то же время трибуны и центурионы объяснили, что это была ложная тревога. [67] Tunc Contractos in Principia iussosque dicta cum Silentio Accipere Temporis Ac necessitatis Monet. unam in Armis Salutem, sed ea consilio tempanda manendumque intra vallum, donec expugnandi hostis spe propius succederent; mox unique erumpendum: illa eruptione ad Rhenum perveniri. quod si fugerent, pluris silvas, profundas magis paludes, saevitiam Hostium superesse; в victoribus decus gloriam. Quae Domi Cara, Quae in Castris Честность, Memorat; reticuit de adversis. equos dehinc, orsus a suis, legatorum tribunorumque nulla амбиции фортиссимо cuique bellatori tradit, но здравствуйте, mox pedes in hostem вторгшийся. 67 Затем он собрал войска перед своими покоями и, сначала приказав им молча слушать, предупредил их о кризисе и его неотложности: — «Их единственное спасение заключалось в мече; но их обращение к нему должно быть сдержанным, и они должны оставаться внутри крепостной стены, пока враг не приблизится, в надежде захватить её штурмом. Затем — вылазка со всех сторон — и так к Рейну! Если они побегут, их могут ожидать ещё больше лесов, более глубоких болот и свирепого врага: одержите победу, и слава и честь будут обеспечены». Он напомнил им обо всём, что они любили дома, обо всей чести, которую они обрели в лагере: ни слова о катастрофе. Затем, с полной беспристрастностью, он распределил лошадей командующих офицеров и трибунов — он начал со своих собственных — среди людей, проявивших выдающуюся храбрость; получатели должны были атаковать первыми, а пехота — следовать за ними. [68] Haud minus inquies Cermanus spe, cupidine et diversis ducum sendentiis agebat, Arminio sinerent egredi egressosque rursum per umida et inpedita survenirent suadente, atrociora Inguiomero et laeta barbaris, ut vallum Armis ambirent: Promptam Exugnationem, plures captivos, incorruptam праедам вперед. igitur orta die proruunt fossas, iniciunt cratis, summa valli prensant, raro super milite et quasi ob metum defixo. postquam haesere munimentis, datur cohortibus Signum cornuaque ac Tubeae concinuere. exim clamore et impetu tergis Germanorumcircumfunduntur, exprobrantes non hic silvas nec paludes, sed aequis locis aequos deos. Hosti facile excidium et paucos ac semermos cogitanti sonus Tubearum, fulgor Armum, quanto inopina tanto maiora offunduntur, cadebantque, ut rebus secundis avidi, ita adversis incauti. Целый Арминий, Inguiomerus post Grave vulnus pugnam deseruere: vulgus trucidatum est, donec ira et dies permansit. nocte demum reversae legiones, quamvis plus vulnerum, eadem ciborum egestas fatigaret, vim sanitatem copias, cuncta in victoria habuere. 68 Надежда, алчность и разногласия вождей держали германцев в равном напряжении. Арминий предложил позволить римлянам выдвинуться, а после этого снова заманить их в ловушку на заболоченной и пересеченной местности; Ингиомарус же выступал за более радикальные меры, столь желанные для варваров: — «Пусть они окружат вал с оружием. Штурм будет легким, пленных будет больше, а добыча останется нетронутой!» И вот, на рассвете, они начали разрушать рвы, ставить изгороди и бороться за то, чтобы захватить вершину вала; на которой расположилась горстка солдат, явно окаменевших от ужаса. Но когда они начали подниматься по укреплениям, прозвучал сигнал для когорт, и зазвучали корнеты и трубы. Затем, с криком и порывом, римляне обрушились на тыл германцев. «Здесь не было деревьев, — насмехались они, — не было болот, а только прекрасное поле и беспристрастное небо». На врага, который думал о быстрой расправе и нескольких полувооруженных защитниках, обрушились трубные звуки и вспышки оружия, эффект от которых был соразмерен внезапности, и они пали — столь же недальновидные в поражении, сколь упрямые в успехе. Арминий и Ингиомер покинули бой, первый невредимый, второй — после серьезного ранения; толпа была истреблена до тех пор, пока не стемнело и не померк свет. Когда легионы вернулись, уже стемневшие — ран было больше, чем когда-либо, а провизии столь же мало — но нашедшие в победе силу, здоровье, припасы, всё необходимое. [69] Penaserat временное обходное упражнение fama et infesto Germanorum agmine Gallias peti, ac ni Agrippina inpositum Rheno pontem solvi prohibuisset, erant qui id fiagitium formidine auderent. sed femina ingens animi munia ducis per eos dies induit, militibusque, ut quis inops aut saucius, Vetem et fomenta dilargita est. tradit C. Plinius Germanicorum bellorum scriptor, stetisse apud principium ponti laudes et grates reversis legionibus habentem. id Tiberii animum altius penetravit: non enim simplicis eas curas, nec adversus externos [studia] militum quaeri. nihil relictum imperatoribus, ubi femina manipulos intervisat, Signa adeat, largitionem temptet, tamquam parum ambitiose filium ducis gregali habitucircerat Caesaremque Caligulam appellari velit. potiorem iam apud exercitus Agrippinam quam legatos, quam duces; conpressam a muliere seditionem, cui nomen principis obsistere non qui verit. Accendebat haec onerabatque Seianus, peritia morum Tiberii odia in longum iaciens, quae reconderet auctaque promeret. 69 Тем временем распространился слух, что армия оказалась в ловушке, а германские колонны двинулись на Галлию; и если бы Агриппина не предотвратила разрушение Рейнского моста, некоторые в панике рискнули бы понести это позорное наказание. Но именно великодушная женщина взяла на себя обязанности полководца в те дни; она, если солдат нуждался в помощи, одевала его, а если он был ранен, накладывала ему повязки. Плиний, историк Германских войн, утверждает, что она стояла во главе моста, вознося свои хвалы и благодарность возвращающимся легионам. Этот поступок глубоко запал в душу Тиберия. «За этой властностью скрывалось нечто большее; и дело было не в иностранце, против которого было направлено её ухаживание за армией. Командиры в те времена имели синекуру, когда женщина посещала манипулы, подходила к знаменам и брала в руки, чтобы раздавать щедрые подарки — как будто ей было недостаточно заискивать перед войском, выставляя сына генерала в облачении простого солдата с просьбой назвать его Цезарем Калигулой! Агриппина уже тогда имела большее значение для армий, чем любой генерал или главнокомандующий, и женщина подавила мятеж, который не смог остановить даже императорское имя». Сеян разжигал и усиливал свою зависть; и, благодаря своему знанию характера Тиберия, продолжал сеять семена будущей ненависти — обиды, которые император сможет накопить и когда-нибудь восполнить. [70] В Germanicus legionum, quas navibus vexerat, secundam et quartam decimam itinere terrestri P. Vitellio ducendas tradit, quo levior classis vadoso mari innaret vel reciprocosideret. Вителлий primum iter sicca humo aut modice adlabente aestu quietum habuit: mox inpulsu aquilonis, simulsidere aequinoctii, quo maxime tumescit Oceanus, rapi agique agmen. et opplebantur terrae: eadem freto Litori Campis Facies, neque Discemi Poterant Incerta Ab Solidis, Brevia a Profundis. sternuntur fluctibus, hauriuntur gurgitibus; iumenta, sarcinae, interfluunt exanima corpora, возникновение. permiscentur inter se manipuli, modo pectore, modo ore tenus extantes, aliquando subtracto Solo disiecti aut obruti. non vox et mutui hortatus iuvabant adversante unda; nihil strenuus ab ignavo, sapiens ab inprudenti, consilia a casu Differentre: cuncta pariнасильственная вовлеченностьбантур. тандем Вителлий в редакции enisus eodem agmen subduxit. pernoctavere sine utensilibus, sine igni, magna pars nudo aut mulcato corpore, haud minus Miserabiles quam quos hostiscircsidet: quippe illic etiam fairsae mortis usus, его inglorium exitium. Iux reddidit terram, penetratumque ad amnem [Visurgin], quo Caesar classe contenderat. in positae dein legiones, vagante fama submersas; nec fides salutis, antequam Caesarem exercitumque ridem videre. 70 Тем временем Германик, чтобы облегчить флот на случай, если ему придётся двигаться по мелководью или сесть на мель во время отлива, передал два легиона, которые он взял на борт — второй и четырнадцатый — Публию Вителлию, который должен был вести их обратно по суше. Сначала путешествие Вителлия по суше или по пологим приливам прошло без происшествий. Однако вскоре северный шторм, усугублённый равноденствием, во время которого океан всегда находится в своём самом буйном состоянии, начал сеять хаос в колонне. Тогда вся земля превратилась в потоп: море, берег и равнина приобрели единый облик; и стало невозможно отличить твёрдое от жидкого, глубокое от мелководья. Людей сносило волнами или уносило водоворотами: вьючные лошади — их грузы — безжизненные тела — проплывали сквозь ряды или сталкивались с ними. Роты перемешались, люди то стояли по грудь, то по подбородок в воде; Тогда земля под ними проваливалась, и они рассеивались или оказывались под водой. Слова и взаимная поддержка не помогали против потопа: не было разницы между храбростью и трусостью, между мудростью и глупостью, осмотрительностью и случайностью; всё было подчинено ярости стихии. Наконец Вителлий выбрался на возвышенность и повёл за собой колонны. Они провели ночь без предметов первой необходимости, без огня, многие из них были голыми или сильно изувеченными, — такими же жалкими, как и их товарищи в осаждённом лагере. Ведь у тех, по крайней мере, была возможность умереть достойно; здесь же их ждало уничтожение без славы. День вернул землю, и они двинулись к реке, к которой Германик прибыл с флотом. Затем легионы сели в корабли. По слухам, они утонули, и сомнения в их безопасности вскоре развеялись, когда они увидели возвращающегося Цезаря со своим войском. [71] Ям Стертиний, ad accipiendum in deditionem Segimerum fratrem Segestis praemissus, ipsum et filium eius in civitatem Vbiorum perduxerat. data utrique venia, facile Segimero, cunctantius filio, quia Quintilii Vari corpus inlusisse dicebatur. ceterum adupplenda exercitus Damna Certavere Galliae Hispaniae Italia, quod cuique Promptum, Arma Equos Aurum Offerentes. quorum laudato studio Germanicus, Armis modo et equis ad bellum sumptis, propria pecunia militem iuvit. utque cladis memoriam etiam comitate leniret,circire saucios, facta Singulorum extollere; vulnera intuens alium spe, alium gloria, cunctos adloquio et cura sibique et proelio Firmabat. 71 К этому времени Стертиний, посланный вперед, чтобы принять капитуляцию брата Сегеста, Сегимера, провел его и его сына в столицу Убия. Оба были помилованы; Сегимер без всяких возражений, его сын с большей нерешительностью, поскольку, как говорили, он оскорбил тело Квинтилия Вара. Что касается остальных, то две галльские державы, Испания и Италия, соревновались в восполнении потерь армии, предлагая оружие, лошадей или золото в зависимости от возможностей каждой провинции. Германик приветствовал их рвение, но взял для похода только оружие и лошадей: солдат он помогал из своих личных средств. Чтобы смягчить их воспоминания о недавних разрушениях, он обошел раненых, похвалил их индивидуальные подвиги; и, осматривая их ранения, укрепил их энтузиазм по отношению к себе и битве, здесь — вдохновением надежды, там — вдохновением славы, а повсюду — своими утешениями и заботой. [72] Decreta eo anno Triumphalia Insignia A. Caecinae, L. Apronio, C. Silio ob res cum Germanico gestas. nomen patris patriae Tiberius, populo saepius ingestum, repudiavit; neque in acta sua iurari quamquam censente senatu permisit, cuncta Mortalium incerta, quantoque plus adeptus foret, tanto se magis in lubrico dictitans. нон тамен идео фациебат фидем цивилис аними; nam legem maiestatis reduxerat, cui nomen apud veteres idem, sed alia in iudicium veniebant, si quis proditione exercitum aut plebem seditionibus, denique Male gesta re publica maestatem populi Romani minuisset: facta ignorebantur, dicta inpune erant. primus Augustus cognitionem de famosis libellis specie legis eius tractavit, commotus Cassii Severi libidine, qua viros feminasque inlustris procacibus scriptis diffamaverat; mox Тиберий, консультант Помпея Macro praetore an iudicia maiestatis redderentur, exercendas leges esse re spondit. hunc quoque asperavere carmina incertis auctoribus vulgata in saevitiam superbiamque eius et discordem cum matre animum. 72 В этом году триумфальные награды были присуждены Авлу Цецине, Луцию Апронию и Гаю Силию за их службу у Германика. Тиберий отверг титул Отца Отечества , хотя народ неоднократно настаивал на его присвоении; и, игнорируя решение сената, отказался разрешить принесение присяги на верность его указам. «Все человеческие дела, — говорил он, — неопределенны, и чем выше он поднимался, тем скользким становилось его положение». И все же ему не удалось внушить веру в то, что его взгляды не носят монархического характера. Ибо он возродил Lex Majestatis — закон, который в старой юриспруденции носил то же название, но охватывал другой тип правонарушений — предательство армии; подстрекательство населения к мятежу; любой акт, короче говоря, злоупотребления служебным положением, умаляющий «величие римской нации». Действия оспаривались, слова оставались неприкосновенными. Первым, кто обратил внимание на клевету в письменной форме в соответствии с законом, был Август; его подтолкнула к этому наглость, с которой Кассий Север очернил репутацию уважаемых мужчин и женщин в своих скандальных излияниях. Тогда Тиберий, на вопрос претора Помпея Макера о том, следует ли по-прежнему возбуждать дело по этому закону, ответил, что «закон должен восторжествовать». Его тоже возмутили стихи неизвестного автора, высмеивающие его жестокость, высокомерие и отчуждение от матери. [73] Haud pigebit Referre in Falanio et Rubrio, modicis equitibus Romanis, praetemptata crimina, ut quibus initiis, quanta Tiberii arte gravissimum exitium inrepserit, dein repressum sit, postremo arserit cunctaque corripuerit, noscatur. Falanio obiciebat обвинитель, quod interculturales Augusti, qui per omnis domos in modum colegiorum habebantur, Cassium quendam mimum corpore infamem adcivisset, quodque venditis hortis statuam Augusti simul mancipasset. Rubrio crimini dabatur violatum peruriurio numen Augusti. Quae ubi Tiberio notuere, scripsit consulibus non ideo decretum patri suo caelum, но in perniciem civium — это честь verteretur. Cassium histrionem solitum inter alios eiusdem artis interesse ludis, quos mater sua in memoriam Augusti Sarasset; nec contra religies fieri quod effigies eius, ut alia numinum simulacra, venditionibus hortorum et domuum accedant. ius iurandum perinde aestimandum quam si Iovem fefellisset: deorum iniurias dis curae. 73. Нелишним будет вспомнить первые, предварительные обвинения, выдвинутые против Фалания и Рубрия, двух римских всадников скромного положения; хотя бы для того, чтобы показать, с какого начала, благодаря хитрости Тиберия, прокралось проклятие, и, после временной остановки, наконец, разразилось всепоглощающим пожаром. Против Фалания обвинитель утверждал, что тот принял некоего Кассия, мима и катамита, в число «последователей Августа», которые содержались, по образцу братств, во всех больших домах; а также, что, продавая свои сады, он расстался и со статуей Августа. Рубрию же вменялось преступление осквернение божества Августа лжесвидетельством. Когда Тиберий узнал об этих фактах, он написал консулам, что место на небесах не было предопределено его отцу, чтобы эта честь могла быть обращена на гибель его соотечественников. Кассий, актер, вместе с другими представителями своего ремесла регулярно принимал участие в играх, которые его собственная мать посвятила памяти Августа; и это не было святотатством, если изображения этого государя, как и изображения других богов, передавались вместе с имуществом при продаже дома или сада. Что касается лжесвидетельства, то оно было равносильно тому, как если бы подсудимый произнес имя Юпитера всуе: боги должны сами отвечать за свои проступки. [74] Nec multo post Granium Marcellum praetorem Bithyniae quaestor ipsius Caepio Crispinus maiestatis postulavit, subscribente Romano Hispone: qui formam vitae iniit, quam postea celebrem miseriae temporum et audaciae hominum fecerunt. nam egens, ignotus, inquies, dum occultis libellis saevitiae principis adrepit, mox clarissimo cuique periculum facesit, potentiam apud unum, odium apud omnis adeptus dedit examplum, quod secuti ex pauperibus divites, ex contemptis metuendi perniciem aliis ac postremum sibi изобретать. Марцеллум insimulabat sinistros de Tiberio проповедовал habuisse, неизбежное преступление, cum ex moribus principis foedissima quaeque deligeret обвинитель obiectaretque reo. nam quia vera erant, etiam dicta credebantur. addidit Hispo statuam Marcelli altius quam Caesarum sitam и др. в statua amputato capite Augusti effigiem Tiberii inditam. ad quod exarsit adeo, ut rupta taciturnitate proclamaret se quoque in ea causa laturum sendentiam palam et iuratum, quo ceteris eadem necessitas fieret. manebant etiam tum Vestigia morientis libertatis. рисунок Сп. Piso 'quo' inquit 'loco censebis, Цезарь? si primus, habebo quod sequar: si post omnis, vereor ne inprudens dissentiam». permotus his, quantoque incautius efrerverat, paenitentia patiens tulit absolvi reum criminibus maiestatis: de pecuniis repetundis ad рецептраторы itum est. 74 Вскоре Граний Марцелл, претор Вифинии, был обвинен в измене своим же квестором, Цепионом Криспином, при поддержке Испо Романа. Цепион был первопроходцем в образе жизни, который вскоре стал популярным благодаря бедствиям того времени и дерзости людей. Нищий, неизвестный, беспечный, сначала проникший своими личными доносами в доверие к своему безжалостному государю, затем ставший ужасом для знати, он завоевал благосклонность одного человека, ненависть всех и подал пример, последователи которого прошли путь от нищеты к богатству, от презрения к страху и, наконец, увенчали гибель других своими же собственными действиями. Он утверждал, что Марцелл рассказывал зловещие истории о Тиберии: это было убийственное обвинение, когда обвинитель выбирал самые отвратительные качества императорского характера и приписывал их упоминание обвиняемому. Ибо, поскольку факты были правдивы, считалось, что они были рассказаны! Испо добавил, что статуя Марцелла была установлена выше, чем статуи цезарей, а в другой статуе голова Августа была убрана, чтобы освободить место для портрета Тиберия. Это настолько разозлило императора, что, нарушив молчание, он воскликнул, что и в этом случае он проголосует открыто и под присягой, — с целью наложить аналогичное обязательство на остальных. Оставались еще некоторые следы угасающей свободы. В связи с этим Гней Пизон спросил: «В каком порядке вы выскажете свое мнение, Цезарь? Если первым, то у меня будет за чем следить; если последним, боюсь, я могу нечаянно оказаться на другой стороне». Слова дошли до адресата; и с кротостью, которая показывала, как глубоко он сожалел о своем неосторожном выпаде, он проголосовал за оправдание подсудимого по обвинению в государственной измене. Обвинение в растрате было передано на рассмотрение соответствующей комиссии. [75] Nec patrum cognitionibus satiatus iudiciis adsidebat in cornu tribunalis, ne praetorem curuli depelleret; multaque eo coram adversus ambitum et potentium preces constituta. sed dum veritilti consulitur, libertas corrumpebatur. inter quae Пий Аврелий, сенатор, questus mole publicae viae ductuque aquarum labefactas aedis suas, auxilium patrum invocabat. resistentibus aerarii praetoribus subvenit Caesar pretiumque aedium Aurelio tribuit, eroandae per faira pecuniae cupiens, quam virtutem diu retinuit, cum ceteras exueret. Propertio Celeri praetorio, veniam ordinis ob paupertatem petenti, decies sestertium largitus est, satis conperto paternas ei angustias esse. temptantis eadem alios probare causam senatui iussit, купидин severitatis in iis etiam quae rite faceret acerbus. unde ceteri Silentium et paupertatem исповедь и beneficio praeposuere. 75 Не удовлетворившись сенаторскими делами, он стал заседать в судах общего права, — в углу трибунала, чтобы не лишать претора его кресла. Благодаря его присутствию было вынесено множество вердиктов, противостоящих интригам и домогательствам знати. И все же, хотя справедливость одержала победу, свобода пострадала. — Среди этих дел Аврелий Пий, член сената, жаловался на то, что строительство общественной дороги и акведука оставило его дом в опасности; и он потребовал компенсации от Отцов Церкви. Поскольку чиновники казначейства были непреклонны, Тиберий пришел на помощь и выплатил ему стоимость его дома: ибо, имея вескую причину, он был готов и охотно тратил деньги — добродетель, которую он долго сохранял, даже когда лишал себя всего остального. Когда Проперций Целер, бывший претор, обратился с просьбой освободить его от сенатского сана по причине бедности, он убедился, что его наследство действительно находится в плачевном состоянии, и преподнес ему в дар миллион сестерциев. Другим, кто пытался провернуть подобный эксперимент, было приказано представить свои доводы перед сенатом: ибо в своем стремлении к аскетизму, даже поступая справедливо, он умудрялся быть суровым. Поэтому остальные предпочли молчание и бедность исповеди и милосердию. [76] Eodem anno continuis imbribus auctus Tiberis plana urbis stagnaverat; relabentem secuta est aedificiorum et hominum strages. igitur censuit Asinius Gallus ut libri Sibyllini adirentur. Ренуит Тиберий, perinde divina humanaque obtegens; sed remedium coercendi fluminis Ateio Calpitoni et L. Arruntio mandatum. Ахаям ак Македонии онера депрекантис левари в прэсенс проконсулари империо традике Цезарь плакуит. edendisgladiatoribus, quos Germanici fratris ac suo nomine obtulerat, Drusus praesedit, quamquam vili sanguine nimis gaudens; quod [in] vu]gus formidolosum et pater arguisse dicebatur. Cur Abstinuerit Spectaculo ipse, Varie Trahebant; alii taedio coetus, quidam tristitia ingenii et metu conparationis, quia Augustus comiter interfuisset. Non crediderim ad ostentandam saevitiam movendasque populi offensiones concessam filio materiem, quamquam id quoque dictum est. 76 В том же году Тибр, разлившись из-за непрекращающихся дождей, затопил нижние уровни города, и его проседание сопровождалось многочисленными разрушениями зданий и гибелью людей. В связи с этим Асиний Галл обратился за разъяснениями к Сивиллинским книгам. Тиберий возражал, предпочитая секретность, как на земле, так и на небе: тем не менее, задача по контролю уровня воды в реке была поручена Атею Капиту и Луцию Аррунцию. Поскольку Ахайя и Македония протестовали против высоких налогов, было решено временно освободить их от проконсульской власти и передать их императору. Гладиаторские бои, устроенные от имени его брата Германика, проходили под председательством Друза, который получал чрезмерное удовольствие от пролития крови, какой бы мерзкой она ни была — черта, настолько встревожившая население, что, как говорят, была осуждена его отцом. Отсутствие самого Тиберия на этих боях объяснялось по-разному. Одни объясняли это его нетерпением перед толпой; другие — его врожденной угрюмостью и боязнью сравнений, ведь Август был добродушным наблюдателем. Мне бы не хотелось верить, что он намеренно предоставил своему сыну повод для демонстрации своей жестокости и вызывания отвращения нации; однако даже такое предположение высказывалось. [77] At theatri licentia, proximo Priore anno coepta, gradius tum erupit, occisis non modo e plebe set militibus et centurion, vulnerato tribuno praetoriae cohortis, dum probra in magistratus et dissensionem vulgi prohibent. actum de ea seditione apud patres dicebanturque cententiae, ut praetoribus ius virgarum in histriones esset. intercessit Haterius Agrippa tribunus plebei increpitusque est Asinii Galli oratione, quiete Tiberio, qui ea simulacra libertatis senatui praebebat. valuit tamen intercessio, quia divus Augustusimmunis verberum histriones quondam Responseerat, neque fas Tiberio infringere dicta eius. de modo lucaris et adversus lasciviam fautorum multa decernuntur; ex quis maxime insignia, ne domos pantomimorum senator introiret, ne egredientis in publicum equites Romani cingerent aut alibi quam in theatro spectarentur, et spectantium immodestiam exilio multandi potestas praetoribus fieret. 77 Беспорядки на сцене, проявившиеся годом ранее, теперь приобрели более серьезные масштабы. Помимо жертв среди населения, в попытке подавить оскорбления в адрес магистратуры и недовольство толпы были убиты несколько солдат и центурион, а также ранен офицер преторианской гвардии. Бунт обсуждался в сенате, и были выдвинуты предложения о том, чтобы преторам было предоставлено право применять плеть к актерам. Хатерий Агриппа, народный трибун, наложил вето и подвергся нападкам в речи Асиния Галла. Тиберий ничего не сказал: это были призраки свободы, которые он допустил в сенате. Тем не менее, вето оставалось в силе: ибо обожествленный Август однажды заметил в ответ на вопрос, что актеры неуязвимы для плети; и для Тиберия было бы кощунством нарушить его слова. Было принято множество мер для ограничения расходов на развлечения и обуздания расточительности сторонников. Наиболее поразительными были следующие: ни одному сенатору не разрешалось входить в дома, где проходили пантомимы; если представления выходили на публику, римские всадники не должны были собираться вокруг них, и за их представлениями нельзя было наблюдать иначе, как в театре; а преторам было предоставлено право наказывать изгнанием любые беспорядки среди зрителей. [78] Templum ut incolonia Tarraconensi strueretur Augusto petentibus Hispanis permissum, datumque in omnis provincias examplum. centesimam rerum venalium post bella Civilia institutam deprecante populo edixit Tiberius militare aerarium eo subsidio niti; одновременно импарем онэри рем публичном, ниси вицесимо милитиэ анно ветерани димиттерентур. ita proximae seditionis Male Consulta, quibus sedecim stipendiorum Finem Expresserant, abolita in Postum. 78. Испанцам было дано разрешение на строительство храма Августа в колонии Таррако, что стало прецедентом для всех провинций. Народный протест против однопроцентной пошлины на товары, продаваемые на аукционах (введенной после гражданских войн), вызвал заявление Тиберия о том, что «военная казна зависит от этого ресурса; более того, государство не может выдержать это бремя, если ветераны не увольняются только по истечении двадцати лет службы». Таким образом, ошибочные реформы недавнего мятежа, в результате которых легионеры добились максимального срока службы в шестнадцать лет, были отменены на будущее. [79] Actum deinde in senatu ab Arruntio et Ateio an ob moderandas Tiberis exundationes verterentur flumina et lacus, per quos augescit; Auditaeque Municipiorum et Coloniarum Legationes, orantibus Florentinis ne Clanis solito alveo demotus in amnem Arnum Transferretur idque ipsis perniciem adferret. congruentia his Interamnates disseruere: pessum ituros fecundissimos Italiae Campos, si amnis Nar (id enim parabatur) in rivos diductus supersta gnavisset. nec Reatini silebant, Velinum lacum, qua in Narem effunditur, obstrui recusantes, quippe in adiacentia erupturum; optume rebus Mortium Consuluisse Naturam, Quae Sua Ora Fluminibus, Suos Cursus utque Originem, Ita Finis Dederit; spectandas etiam религиозных социумов, qui Sacra et lucos et aras patriis amnibus dicaverint: quin ipsum Tiberim nolle prorsus Accolis Fluviis Orbatum Minore Gloria Fluere. seu Preces Coloniarum seu Трудные операции sive суеверия ценны, но в соответствии с мнением Pisonis concederetur, qui nil mutandum censuerat. 79 Затем в сенате Аррунтий и Атей начали обсуждение вопроса о том, следует ли остановить разливы Тибра путем изменения русла рек и озер, увеличивающих его объем. Были заслушаны делегации от муниципалитетов и колоний. Флорентийцы ходатайствовали о том, чтобы реку Кланис не отводили от ее прежнего русла в Арно, чтобы не навлечь на себя разорение. Аргумент Интерамнатов был аналогичным: — «Самые обширные поля Италии обречены, если Нар выйдет из берегов после того, как этот план разделит его на ручейки». Реатцы тоже не молчали: — «Они должны были протестовать против строительства плотины на озере Велин в месте его впадения в реку Нар, поскольку это просто разрушило бы дорогу в окружающую местность. Природа наилучшим образом позаботилась об интересах человечества, когда определила рекам их надлежащие устья, их надлежащие русла, их границы, а также их истоки. Следует также учитывать веру их отцов, которые освятили ритуалы, рощи и алтари в честь своих родных рек. Кроме того, они не хотели, чтобы сам Тибр, лишенный своих притоков, текал с меньшим величием». Каким бы ни был решающий фактор — молитвы колоний, сложность работы или суеверие — предложение Писо, «что ничего не должно быть изменено», было принято. [80] Prorogatur Poppaeo Sabino provincia Moesia, additis Achaia ac Македония. id quoque morum Tiberii fuit, продолжайте империю ac plerosque ad Finem vitae in isdem exercitibus aut iurisdictionibus habere. causae variae traduntur: alii taedio novae curae semel placita pro aeternis servavisse, quidam invidia, ne plures fruerentur; Sunt qui Existiment, ut callidum eius ingenium, ita anxium iudicium; neque enim eminentis virtutes sectabatur, et rursum vitia oderat: ex optimis periculum sibi, a pessimis dedecus publicum metuebat. qua haesitatione postremo eo provectus est ut mandaverit quibusdam provincias, quos egredi urbe non erat passurus. 80 Поппей Сабин остался в своей провинции Мёзия, к которой были присоединены Ахея и Македония. Одной из особенностей Тиберия было продление полномочий и, довольно часто, сохранение одного и того же человека во главе одной и той же армии или административного округа до самой смерти. Приводятся различные объяснения. Некоторые считают, что это была усталая неприязнь к повторяющимся неприятностям, заставившая его считать однажды принятое решение вечным; другие — что он негодовал, видя, как слишком много людей пользуются продвижением по службе; в то время как есть и те, кто считает, что, как и его ум был проницательным, так и его суждения были нерешительными; ибо, с одной стороны, он не стремился к выдающимся добродетелям, а с другой — ненавидел пороки: лучшие он боялся как личной опасности, худшие — как публичного скандала. В конце концов, эта нерешительность завела его так далеко, что он передал провинции людям, которым он никогда не позволил покинуть Рим. [81] De comitiis consularibus, quae tum primum illo principe ac deinceps fuere, vix quicquamfirmare ausim: adeo diversa non modo apud auctores, sed in ipsius orationibus reperiuntur. modo subtractis candidatorum nominibus originem cuiusque et vitam et stipendia descripsit ut qui forent intellegeretur; aliquando ea quoque означает subtracta candidatos hortatus ne ambitu comitia turbarent, suam ad id curam pollicitus est. plerumque eos tantum apud se professos disseruit, quorum nomina consulibus edidisset; posse et aliosprofiteri, si gratiae aut Meritis Confiderent: speciosa verbis, re inania aut subdola, quantoque maiore libertatis Imagine tegebantur, tanto eruptura ad infensius servitium. 81 Что касается консульских выборов, то начиная с первого года правления и до последнего, я едва ли могу сделать какое-либо определенное утверждение: настолько противоречивы свидетельства не только историков, но и самих императоров. Иногда он скрывал имена кандидатов, но описывал рождение, карьеру и походы каждого из них в таких выражениях, которые не оставляли сомнений в его личности. Иногда даже эти подсказки скрывались, и он призывал «кандидатов» не омрачать выборы интригами, обещая при этом свои собственные усилия в этом направлении. В целом, он заявлял, что никто не обращался к нему с просьбой о выдвижении кандидатуры, кроме тех, чьи имена он раскрыл консулам: другие могли еще подать заявку, если были уверены в своем влиянии или заслугах. На словах эта политика была обманчива; в действительности же она была ничтожной или вероломной и обречена на рабство, тем более отвратительное, чем больше она маскировалась под видимость свободы! LIBER SECVNDVS — КНИГА II [1] Sisenna Statilio [Tauro] L. Libone consulibus mota Orientis regna provinciaeque Romanae, initio apud Parthos orto, qui petitum Roma Acceptumque regem, quamvis gentis Arsacidarum, ut externum aspernabantur. это fuit Vonones, obses Augusto datus a Phraate. nam Phraates quamquam depulisset exercitus ducesque Romanos, cuncta venerantium officia ad Augustum verterat partemque prolis Firmandae Amicitiae Miserat, Haud Perinde Nostri Metu Quam Fidei Popularium Diffisus. 1. С приходом к власти консульства Статилия Сисенны и Луция Либона в независимых царствах и римских провинциях Востока произошли потрясения. Движение началось с парфян, которые презирали как чужеземца правителя, которого они искали и получили от Рима, несмотря на его принадлежность к арсакийскому роду. Это был Вононес, которого Фраат когда-то отдал в заложники Августу. Ибо, хотя он и отбросил римские армии и полководцев, Фраат проявлял к императору всяческое уважение и, чтобы укрепить дружбу, послал ему часть своей семьи, скорее из-за недоверия к верности своих соотечественников, чем из благоговения перед нами. [2] Post Finem Phraatis et sequentium regum ob internas caedis venere in urbem legati a primoribus Parthis, qui Vononem vetustissimum liberorum eius Accirent. Magnificum id sibi Creditit Caesar auxitque opibus. et accepere barbari laetantes, ut Ferme ad nova Empirea. mox subiit pudor degeneravisse Parthos: petitum alio ex orbe regem, Hostium artibus infectum; iam inter provincias Romanas solium Arsacidarum haberi darique. ubi illam gloriam trucidantium Crassum, exturbantium Antonium, si mancipium Caesaris, tot per annos servitutem perpessum, Parthis imperitet? accendebat dedignantis et ipse diversus a maiorum institutis, raro venatu, segni equorum cura; частное за urbes incederet, lecticae gestamine fastuque erga patrias epulas. inridebantur et Graeci comites ac vilissima utensilium anulo clausa. sedpromti aditus, obvia comitas, ignotae Parthis virtutes, nova vitia; et quia ipsorum moribus Aliana Perinde odium Pravis et Честность. 2 После того, как бытовые убийства положили конец Фраату и его преемникам, в Рим прибыла делегация парфянской знати, чтобы призвать Вонона, как старшего из своих детей, на трон. Цезарь счел это честью для себя и преподнес юноше значительную сумму. Варвары тоже приняли его с тем удовольствием, которое обычно проявляют при смене правителей. Однако вскоре это сменилось позором: — «Парфяне деградировали: они ушли на другой континент за царем, оскверненным вражескими уловками, и теперь трон Арсакидов удерживался или был отдан как одна из провинций Рима. Где же слава тех, кто убил Красса и сверг Антония, если парфянам будет править раб Цезаря, который терпел свое рабство все эти годы?» Их презрение усиливалось самим человеком, его отстраненностью от родовых традиций, редкими появлениями на охоте, вялым интересом к лошадям, использованием носилок при проезде через города и презрением к национальным пирам. Другим поводом для насмешек были его греческая свита и привычка хранить даже самые скромные предметы домашнего обихода в запечатанном виде. С другой стороны, его доступность и безграничная учтивость — добродетели, неизвестные Парфии, — воспринимались как экзотические пороки; и как хорошее, так и плохое в нем, будучи одинаково чуждыми национальному характеру, вызывали безоговорочное отвращение. [3] Igitur Artabanus Arsacidarum e sanguine apud Dahas Adultus excitur, primoque congressu fusus reparat viris regnoque potitur. victo Vononi perfugium, Армения fuit, vacua tunc interque Parthorum et Romanas, opes infida ob scelus Antonii, qui Artavasden regem Armeniorum specie amicitiae inlectum, dein catenis oneratum, postremo interfecerat. eius filius Artaxias, memoria patris nobis infensus, Arsacidarum vi seque regnumque tutatus est. occiso Artaxia per dolum propinquorum datus a Caesare Armeniis Tigranes deductusque in regnum Тиберия Нерона. nec Tigrani diuturnum imperium fuit neque liberis eius, quamquam sociatis more externo in matrimonium regnumque. 3. Следовательно, Артабан, арсакий по происхождению, достигший совершеннолетия среди дахов, был включен в списки и, хотя и потерпел поражение в первом сражении, собрал свои силы и захватил царство. Побежденный Вонон нашел убежище в Армении, тогда еще безвластной земле между Парфянской и Римской империями — сомнительном соседе последней из-за преступных действий Антония, который, после того как заманил в ловушку покойного царя Артавасса, прикрываясь дружбой, затем заковал его в кандалы и, наконец, казнил. Его сын Артаксий, враждебно настроенный к нам из-за памяти об отце, смог защитить себя и свою корону с помощью оружия арсакидов. После его убийства в результате предательства собственных родственников, Цезарь назначил Тиграна в Армению, и тот был поселен в его владениях Тиберием Нероном. Царствование Тиграна было недолгим; И то же самое можно сказать и о его детях, хотя они были связаны обычными восточными узами брака и совместного управления. [4] Dein iussu Augusti inpositus Artavasdes et non sine clade nostra deiectus. tum Gaius Caesar componendaeArmeniae deligitur. — это Ариобарзанен, Origine Medum, ob insignem corporis formam et praeclarum animum volentibus Armeniis praefecit. Ариобантана morte fortuita absumpto stirpem eius haud toleravere; temptatoque feminae imperio, cui nomen Erato, eaque brevi pulsa, incerti solutique et magis sine domino quam in libertate profugum Vononen in regnum accipiunt. sed ubi minitari Artabanus et parum subsidii in Armeniis, vel, si nostra vi deferetur, bellum adversus Parthos sumendum Erat, ректор Сирии Кретик Силанус excitum custodiacircumdat, manente luxu et regio nomine. quod ludibrium ut effugere agitaverit Vonones in loco reddemus. 4. Затем, по указу Августа, Артавасдес был навязан своим соотечественникам — но вскоре был свергнут, что не обошлось без позора для нашего оружия. Затем последовало назначение Гая Цезаря для управления делами Армении. Он передал корону Ариобарзану, мидийцу по происхождению; его привлекательная внешность и блестящие качества не вызывали возражений у армян. Но когда случайность унесла жизнь Ариобарзана, их терпимость не распространилась на его семью; и после эксперимента с женским правлением с царицей по имени Эрато, которая была быстро изгнана, дрейфующий, распавшийся народ, оставшийся без собственности, а не освобожденный, приветствовал беглого Вонона на троне. Но поскольку Артабан стал представлять угрозу, от армян мало что можно было ожидать, а вооруженная защита Рима означала бы войну с Парфянами. Кретик Силан, правитель Сирии, добился его изгнания и установил за ним наблюдение, которое, тем не менее, сохранило за ним его роскошь и титул. Его попытку побега из этого игрушечного двора мы рассмотрим в соответствующем месте. [5] Ceterum Tiberio haud ingratum Accidit turbari res Orientis, ut ea specie Germanicum suetis legionibus abstraheret novisque provinciis impositum dolo simul et casibus obiectaret. at ille, quanto acriora in eum studia militum et aversa patrui voluntas, celerandae victoriae Intior, трактаре proeliorum vias et quae sibi tertium iam annum belligeranti saeva vel prospera Evenissent. Fundi Germanos acie et iustis locis, iuvari silvis, paludibus, brevi aestate et praematura hieme; suum militem haud perinde vulneribus quam spatiis itinerum, чертовски броня adfici; fessas Gallias ministandis equis; longum impedimentorum agmen opportunum ad insidias, defensantibus iniquum. при si mare intretur, Promptam ipsis владении и хозяине ignotam, simul bellum maturius incipi legionesque et commeatus pariter vehi; integrum equitem equosque per ora et alveos fluminum media на переднем крае Германии. 5 Для Тиберия волнения на Востоке были не таким уж и неприятным стечением обстоятельств, поскольку они дали ему повод перевести Германика из его привычных легионов в неизвестные провинции, где он был бы уязвим для предательства и случайности. Но чем сильнее была преданность его солдат и чем глубже была неприязнь его дяди, тем больше князь стремился ускорить свою победу; и он начал обдумывать способы и средства ведения боя в свете неудач и успехов, которые выпали на его долю за последние два года кампании. В прямом сражении и на честном поле, размышлял он, германцы были разбиты — их преимущество заключалось в лесах и болотах, коротком лете и преждевременной зиме. Его собственные солдаты пострадали не столько от ран, сколько от утомительных походов и потери оружия. Галльские провинции устали от снабжения лошадьми; а длинный обоз было легко задержать и неудобно защищать. Но если бы они рискнули выйти в море, оккупация была бы для них легкой и незаметной для врага; при этом кампания могла бы начаться раньше, а легионы и припасы были бы доставлены вместе: кавалерию и конницу перевезли бы вверх по течению через устья рек и высадили бы свежими в центре Германии. [6] Igitur huc намеренно, Missis Ad census Galliarum P. Vitellio et C. Antio. Силий и Антей и Цецина фабриканты класси препонунтур. Mille Naves sufficere Visae Propertyaeque, aliae breves, angusta puppi proraque et lato utero, quo facilius fluctus tolerarent; quaedam planae carinis, ut sine noxasiderent; plures adpositis utrimque gubernaculis, converso ut repente remigio hinc vel illinc adpellerent; multae pontibus stratae, super quas tormenta veherentur, simul aptaeferendis equis aut commeatui; velis habiles, citae remis augebantur alacritate militum в виде террора. insula Batavorum in quam convenirent praedicta, ob facilis adpulsus accipiendisque copyis et transmittendum ad bellum opportuna. nam Rhenus uno alveo continuus aut modicas insulascircurveniens apud principium agri Batavi velut in duos amnis dividitur, servatque nomen et richiam cursus, qua Germaniam praevehitur, donec Oceano misceatur: ad Gallicam ripam latior et placidior adfluens (verso cognomento Vahalem accolae dicunt), mox id quoque vocabulum mutat Mosa flumine eiusque inmenso ore eundem в Oceanum effunditur. 6. Поэтому он обратил свое внимание на этот путь. Публий Вителлий и Гай Антий были отправлены для оценки галльской дани; Силий и Цецина были назначены ответственными за строительство флота. Тысячи судов было сочтено достаточно, и их быстро построили. Некоторые были короткими судами с очень небольшим кормовым или носовым обтекателем и широким брюхом, чтобы легче противостоять сильному волнению; другие имели плоское дно, что позволяло им садиться на мель без повреждений; еще больше судов были оснащены рулями на каждом конце, чтобы поворачивать в любую сторону, как только гребцы изменят направление гребка. Многие имели палубное покрытие для размещения военных двигателей, хотя они были одинаково полезны для перевозки лошадей или припасов. Вся армада, оснащенная одновременно для плавания под парусами и для передвижения с помощью весел, представляла собой впечатляющее и грозное зрелище, которое еще больше усиливалось энтузиазмом солдат. Остров Батавия был выбран местом встречи, поскольку он обеспечивал удобную высадку и был удобен как для сбора войск, так и в качестве базы для кампании через море. Рейн, который до сих пор текал по одному руслу, за исключением мест, где он огибает какой-нибудь незначительный островок, на батавской границе разветвляется на две реки. На немецкой стороне он течет без изменений по названию и силе до места впадения в Северное море: галльский берег он омывается более широким и спокойным течением, известным в местном масштабе как Ваал, хотя вскоре он снова меняет свое русло и становится рекой Маас, через огромное устье которой он впадает также в Северное море. [7] Sed Caesar, dum adiguntur naves, Silium legatum cum expedita manu inruptionem in Chattos facere iubet: ipseaudio castellum Lupiae flumini adpositum obsideri, sex legiones eo duxit. neque Silio ob subitos imbris aliud actum quam ut modicam praedam et Arpi principis Chattorum coniagem filiamque raperet, neque Caesari copyam pugnae opsessores fecere, ad famam adventus eius dilapsi: tumulum tamen nuper Varianis legionibus structum et veterem aram Druso sitam обеззараживающее средство. Restituit Aram Honorique Patris Princeps ipse cum legionibus decucurrit; tumulum iterare haud visum. et cuncta inter castellum Alisonem ac Rhenum novis limitibus aggeribusque permunita. 7 Однако, пока корабли прибывали, Цезарь приказал своему лейтенанту Силию взять мобильный отряд и совершить набег на территорию Чаттанской крепости: сам он, узнав, что крепость на Липпе осаждена, повел шесть легионов на ее помощь. Но Силий, из-за внезапных дождей, не смог добиться ничего, кроме захвата небольшого количества добычи вместе с женой и дочерью вождя Чаттанской крепости Арпусом, и осаждающие не дали князю возможности вступить в бой, а рассеялись, услышав слухи о его приближении. Тем не менее, они разрушили только что воздвигнутый в память о варианских легионах погребальный курган, а также старый алтарь, установленный в честь Друза. Он восстановил алтарь и сам возглавил легионы в торжествах в честь своего отца; курган было решено не восстанавливать. Кроме того, вся территория между крепостью Алисо и Рейном была тщательно укреплена новой линией заграждений и земляных валов. [8] Iamque classis advenerat, cum praemisso commeatu et distributis in legiones acsocias navibus fossam, cui Drusianae nomen, ingressus precatusque Drusum patrem ut se eadem ausum libens placatusque exemplo ac memoria consiliorum atque operum iuvaret, lacus inde et Oceanum usque ad Amisiam Flumen Seconda Navigatione Pervehitur. classis Amisiae ore relicta laevo amne, erratumque in eo quod non subvexit aut transposuit militem dextras in terras iturum; ita plures dies efficiendis pontibus absumpti. et eques quidem ac legiones prima aestuaria, nondum adcrescente unda, intrepidi transiere: postremum auxiliorum agmen Batavique in parte ea, dom оскорбление aquis artemque nandi ostentant, turbati et quidam hausti sunt. Метанти кастра Цезарь Ангривариум дефектио а терго нунтиатур: миссис или Стертиниус cum equite et Armatura levi igne et caedibus perfidiam ultus est. 8 Флот прибыл. Были отправлены припасы, выделены корабли для легионеров и союзников, и он вошел в так называемый Друзийский овраг. После молитвы к отцу, в которой он умолял его о милости и снисхождении помочь сыну, отважившемуся пойти по его стопам, примером и памятью о своей мудрости и доблести, он продолжил свой путь через озера и открытое море и без происшествий достиг Эмса. Флот остался в устье реки на левом берегу, и была допущена ошибка в том, что войска не были перевезены дальше вверх по течению или высажены на правом берегу, куда они направлялись; в результате несколько дней были потрачены на строительство моста. Кавалерия и легионы, ещё до начала прилива, смело пересекли непосредственно прилегающие к берегу эстуарии: вспомогательные войска в самом тылу и батавцы в той же части линии, бросаясь в воду и демонстрируя свои навыки плавания, пришли в беспорядок, и многие из них утонули. Пока Цезарь обустраивал свой лагерь, пришли известия о восстании ангриварца в его тылу: Стертиний, немедленно отправленный с отрядом конницы и легковооружённой пехоты, отомстил за предательство огнём и кровопролитием. [9] Flumen Visurgis Romanos Cheruscosque interfluebat. eius in ripa cum ceteris primoribus Arminius adstitit, quaesitoque an Caesar venisset, postquam adesse responsum est, ut liceret cum fratre conloqui oravit. это in exercitu cognomento Flavus, insignis fide et amisso per vulnus oculo paucis ante annis duce Tiberio. tum permissu * * Progressusque Salutatur Ab Arminio; qui amotis stipatoribus, ut sagittarii nostra pro ripa dispositi abscederent postulat, et postquam digressi, unde ea deformitas oris interrogat fratrem. illo locum et proelium Referente, quodnam praemium recepisset exquirit. Flavus aucta stipendia, Torquem et Coronam aliaque militaria dona memorat, inridente Arminio vilia servitii pretia. 9 Река Везер протекала между римскими и херусскими войсками. Арминий подошёл к берегу и остановился со своими соратниками-вождями: — «Пришёл ли Цезарь?» — спросил он. Получив ответ, что он здесь, он попросил разрешения поговорить со своим братом. Этот брат, по имени Флав, служил в армии, и был заметной фигурой как своей преданностью, так и потерей глаза в результате раны, полученной несколько лет назад во время командования Тиберия. Разрешение было предоставлено, <и Стертиний отвёл его к реке>. Подойдя ближе, он был встречен Арминием, который, отпустив свой эскорт, потребовал, чтобы лучники, расставленные вдоль нашей стороны реки, также были отведены. Когда они отошли, он спросил брата, откуда у него изуродовано лицо? Узнав место и обстоятельства битвы, он поинтересовался, какую награду получил. Флав упомянул о повышении жалования, цепи, короне и других военных наградах; Арминий насмехался над дешевизной рабства. [10] Exim diversi ordiantur, hic magnitudinem Romanam, opes Caesaris et victis gravis poenas, in deditionem venienti paratam clementiam; neque coniugem et filium eius hostiliter haberi: ille fas patriae, libertatem avitam, penetralis Germaniae deos, matrem precum sociam; ne propinquorum et adfinium, denique gentis suae Desertor et proditor quam Imperial esse Mallet. paulatim inde ad iurgia prolapsi quo minus pugnam consererent ne flumine quidem interiecto cohibebantur, ni Stertinius adcurrens plenum irae Armaque et equum poscentem Flavum attinuisset. cernebatur contra minitabundus Arminius proeliumque denuntians; nam pleraque Latino Sermone interiaciebat, ut qui Romanis in castris ductor Popularium meruisset. 10 Теперь они начали спорить, излагая противоположные точки зрения. Флав настаивал на «величии Рима, могуществе Цезаря; суровых наказаниях для побежденных; милосердии, всегда ожидающем покорившегося. Даже жена и ребенок Арминия не считались врагами». Его брат настаивал на «священном зове своей страны; на своей родовой свободе; на богах своих германских очагов; и на своей матери, которая молилась про себя, чтобы он не предпочел титул отступника и предателя своим родственникам, родственникам своей жены, всему своему роду в целом, титулу их освободителя». С этого момента они постепенно перешли к взаимным обвинениям; и даже река, разделяющая их, не предотвратила бы дуэль, если бы Стертиний не подбежал и не остановил Флавия, который в ярости звал на помощь оружие и коня. С другой стороны был виден Арминий, выкрикивающий угрозы и вызывающий на бой: он постоянно вставлял реплики на латыни, поскольку служил в римском лагере в качестве капитана местных вспомогательных войск. [11] Postero die Germanorum acies trans Visurgim stetit. Цезарь nisi pontibus praesidiisque inpositis осмеливался в Discrimen Legiones иметь Imperatorium Ratus, equitem vado Tramittit. praeuere Stertinius et e numero primpilarium Aemilius, distanceibus locis invecti, ut hostem duducent. qua celerrimus amnis, Chariovalda dux Batavorum извергся. eum Cherusci fugam simulantes in planitiem saltibuscircuiectam traxere: dein coorti et unique effusi trunt adversos, Instant cedentibuscollectosque in orbem pars congressi, quidam eminus proturbant. Chariovalda diu sustentata hostium saevitia, hortatus suos ut ingruentis catervas globo perfringerent, atque ipse densissimos inrumpens, congestis telis et suffosso equo labitur, ac multi nobilium circa: ceteros vis sua aut equites cum Stertinio Aemilioque subvenientes periculo пример. 11 На следующий день германская линия выстроилась за Везером. Цезарь, считая сомнительным полководческим решением рисковать легионами без надлежащей охраны мостов, переправил свою конницу через брод. Командовали войсками Стертиний и Эмилий — отставной центурион первого ранга, — которые, чтобы отвлечь противника, начали атаку в разных точках: там, где течение было наиболее сильным, выбежал Хариовальда, батавский вождь. Притворившись, что отступили, херуски заманили его на ровную площадку, окаймлённую лесом; затем, выскочив из укрытия, они хлынули со всех сторон, сокрушили батавов там, где те стояли на месте, преследовали их там, где они отступали, и, когда те выстроились в круговое построение, отбросили их назад, частично в рукопашном бою, частично обстреливая метательными снарядами. После долгого противостояния врагу Хариовальда призвал своих людей массово прорубить себе путь сквозь нападающие отряды; затем сам бросился в самую гущу боя и пал под градом копий, его конь был ранен, а вокруг него находились многие из его вельможей. Остальных удалось спасти собственными силами или с помощью конных воинов, прибывших на помощь под командованием Стертиния и Эмилия. [12] Caesar transgressus Visurgim indicio perfugae cognoscit delectum ab Arminio locum pugnae; convenisse et alias nationales in silvam Herculi saram ausurosque nocturnam castrorum oppugnationem. жилище indici fides et cernebantur ignes, suggressique propius speculatores audiri frmitum equorum inmensique et inconditi agminis murmur attulere. igitur propinquo summae rei Discrimine explorandos militum animos ratus, quonam id modo incorruptum foret secum agitabat. tribunos et centuriones laeta saepius quam comperta nuntiare, libertorum servilia ingenia, amicis inesse adulationem; Si contio vocetur, Illic quoque quae pauci incipiant reliquos adstrepere. penitus noscendas mentes, cum secreti et incustoditi inter militaris cibos spem aut metum proferrent. 12 После переправы через Везер Германик, по словам дезертира, понял, что Арминий выбрал место для битвы: что и другие народы собрались в священном лесу Геракла, и что они намеревались совершить ночное нападение на лагерь. Рассказ осведомителя был убедительным: действительно, можно было различить германские костры; разведчики, отважившиеся подойти ближе, сообщили, что слышат ржание лошадей и гул огромного и шумного строя. Цезарь, считавший желательным, учитывая близость решающего вопроса, выяснить настроения своих войск, размышлял, как убедиться в подлинности эксперимента. Донесения трибунов и центурионов чаще были ободряющими, чем точными; вольноотпущенник был рабом в душе; в друзьях чувствовалась лесть; если бы он созвал собрание, даже там несколько человек возглавили бы его, а остальные аплодировали. Ему предстоит проникнуть в мысли солдат, когда они, втайне и без всяких ограничений, выражали свои надежды или опасения по поводу своих пайков. [13] Nocte coepta egressus augurali per occulta et vigilibus ignara, comite uno, contectus umeros Ferina Pelle, adit castrorum vias, Adidas tabernaculis Fruiturque Fama Sui, cum Hic Nobilitatem ducis, Decorem Alius, plurimi Patientiam, Comitatem, per seria Per iocos Eundem Animum laaudibusferrent reddendamque gratiam in acie fatentur, simul perfidos et ruptores pacis ultioni et gloriae mactandos. inter quae unus hostium, Latinae linguae sciens, acto ad vallum equo voce magna coniuges et agros et stipendii in dies, donec bellaretur, sestertios centenos, si quis transfugisset, Arminii nomine pollicetur. намерение ea contumelia legionum iras: veniret dies, Daretur pugna; sumpturum militem Germanorum agros, tracturum coniuges; Accipere Omen et Matrimonia ac pecunias Hostium Praedae Destinare. tertia Ferme vigilia adsultatum est castris sine coniectu teli, postquam crebras pro munimentis cohortes et nihil remissum sensere. 13 На закате ночи, покинув свой шатер через тайный выход, неизвестный часовым, в сопровождении единственного слуги, накинув на плечи шкуру дикого зверя, он свернул на улицы лагеря, остановился у палаток и вкусил вкусить собственной популярности, в то время как солдаты — серьезные или шутливые, но единодушные — одних хвалили происхождение полководца, других — его внешность, больше всего — его терпение и учтивость; признавая, что они должны отплатить ему за оказанную благодарность на поле боя и одновременно принести в жертву ради славы и мести своему коварному и нарушающему договор врагу. В разгар всего этого один из врагов, знавший латынь, подъехал к стене и громким тоном предложил каждому дезертиру от имени Арминия жен, земли и дневную плату в сто сестерциев на время войны. Это оскорбление разозлило легионы: — «Подождите, пока наступит рассвет и у них появится шанс сразиться! Римский солдат завладеет германскими землями и вернется, утащив германских жен. Предзнаменование было желанным: женщины врага и его деньги были объявлены добычей!» — Примерно в третью стражу была совершена демонстрация против лагеря, хотя копья и не было брошено, когда нападавшие поняли, что валы укреплены когортами и что никаких мер предосторожности не было упущено. [14] Nox eadem laetam Germanico quietem tulit, viditque se Operatum et sanguine Sacre Respersa Praetexta Pulchriorem aliam Manibus Aviae Augustae Accepisse. auctus omine, addicentibus auspiciis, vocat contionem et quae sapientia provisa aptaque inminenti pugnae disserit. нон кампос модо милити романо ад проелиум бонос, сед си соотношение адсит, силвас и сольтус; nec enim inmensa barbarorum scuta, enormis hastas inter truncos arborum et enata humo virgulta perinde haberi quam Pila et Gladios et haerentia corpori tegmina. плотный иктус, ora mucronibus quaererent: non loricam Germano, non galeam, ne scuta quidem Ferro nervove Firmata, sed viminum textus vel tenuis et fucatas colore tabulas; primam utcumque aciem hastatam, при прочих равных условиях или короткое время. iam corpus ut visu torvom et ad brevem impetum validum, sic nulla vulnerum Patientia: sine pudore flagitii, sine cura ducum abire, fugere, pavidos adversis, inter secunda non divini, non humani iuris memores. si taedio viarum ac maris Finem Cupiant, hac acie parari: propiorem iam Albim quam Rhenum neque bellum ultra, modo se patris patruique Vestigia prementem isdem in terris victorem сестрант. 14 В ту же ночь Германику явилось обнадеживающее видение: ему приснилось, что он приносит жертву, и что, поскольку его облачение было забрызгано кровью жертвы, он получил другую, более прекрасную, из рук своей бабушки Августы. Воодушевленный этим предзнаменованием и посчитав, что оно благоприятно, он созвал собрание войск и изложил им меры, которые, по его мнению, могли бы пригодиться в предстоящей борьбе: — «Равнина была не единственным полем боя, благоприятным для римского солдата: если он руководствовался здравым смыслом, леса и поляны были одинаково подходящими. Огромные щиты варваров, их гигантские копья, не могли быть столь же удобными в обращении среди стволов деревьев и колючего кустарника, как пилум, короткий меч и плотно прилегающие доспехи. Их тактика заключалась в том, чтобы наносить удары быстро и интенсивно, направляя острие в лицо. У германцев не было ни корсетов, ни головных уборов — даже щитов с упрочнением из металла или кожи, а только щиты из плетеной лозы или тонкой окрашенной доски. Только первая линия имела приличное количество копий: у остальных были только дротики, с огненным наконечником или слишком короткие. Их тела, опять же, хотя и были достаточно устрашающими для глаз и достаточно сильными для кратковременного нападения, не обладали…» Выносливость, достаточная для того, чтобы перенести рану. Это были люди, которые могли повернуться и убежать, не думая о своих лидерах, малодушные в противостоянии, добивающиеся успеха, несмотря на божественные и человеческие законы. — Если они устали от дороги и моря и желали конца, эта битва могла его обеспечить. Эльба уже была ближе, чем Рейн, и дальнейшего сражения не было бы, если бы, идя по стопам своего отца и дяди, они одержали победу в том же регионе!» [15] Orationem ducis secutus militum ardor, Signumque s pugnae datum. nec Arminius aut ceteri Germanorum proceres omittebant suos quisque testari, hos esse Romanos Variani exercitus fugacissimos qui ne bellum tolerarent, seditionem induerint; quorum pars onustavulneribus terga, pars fluctibus et procellis fractos artus infensis rursum hostibus, adversis dis obiciant, nulla boni spe. classem quippe et avia Oceani quaesita ne quis venientibus, ne pulsos premeret: sed ubi miscuerint manus, inane victis ventumm remorumve subsidium. meminissent modo avaritiae,roughlitatis, superbiae: aliod sibi reliquum quam tenere libertatem aut mori ante servitium? 15. После речи командующего вспыхнул военный пыл, и был дан сигнал к бою. Арминий и другие германские вожди не преминули созвать свои племена в свидетели того, что «это были римляне из армии Варуса, которые быстрее всех бежали, люди, которые, вместо того чтобы вступить в войну, подняли мятеж; половина из них снова подставляла свои израненные копьями спины, половина – израненные волнами и бурями конечности мстительному врагу, под гневом небес и без надежды на успех! Ибо они прибегали к кораблям и безбрежным морям, чтобы никто не мог им противостоять на подходе или преследовать их при бегстве. Но если бой начинался, ветер и весла были тщетной опорой для побежденных! – Им оставалось лишь помнить о римской жадности, жестокости и гордыне: оставался ли им другой путь, кроме как отстаивать свою свободу или умереть, прежде чем попасть в рабство?» [16] Sic accensos et proelium poscentis in Campum, cui Idistaviso nomen, deducunt. is medius inter Visurgim et Collis, ut ripae fluminis cedunt aut selectedia montium restunt, inaequalliter sinuatur. pone tergum insurgebat silva editis in altum ramis et pura humo inter arborum truncos. Campum et prima silvarum barbara acies tenuit: soli Cherusci iuga insedere ut proeliantibus Romanis desuper incurrerent. noster exercitus sic incessit: auxiliares Galli Germanique in fronte, post quos pedites sagittatii; dein quattuor legiones et cum duabus praetoriis cohortibus ac delecto equite Цезарь; exim totidem aliae legiones et levis Armatura cum equite sagittario ceteraequesociarum cohortes. Inentus Paratusque Miles ut Ordo Agminis в Aciem Adsisteret. 16 Воодушевленные и жаждущие битвы, они последовали за своими вождями вниз, на равнину, известную как Идисиавизо. Расположенная между Везером и холмами, она извивается неровно, то от реки отступает, то наступает горным отрогом. Позади возвышался лес, высоко поднимая ветви и оставляя между стволами свободную землю. Варварская линия была выстроена на уровне и вдоль опушек леса: только херуски были размещены на вершинах холмов, готовые атаковать с высоты, когда римляне вступят в бой. Наша армия продвигалась в следующем порядке: авангардом – вспомогательные галлы и германцы с конными лучниками позади; затем – четыре легиона и Цезарь с двумя преторианскими когортами и лучшими представителями кавалерии; затем – еще четыре легиона, легковооруженные войска с конными лучниками и остальные союзные когорты. Солдаты были начеку и готовы к бою, расположившись таким образом, что марш-бросок мог быть остановлен в боевом порядке. [17] Visis Cheruscorum catervis, quae perferociam proruperant, validissimos equitum ineurrere latus, Stertinium cum ceteris turmiscircredi tergaque, вторгшийся в iubet, ipse in tempore adfuturus. interea pulcherrimum augurium, Octo Aquilae Petere Silvas и Intrare Visae Imperialem Advertere. восклицательный знак irent, sequerentur Romanas avis, propria legionum numina. simul pedestris acies infertur et praemissus eques postremos ac latera impulit. mirumque dictu, duo hostium agmina diversa fuga, qui silvam tenuerant, in aperta, qui Campis Adstiterant, in silvam ruebant. medii inter hos Cherusci colibus detrumebantur, inter quos insignis Arminius manu voce vulnere sustentabat pugnam. incubueratque sagittariis, illa rupturus, ni Raetorum Vindelicorumque et Gallicae cohortes Signa Obiecissent. nisu tamen corporis et impetu equi pervasit, oblitus faciem suo curore ne nosceretur. quidam adgnitum a Chaucis inter auxilia Romana Agentibus Emissumque Tradiderunt. virtus seu fraus eadem Inguiomero efugium dedit: ceteri passim trucidati. et plerosque tranare Visurgim conantis iniecta tela aut vis fluminis, postremo родинки ruentium и инциденты ripae operuere. quidam turpi fuga in summa arborum nisi ramisque se occultantes admotis sagittariis per ludibrium figebantur, alios prorutae arbores adflixere. 17. Увидев отряды херусков, чья дикая храбрость заставила их броситься вперед, князь приказал своей лучшей коннице атаковать фланг; Стертиний с оставшимися эскадронами должен был обойти их и атаковать тыл, а сам он тоже должен был быть в числе союзников, когда придет время. Тем временем его внимание привлекло удивительно радостное предзнаменование — восемь орлов, замеченных целящимися в поляны и влетающими в них. «Вперед, — воскликнул он, — и следуйте за птицами Рима, духами-хранителями легионов!» В тот же момент линия пехоты атаковала, а передовая конница прорвалась в тыл и на фланги. Таким образом, что примечательно, две колонны противника следовали прямо противоположным путям бегства — войска, удерживавшие лес, выбегали на открытое пространство; те, кто находился на равнине, пикировали в лес. На полпути между ними херуски отступали с холмов — среди них была безошибочно узнаваемая фигура Арминия, который, крича и истекая кровью, пытался продолжить борьбу. Он бросился на лучников и прорвался бы в этом месте, если бы не ретийские, винделикские и галльские когорты, противостоявшие их знаменам. Тем не менее, огромные физические усилия, вместе с силой его коня, позволили ему уйти. Чтобы избежать опознания, он запачкал лицо собственной кровью; хотя, по некоторым источникам, хауки, служившие в римских вспомогательных войсках, знали его и пропустили. Подобная храбрость или подобное предательство обеспечили спасение Ингиомеру: остальные были зверски убиты толпами. Численность была подавлена при попытке переплыть Везер, сначала из-за выстрелов копий или силы течения, а позже — тяжестью падающих масс и обрушения берегов реки. Некоторые забрались в позорное убежище на верхушках деревьев и, ища укрытие среди ветвей, были насмешливо расстреляны отрядом лучников, переброшенных наверх; другие были убиты путем вырубки деревьев. [18] Magna ea victoria neque cruenta nobis fuit. quinta ab hora diei ad noctem caesi hostes decem milia passuum cadaveribus atque Armis Opplevere, repertis inter spolia eorum catenis quas in Romanos ut non dubio eventu portaverant. мили на месте проели Тиберий императорем салютавит струкситке аггерем и в модум тропеорум арма субскриптис виктарум гентиум номинибус импосуит. 18 Это была блестящая, и для нас не кровавая, победа. Враги были истреблены с пятого часа дня до наступления ночи, и на протяжении десяти миль земля была усеяна трупами и оружием. Среди трофеев были найдены цепи, которые, без сомнения, они принесли наготове для римлян. Провозгласив Тиберия Императором на поле боя, войска воздвигли курган и украсили его оружием, словно трофеем, высекая у подножия имена побежденных кланов. [19] Haut perinde Germanos vulnera, luctus, excidia quam ea виды dolore et ira adfecit. qui modo abire sedibus, trans Albim concedere parabant, pugnam volunt, Arma Rapiunt; plebes primores, inventus senes agmen Romanum repente incursant, тюрбант. postremo deligunt locum flumine et silvis clausum, arta intus planitie et umida: silvas quoque profunda palus ambibat nisi quod latus unum Angrivarii lato aggere extulerant quo a Cheruscis dirimerentur. hic pedes adstitit: equitem propinquis lucis texere ut ingressis silvam legionibus a tergo foret. 19 Увиденное повергло германцев в муку и ярость, которые раны, страдания и разорение не могли вызвать. Люди, которые еще мгновение назад готовились покинуть свои дома и переселиться через Эльбу, теперь жаждали битвы и бросились в бой. Простолюдины и знать, молодежь и старики, внезапно атаковали римский строй и повергли его в хаос. Наконец они заняли позицию между ручьем и лесами, с узкой, заболоченной равниной посередине; леса также были окружены глубоким болотом, за исключением одной стороны, где ангриварии воздвигли широкую земляную преграду, чтобы обозначить границу между собой и херусками. Здесь пехота заняла свои позиции; конницу они спрятали в соседних рощах, чтобы оказаться в тылу легионов, когда те войдут в лес. [20] Nihil ex his Caesari incognitum: consilia locos, Prompta occulta noverat astusque Hostium in perniciem ipsis vertebat. Seio Tuberoni legato tradit equitem Campumque; peditum aciem ita instruxit ut pars aequo in silvam aditu incederet, pars obiectum aggerem eniteretur; quod arduum sibi, cetera legatis разрешено. quibus plana Evenerant, facile inrupere: quis inpugnandus agger, ut si murum succederent, gravibus superne ictibusconflictabantur. sensit dux inparem comminus pugnam remotisque paulum legionibusfunditores libritoresque excutere tela et proturbare hostem iubet. Missae e tormentis hastae, quantoque conspicui magis propugnatores, tanto pluribus vulneribus deiecti. primus Caesar cum praetoriis cohortibus capto vallo dedit impetum in silvas; conlato illic gradu certatum. hostem a tergo palus, Romanos flumen aut montes claudebant: utrisque necessitas in loco, spes in virtute, salus ex victoria. 20 Ни один из этих пунктов не ускользнул от Цезаря. Он знал об их планах, их положении, их открытых и тайных замыслах и намеревался обратить козни противника на их собственную погибель. Своему легату, Сею Туберу, он поручил кавалерию и равнину; линию пехоты он выстроил так, чтобы одна часть двигалась по ровной дороге к лесу, а другая перекрывала препятствие в виде заграждения. Самую сложную часть предприятия он оставил себе, остальное – своим заместителям. Отряд, которому была отведена ровная местность, без труда прорвался вперед; их товарищи, пытавшиеся прорваться через заграждение, словно взбираясь на стену, сильно пострадали от тяжелых ударов, нанесенных с возвышенности. Понимая, что в ближнем бою шансы не на его стороне, Германик отвел легионеров на небольшое расстояние и приказал своим пращникам и стрелкам использовать метательное оружие, чтобы рассеять противника. Из орудий были выпущены копья; Чем заметнее были защитники, тем больше ран они получили. После взятия крепостной стены Цезарь вместе с преторианскими когортами первым бросился в лес. Там разгорелся ожесточенный бой. Враг был окружен болотом с тыла, римляне – рекой или холмами: такое положение не оставляло выбора ни одной из сторон, не было никакой надежды, кроме мужества, и никакого спасения, кроме победы. [21] Nec small Germanis animus, sed Genere Pugnae et Armorum Superabantur, cum Ingens Multitudo Artis locis Praelongas Hastas Non Protenderet, Non Colligeret, neque Adsultibus et velocitate Corporum uteretur, coacta Stabile Ad Proelium; contra миль, cui scutum pecotri adpressum et Insidens capulo manus, latos barbarorum artus, nuda ora foderet viamque strage hostium aperiret, inprompto iam Arminio ob continua pericula, sive illum recens Acceptum vulnus tardaverat. quin et Inguiomerum, tota volitantem acie, fortuna magis quam virtus deserebat. et Germanicus quo magis adgnosceretur detraxerat tegimen capitii orabatque настойчивый caedibus: nil opus captivis, solam internicionem gentis Finem bello fore. iamque sero diei subducit ex acie legionem faciendis castris: ceterae ad noctem cruore Hostium satiatae sunt. equites ambigue certavere. 21. В стойкости германцы держались молодцом; но их сдерживали характер боя и вооружение. Их необычайная численность — неспособные в ограниченном пространстве выдвинуть или убрать свои огромные копья, или использовать свою тактику стремительного наступления и ловкость тела — была вынуждена вести бой стоя; в то время как наши солдаты, прижав щиты к груди и держась за рукоять, продолжали наносить удары по огромным конечностям и голым головам варваров, открывая кровавый проход сквозь ряды их противников — Арминий теперь был менее активен, то ли из-за череды опасностей, то ли из-за ослабляющего воздействия недавней раны. Кроме того, Ингиомер, пролетая над полем боя, обнаружил, что его покинула не столько храбрость, сколько удача. Германик, чтобы облегчить опознание, также сорвал с себя головной убор и призывал своих людей продолжать бойню: — «Пленники были не нужны: ничто, кроме истребления расы, не могло положить конец войне». — Наконец, в конце дня, он отвёл один легион с фронта, чтобы начать работу над лагерем; остальные же до ночи наслаждались кровью врагов. Кавалерийское сражение не имело решающего исхода. [22] Laudatis pro contione victoribus Caesar congeriemarmum struxit, superbo cum titulo: debellatis inter Rhenum Albimque nationalibus exercitum Tiberii Caesaris ea monimenta Marti et Iovi et Augusto Sacravisse. de se nihil addidit, metu invidiae an Ratus Conscientiam facti satis esse. mox bellum в Angrivarios Stertinio mandat, ni deditionem propissent. atque illi supplices nihil abnuendo veniam omnium accepere. 22 Сначала, восхваляя победителей в речи, Цезарь поднял груду оружия, сопроводив её легендой, гласящей, что «армия Тиберия Цезаря, покорив народы между Рейном и Эльбой, освятила этот памятник Марсу, Юпитеру и Августу». О себе он ничего не добавил, опасаясь зависти или считая, что осознания подвига достаточно. Вскоре после этого он поручил Стертинию начать военные действия против ангривариев, если они не предотвратят его капитуляцию. И они действительно встали на колени, ничего не отказав, и были прощены все. [23] Sed aestate iam Adulta legionum aliae itinere terrestri in hibernacula remissae; pluris Caesar classi inpositas per flumen Amisiam Oceano invexit. ac primo placidum aequor mille navium remis strepere aut velis inpelli: mox atro nubium globo effusa grando, simul variis undique procellis incerti fluctus prospectum adimere, режим inpedire; mique pavidus et casuum maris ignarus dum turbat nautas vel intempestive iuvat, officia prudentium corrumpebat omne dehinc caelum et mare omne in austrum cessit, qui tumidis Germaniae terris, profundis amnibus, immenso nubiumtractu validus et rigore vicini septentrionis horridior rapuit disiecitque navis в aperta Oceani aut insulas saxis abruptis vel per occulta vada infestas. quibus paulum aegreque vitatis, postquam mutabat aestus eodemque quo ventus ferebat, non adhaerere ancoris, non exhaurire inrumpentis undas poterant: equi, iumenta, sarcinae, etiam Arma Praecipitantur quo levarentur alvei manantes per Latera et Fluctu Superurgente. 23 Однако, поскольку лето уже было в самом разгаре, часть легионов была отправлена обратно на зимние квартиры по суше: большинство же было посажено на корабли принцем, который спустил их по реке Эмс в Северное море. Сначала это было спокойное пространство, тревожимое лишь шумом и шелестом парусов и весел тысячи кораблей. Но вскоре из черной массы облаков посыпался град, и одновременно волны, терзаемые противоречивыми ветрами со всех сторон, начали заслонять обзор и затруднять управление. Солдаты, охваченные тревогой и незнакомые с морем и его опасностями, своими препятствиями или несвоевременной помощью сводили на нет услуги профессиональных моряков. Тогда все небо, весь океан перешли в власть южного ветра; Этот шторм, черпавший свою силу из размокших земель Германии, глубоких рек, бесконечной вереницы облаков, мрачность которого усиливалась суровостью соседнего севера, настигал и рассеивал суда в открытом океане или на островах, либо усеянных скалами, либо опасных затонувшими отмелями. Их удавалось избегать с трудом и временем; но когда начинался прилив и заход в том же направлении, что и ветер, становилось невозможно ни удержать якорь, ни откачать воду из набегающего потока. Боксеры, вьючные лошади, багаж, даже оружие — всё это сбрасывали, чтобы облегчить корпуса, которые протекали по бортам и были затоплены волнами. [24] Quantoнасильственное cetero mari Oceanus et truculentia caeli praestat Germanyia, tantum illa clades novitate et Magnitudine Exxit, hostilibuscirclitoribus aut itavasto et profundo ut credatur novissimum ac sine terris mare. pars navium haustae sunt, plures apud insulas longius sitas eiectae; миль нульо иллик хоминум культу абсумптус славы, ниси квос corpora equorum eodem elisa toleraverant. sola Germanici triremis Chaucorum terram adpulit; quem per omnis illos dies noctesque apud scopulos et выдающиеся времена, cum se tanti exitiii reum clamitaret, vix cohibuere amici quo minus eodem mari oppeteret. tandem relabente aestu et secundante vento claudae naves raro remigio aut Intintis Vestibus, et quaedam a validioribustractae, revertere; quas raptim refectas misit ut scrutarentur insulas. Collecti ea cura plerique: multos Angrivarii nuper in fidem Accepti Redemptos Ab Interioribus Reddidere; quidam in Britanniam rapti et remissi a regulis. ut quis ex longinquo revenerat, miracula narrabant, vim turbinum et inauditas volucris, monstra maris, ambiguas hominum et beluarum formas, Visa sive ex metucredita. 24 Точно так же, как океан был более бурным, чем оставшееся море, и Германия не имела себе равных по суровости климата, так и это бедствие превзошло другие по масштабу и новизне — вокруг них лежали враждебные берега или территория настолько обширная и глубокая, что считалась последней бездонной пучиной. Некоторые корабли затонули; другие оказались на мель на отдаленных островах; где, в отсутствие людей, войска умирали от голода, за исключением немногих, которые питались мертвыми лошадьми, выброшенными на тот же берег. Галера Германика пришла к Чаукскому побережью одна. Все эти дни и ночи, стоя на каком-нибудь утесе или выступе берега, он продолжал кричать, что виновен в великой катастрофе; и его друзья с трудом удерживали его от того, чтобы найти могилу в тех же водах. Наконец, с изменением прилива и попутным ветром, повреждённые суда начали прибывать, у некоторых ещё оставались вёсла, у других одежда была заменена парусами, а несколько более слабых плыли на буксире. Их немедленно отремонтировали и отправили осматривать острова. Благодаря этой предусмотрительности на борт попало большое количество людей, а многие были возвращены нашими новыми подданными, ангриварианцами, которые выкупили их из внутренних районов. Несколько человек были переправлены в Британию и отправлены обратно мелкими королями. Ни один человек не вернулся издалека без рассказа о чудесах — яростных вихрях, невиданных птицах, загадочных получеловеческих и полузвериных фигурах: вещах, которые он видел, или в которые верил в момент ужаса. [25] Sed fama classis amissae ut Germanos ad spem belli, ita Caesarem ad coercendum erexit. C. Silio cum triginta peditum, tribus equitum milibus ire in Chattos imperat; ipse maioribus copyis Marsos inrumpit, quorum dux Mallovendus nuper in deditionem Acceptus propinquo luco defossam Varianae legionis aquilam modico praesidio servari indicat. Missa extemplo manus quae hostem a fronte eliceret, allii qui tergacircressi recluderent humum. et utrisque adfuit fortuna. eo Promtior Caesar pergit introrsus, populatur, excindit non ausum congredi hostem aut, sicubi restiterat, statim pulsum nec umquam magis, ut ex captivis cognitum est, paventem. quippe invictos et nullis casibas superabilis Romanos praedicabant, qui perdita classe, amissisarmis, post constrata equorum virorumque corporibuslitora eadem virtute, pariferocia et velut aucti numero inrupissent. 25 Но хотя слухи о потере флота вселяли в германцев надежду на войну, они также побуждали Цезаря сдерживать их. Гай Силий приказал ему выступить против хаттов с тридцатью тысячами пехотинцев и тремя тысячами всадников; сам же с более крупными силами вторгся в Марси; вождь которых, Малловенд, недавно сдался и теперь намекнул, что орел одного из легионов Варуса похоронен в соседней роще, и на страже находится лишь небольшой отряд. Одна рота была немедленно отправлена, чтобы отвлечь врага, маневрируя на его фронте; другая — чтобы обойти его с тыла и провести разведку. Обеим соперницам сопутствовала удача; и Цезарь с еще большей энергией продвигался вглубь страны, опустошая и уничтожая врага, который либо не осмеливался вступать в бой, либо немедленно разбивался, куда бы ни поворачивался, чтобы его загнать в угол. От пленных стало известно, что германцы никогда еще не были так полностью деморализованы. Они восклицали: «Римляне непобедимы — неуязвимы перед всякими бедствиями! Они разгромили свой флот, потеряли оружие; берега были усеяны телами лошадей и людей; и все же они снова ворвались в тыл врага с той же храбростью, с той же яростью и, по-видимому, с возросшим числом!» [26] Reductus inde in hiberna миль, laetus animi quod adversa мергелей экспедиции проспера пенсависсет. addidit munificentiam Caesar, Quantum quis Damni Professus Erat Exsolvendo. nec dubium habebatur labare hostis petendaeque pacis consilia sumere, et si proxima aestas adiceretur, posse bellum patrari. sed crebris epistulis Tiberius monebat rediret ad decretum Triumphum: satis iam eventuum, satis casuum. prospera illi et magna proelia: eorum quoque meminisset, quae venti et fluctus, nulla ducis culpa, gravia tamen et saeva Damna Intulissent. se novies a divo Augusto in Germaniam Missum plura consilio quam vi perfecisse. sic Sugambros in deditionem Acceptos, sic Suebos regemque Maroboduum Pace Obstrictum. posse et Cheruscos ceterasque rebellium gentis, quoniam Romanae ultioni Consultum esset, internis discordiis relinqui. precante Germanico annum efficiendis coeptis, acrius скромность eius adgreditur alterum consulatum Offerendo cuius munia praesens obiret. Simul adnectebat, si foret adhuc bellandum, relinqueret materiem Drusi fratris gloriae, qui nullo tum alio hoste non nisi apud Germanias adequi nomen imperatorium et deportare lauream posset. Haud cunctatus est ultra Germanicus, quamquam fingi ea seque per invidiam parto iam Decori abstrahi intellegeret. 26 Затем армия была отправлена обратно на зимние квартиры, ликуя от того, что благодаря этой удачной экспедиции удалось компенсировать морскую катастрофу. Более того, Цезарь проявил щедрость, полностью компенсировав каждому претенденту понесенные им убытки. Не оставалось никаких сомнений в том, что противник колеблется и обсуждает возможность заключения мира; и что еще одна попытка летом следующего года может положить конец войне. Однако в частых письмах Тиберий советовал принцу «вернуться за предначертанной ему победой: было уже достаточно успехов и достаточно неудач. Он сражался на славных и крупных полях: ему следует помнить и о потерях, нанесенных ветром и волнами — потерях, никоим образом не связанных с его руководством, но тем не менее серьезных и прискорбных. Сам он девять раз был отправлен в Германию обожествленным Августом; и он добился большего политическими методами, чем силой. Политические методы привели к капитуляции Сугамбрии; политические методы обязали свевов и царя Маробода соблюдать мир. Херуски и другие мятежные племена, теперь, когда достаточно сделано для римской мести, могут быть оставлены на произвол судьбы». Когда Германик попросил еще год на завершение своей работы, он нанес еще более проницательный удар по его скромности и предложил ему второе консульство, обязанности которого он возьмет на себя лично. В заключение прозвучала подсказка: «Если война должна продолжиться, он мог бы оставить своему брату Друзу материал для славы; поскольку в настоящее время не было другого национального врага, и нигде, кроме Германии, он не мог бы получить титул Императора и право на триумфальные алтари». — Германик больше не колебался, хотя и понимал, что эти любезности — вымысел, и что именно зависть отвлекала его от славы, уже находящейся в его руках. [27] Sub idem tempus e familia Scriboniorum Libo Drusus defertur moliri res novas. eius negotii initium, ordinem, Finem curatius disseram, quia tum primum reperta sunt quae per tot annos rem publicam exedere. Сенатор Фирмиус Кат, ex intima Libonis amicitia, invenem inprovidum et facilem inanibus ad Chaldaeorum promissa, magorum Sacra, somniorum etiam интерпретирует impulit, дум проавом Помпея, amitam Scriboniam, quae quondam Augusti coniunx fuerat, consobrinos Caesares, Plenam imaginibus domum ostentat, hortaturque ad luxum et aes Alienum, socius libidinum et necessitatum, quo pluribus indiciis inligaret. 27 Почти одновременно с этим против Либо Друза, члена семьи Скрибонов, было выдвинуто обвинение в революционной деятельности. Я подробно опишу происхождение, развитие и конец этого дела, поскольку оно ознаменовало раскрытие системы, которой было суждено на протяжении многих лет подрывать основы государства. Фирмий Кат, сенатор и один из ближайших друзей Либо, убеждал этого близорукого юношу, склонного к нелепостям, обратиться к предсказаниям астрологов, ритуалам магов и обществу толкователей снов; указывая на его прадеда Помпея, на его двоюродную бабушку Скрибонию (в свое время супругу Августа), на его родство с Цезарями и на его особняк, заставленный родовыми портретами; поощряя его роскошь и займы; и, чтобы еще сильнее связать его с этим обвинением, — разделить его разврат и невзгоды. [28] Vt satis testium et qui servi eadem noscerent Repperit, aditum ad principem postulat, demostrato crimine et reo per Flaccum Vescularium equitem Romanum, cui propior cum Tiberio usus Erat. Caesar indicium haud aspernatus congressus abnuit: posse enim eodem Flacco internuntio sermones commeare. atque interim Libonem ornat praetura, convictibus adhibet, non vultu Alinatus, non verbis commotior (adeo iram condiderat); cunctaque eius dicta factaque, cum prohibere posset, scire Malebat, donec Iunius quidam, temptatus ut infernas umbras carminibus eliceret, ad Fulcinium Trionem indicium detulit. Знаменитости между обвинителями Trionis ingenium Erat Avidumque Famae Malae. statim corripit reum, adit consules, cognitionem senatus poscit. et vocantur patres, addito Consultandum super re magna et atroci. 28 Когда он нашёл достаточно свидетелей и рабов, готовых дать показания в том же ключе, он попросил о встрече с государем, которому обвинение и личность обвиняемого были сообщены Вескулярием Флакком, римским всадником, состоявшим в дружеских отношениях с Тиберием. Цезарь, не отвергая информацию, отказался от встречи, поскольку «их беседы могли бы продолжиться через того же посредника, Флакка». За это время он чествовал Либо, предоставив ему должность претора и несколько приглашений на обед. На его лбу не было отчуждения, в его речи не было и намёка на резкость: он слишком глубоко запрятал свой гнев. Он мог бы проверить каждое слово и действие Либо, но предпочёл знать их лично. Наконец, некий Юний, которого Либо попросил воскресить души умерших с помощью заклинаний, рассказал свою историю Фульцинию Трио. Гений Трио, известный среди профессиональных доносчиков, жаждал славы. Он немедленно набросился на обвиняемого, обратился к консулам и потребовал проведения сенатского расследования. Были вызваны отцы церкви для обсуждения (как было добавлено) дела, столь же важного и жестокого. [29] Libo interim Veste mutata cum primoribus feminiscircire domos, orare adfinis, vocem adversum pericula poscere, abouentibus cunctis, cum diversa praetenderent, eadem formidine. die senatus metu et aegritudine fessus, sive, ut tradidere quidam, simulato morbo, lectica delatus ad foris curiae innisusque fratri et manus ac supplices voces ad Tiberium tendens immoto eius vultu excipitur. mox libellos et auctores recitat Caesar ita modans ne lenire neve asperare crimina videretur. 29 Тем временем Либо облачился в траур и в сопровождении знатных дам обошел дом за домом, умоляя родственников своей жены и призывая их выступить в защиту его вины, — но везде получал отказ под разными предлогами и по тем же самым причинам тревоги. В день заседания сената он был настолько измучен страхом и тревогой — если только, как утверждают некоторые источники, он не притворился больным, — что его отнесли к дверям Курии на носилках, и, опираясь на брата, он протянул руки и обратился с просьбами к Тиберию, который принял его без малейшего изменения выражения лица. Затем император зачитал обвинительное заключение и имена спонсоров, сдержанно избегая видимости смягчения или усугубления обвинений. [30] Accesserant praeter Trionem et Catum Accusatores Fonteius Agrippa et C. Vibius, certabantque cui ius perorandi in reum Daretur, donec Vibius, quia nec ipsi inter se concederent et Libo sine патроно introisset, Singillatim se crimina obiecturum professus, protulit libellos vaecordes adeo но проконсультируйтесь с Либо в доме, где есть Appiam Brundisium, usque pecunia operiret. inerant et alia huiusce modi stolida vana, si mollius acciperes, miseranda. uni tamen libello manu Libonis nominibus Caesarum aut senatorum additas atrocis vel occultas notas обвинитель спорить. отрицательные сервоприводы adgnoscentis для мучительных опросов. et quia vetere senatus Consulto Quaestio in caput domini prohibebatur, callidus et novi iuris repertor Тиберий mancipari Singulos Acti Publico Iubet, Scilicet ut in Libonem ex servis salvo senatus Consulto Quereretur. ob quae postum diem reus petivit domumque diressus extremas preces P. Quirinio propinquo suo ad principem mandavit. 30 Помимо Трио и Катуса, к обвинению присоединились Фонтей Агриппа и Гай Вибий, и возник спор о том, кто из четверых должен иметь право излагать дело против подсудимого. Наконец, Вибий объявил, что, поскольку никто не уступит и Либо предстанет перед судом без юридического представительства, он будет рассматривать обвинения по одному. Он предъявил документы Либо, настолько нелепые, что, по словам одного из них, тот спрашивал у своих пророков, будет ли он достаточно богат, чтобы покрыть деньгами Аппиеву дорогу до Брундизия. Было и много подобных документов, невыразительных, пустых или, если читать их снисходительно, жалких. Однако в одном из документов, как утверждал обвинитель, к именам членов императорской семьи и ряда сенаторов были добавлены зловещие или, по крайней мере, таинственные знаки, поставленные рукой Либо. Поскольку подсудимый отрицал обвинение, было решено допросить рабов, которые узнали почерк, под пыткой; А поскольку старый указ запрещал их допрос по обвинению, затрагивающему жизнь их господина, Тиберий, используя свои таланты для открытия новой юриспруденции, приказал продать их по отдельности казначею: всё это для того, чтобы получить неопровержимые доказательства против Либо, не нарушая при этом сенатского указа! Ввиду этого обвиняемый попросил отложить слушание до следующего дня и отправился домой, предварительно поручив своему родственнику, Публию Квиринию, обратиться с последней апелляцией к императору. [31] Responsum est ut senatum rogaret. cingebatur interim milite domus, strepebant etiam in вестибуло ut audiri, ut aspici possent, cum Libo ipsis quas in novissimam voluptatem adhibuerat epulis excruciatus vocare percussorem, prensare servorum dextras, insereregladium. atque illis, dum trepidant, dum Refugiunt,evertentibus adpositum cum mensa lumen,feralibus iam sibi tenebris duos ictus in derexit внутренних органов. ad gemitum conlabentis adcurrere liberti и et caede Visa миль абститит. обвинение тамен апуд патре адсевератионе еадем перакта, Юравитке Тиберий Петитурум се витам квамвис ноченти, ниси добровольно посмертный. 31 В ответ прозвучало, что он должен направить свои прошения в сенат. Тем временем его дом был окружен солдатами; они шли по самому портику, в пределах видимости и слышимости, когда Либо, мучимый на том самом пиру, который он устроил как свое последнее земное удовольствие, позвал убийцу, схватив за руки своих рабов, и попытался вонзить в них свой меч. Те, отшатнувшись в смятении, опрокинули лампу и стол; и он, в том, что теперь стало для него тьмой смерти, нанес два удара в жизненно важные органы. Он рухнул со стоном, и его освобожденные подбежали: солдаты стали свидетелями кровавой сцены и отступили. Однако в сенате судебное разбирательство прошло с неизменной серьезностью, и Тиберий поклялся, что, каким бы виновным ни был подсудимый, он бы заступился за его жизнь, если бы тот не поспешно не взялся за себя. [32] Bona inter Accusatores dividuntur, et praeturae extra ordinem datae iis qui senatorii ordinis erant. tunc Cotta Messalinus, ne imago Libonis exequiaspostorum comitaretur, censuit, Cn. Lentulus, ne quis Scribonius cognomentum Drusi adumeret. supplicationum dies Pomponii Flacci cententia constituti, dona Iovi, Marti, Concordiae, utque idumn Septembrium dies, quo se Libo interfecerat, dies festus haberetur, L. Piso et Gallus Asinius et Papius Mutilus et L. Apronius decrevere; Кворум руководит льстивой реттули и писателем vetus id in re publica Malum. facta et de mathematicis magisque Italia pellendis senatus Consulta; quorum e numero L. Pituanius saxo deiectus est, в P. Marcium consules extra portam Esquilinam, cum classicum canere iussissent, more prisco advertere. 32 Его имущество было разделено между обвинителями, а лицам сенаторского статуса были предоставлены чрезвычайные преторские должности. Котта Мессалин тогда предложил, чтобы изображение Либо не сопровождало похоронные процессии его потомков; Гней Лентул — чтобы ни один член дома Скрибонов не принял фамилию Друза. По инициативе Помпония Флакка были установлены дни публичного благодарения. Луций Пизон, Асиний Галл, Папий Мутил и Луций Апроний добились указа о том, что следует приносить вотивные подношения Юпитеру, Марсу и Согласию; и что тринадцатое сентября, годовщина самоубийства Либо, должно быть праздником. Я записал это сочетание громких имен и подхалимства как свидетельство того, как долго это зло укоренилось в государстве. — Другие резолюции сената предписывали изгнание астрологов и колдунов из Италии. Один из них, Луций Питуаний, был сброшен со скалы; другой — Публий Марций — был казнен консулами у Эсквилинских ворот в соответствии с древними обычаями и под звуки трубы. [33] Proatus die multa in luxum civitatis dicta a Q. Haterio consulari, Octavio Frontone praetura functo; decretumque ne vasa auro Solida ministandis cibis fierent, ne Vetis Serica Viros foedaret. Эксцессит Fronto ac постулавит modum argento, supellectili, familiae: Erat Quippe Adhuc Frequens Senatoribus, Si Quid e Re Publica Crederent, Loco Sententiae Promere. contra Gallus Asinius disseruit: auctu imperii adolevisse etiam privatas opes, idque non novum, sed e vetustissimis moribus: aliam apud Fabricios, aliam apud Scipiones pecuniam; et cuncta ad rem publicam Referri, qua tenui angustas civium domos, postquam eo greatiae venerit, gliscere Singulos. neque in familia et argento quaeque ad usum Parentur Nimium aliquid aut modicum nisi ex fortuna possidentis. «Differentos senatus et equitum census, non quia diversi natura, sed ut locis ordinibus dignationibus antistent, ita iis quae ad requiem animi aut salubritatem Corporum Parentur, nisi forte clarissimo cuique pluris curas, maiora pericula subeunda, delenimentis curarum et periculorum carendum» эссе. facilem adsensum Gallo sub nominibus честный исповедь vitiorum et similitudo audientium dedit. adiecerat et Tiberius non id tempus censurae nec, si quid in moribus labaret, defuturum corrigendi auctorem. 33 На следующем заседании бывший консул Квинт Хатерий и Октавий Фронтон, бывший претор, долго выступали против национальной расточительности; и было решено, что столовые приборы не должны изготавливаться из чистого золота, а восточный шелк больше не должен унижать мужской пол. Фронтон пошел дальше и настаивал на законодательном ограничении серебра, мебели и предметов домашнего обихода: поскольку до сих пор было принято, чтобы член парламента перед голосованием выдвигал любой вопрос, который он считал отвечающим общественным интересам. Асиний Галл возражал: — «С расширением империи росло и личное состояние; и это не ново, а соответствует чрезвычайно древнему обычаю. Богатство было одним для Фабрициев, другим для Сципионов; и всё было относительно государства. Когда государство было бедным, царила бережливость и хижины; когда же оно достигало такого расцвета, как сейчас, процветал и отдельный человек. В рабах, серебряной посуде или чём-либо, приобретённом для нужд, не было ни излишества, ни умеренности, за исключением случаев, когда речь шла о средствах владельца. Сенаторы и рыцари имели особое имущественное ограничение не потому, что отличались по роду от своих сограждан, а для того, чтобы те, кто пользовался превосходством в положении, ранге и достоинстве, пользовались им также и в льготах, обеспечивающих душевный покой и физическое благополучие. И это справедливо — если только ваши выдающиеся люди, обременённые большей ответственностью и большей опасностью, не были бы лишены льгот, компенсирующих эту ответственность и эти опасности». — Своим добродетельно сформулированным признанием порока Галл легко покорил аудиторию, состоящую из людей, разделяющих его взгляды. Тиберий также добавил, что сейчас не время для цензуры и что, если произойдет какое-либо ослабление национальной морали, то обязательно появится реформатор. [34] Inter quae L. Piso ambitum fori, corda iudicia, saevitiam oratorum Accusationes minitantium increpans, abire se et cedere urbe, victurum in aliquo abdito et longinquo rure testabatur; simul curiam relinquebat. commotus est Tiberius, et quamquam mitibus verbis Pisonem permulsisset, propinquos quoque eius impulit ut abeuntem auctoritate vel precibus tenerent. haud minus liberi doloris documentum idem Piso mox dedit vocata in ius Vrgulania, quam supra leges amicitia Augustae extulerat. nec aut Vrgulania opttemperavit, in domum Caesaris spreto Pisone vecta, aut ille abscessit, quamquam Augusta se violari et imminui quereretur. Тиберий hactenus потворствует матри гражданской ratus, ut se iturum ad praetoris tribunal, adfuturum Vrgulaniae diceret, Processit Palatio, procul sequi iussis militibus. spectabatur происходит в народе сложном руде и проповеди варьируются в темпе atque iter ducens, donec propinquis Pisonem frustra coercentibus deferri Augusta pecuniam quae petebatur iuberet. isque finis rei, ex qua neque Piso inglorius et Caesar maiore fama fuit. ceterum Vrgulaniae potentia adeo nimia civitati Erat ut Testis in Causa Quadam, Que Apud Senatum Tractabatur, venire decignaretur: Missus est Praetor qui domi interrogaret, cum Virgines Vestales in foro et iudicio audiri, quotiens testimonium dicerent, vetus mos fuerit. 34 Во время дебатов Луций Пизон, обрушившись с критикой на интриги Форума, коррупцию судей и тиранию адвокатов с их постоянными угрозами преследования, объявил о своем уходе — он переселяется из столицы и будет жить в каком-нибудь уединенном, далеком загородном уголке. В то же время он начал покидать Курию. Тиберий был обеспокоен и, не удовлетворившись мягким увещеванием, убедил и его родственников, по их влиянию или молитвам, также удержать его от отъезда. — Вскоре тот же Пизон продемонстрировал столь же яркую независимость своего характера, добившись вызова в суд против Ургулании, чья дружба с бывшей императрицей возвысила ее над законом. Ургулания отказалась подчиниться и, игнорируя Пизона, поехала в императорскую резиденцию: её противник также стоял на своём, несмотря на жалобы Ливии, которая считала его поступок оскорбительным и унижающим её саму. Тиберий, решив, что не будет злоупотреблением своим положением, если он потакает матери, обещая явиться ко двору преторианца и оказать поддержку Ургулании, вышел из дворца, приказав своим стражникам следовать за ним на расстоянии. Люди, стекаясь к нему, наблюдали, как он с большим спокойствием затягивал время и путь, разговаривая на разные темы, пока, поскольку его родственники не смогли удержать Пизона, Ливия не приказала выплатить требуемую сумму. Это завершило инцидент, которым Пизон мог гордиться, и в то же время укрепило репутацию императора. В остальном же влияние Ургулании на государство было настолько велико, что в одном из дел, рассматриваемых сенатом, она отказалась выступать в качестве свидетеля, и для допроса ее на родине был послан претор, хотя по сложившейся практике весталки, давая показания, всегда выступали на форуме и в судах. [35] Res eo anno prolatas haud Referrem, ni pretium foret Cn. Pisonis et Asinii Galli super eo negotio diversas cententias noscere. Piso, quamquam afuturum se dixerat Цезарь, ob id magis повестки дня censebat, но отсутствует принцип сената и всадники, которые могут быть уа Муниа Сустинере декорум Рей публичный Форет. Gallus, quia speciem libertatis Piso praeceperat, nihil satis inlustre aut ex dignitate populi Romani nisi coram et sub oculis Caesaris, eoque conventum Italiae et adfluentis provincias praesentiae eius servanda dicebat. audiente haec Тиберио ac Silente Magnis utrimque contionibus acta, sed res dilatae. 35. О нынешнем переносе заседания я бы ничего не сказал, если бы не стоило отметить расходящиеся мнения Гнея Пизона и Асиния Галла по этому вопросу. Пизон, хотя император и намекнул, что не будет присутствовать, считал это еще одной причиной для продолжения государственных дел, чтобы способность сенаторов и всадников выполнять свои обязанности в отсутствие монарха могла принести пользу государству. Опередив Пизона в этой демонстрации независимости, Галл возразил, что дела, не рассматриваемые непосредственно под надзором их князя, лишены достоинства и не соответствуют статусу римского народа; и по этой причине собрание Италии и приток из провинций должны быть зарезервированы для его присутствия. Дебаты велись с большим энтузиазмом с обеих сторон, в то время как Тиберий слушал и молчал: однако перенос заседания был принят. [36] Et certamen Gallo adversus Caesarem exortum est. nam censuit in quinquenium magistratuum comitia habenda, utque legionum legati, qui ante praeturam ea militia fungebantur, iam tum praetores destinarentur, Princeps duodecim candidatos in annos Singulos Nominaret. haud dubium Erat Eam Sententiam Altius Penetrare et Arcana Imperial Temptari. Tiberius tamen, quasi augeretur potestas eius, disseruit: серьезная модерация suae tot eligere, tot Differentre. vix per Singulos annos Offensiones vitari, quamvis repulsam propinqua spes soletur: Quantum odii for ab iis qui ultra quinquennium proiciantur? unde prospici posse quae cuique tam longo temporis spatio mens, domus, fortuna? superbire homines etiam annua designatione: quid sihonem per quinquenium agitent? quinquiplicari prorsus magistratus, subverti leges, quae sua Spatia Exercendae Candidatorum Industriae Querendisque aut Potiundis Honoribus Статуя. благоприятствуют в виде речи vim imperii tenuit. 36. Между Галлом и Цезарем произошла еще одна оружейная перепалка. Галл предложил, чтобы выборы определяли магистратов на следующие пять лет, и чтобы командиры легионов, занимавшие эту должность до получения преторства, немедленно становились преторами, причем император выдвигал бы двенадцать кандидатов каждый год. Несомненно, это предложение заходило дальше и посягало на тайны суверенитета. Однако Тиберий ответил, расценив это как расширение своих собственных прерогатив: — «Для его умеренного нрава было неблагодарным делом раздавать столько назначений и разочарований. Даже при ежегодной системе было трудно избежать оскорблений, хотя надежда на должность в ближайшем будущем смягчала отторжение: сколько же ненависти он должен был вызвать у тех, кого он отстранил более чем на пять лет! И как можно было предвидеть, каким будет душевное состояние, семья, судьба каждого за такой длительный промежуток времени? Люди становились достаточно высокомерными даже за двенадцать месяцев после выдвижения кандидатуры: а что, если у них был целый пятилетний период, чтобы играть роль чиновника? Предложение фактически увеличило число магистратов на пять и подорвало законы, которые устанавливали надлежащие сроки для проявления усердия кандидатов и для выдвижения или получения должностей». Этой речью, которая внешне выглядела популярной, он сохранил контроль над основными принципами суверенитета. [37] Censusque quorundam senatorum iuvit. quo magis mirum fuit quod preces Marci Hortali, nobilis iuvenis, in paupertate манифест супербиуса акцеписсета. nepos erat oratoris Hortensii, inlectus a divo Augusto liberitate decies sestertii ducere uxorem, suscipere liberos, ne clarissima familia extingueretur. igitur quattuor filiis ante Limen curiae adstantibus, loco sendentiae, cum in Palaatio senatus haberetur, modo Hortensii inter oratores sitam Imaginem modo Augusti intuens, ad hunc modum coepit: 'patres conscripti, hos, quorum numerum et pueritiam videtis, non sponte sustuli sed quia Princeps монебат; simul maiores mei meruerant ut postos haberent. имя эго, qui non pecuniam, non studia populi neque eloquentiam, gentile domus nostrae bonum, varietate temporum accipere vel parare potuissem, satis habebam, si tenues res meae nec mihi pudori nec cuiquam oneri forent. iussus ab Emperore uxorem duxi. en шевелится и потомство tot consulum, tot dictatorum. nec ad invidiam ista sed conciliandae misericordiae Refero. adsequentur florente te, Цезарь, quos dederis Honores: временный Q. Hortensii Pronepotes, Divi Augusti Alumnos Ab Inopia Defence». 37 Кроме того, он оказывал денежную помощь нескольким сенаторам; поэтому было тем более удивительно, когда он отнёсся к просьбе молодого вельможи Марка Гортала с высокомерием, неуместным, учитывая его явно стеснённое положение. Он был внуком оратора Гортензия; и покойный Август, пожаловав ему миллион сестерциев, убедил его жениться и завести семью, чтобы спасти свой знаменитый род от исчезновения. Таким образом, стоя перед порогом Курии со своими четырьмя сыновьями, он ожидал своей очереди выступить; Затем, переведя взгляд то на портрет Гортензия среди ораторов (сенат заседал во дворце), то на портрет Августа, он начал следующим образом: — «Призывные отцы, эти дети, число и юный возраст которых вы видите сами, стали моими не по моей воле, а по совету императора, и потому что в то же время мои предки заслужили право на потомство. Ибо мне, который в этом изменившемся мире не смог ничего унаследовать и приобрести — ни денег, ни популярности, ни красноречия, этого общего права по рождению нашего дома, — казалось достаточным, если мои скромные средства не были ни позором для меня самого, ни бременем для моего соседа. По приказу государя я взял жену; и вот вы видите потомков стольких консулов, отпрысков стольких диктаторов! Я говорю это не для того, чтобы вызвать ненависть, а чтобы привлечь сострадание. Однажды, Цезарь, под вашей счастливой властью, они будут носить те почести, которые вы изберете». даровать: а тем временем спасти от нищеты правнуков Квинта Гортензия, воспитанников обожествленного Августа!» [38] Inclinatio senatus incitamentum Tiberio fuit quo Promptius Adversaretur, его Ferme verbis Usus: 'si Quantum Pauperum est venire Huc et liberis Suis Petere Pecunias Coeperint, Singuli numquam Exsatiabuntur, Res Publica Deficiet. nec sane ideo a maioribus concessum est egredi aliquando Relationsem et quod in commune conducat loco sendentiae proferre, ut privata negotia et res familiis nostras hic augeamus, cum invidia senatus et principum, sive indulserint largitionem sive abnuerint. non enim preces sunt istud, sed efflagitatio, intempestiva quidem et inprovisa, cum allis de rebus convenerint patres, consurgere et numero atque aetate liberum suorum urgereскромтиам сенатус, andem vim in me передатчик ac velut perfringere aerarium, quod si амбиции exhauserimus, per sceleraдобавление эрит. dedit tibi, Hortale, divus Augustus pecuniam, sed non conpellatus nec en lege ut semper Daratur. languesset alioqui industria, Indetur Socordia, si nullus ex se metus aut spes, et securi omnes Aliana Subsidia Subsidia Expedabunt, sibi ignavi, Nobis Graves». haec atque talia, quamquam cum adsensu Audita ab iis quibus omnia principum, честный atque inhonesta, laudare mos est, plures per Silentium aut occultum murmur excepere. чувствительный Тиберий; et cum paulum reticuisset, Hortalo se responseisse ait: ceterum si patribus videretur, daturum liberis eius ducena sestertia sinulis, qui sexus virilis essent. egere alii grates: siluit Hortalus, pavore an avitae nobilitatis etiam inter angustias fortunae retinens. neque miseratus est posthac Tiberius, quamvis domus Hortensii pudendam ad inopiam delaberetur. 38. Склонность сената согласиться с этим решением подтолкнула Тиберия к более немедленному противодействию. По сути, его речь звучала так: — «Если все бедняки земли начнут приходить сюда и просить деньги на своих детей, мы никогда не сможем удовлетворить отдельных людей, а истощим государство. И, конечно же, если наши предшественники постановили, что член парламента, в свою очередь, может иногда выходить за рамки предложенной темы и поднимать вопрос в общественных интересах, то было бы неправильно, чтобы мы сидели здесь, продвигая свои частные интересы и личное состояние, в то время как положение сената и его главы одинаково неблагоприятно, независимо от того, щедро они выделяют или не выделяют свои средства. Ибо это не петиция, а требование — несвоевременное и неожиданное требование, когда член парламента встает на заседании, созванном для других целей, оказывает давление на благосклонные чувства сената, перечисляя возраст и количество своих детей, косвенно оказывает такое же давление на меня и, так сказать, штурмует казну, хотя, если мы истощим ее фаворитизмом, нам придется пополнять ее преступным путем. Обожествленный Август давал вам деньги, «Горталу; но не под давлением и не с условием, что помощь должна оказываться всегда. В противном случае, если человек не будет иметь ничего, на что надеяться или чего бояться, трудолюбие зачахнет, праздность процветает, и все население будет беззаботно ждать внешней помощи, неспособное помочь себе само и став для нас кошмаром». Эти и подобные им фразы, хотя и были услышаны с одобрением завсегдатаями восхвалений всех императорских деяний, почетных или бесчестных, большинством были встречены молчанием или сдержанным ропотом. Тиберий почувствовал холодок и, после короткой паузы, заметил, что Гортал получил свой ответ; но, если сенат сочтет это уместным, он преподнесет каждому из своих сыновей двести тысяч сестерциев. Другие выразили свою благодарность; Гортал промолчал: либо его подвело мужество, либо даже в этом затруднительном положении он цеплялся за традиции своего рода. И в дальнейшем Тиберий не повторял своих благотворительных поступков, хотя дом Гортензий продолжал погружаться во все более позорную нищету. [39] Eodem anno mancipii unius audacia, ni зрелый subventum foret, discordiis Armisque Civilibus Rem Publicam Perculisset. Postumi Agrippae servus, nomine Clemens, comperto Fine Augusti pergere in insulam Planasiam et Frade aut vi raptum Agrippam Ferre ad exercitus Germanicos Non servili animo concepit. ausa eius inpedivit tarditas onerariae navis: atque interim patrata caede ad maiora et magis praecipitia conversus futur cineres vectusque Cosam Etruriae promunturium ignotis locis sese abdit, donec crinem barbamque promitteret: nam aetate et forma haud dissimili in dominum Erat. tum per idoneos et secreti eiussocias crebrescit vivere Agrippam, occultis primum sermonibus, ut vetita solent, mox vago слухи apud inperitissimi cuiusque Promptas auris aut rursum apud turbidos eoque nova cupientis. atque ipse adire municipia obscuro diei, neque propalam aspici neque diutius isdem locis, sed quia veritas visu et mora, falsa festinatione et incertis valescunt, relinquebat famam aut praeveniebat. 39 В том же году страна, если бы не своевременные меры, была бы погружена в раскол и гражданскую войну из-за дерзости одинокого крепостного. Клеменс, по фамилии, был рабом Агриппы Постума; но в воображении, возникшем при известии о смерти Августа, не было ничего рабского в идее отправиться на остров Планасия, спасти Агриппу обманным путем или силой и доставить его к армиям Германии. Задержка с прибытием грузового судна помешала его предприятию; а поскольку тем временем казнь уже была осуществлена, он прибегнул к более амбициозному и рискованному плану; украл погребальный прах; и, отплыв к Козе, мысу на этрусском побережье, скрылся, пока у него не отросли волосы и борода: ибо по возрасту и внешнему виду он был не сильно отличался от своего господина. Затем, через подходящих агентов, сообщников в его тайне, начал распространяться слух, что Агриппа жив; Сначала — в шепотных диалогах, как это обычно бывает с запретными новостями; вскоре — в слухах, распространявшихся повсюду, где находились глупцы с открытыми ушами или недовольные, обычно склонные к революции. Сам он стал посещать провинциальные города на закате. Его никогда не видели на улице, и он никогда не задерживался надолго в одном районе: скорее, как правда укрепляется благодаря публичности и задержке, а ложь — поспешности и неуверенности, он либо оставлял свою историю позади, либо прибывал раньше. [40] Временный Vulgabatur per Italiam servatum munere deum Agrippam, credebatur Romae; iamque Ostiam invectum multitudo ingens, iam in urbe clandestini coetus celebrabant, cum Tiberium anceps cura distrahere, vine militum servum suum coerceret an inanem credulitatem tempore ipso vanescere sineret: modo nihil spernendum, modo non omnia metuenda ambiguus pudoris ac моя репутация. postremo dat negotium Саллюстио Криспо. ille e clientibus duos (quidam milites fuisse tradunt) deligit atque hortatur, simulata conscientia adeant, Offerant Pecuniam, fidem atque pericula polliceantur. exequuntur ut iussum Erat. dein speculati noctem incustoditam, Accepta idonea manu, vinctum clauso ore в Palatium traxere. percontanti Tiberio quo modo Agrippa factus esset responseissefertur «quo modo tu Caesar». но эдерет социос субиги нон потуит. некий Тиберий poenam eius palam ausus, in secreta Palatii parte interfici iussit corpusque clam auferri. et quamquam multi e domo principis equitesque ac senatores sustentasse opibus, iuvisse consiliis dicerentur, haud quaesitum. 40 Тем временем по Италии распространились слухи о том, что Агриппа был спасен особой милостью Небес: в Риме этим слухам поверили. Уже огромные толпы приветствовали его прибытие в Остию, уже в самой столице проходили тайные приемы, когда Тиберия начала одолевать дилемма: — Должен ли он призвать армию, чтобы подавить одного из своих рабов, или позволить этому пузырю доверчивости рассеяться с течением времени? Разрываясь между стыдом и тревогой, он то думал, что нет ничего презренного, то — что не все так уж страшно. Наконец он передал дело Саллюстию Криспу, который выбрал двух своих клиентов (по некоторым данным, солдат) и поручил им подойти к самозванцу в качестве сообщников, предложить ему деньги и пообещать верность, несмотря ни на какие опасности. Эти приказы они выполнили: затем, дождавшись ночи, когда самозванец потеряет бдительность, они собрали достаточный отряд и, закованного в цепи и с кляпом во рту, доставили его во дворец. На вопрос Тиберия о том, как он выдал себя за Агриппу, он, как говорят, ответил: «Как вы выдали себя за Цезаря». Его не могли заставить раскрыть личности своих сообщников. Тиберий также не стал устраивать публичную казнь, а приказал убить его в тайном помещении дворца, а тело вывезти тайно. И несмотря на то, что многие члены императорского двора, а также всадники и сенаторы, как говорят, оказывали ему поддержку своим богатством и советами, никакого расследования не последовало. [41] Fine anni arcus propter aedem Saturni ob recepta Signa cum Varo amissa ductu Germanici, auspiciis Tiberii, et aedes Fortis Fortunae Tiberim iuxta in hortis, quos диктатора Цезаря, populo Romano legaverat, Sasarium Genti Iuliae effigiesque divo Augusto apud Bovillas dicantur. C. Целий L. Pomponio consulibus Germanicus Caesar ad VII. Кал. Iunias Triumphavit de Cheruscis Chattisque et Angrivariis, который aliae nates usque ad Albim colunt. vecta spolia, captivi, simulacra montium, fluminum, proeliorum; bellumque, quia convicere запрещенный эрат, pro confecto accipiebatur. augebat intuentium visus eximia ipsius виды currusque quinque liberis onustus. sed suberat occulta formido, reputantibus haud prosperum in Druso patre eius favorem vulgi, avunculum eiusdem Marcellum flagrantibus plebis studiis inter inventam ereptum, brevis et infaustos populi Romani amores. 41 В конце года были освящены арка у храма Сатурна в память о возвращении «под руководством Германика при покровительстве Тиберия» орлов, пропавших вместе с Варом; храм Форса Фортуны на берегу Тибра, в садах, которые диктатор Цезарь завещал народу; святилище Юлианского рода и статуя божества Августа в Бовилле. В консульстве Гая Целия и Луция Помпония Германик Цезарь 26 мая отпраздновал свою победу над херусками, хаттами, ангривариями и другими племенами, расположенными к западу от Эльбы. Состоялось шествие с добычей и пленниками, с имитацией гор, рек и сражений; и война, поскольку ему было запрещено ее завершить, считалась завершенной. Для зрителей эффект усиливался величественной фигурой самого полководца и пятью детьми, которые загружали его колесницу. Однако в глубине души таился невысказанный страх, поскольку люди размышляли о том, что для его отца Друза благосклонность толпы не принесла счастья — что Марцелл, его дядя, был в юности отнят у пылких чувств народа — что любовь римского народа мимолетна и лишена благословения! [42] Ceterum Tiberius nomine Germanici trecenos plebi sestertios viritim dedit seque collegam consulatui eius destinavit. nec ideo искренний caritatis fidem adsecutus amoliri iuvenem specie Honoris statuit Struxitque causas aut forte oblatas arripuit. rex Archelaus quinquagesimum annum Cappadocia potiebatur, invisus Tiberio quod eum Rhodi Agentem nullo officio coluisset. nec id Archelaus per superbiam omiserat, sed ab intimis Augusti monitus, quia florente Gaio Caesare Missoque ad res Orientis intuta Tiberii amicitia credebatur. но, наоборот, Caesarum subole imperium adeptus est, вызывает Archelaum matris litteris, quae non dissimulatis filii offensionibus clementiam Offerebae, si ad precandum veniret. ille ignarus doli vel, si intellegere crederetur, vim metuens в собственном городе; кроме immiti a principe et mox obcusatus in senatu, non ob crimina quae fingebantur sed angore, simul fessus senio et quia regibus aequa, nedum infima insolita sunt, Finem vitae sponte an fato implevit. regnum in provinciam redactum est, fructibusque eius levari posse centesimae vectigal professus Caesar ducentesimam in posterum statuit. per idem tempus Antiocho Commagenorum, Philopatore Cilicum regibus defunctis turbabantur nationales, plerisque Romanum, aliis regium imperium cupientibus; et provinciae Сирии atque Iudaea, fessae oneribus, deminutionem tributi orabant. 42 Что касается остального, Тиберий от имени Германика распределил среди населения по триста сестерциев на человека: в качестве своего коллеги по консульству он выдвинул себя сам. Однако всё это не принесло ему никакой благосклонности, и он решил сместить юношу из чувства чести; некоторые предлоги он выдумал, другие принял как случайность. Пятьдесят лет царь Архелай владел Каппадокией; Тиберий был ненавистным человеком, поскольку не оказывал ему обычного внимания во время своего пребывания на Родосе. Это упущение было вызвано не дерзостью, а советом близких Августа; ибо, поскольку Гай Цезарь тогда был в расцвете сил и был отправлен урегулировать дела на Востоке, дружба с Тиберием считалась небезопасной. Когда, прервав цезарианскую династию, Тиберий получил империю, он выманил Архелая из Каппадокии письмом своей матери; Она, не скрывая негодования своего сына, предложила ему помилование, если он явится с просьбой. Не подозревая о предательстве и не опасаясь применения силы, если предположить, что он был к этому готов, он поспешил в столицу, был принят непреклонным монархом и вскоре после этого был подвергнут импичменту в сенате. Сломленный не вымышленными обвинениями, а мучительной тревогой, сочетающейся с усталостью от старости и тем фактом, что для князей даже равенство — не говоря уже об унижении — является чем-то непривычным, он закончил свои дни, сознательно или естественным образом. Его королевство было преобразовано в провинцию; и император, объявив, что его доходы позволяют снизить однопроцентный налог с продаж, установил его на будущее в размере половины этой суммы. — Примерно в то же время смерть двух царей, Антиоха Коммагенского и Филопатора Киликийского, нарушила мир в их странах, где большинство желало видеть римского правителя, а меньшинство — монарха. Провинции Сирия и Иудея, измученные своими обязанностями, также настаивали на уменьшении дани. [43] Igitur haec et de Армения, что выше memoravi apud patres disseruit, nec posse motum Orientem nisi Germanici sapientia conponi: nam suam aetatem vergere, Drusi nondum satis adolevisse. Tunc decreto patrum per Missae Germanico provinciae quae mari dividuntur, maiusque Empire, quoquo Adisset, Quam Iis qui sorte aut Missu Principis Obtinerent sed Tiberius demoverat Сирии Creticum Silanum, per adfinitatem conexam Germanico, quia Silani Filia Neroni vetustissimo liberorum eius pacta Erat, praefceratque Cn. Pisonem, ingenioнасильственное и obsequiiignarum, insita ferocia a patre Pisone qui Civili Bello Resurgentis в Африке partis acerrimo Ministryio Adversus Caesarem Iuvit, mox Brutum et Cassium secutus Concesso Reditu Petete Honorum Abstinuit, Donec ultro ambiretur delatum ab Augusto consulatum Accipere. sed praeter patemos Spiritus uxoris quoque Plancinae nobilitate et opibus Accendebatur; vix Tiberio concedere, liberos eius ut multum infra despectare. nec dubium habebat se delectum qui сирийцы импонеретур ad spes Germanici coercendas. credidere quidam data et a Tiberio occulta mandata; et Plancinam haud dubie Augusta monuit aemulatione muliebri Agrippinam Insectandi Divisa Namque et Discors Aula Erat Tacitis в Drusum aut Germanicum Studiis. Тиберий ut proprium et sui sanguinis Drusum fovebat: Germanico Alienatio Patrui amorem apud ceteros auxerat, et quia claritudine matemi Generis anteibat, avum M. Antonium, avunculum Augustum Ferens. contra Druso proavus eques Romanus Pomponius Atticus dedecere Claudiorum воображает видео: et coniunx Germanici Agrippina fecunditate ac fama Liviam uxorem Drusi praecellebat. sed fratres egregie concordes et proximorum certaminibus inconcussi. 43 Таким образом, эти обстоятельства, а также события в Армении, о которых я упоминал выше, обсуждались Тиберием перед сенатом. «Смятение на Востоке, — добавил он, — могло быть урегулировано только мудростью Германика: ибо его собственные годы подходили к концу, а годы Друза еще едва достигли зрелости». Затем последовал декрет Отцов Церкви, делегирующий Германику провинции за морем, с полномочиями, превосходящими, во всех регионах, которые он мог посетить, полномочия местных правителей, занимавших должности по распределению или императорскому назначению. Однако Тиберий сместил Кретика Силана из Сирии — тот был связан браком с Германиком, чей старший сын, Нерон, был обручен с его дочерью, — и назначил на эту должность Гнея Пизона, человека неуправляемых страстей и конституционного неповиновения. Ибо в его крови была черта дикой высокомерия — черта, унаследованная от его отца Пизона; В Гражданской войне Пизон оказывал значительную помощь республиканской партии во время её возрождения в Африке, затем следовал за судьбами Брута и Кассия, а после отмены ссылки отказался претендовать на государственные должности, пока к нему не обратились с особой просьбой принять консульство, предложенное Августом. Но, помимо отеческого нрава, ум Пизона был вдохновлён происхождением и богатством его жены Планцины: Тиберию он отдавал предпочтение с неохотой; к своим детям он относился с пренебрежением. Он также не сомневался, что был избран наместником Сирии для того, чтобы подавить амбиции Германика. Считается, что он действительно получал частные наставления от Тиберия; а Планцина, несомненно, получала советы от бывшей императрицы, движимой женской ревностью к преследованию Агриппины. Ибо двор был расколот негласными предпочтениями либо Германику, либо Друзу. Тиберий склонялся к последнему как к своему собственному потомку и кровному родственнику. Германик, из-за отчуждения от дяди, поднялся в глазах мира; кроме того, он имел преимущество благодаря известности семьи своей матери, среди которой он мог указать на Марка Антония как на деда и на Августа как на двоюродного деда. С другой стороны, простой римский всадник Помпоний Аттик, прадед Друза, казалось, не приносил никакой чести родовым фигурам Клавдиев; в то время как Агриппина, супруга Германика, как по плодовитости, так и по славе занимала более высокое положение, чем помощница Друза, Ливия. Однако братья сохраняли удивительное единодушие, непоколебимое спорами своих родственников. [44] Nec multo post Drusus in Illyricum Missus est ut suesceret militiae studiaque exercitus pararet; Simul iuvenem Urbano luxu lascivientem melius in castris haberi Tiberius seque tutiorem rebatur utroque filio legiones obtinente. sed Suebi praetendebantur auxilium adversus Cheruscos orantes; nam discessu Romanorum ac vacui externo metu gentis aduetudine et tum aemulatione gloriae Arma in se verterant. vis nationalum, virtus ducum in aequo; установите Maroboduum regis nomen invisum apud Popularis, Arminium pro libertate bellantem Favor Habebat. 44 Вскоре после этого Друз был отправлен в Иллирию, чтобы пройти военную подготовку и заслужить расположение армии. В то же время Тиберий считал, что молодому принцу, буйствующему среди роскоши столицы, лучше в лагере, и что ему самому будет гораздо безопаснее, если оба его сына будут во главе легионов. Однако предлогом послужила просьба Свебов о помощи против херусков: теперь, когда римляне отступили и иностранная угроза исчезла, племена — повинуясь национальному обычаю и озлобленные в данном случае соперничеством в престиже — обратили оружие друг против друга. Сила кланов и доблесть их вождей были на одном уровне; но если царский титул Марободуса сделал его непопулярным среди соотечественников, то Арминий вызывал энтузиазм как защитник свободы. [45] Igitur non modo Cherusci sociique eorum, vetus Arminii миль, sumpsere bellum, sed e regno etiam Marobodui Suebae gentes, Semnones ac Langobardi, defecere ad eum. quibus additis praepollebat, ni Inguiomerus cum manu clientium ad Maroboduum perfugisset, non aliam ob causam quam quia fratris filio iuveni patruus senex parere dedignabatur. deriguntur acies, pari utrimque spe, nec, ut olim apud Germanos, vagis incursibus aut disiectas per catervas: quippe longa adversum nos militia insueverant sequi Signa, subsidiis Firmari, dicta Imperialum Accipere. ac tunc Arminius equo conlustrans cuncta, ut quosque advectus Erat, рецепты свободы, trucidatas legiones, spolia adhuc et tela Romanis derepta in manibus multorum ostentabat; contra fugacem Maroboduum appellans, proeliorum expertem, Hercyniae latebris defensum; ac mox per dona et legationes petivisse foedus, proditorem patriae, Satellitem Caesaris, haud minus infensis animis exturbandum quam Varum Quintilium interfecerint. meminissent modo tot proeliorum, quorum eventu et ad postremum eiectis Romanis satis probatum, penes utros summa belli fuerit. 45 В результате не только ветераны Арминия — херуски и их союзники — взялись за кампанию, но даже из владений Марободуса два свебских племени, семноны и лангобарды, восстали на его сторону. Это восшествие на престол обеспечило ему превосходство, если бы Ингиомер со своим отрядом вассалов не перешел на сторону врага по той единственной причине, что, будучи стариком и дядей, он презирал подчиняться младшему сыну своего брата. Надежда пылала с обеих сторон, когда выстраивались линии фронта, уже не сопровождаемые старыми германскими атаками, либо бессистемными, либо осуществляемыми разрозненными отрядами: ведь их долгие походы против нас приучили их следовать за своими знаменами, обеспечивать основные силы резервами и выполнять приказы своих генералов. Итак, в этом случае Арминий верхом на коне проехал смотром всех своих войск и, подойдя к различным подразделениям, указал на отвоеванные ими свободы, уничтоженные легионы, а также на добычу и копья, оторванные от убитых римлян, которые многие из них несли в руках. Марободий же, напротив, был описан как «беглец, который, не потеряв ни одного поля боя, скрывался в укрытиях Герцинского леса, а затем, с помощью подарков и посольств, стал просить о мирном договоре, предатель своей страны, приспешник Цезаря; его долг был изгнать с тем же безжалостным сожалением, с каким они убили Квинтилия Вара. Пусть они только вспомнят череду своих поражений! Результат этих боев и окончательное изгнание римлян достаточно ясно показали, в чьей власти заключалось господство в войне!» [46] Neque Maroboduns iactantia sui aut proris in hostem abstinebat, sed Inguiomerum tenens illo in corpore decus omne Cheruscorum, illius consiliis gesta quae prospere ceciderint testabatur: vaecordem Arminium et rerum nescium Alienam gloriam in se trahere, quoniam tres vagas legiones et ducem Fradisis Ignarum Perfidia deceperit, Magna cum clade Germaniae et ignominia sua, cum coniunx, cum fiius eius servitium adhuc tolerent. at se duodecim legionibus petitum duce Tiberio inlibatam Germanorum gloriam servavisse, mox condicionibus aequis discessum; neque paenitere quod ipsorum in manu sit, integrum adversum Romanos bellum anpacem incruentam malint. его vocibus Instinctos exercitus propriae quoque causae стимуляция, включая Cheruscis Langobardisque pro antiquo decore aut недавние свободы и contra augendae dominationi certaretur. non alias maiore mole concursum neque ambiguo magis eventu, fusis utrimque dextris cornibus; sperabaturque rursum pugna, ni Maroboduns castra в коллисе субдуксисете. ID Signum Perculsi Fuit; et transfugiis paulatim nudatus in Marcomanos concessit misitque legatos ad Tiberium oraturos auxilia. ответ - это не приманка, eum adversus Cheruscos, Arma Romana Invocare, qui pugnantis in eundem hostem Romanos nulla ope iuvisset. Missus Tamen Drusus, ut rettulimus, paci Firmator. 46 Марободий не мог удержаться от панегирика в свой адрес и обличительной речи против врага, но, держа за руку Ингиомара, заявил: «Был только один человек, — заявил он, — в котором заключалась вся слава херусков, — чьими советами были достигнуты все успехи! Арминий был глупцом, новичком в делах, который присвоил чужую славу, потому что вероломным поступком заманил в ловушку три отколовшихся легиона и полководца, не боявшегося обмана: поступок, губительный для Германии и позорный для его автора, чья жена и ребенок еще содержали свое рабство. Что касается себя, то, когда на него напали двенадцать легионов во главе с Тиберием, он сохранил честь Германии незапятнанной, и вскоре после этого враждующие стороны расстались на равных условиях: и он не мог сожалеть о том, что теперь в их власти выбирать между бескомпромиссной войной и бескровным миром с Римом!» Вдохновленные красноречием, армии также были мотивированы собственными соображениями: херуски и лангобарды стремились к древней славе или недавней свободе, а их противники — к расширению королевства. Ни одно поле боя не было свидетелем более ожесточенного сражения или более неоднозначного события; с обеих сторон правое крыло было разгромлено. Возобновление конфликта ожидалось, когда Марободий перенес свой лагерь в горы. Это был знак поражения; постепенно лишившись своих сил из-за дезертирства, он обратился к маркоманам и послал делегацию к Тиберию с просьбой о помощи. В ответе говорилось, что «призывать римское оружие против херусков — это не в характере человека, который не оказал помощи Риму, когда тот сам сражался против того же врага». Друз же, как мы уже упоминали, был послан для укрепления мира. [47] Eodem anno duodecim Celebres Asiae urbes conlapsae nocturno motu terrae, quo inprovisior graviorque pestis fuit. neque solitum in tali casu effugium subveniebat in aperta prorumpendi, quia diductis terris hauriebantur. sedisse inmensos montis, виза в arduo quae plana fuerint, effulsisse inter руины ignis memorant. asperrima in Sardianos lues plurimum in eosdem misericordiae traxit: nam centies sestertium pollicitus Caesar, et Quantum aerario aut fisco pendebant in quinquennium remisit. Magnetes и Sipylo Proximi Damno Ac Remedio Habiti. Temnios, Philadelphenos, Aegeatas, Apollonidenses, quique Mosteni aut Macedones Hyrcani vocantur, et Hierocaesariam, Myrinam, Cymen, Tmolum levari idem in tempus tributis mittique ex senatu placuit, qui praesentia spectaret refoveretque. delectus est M. Ateius e praetoriis, ne consulari obtinente Asiam aemulatio inter pares et ex eo impedimentum oreretur. 47 В том же году двенадцать важных городов Азии рухнули в результате землетрясения, произошедшего ночью, так что разрушения были менее предсказуемы и более опустошительны. Даже обычный способ реагирования на подобные катастрофы — бегство на открытую местность — оказался бесполезным, поскольку беглецов поглощали зияющие пропасти. Сообщается о том, как опускались огромные горы, как бывшие равнины поднимались ввысь, как среди руин вспыхивали пожары. Поскольку бедствие сильнее всего ударило по сардийцам, оно принесло им наибольшую поддержку: Цезарь пообещал десять миллионов сестерциев и на пять лет освободил их от уплаты налогов в государственную и имперскую казну. Магнесийцы Сипила заняли второе место по масштабу своих потерь и полученной контрибуции. В случае с темнийцами, филадельфийцами, эгеатами, аполлонидцами, так называемыми мостенцами и гирканскими македонцами, а также городами Иерокесария, Мирина, Кима и Тмол было решено освободить их от дани на тот же срок и направить сенаторского комиссара для оценки положения дел и оказания помощи. Поскольку Азия находилась под управлением консульского губернатора, был выбран претор — Марк Атей, чтобы избежать трудностей, которые могли возникнуть из-за зависти двух чиновников схожего положения. [48] Magnificam in publicum largitionem auxit Caesar haud minus grata liberitate, quod bona Aemiliae Musae, locupletis intestatae, petita in fiscum, Aemilio Lepido, cuius e domo videbatur, et Pantulel divitis equitis Romani here ditatem, quamquam ipse heres in parte legeretur, tradidit M. Servilio, quem Prioribus neque подозреваемый tabulis scriptum compererat, nobilitatem utriusque pecunia iuvandam praefatus. neque hereditatem cuiusquam adiit nisi cum amicitia meruisset: ignotos et aliis infensos eoque principem nuncupantis procul arcebat. ceterum ut честный невинный паупертатем левавит, ita prodigos et ob flagitia egentis, Vibidium Varronem, Marium Nepotem, Appium Appianum, Cornelium Sullam, Q. Vitellium movit senatu aut sponte cedere passus est. 48 Император дополнил свои внушительные пожертвования государству столь же популярным проявлением частной щедрости. Имущество Эмилии Мусы, состоятельной женщины, не оставившей завещания, которое, как утверждалось, должно было перейти в имперскую казну, он передал Эмилию Лепиду, к семье которого она, по-видимому, принадлежала; а наследство богатого римского всадника Пантулея, хотя тот сам упоминался как со-наследник, он передал Марку Сервилию, обнаружив, что тот фигурировал в более раннем и неожиданном завещании. В обоих случаях, как он заметил перед этим, высокое происхождение требует помощи денег. Он не брался за наследство, если не заслужил его дружбой: чужаков и лиц, которые расходились во мнениях с другими и, следовательно, называли монарха своим наследником, он держал на расстоянии. Но, облегчая достойную нищету невинных, он также добился смещения или принятия отставки следующих сенаторов: — Вибидия Виррона, Мария Непоса, Аппия Аппиана, Корнелия Суллы и Квинта Вителлия; расточителей, обнищавших из-за своих пороков. [49] Isdem temporibus deum aedis vetusstate aut igni abolitas coeptasque ab Augusto dedicavit, Libero Liberaeque et Cereri iuxtacircum Maximum, quam A. Постумиус, диктатор voverat, eodemque in loco aedem Florae ab Lucio et Marco Publiciis aedilibus constitutam, et Iano templum, quod apud forum holitorium C. Duilius struxerat, qui primus rem Romanam процветает, Mari Gessit Triumphumque navalem de Poenis meruit. Spei aedes a Germanico Sacratur: Hanc A. Atilius voverat eodem bello. 49 Примерно в то же время он освятил храмы, разрушенные временем или пожаром, восстановление которых было предпринято Августом. Среди них был храм Либера, Либеры и Цереры, расположенный недалеко от Цирка Максимуса и посвященный диктатором Авлом Постумием; другой храм, на том же месте, посвященный Флоре, основанный Луцием и Марком Публицием во время их эдилизма, и святилище Януса, построенное на Травяном рынке Гаем Дуилием, который первым привел римское дело к успеху на море и одержал морскую победу над карфагенянами. Храм Надежды, посвященный Авлом Атилием в той же войне, был освящен Германиком. [50] Adolescebat interea lex maiestatis. et Appuleiam Varillam, sororis Augusti neptem, quia probrosis sermonibus divum Augustum ac Tiberium et matrem eius inlusisset Caesarique conexa Adulterio teneretur, maiestatis delator arcessebat. de прелюбодейка Сатис Кавери леге Юлия визуум: maiestatis Crimen Distingui Цезарь постулавит дамнарике, si qua de Augusto inreligiose dixisset: in se iacta nolle ad cognitionem vocari. interrogatus a consule quid de iis censeret quae de matre eius locuta secus ignoreretur reticuit; dein proximo senatus die illius quoque nomine oravit ne cui verba in eam quoquo modo habita crimini forent. liberavitque Appuleiam lege maiestatis: прелюбодеяние graviorem poenam deprecatus, ut exemplo maiorum propinquis suis ultra ducentesimum lapidem Removeretur suasit. Adultero Manlio Italia atque Africa interdictum est. 50 Тем временем закон о государственной измене набирал силу; и Аппулея Варилла, племянница сестры Августа, была вызвана доносчиком для дачи показаний по обвинению в нарушении этого закона, а именно в том, что она оскорбила обожествленного Августа, а также Тиберия и его мать своими скандальными разговорами и запятнала свои отношения с Цезарем преступлением прелюбодеяния. Прелюбодеяние, как было решено, достаточно подпадает под действие Юлианского закона; что касается обвинения в государственной измене, император попросил провести различие и вынести обвинительный приговор, если она скажет что-либо, равносильное святотатству против Августа: он не хотел, чтобы замечания, адресованные ему самому, становились предметом расследования. На вопрос консула: «Каково его мнение о предосудительных заявлениях, которые, как утверждалось, она сделала о его матери?», он не дал ответа; Но на следующем заседании сената он попросил, также от ее имени, чтобы никто не нес юридической ответственности за слова, сказанные против нее, ни при каких обстоятельствах. Освободив Аппулея от действия статута, он осудил более суровое наказание за прелюбодеяние и предложил, в соответствии со старыми мировыми прецедентами, передать ее родственникам и перевезти в место, расположенное за двухсотым километром. Ее любовнику, Манлию, было запрещено проживать в Италии или Африке. [51] De praetore in locum Vipstani Galli, quem mors abstulerat, subrogando certamen incessit. Germanicus.atque Drusus (nam etiam tum Romae erant) Haterium Agrippam propinquum Germanici fovebant: contra plerique nitebantur ut numerus liberorum in candidatis praepolleret, quod lex iubebat. laetabatur Тиберий, cum inter filios eius et leges senatus disceptaret. victa est sine dubio lex, sed neque statim et paucis suffragiis, quo modo etiam cum valerent leges vincebantur. 51. Назначение претора на место Випстана Галла, скончавшегося после смерти, вызвало споры. Германик и Друз — поскольку они всё ещё находились в Риме — поддержали Хатерия Агриппу, родственника Германика. С другой стороны, многие настаивали на том, что решающим фактором должно быть количество детей у кандидата — юридически это было правильным положением. Тиберий был вне себя от радости, увидев, что сенат разделился между его сыновьями и законами. Закон, безусловно, был отклонен, но не сразу и всего несколькими голосами — так законы отклонялись даже в те времена, когда они имели силу! [52] Eodem anno coeptum in Africa bellum, duce hostium Tacfarinate. это нация Нумида, в castris Romanis auxiliaria stipendia заслуга, mox дезертир, vagos primum et latrociniis suetos ad praedam et raptus congregare, dein more militiae per vexilla et turmas componere, postremo non inconditae turbae sed Musulamiorum dux haberi. valida ea gens et solitudinibus Africae propinqua, nullo etiam tum urbiumcultu, cepit Arma Maurosque accolas in bellum traxit: dux et his, Mazippa. divisusque exercitus, ut Tacfarinas lectos viros et Romanum in modum Armatos castris attineret, disciplina et imperiis suesceret, Mazippa levi cum copyia et caedis eterroremcircferret. coapulerantque Cinithios, haud spernendam nationalem, in eadem, cum Furius Camillus pro consule Africae legionem et quod subsignissociarum in unum Conductos ad hostem duxit, modicam manum, si multitudinem Numidarum atque Maurorum spectares; sed nihil aeque cavabatur quam ne bellum metu eluderent; spe victoriae inducti sunt ut vincerentur. igitur legio medio, leves cohortes duaeque alae в cornibus locantur. другие виды Tacfarinas pugnam detrectavit. fusi Numidae, multosque post annos Furio nomini partum decus militiae. нам пост иллюм рецептраторем урбис филиумке эус Камиллум пенес псевдоним семьи императора лаус фуерат; atque hic, quem memoramus, bellorum expers habebatur. эо прониор Тиберий res gestas apud senatum celebrvit; et decrevere patres Triumphalia Insignia, quod Camillo ob скромности жизни, безрассудной жизни. 52 В том же году в Африке разразилась война, где врагом командовал Такфаринас. Будучи нумидийцем по национальности, он служил вспомогательным солдатом в римском лагере, а затем дезертировал. Он начал с того, что набирал банды бродяг, привыкших к грабежам, для грабежа и хищнического труда; затем он объединил их в воинское подразделение, состоящее из рот и отрядов; наконец, он был признан главой не хаотичной орды, а мусульманского народа. Это могущественное племя, обитавшее в уединенных уголках Африки и даже тогда не имевшее отношения к городской жизни, взяло в руки оружие и вовлекло в конфликт соседних мавров. У них тоже был свой вождь, Мазиппа; Союзническая армия была настолько раздроблена, что Такфаринас смог оставить в лагере отборный корпус, оснащенный по римскому образцу, и там приучить его к дисциплине и повиновению, в то время как Мазиппа с легковооруженным отрядом сеял огонь, резню и ужас. Они заставили кинфян, отнюдь не незначительное племя, присоединиться к ним, когда Фурий Камилл, проконсул Африки, объединил свой легион со всеми вспомогательными войсками под знаменами и повел их к врагу — скромное формирование, учитывая множество нумидийцев и мавров; однако больше всего он стремился предотвратить испуг и избежание испытания оружием. Надежда на победу, однако, привела их к поражению. Легион, таким образом, был размещен в центре; легкие когорты и два эскадрона конницы — на флангах. Такфаринас не отказался от вызова: нумидийцы были разгромлены; И спустя много лет имя Фурии удостоилось воинских почестей. Ибо со времен великого римского реформатора и его сына лавры высокого командования перешли к другим родам; а Камилл, о котором мы здесь говорим, не считался солдатом. Поэтому Тиберий был более готов восхвалять свои подвиги перед сенатом; в то время как Отцы ордена проголосовали за то, чтобы наградить его триумфальными знаками отличия — для скромного Камилла это был безобидный комплимент. [53] Sequens annus Tiberium tertio, Germanicum iterum consules habuit. sed eum Honorem Germanicus iniit apud urbem Achaiae Nicopolim, quo venerat per Illyricam oram viso fratre Druso in Delmatia Agente, Hadriatici ac mox Ionii maris adversam Navigationem Perpessus. igitur paucos dies insumpsit reficiendae classi; simul sinus Actiaca victoria inclutos et Sacratas ab Augusto manubias castraque Antonii cum Recordatione maiorum suorum adiit. namque ei, ut memoravi, avunculus Augustus, avus Antonius erant, magnaque illic imago tristium laetorumque. hinc ventum Афины, foederique sociae et vetustae urbis datum ut uno lictore uteretur. кроме Graeci quaesitissimis Honoribus, vetera suorum facta dictaque praeferentes quo plus dignationis adulatio haberet. 53 В следующем году Тиберий в третий раз стал консулом, а Германик — во второй. Последний, однако, занял этот пост в ахейском городе Никополе, куда он добрался, обойдя иллирийское побережье после визита к своему брату Друзу, проживавшему тогда в Далмации: переход был бурным как в Адриатическом, так и, позже, в Ионическом море. Поэтому он провел несколько дней, переоснащая флот; в то же время, вспоминая своих предков, он осмотрел залив, увековеченный победой при Акции, вместе с добычей, которую освятил Август, и лагерем Антония. Ибо Август, как я уже говорил, был его двоюродным дедом, Антоний — дедом; и перед его глазами предстала вся грандиозная картина катастрофы и триумфа. — Затем он прибыл в Афины, где, из уважения к нашему договору с союзным и почтенным городом, он воспользовался лишь одним ликтором. Греки встретили его самыми изысканными комплиментами и, чтобы смягчить восхищение достоинством, продемонстрировали древние деяния и изречения своих соотечественников. [54] Petita inde Eubocatramisit Lesbum ubi Agrippina novissimo partu Iuliam edit. tum extrema Asiae Perinthumque ac Byzantium, Thraecias urbes, mox Propontidis angustias et os Ponticum intrat, купидин veteres locos et fama celebratos noscendi; pariterque provincias internis certaminibus aut magistratuum iniuriis fessas refovebat. Atque Illum in Reressu Sacra Samothracum Visere Nitentem Obvii Aquilones Depulere. igitur adito Ilio quaeque ibi varietate fortunae et nostri origine veneranda, relegit Asiam adpellitque Colophona ut Clarii Apollinis oraculo uteretur. non femina illic, ut apud Delphos, sed certis e familiis et Ferme Mileto Accitus Sacerdos Numerum Modo Consultium et Nomina Audit; tum in specum degressus, hausta fontis arcani aqua, ignarus plerumque Litterarum et Carminum Edit Responsa Versibus Compositis Super Rebus Quas Quis Mente Concepit. et feebatur Germanico per ambages, ut mos oraculis, maturum exitum cecinisse. 54 Из Афин он отправился на Эвбею и переправился на Лесбос, где Агриппина, в последние роды, родила Юлию. Пройдя через окраины Азии и фракийские города Перинф и Византию, он затем преодолел Босфорский пролив и устье Эвксинской реки, стремясь познакомиться с этими древними и легендарными краями, одновременно принося облегчение провинциям, измученным междоусобной враждой или государственной тиранией. На обратном пути он попытался посетить Самофракийские мистерии, но столкнулся с северными ветрами и не смог добраться до берега. Поэтому, после посещения Трои и этих почтенных руин, свидетельствующих о переменчивости судьбы и происхождении Рима, он снова обогнул азиатское побережье и бросил якорь у Колофона, чтобы обратиться к оракулу Клариевского Аполлона. Здесь, в отличие от Дельф, это не пророчица, а жрец-мужчина, выбранный из ограниченного числа семей и в большинстве случаев привезенный из Милета, выслушивает число и имена советников, но не более того, затем спускается в пещеру, делает глоток воды из таинственного источника и — хотя в целом не знаком с письменностью и метрикой — излагает свой ответ в установленных стихах, посвященных теме, которая волновала каждого из спрашивающих. Ходили слухи, что он предсказал Германику его скорую участь, хотя и в двусмысленных выражениях, свойственных оракулам. [55] В Сп. Piso quo propantius destinata inciperet civitatem Atheniensium turbido incessu exterritam oratione saeva increpat, oblique Germanicum perstringens quod contra decus Romani nominis non Atheniensis tot cladibus вымершие, sed conluviem illam nationalum comitate nimia coluisset: hos enim esse Mithridatis adversus Саллам, Антоний против божественного августа социоса. etiam vetena obiectabat, quae по-македонски inprospere, насильственнее in suos fecissent, offensus urbi propria quoque ira quia Theophilum quendam Areo iudicio falsi дамнатум precibus suis non concederent. exim Navigatione celeri per Cycladas ee compendia maris Adsequitur Germanicum apud insulam Rhodum, haud nescium quibus Insectationibus petitus foret: sed tanta mansuetudine agebat ut, cum orta tempestas raperet in abrupta possetque interitus inimici ad casum Referri, Miserit triremis quarum subsidio Discrimini эксимеретур. neque tamen mitigatus Piso, et vix diei moram perpessus linquit Germanicum praevenitque. et postquam сирийцы ac legiones attigit, largitione, ambitu, infimos manipularium iuvando, cum veteres centuriones, severos tribunos demoveret locaque eorum clientibus suis vel derrimo cuique attribueret, desidiam in castris, licentiam in urbibus, vagum ac lascivientem per agros militem sineret, eo usque испорченный proectus est ut sermone vulgi parens legionum haberetur. nec Plancina se intra Decora feminis tenebat, .sed exercitio equitum, decursibus cohortium interesse, в Agrippinam, в Germanicum contumelias iacere, quibusdam etiam bonorum militum ad mala obsequia Promptis, quod haud haud invito Emperore ea fieri occultus incedebat. nota haec Germanico, sed praeverti ad Armenios Instantior Cura Fuit. 55 Тем временем Гней Пизон, спеша осуществить свои планы, сначала встревожил жителей Афин бурным въездом, а затем обрушился на них с яростной речью, в которой косвенно обвинил Германика в «посягательстве на достоинство римского имени своими чрезмерными любезностями не к афинянам (чьи неоднократные бедствия истребили их род), а к нынешней космополитической толпе. Ибо это были те самые люди, которые объединились с Митридатом против Суллы, с Антонием против обожествленного Августа!» Он упрекал их даже в их древней истории; в их злополучных восстаниях против Македонии и в их насилии по отношению к собственным соотечественникам. Его также разжигало личное негодование по отношению к городу, поскольку власти отказались выдать по его просьбе некоего Феофила, которого суд Ареопага признал виновным в подделке документов. После этого, благодаря быстрому плаванию по короткому маршруту через Киклады, он встретился с Германиком на Родосе. Принц знал о наезженных на него оскорблениях, но вел себя настолько мягко, что, когда разразившаяся буря понесла Пизона к скалистому побережью, и гибель его врага можно было бы списать на несчастье, он послал военные корабли, чтобы помочь ему выбраться из затруднительного положения. Тем не менее, Пизон не успокоился и, скрепя сердце потеряв один день, покинул Германика и первым завершил путешествие. Затем, как только он достиг Сирии и легионов, он начал раздавать награды и подкупать, проявлять внимание к самым скромным рядовым, увольнять ветеранов-центурионов и более строгих командиров, заменяя их своими приближенными или людьми худшего характера, допуская безделье в лагере, распущенность в городах и бродячую и буйную армию в сельской местности, довел коррупцию до такой степени, что на языке черни его прозвали Отцом легионов. Планцина тоже не могла удержаться в рамках женской приличия: она посещала кавалерийские учения и пехотные маневры; она бросала колкости в адрес Агриппины и Германика; некоторые даже из верных солдат были готовы проявить к ней нелояльность, поскольку распространялся слух, что эти действия неприемлемы для императора. Германику было известно о положении дел, но его более насущной заботой было сначала добраться до Армении. [56] Ambigua gens ea antiquitus hominum ingeniis et situ terrarum, quoniam nostris provinciis late praetenta penitus ad Medos porrigitur; maximisque imperiis interiecti et saepius discordes sunt, adversus Romanos odio et in Parthum invidia. regem illa tempestate non habobant, amoto Vonone: sed благосклонность nationalis inclinabat в Zenonem, Polemonis regis Pontici filium, quod is prima ab infantia instituta etcultural Armeniorum aemulatus, venatu epulis et quae alia barbari Celebrant, proceres plebemque iuxta devinxerat. igitur Germanicus в urbe Artaxata adprobantibus nobilibus,circumfusa multitudine, insigne regium capiti eius imposuit. ceteri venerantes regem Artaxiam consalutavere, quod illi vocabulum indiderant ex nomine urbis. в Каппадокиях in formam provinciae redacti Q. Veranium legatum accepere; et quaedam ex regiis tributis deminuta quo mitius Romanum imperium speraretur. Commagenis Q. Servaeus praeponitur, tum primum ad ius praetoris translatis. 56 Эта страна с самых ранних времен обладала как национальным характером, так и географическим положением, столь же неоднозначным, поскольку, имея обширную границу, граничащую с нашими провинциями, она простирается вглубь страны вплоть до Мидии; так что армяне оказались между двумя огромными империями, с которыми, ненавидя Рим и завидуя Парфии, они слишком часто враждуют. В тот момент у них не было царя из-за смещения Вонона, но национальные чувства склонялись к Зенону, сыну понтийского правителя Полемона: ибо князь, с самого раннего детства подражавший армянским институтам и одежде, снискал любовь как высших, так и низших сословий своей любовью к охоте, пирам и другим любимым развлечениям варваров. Соответственно, в городе Артаксата, перед согласившимися вельможами и многочисленным народом, Германик возложил на голову царский герб. Все, кроме римлян, принесли присягу и провозгласили царя Артаксия — это название навеяно именем города. С другой стороны, Каппадокия, пониженная до статуса провинции, получила Квинта Верания в качестве наместника; и, чтобы вселить надежду на мягкость римского господства, некоторые царские дани были уменьшены. Квинт Сервей был назначен в Коммагену, которая теперь впервые перешла под юрисдикцию преторианцев. [57] Cunctaque Socialia prospere composita non ideo laetum Germanicum habebant ob superbiam Pisonis qui iussus partem legionum ipse aut per filium in Armym ducere utrumque neglexerat Cyrri demum apud hiberna decumae legionis convenere, Firmato vultu, Piso adversus metum, Germanicus ne minari Кредеретур; et Erat, ut Rettuli, Clementior. sed amici accendendis offensionibus callidi намеренно истинны, adgerere falsa ipsumque et Plancinam et filios variis modis criminari. postremo paucis familirium adhibitis sermo coeptus a Caesare, qualem ira et dissimulatio gignit, responsum a Pisone precibus contumacibus; discesseruntque apertis odiis. post quae rarus in tribunali Caesaris Piso, et si quando adsideret, atrox ac dissentire манифест. vox quoque eius Audita est in convivio, cum apud regem Nabataeorum coronae aureae magno pondere Caesari et Agrippinae, leves Pisoni et ceteris Offerrentur, Principis Romani, Non Parthi Regis Filio eas epulas dari; abiecitque simul coronam et multa in luxum addidit quae Germanico quamquam acerba tolerabantur tamen. 57. Хотя урегулирование дел союзников было полным и успешным, оно не принесло Германику удовлетворения, учитывая дерзость Пизона, который, получив приказ вести часть легионов в Армению либо лично, либо через своего сына, проигнорировал оба варианта. В Кирре, зимней квартире десятого легиона, они наконец встретились, их лица были выверены таким образом, чтобы исключить любые признаки тревоги у Пизона; у Цезаря — любые намеки на угрозу. Он, как я уже говорил, был чрезмерно снисходителен. Но его друзья умели разжигать его негодование: они искажали правду, накапливали ложь, выдвигали множество обвинений против Пизона, Планцины и их сыновей. Наконец, в присутствии нескольких близких людей, князь начал разговор в манере, всегда проникнутой скрытым гневом; Пизон ответил вызывающим извинением, и они расстались в открытой ненависти. С этого момента Пизон стал редко появляться на трибунале Германика; и в тех случаях, когда он занимал свое место, он делал это с угрюмым видом, выражающим неприкрытое несогласие. Вновь он, как сообщается, заметил на пиру при набатейском дворе, когда Германику и Агриппине были предложены огромные золотые короны, а Пизону и остальным — более легкие, что это ужин, устроенный не в честь парфянского царя, а в честь римского принца. В то же время он отбросил свою корону и добавил гневную речь о роскоши, которую Германик, несмотря на ее горечь, умудрился терпеть. [58] Inter quae ab rege Parthorum Artabano legati venere. miserat amicitiam ac foedus memoraturos, et cupere novari dextras, daturumque Honori Germanici ut ripam Euphratis Accederet: petere interim ne Vonones в Сирии haberetur neu proceres gentium propinquis nuntiis ad discordias traheret. ad ea Germanicus de societate Romanorum Parthorumque Magnifice, de Adventu Regis et Cultu Sui cum Decore Ac скромность отвечает. Vonones Pompeiopolim, Ciliciae maritimam urbem, amotus est. datum id non modo 6 precibus Artabani, sed contumeliae Pisonis cui gratissimus Erat ob plurima oflicia et dona quibus Plancinam devinxerat. 58 Тем временем прибыли посланники от парфянского царя Артабана. Их послали, чтобы упомянуть о дружбе и договоре между народами, а также добавить, что «царь желает нового обмена клятвами и, в знак уважения к Германику, встретится с ним на берегу Евфрата. В промежутке он попросил, чтобы Вонона не держали в Сирии, чтобы он не с помощью агентов из-за границы сеял раздор среди вождей племен». Что касается союза между Римом и Парфией, Германик ответил витиеватым тоном; о приезде царя и его любезности по отношению к нему он говорил с достоинством и скромностью: Вонона перевезли в Помпейополь, приморский город Киликии. Эта уступка была не просто выполнением просьбы Артабана, но и оскорблением Пизона, которому претендент был весьма желателен в силу многочисленных любезностей и подарков, за которые Планцина был ему обязан. [59] М. Силано Л. Norbano consulibus Germanicus Aegyptum proficiscitur cognoscendae antiquitatis. sed cura provinciae praetendebatur, levavitque apertis horreis pretia frugum multaque in vulgus grata usurpavit: sine milite incedere, pedibus intectis et pari cum Graecis amictu, P. Scipionis aemulatione, quem eadem factitavisse apud Siciliam, quamvis flagrante adhuc Poenorum Белло, аксепимус. Тиберий культу привычный eius lenibus verbis perstricto, acerrime increpuit quod contra instituta Augusti non sponte principis Alexandriam introisset. имя Августа, среди прочего, dominationis arcana, vetitis nisi permissu ingredi senatoribus aut equitibus Romanis inlustribus, seposuit Aegyptum ne известности urgeret Italiam quisquis eam provinciam claustraque terrae ac maris quamvis levi praesidio adversum ingentis exercitus insedisset. 62 Пока Германик проводил лето в различных провинциях, Друз снискал себе значительную репутацию, соблазнив германцев возобновить вражду и, поскольку власть Маробода была уже сломлена, стремиться к его полному уничтожению. Среди готонов был юноша из знатного рода по имени Катуальда, изгнанный некоторое время назад войском Маробода, и теперь, когда его положение ухудшилось, он осмелел отомстить. С сильным окружением он проник на территорию Маркомы, соблазнил вождей на соучастие и ворвался во дворец и прилегающую крепость. Там они обнаружили древние свевские трофеи, а также множество торговцев и купцов из римских провинций, вырванных из своих родных мест и переселенных на враждебную землю сначала благодаря торговым привилегиям, затем благодаря соблазну увеличения прибыли и, наконец, благодаря забвению своей страны. [60] Sed Germanicus nondum comperto profectionem eam incusari Nilo subvehebatur, orsus oppido a Canopo. condidere id Spartani ob sepultum illic rectorem navis Canopum, qua tempestate Менелай Грециам repetens diversum ad mare terramqueLibam deiectus est . inde proximum amnis os dicatum Herculi, quem indigenae ortum apud se et antiquissimum perhibent eosque, qui postea pari virtute fuerint, in cognomentum eius adscitos; mox visit veterum Thebarum magna вестигия. et manebant structis molibus litterae Aegyptiae, Priorem opulentiam complexae: iussusque e Senioribus sacerdotum patrium sermonem интерпретари, реферебат, жилой комплекс quondam septingenta milia aetate militari, atque eo cum exercitu regem Rhamsen, Ливия, Эфиопия, Medisque et Persis et Bactriano ac Scytha potitum quasque terras Suri Armeniique et contigui Cappadoces colunt, inde Bithynum, hinc Lycium ad mare imperio tenuisse. legebantur et indicta gentibus tributa, pondu.s argenti et auri, numerus Armorum equorumque et dona templis ebur atque odores, quasque copias frumenti et omnium utensilium quaeque natio penderet, haud minus Magnifica quam nunc vi Parthorum aut potentia Romana iubentur. 63. Оставленный со всех сторон, Марободий не имел другого убежища, кроме императорской милости. Переправившись через Дунай в провинции Норик, он написал Тиберию не тоном безземельного человека или просителя, а тоном, напоминающим его прежнюю судьбу: ибо «хотя многие народы предлагали приветствовать некогда столь славного царя, он предпочел дружбу Рима». Цезарь ответил, что «он получит безопасное и почетное место в Италии, если останется; но, если его интересы потребуют перемен, он может уйти так же спокойно, как и приехал». Однако в сенате он утверждал, что «ни сам Филипп не представлял столь серьезной угрозы для Афин — ни Пирр, ни Антиох для римского народа». Речь сохранилась до наших дней, в ней он подчеркнул «величие этого человека, жестокость народов, находившихся под его властью, близость врага к Италии и меры, которые он сам предпринял, чтобы уничтожить его». Марободий, фактически, был задержан в Равенне; где возможность его восстановления предоставлялась свевам всякий раз, когда те становились непокорными; но восемнадцать лет он не покидал Италию и дожил до старости, его слава была сильно запятнана чрезмерной любовью к жизни. Аналогичная катастрофа и подобное убежище ожидали Катуальду. Вскоре после этого, сломленный могуществом гермундуров и полководческим правлением Вибилия, он получил убежище и был отправлен на Форум Юлий, колонию в Нарбонской Галлии. Поскольку варварские вассалы двух князей, смешавшись с местным населением, могли нарушить мир в провинциях, им был назначен царь в лице Ванния из племени квадов, и они поселились на дальнем берегу Дуная, между реками Марус и Кусус. [61] Ceterum Germanicus aliis quoque miraculis Innitit animum, quorum praecipua fuere Memnonis saxca effigies, ubi radiis solis icta est, voiceem sonum reddens, disiectasque inter et vix pervias arenas instar montium eductae пирамиды certamine et opibus regum, lacusque effossa humo, superfluentis Nili receptacula; atque alibi angustiae et profunda altitudo, nullis inquirentium spatiis penetrabilis. exim ventum Elephantinen ac Syenen, claustra olim Romani Imperiali, quod nunc Rubrum ad mare patescit. 64. Поскольку одновременно с этим пришли известия о том, что Германик передал трон Армении Артаксию, сенат постановил, что ему и Друзу должны быть устроены овации при въезде в столицу. Кроме того, по обе стороны храма Марса-Мстителя были воздвигнуты арки с изображениями двух цезарей; Тиберий же проявил больше удовольствия от сохранения мира дипломатическим путем, чем от завершения войны путем череды поражений на полях. Соответственно, теперь он применил свою хитрость против Рескупориса, царя Фракии. Вся эта страна находилась под властью Роэметалка; после смерти которого Август передал половину своему брату Рескупорису, а другую — своему сыну Котису. В результате этого раздела сельскохозяйственные земли, город и прилегающие к греческим городам районы достались Котису; остальная часть — бесплодная земля, дикое население, с врагами у самых порогов — досталась Рескупорису. Так же и с характерами царей: один был мягким и доброжелательным, другой — угрюмым, жадным и нетерпимым к сотрудничеству. Однако при первом они действовали с обманчивой видимостью согласия; затем Рескупорис начал переступать границы, присваивая районы, отведенные Котису, и встречать сопротивление силой: с некоторой нерешительностью при жизни Августа, которого он боялся как создателя обоих царств и, в случае оскорбления, как их мстителя. Однако как только он узнал о смене правителей, он начал перебрасывать хищные отряды через границу, разрушать крепости и сеять семена войны. [62] Dum ea aestas Germanico pluris per provincias transigitur, haud leve decus Drusus quaesivit inliciens Germanos ad discordias utque fracto iam Maroboduo usque in exitium persisteretur. Erat inter Gotones nobilis iuvenis nomine Catualda, profugus olim vi Marobodui et tunc dubiis rebus eius ultionetn ausus. Является ли действительным ману финис Marcomanorum ingreditur corruptisque primoribus ad societatem inrumpit regiam castellumque iuxta situm. ветераны войны Sueborum praedae et nostris e provinciis lixae ac reperti quos ius commercii, dein cupido augendi pecuniam, postremo oblivio patriae suis quemque ab sedibus враждебно в agrum transtulerat. 65 Ничто так не беспокоило Тиберия, как то, что некогда заключенные соглашения не должны быть нарушены. Он выбрал центуриона, чтобы тот предупредил царей о недопустимости обращения к оружию; и Котис тотчас же распустил собранные им вспомогательные войска. Рескупорис, с притворной умеренностью, попросил о личной встрече: по его словам, разногласия можно уладить устно. Небольшие трудности возникли по поводу времени, места и, наконец, условий, когда одна сторона, по доброй воле, а другая, по коварству, уступила и приняла все. Для ратификации договора, как он и сказал, Рескупорис устроил пир. Когда веселье затянулось до поздней ночи благодаря хорошему настроению и вину, он заковал в кандалы ничего не подозревающего Котиса, который, обнаружив предательство, тщетно взыгрывал к святости царской власти, божествам своего общего дома и неприкосновенности гостеприимного стола. Владыка всей Фракии, он написал Тиберию, что против него был заговор, но он опередил заговорщика: одновременно, под предлогом похода против бастарнов и скифов, он поддерживал себя новыми отрядами пехоты и конницы. В ответ пришло благожелательное письмо: — «Если бы его совесть была чиста, он мог бы полагаться на свою невиновность; но ни император, ни сенат не стали бы различать правоту и неправоту в этом деле, пока не выслушали бы его. Тогда ему лучше сдать Котис, приехать в Рим и снять с себя бремя обвинения». [63] Maroboduo undique Deserto Non Alind Subsidium Quam Misericordia Caesaris Fuit. transgressus Danuvium, qua Noricam provinciam praefluit, scripsit Tiberio non ut profugus aut sumplex sed ex memoria Prioris fortunae: nam multi s nationalibus clarissimum quondam regem ad se vocantibus Romanam amicitiam praetulisse. ответ на Caesare Tutam ei Honoratamque Sedem в Италии вперед, si maneret: sin rebus eius aliud conduceret, abiturum fide qua venisset. ceterum apud senatum disseruit non Philippum Atheniensibus, non Pyrrum aut Antiochum populo Romano perinde metuendos fuisse. extat oratio qua Magnitudinem viri, насильственные действия subiectarum ei gentium et quam propinquns Italiae Hostis, suaque in destruendo eo consilia extulit. et Marobodous quidem Ravennae habitus, si quando наглые свебы квази rediturus in regnum ostentabatur: sed non exexit Italia per duodeviginti annos consenuitque multum imminuta claritate ob nimiam vivendi cupidinem. idem Catualdae casus neque aliud perfugium. pulsus haud multo post Hermundurorum opibus et Vibilio duce receptusque, Forum Iulium, Narbonensis Galliae Coloniam, mittitur. barbari utrumque comirati, ne quietas provincias immixti turbarent, Danuvium ultra inter flumina Marum et Cusum locantur, dato rege Vannio gentis Quadorum. 66 Письмо было отправлено во Фракию Латинием Пандусой, пропретором Мезии, вместе с отрядом солдат, которые должны были захватить Котис. После некоторого колебания между страхом и гневом, Рескупорис, решив судить его за совершение преступления, а не за его замысел, приказал казнить Котиса и распространил ложь о том, что тот покончил жизнь самоубийством. Тем не менее, Цезарь не изменил ранее принятых методов, но после смерти Пандусы, которого Рескупорис обвинил во вражде с самим собой, назначил Помпония Флакка правителем Мезии; главным образом потому, что этот опытный военный был близким другом царя и, как таковой, лучше подходил для того, чтобы обмануть его. [64] Simul nuntiato regem Artaxian Armeniis a Germanico datum, decrevere patres ut Germanicus atque Drusus ovantes urbem introirent. structi et arcuscircular Latera templi Martis Vltoris cum effigie Caesarum, laetiore Tiberio quiapacem sapientiafirmaveratquamsibellumperaciesconfecisset. igitur Rhescuporim quoque, Thraeciae regem, astu adgreditur. omnem eam nationalem Rhoemetalces tenuerat; quo несуществующий Август partem Thraecum Rhescuporidi fratri eius, partem filio Cotyi permisit. в ea Divisione arva et urbes et vicina Graecis Cotyi, quod incultumferox adnexumhostibus, Rhescuporidi cessit: ipsorumque regum ingenia, illi mite et amoenum, huic atrox avidum et societatis impatiens Erat. sed primo subdola concordia egere: mox Rhescuporis egredi Finis, vertere in se Cotyi data et restenti vim facere, cunctanter sub Augusto, quem auctorem utriusque regni, si sperneretur, vindicem metuebat. enimvero Auditamutate principis immittere latronum globos, excindere castella, causas bello. 67 Флакк переправился во Фракию и, не скупясь на обещания, убедил Рескупориса вступить в ряды римлян, хотя тот испытывал некоторое колебание, размышляя о своей вине. Затем его окружила сильная охрана, якобы из уважения к его царской власти; и, советами, убеждениями и наблюдением, которое становилось все более очевидным с каждым шагом, пока наконец он не осознал неизбежное, трибуны и центурионы отвели его в Рим. В сенате его обвинила жена Котиса, и он был приговорен к заключению на расстоянии от своего царства. Фракия была разделена между его сыном Роэметалком, который, как известно, противостоял планам отца, и детьми Котиса. Поскольку они были еще несовершеннолетними, их передали под опеку Требеллена Руфа, бывшего претора, которому предстояло управлять царством в период междуцарствия; параллель с более ранним поколением – это отправка Марка Лепида в Египет в качестве опекуна детей Птолемея. Резкупорис был депортирован в Александрию и погиб при попытке побега, которая была либо подлинной, либо предполагаемой. [65] Nihil aeque Tiberium anxium habebat quam ne composita turbarentur. deligit centurionem qui nuntiaret regibus nearmis disceptarent; statimque a Cotye dimissa sunt quae paraverat auxilia. Rhescuporis ficta скромность постулат eundem in locum coiretur: posse de controvensiis conloquio transigi. nec diu dubitatum de tempore, loco, dein condicionibus, cum alter облегчить, alter Frade cuncta inter se concederent Acciperentque. Rhescuporis sanciendo, ut dictitabat, foederi convivium adicit, трактак в multam noctem laetitia per epulas ac vinolentiam incautum Cotyn postquam dolum intellexerat, Sacra Regni, eiusdem familiae deos et Hospitalis mensas obtestantem catenis onerat. Thraeciaque omni potitus scripsit ad Tiberium structas sibi insidias, praeventum insidiatorem; simul bellum adversus Bastarnas Scythasque praetendens novis peditum et equitum copyiis sese Firmabat. molliter rescriptum, si fraus abesset, posse eum невинные fidere; ceterum neque se neque senatum nisi cognita causa ius et iniuriam Discreturos: proinde tradito Cotye veniret Transferretque Invidiam Criminis. 59 В консульстве Марка Силана и Луция Норбана Германик отправился в Египет, чтобы осмотреть его древности, хотя в качестве причины была указана забота о провинции. Он действительно снизил цену на зерно, открыв государственные зернохранилища, и перенял многие обычаи, популярные среди населения: ходил без охраны, в сандалиях и в одежде, идентичной греческой, подражая Публию Сципиону, который, как известно, делал то же самое на Сицилии, хотя Карфагенская война еще продолжалась. Тиберий мягко раскритиковал его одежду и поведение, но крайне резко упрекнул его за нарушение предписаний Августа, за то, что он въехал в Александрию без императорского согласия. Ибо Август, среди прочих секретов абсолютизма, запрещая всем сенаторам или римским всадникам высшего ранга въезжать в страну без разрешения, держал Египет в изоляции; для того, чтобы Италия не подверглась голоду со стороны тех, кто, имея даже самый незначительный гарнизон против сколь бы могущественных армий они ни пытались занять провинцию и ключевые позиции по суше и морю. [66] Eas Litteras Latinius Pandusa pro Praetore Moesiae cum militibus quis Cotys traderetur in Thraeciam misit. Rhescuporis inter metum et iram cunctatus maluit patrati quam incepti facinoris reus esse: occidi Cotyn inbet mortemque sponte sumptam ementitur. nec tamen Caesar placitas semel artes mutavit, sed несуществующий Pandusa quem sibi infensum Rhescuporis спорбат, Pomponium Flaccum, veterem stipendiis et arta cum rege amicitia eoque accommodatiorem adfalldum, ob id maxime Moesiae praefecit. 60 Однако, еще не зная, что его маршрут был отклонен, Германик отправился вверх по Нилу, начав свой путь из города Каноп — основанного спартанцами в память о рулевом с таким именем, похороненном там в те дни, когда Менелай, направлявшийся домой в Грецию, был унесен ветром в далекое море к ливийскому побережью. Из Канопа он посетил следующее устье реки, священное для Геракла (по местным преданиям, египтянина по происхождению и старшего из рода Геракла, остальные, более поздние и столь же достойные, были включены в этот титул); затем — обширные руины древних Фив. На грудах каменной кладки всё ещё оставались египетские надписи, повествующие о былом величии, и один из старших жрецов, которому было поручено переводить на родной язык, рассказывал, что «когда-то в городе проживало семьсот тысяч человек призывного возраста, и с этим войском царь Рамсес, после завоевания Ливии и Эфиопии, мидийцев и персов, бактрийцев и скифов, а также земель, где живут сирийцы, армяне и соседние каппадокийцы, правил всем, что находится между Вифинским морем с одной стороны и Ликийским с другой». Списки дани подвластных народов всё ещё были читаемы: вес серебра и золота, количество оружия и лошадей, храмовые дары из слоновой кости и пряностей, а также количество зерна и других предметов первой необходимости, которые должны были платить отдельные страны; доходы не менее внушительные, чем те, которые сейчас взимаются могущественной Парфией или римской властью. [67] Flaccus in Thraeciam transgressus per ingentia promissa quamvis ambiguum et scelera sua reputantem perpulit ut praesidia Romana Intraret. Circledata Hinc Regi Specie Honoris Valida Manus, tribunique et centuriones Monendo, Suadendo, et Quanto Longius Abscedebatur, Apertiore custodia, Postremo gnarum necessitatis in urbem traxere. обвинение в сенате от uxore Cotyis Damnatur, ut procul regno teneretur. Thraecia in Rhoemetalcen filium, quem paternis consiliis adversatum constabat, inque liberos Cotyis dividitur; iisque nondum Adultis Trebellenus Rufus praetura functus datur qui regnum interim трактарет, exemplo quo maiores M. Lepidum Ptolemaei liberis tutorem в Aegyptum miserant. Rhescuporis Alexandriam devectus atque illic fugam соблазняет фиктивное преступное вмешательство. 61 Но и другие чудеса привлекли внимание Германика: в частности, каменный колосс Мемнона, издающий звук при прикосновении солнечных лучей; пирамиды, воздвигнутые горами благодаря богатствам ревностных царей среди продуваемых ветрами и почти непроходимых песков; вырытое озеро, в которое стекают излишки Нила; и, в других местах, узкие ущелья и бездны, непроходимые для падения исследователя. Затем он отправился в Элефантину и Сиену, некогда границы Римской империи, которая теперь простирается до Персидского залива. [68] Per idem tempus Vonones, quem amotum in Ciliciam memoravi, cordis custodibus effugere ad Armenios, inde Albanos Heniochosque et consanguineum sibi regem Scytharum conatus est. specie venandi omissis maritimis locis avia saltuum petiit, mox pernicitate equi ad amnem Pyramum contendit, cuius pontes Accolae ruperant Audita Regis Fuga, neque Vado Penetrari Poterat. igitur in ripa fluminis a Vibio Frontone praefecto equitum vincitur, mox Remmius evocatus, Priori custodiae regis adpositus, quasi per iram Gladio cum Transigit. unde maior fides conscientia sceleris et metu indicii mortem Vononi inlatam. 68 Примерно в это же время Вононес — о чьем заключении в Киликии я уже упоминал — попытался, подкупив своих стражников, бежать в Армению, затем к албанцам,64a к гениохам,64b к своему родственнику, царю Скифии. Покинув побережье под предлогом охоты, он направился в непроходимую лесную местность и, воспользовавшись скоростью своего коня, поспешил к реке Пирам; где, узнав о его побеге, жители окрестностей разрушили мосты: саму реку было невозможно перейти вброд. Поэтому он был арестован на берегу реки префектом кавалерии Вибием Фронтоном; а чуть позже Реммий, ветеран, который командовал его бывшей гвардией, пронзил его мечом, словно в порыве гнева: этот факт делает еще более правдоподобным, что убийство было совершено под влиянием чувства вины и страха разоблачения. [69] У Германика Египет означает cuncta quae apud legiones aut urbes iusserat abolita vel in contrarium versa cognoscit. hinc могилы в Pisonem contumeliae, nec minus acerba quae ab illo в Caesarem Intentabantur. Статуя Деин Писо Абире, Сирия. mox adversa Germanici valetudine detentus, ubi recreatum accepit votaque pro incolumitatesolvebantur, admotas hostias, жертвенный аппарат, festam Antiochensium plebem per lictores proturbat. tum Seleuciam degreditur, opperiens aegritudinem, quae rursum Germanico Acciderat. saevam vim morbi augebat persuasio veneni a Pisone Accepti; et repiebantur Solo ac parietibus erutae humanorum corporum reliquiae, carmina et преданности и nomen Germanici Plumbeis Tabulis Insculptum, Semusti Cineres AC Tabo Obliti aliaque Malefica quis Creditur Animas Numinibus Infernis Sacrari. Одновременно с этим я заклиниваю ut valetudinis adversa rimantes. 69 По пути из Египта Германик узнал, что все приказы, отданные им легионам или городам, были отменены или аннулированы. Отсюда и язвительные замечания в адрес Пизона; не менее горькими были и его ответы в адрес князя. Тогда Пизон решил покинуть Сирию. Почти сразу же остановленный плохим здоровьем Германика, услышав, что тот поправился и что обеты, данные для его выздоровления, уже исполняются, он взял свои ликторы и очистил улицы от жертв у алтарей, жертвенных орудий и праздничного толп Антиохии. После этого он отправился в Селевкию, ожидая исхода болезни, которая снова поразила Германика. Жестокая тяжесть болезни усиливалась убеждением больного, что Пизон дал ему яд; И действительно, исследования пола и стен выявили останки человеческих тел, заклинания, проклятия, свинцовые таблички с выгравированным именем Германик, обугленный и окровавленный пепел, а также другие орудия колдовства, с помощью которых, как считается, живая душа может быть предана силам могилы. В то же время посланников из Писо обвиняли в чрезмерном любопытстве по отношению к разрушительным последствиям болезни. [70] Ea Germanico haud minus ira quam per metum Accepta. si Limen obsideretur, si effundendus Spiritus sub oculis inimicorum foret, quid deinde miserrimae coningi, quid infantibus liberis eventurum? Лента вида венефициа: festinare et urgere, ut provinciam, ut legiones solus habeat. sed non usque eo дефектум Germanicum, neque praemia caedis apud interfectorem mansura. componit epistulas quis amicitiam ei renuntiabat: addunt plerique iussum provincia decedere. nec Piso moratus ultra navis solvit moderabaturque cursui quo propius regrederetur si mors Germanici сирийский апперуиссет. 70 Из всего этого Германик услышал не меньше гнева, чем тревоги: — «Если его порог осажден, если он должен умереть под взглядом врагов, что же ждет его несчастную жену, его маленьких детей? Отравление считалось слишком медленным решением; Пизон все больше настаивал — настоял — чтобы его оставили наедине с провинцией и легионами! Но Германик еще не сломился, и цена крови не должна остаться на убийце!» Он написал письмо, в котором отказался от дружбы: в общем отчете добавляется, что он приказал ему покинуть провинцию. Не медля больше, Пизон поднял якорь и отрегулировал скорость так, чтобы обратный путь был короче, если смерть Германика откроет ему путь в Сирию. [71] Caesar paulisper ad spem erectus, dein fesso corpore ubifinis aderat, adsistentis amicos in hunc modum adloquitur: 'si fato concederem, iustus mihi dolor etiam adversus deos esset, quod meparenibus liberis patriae intra inventam praematuro exitu raperent: nunc scelere Pisonis et Plancinae interceptus ultimas preces pectoribus vestris relinquo: Referatis Patri ac Fratri, quibus acerbitatibus dilaceratus, quibus insidiiscircventus miserrimam vitam pessima morte finierim. si quos spes meae, si quos propinquus sanguis, etiam quos invidia erga viventem movebat, inlacrimabunt quondam florentem et tot bellorum superstitem muliebri Frade cecidisse. erit vobis locus querendi apud сенатум, invocandi leges. non hoc praecipuum amicorum munus est, prosequi defunctum ignavo questu, sed quae voluerit meminisse, quae mandaverit exequi. flebunt Germanicum etiam ignoti: vindicabitis vos, si me potius quam fortunam meam fovebatis. ostendite populo Romano divi Augusti neptem andemque coniugem meam, перечислите половых свобод. misericordia cum Accusantibus erit fingentibusque scelesta mandata aut not credent homines aut not ignoscent». iuravere amici dextram morientis contingentes Spiritum ante quam ultionem amissuros. 71 На мгновение Цезарь вновь обрел надежду; затем его силы иссякли, и, чувствуя приближение конца, он обратился к своим друзьям у постели покойного со следующими словами: — «Если бы я умирал естественным путем, у меня была бы справедливая обида на само Небо за то, что оно отняло меня у родителей, детей и страны преждевременной смертью в расцвете сил. Теперь же, оборванный злодеяниями Пизона и Планчины, я оставляю свои последние молитвы в вашем сердце: расскажите моему отцу и брату о мучениях, которые меня терзали, о предательствах, которые меня преследовали, прежде чем я закончил самую жалкую жизнь самой гнусной смертью. Если кто-либо когда-либо был тронут надеждами, которые я вселял, родственной кровью, — даже завистью ко мне при жизни, — они должны пролить слезу, думая о том, что некогда счастливый участник стольких войн пал от женского предательства. У вас будет возможность пожаловаться перед сенатом и обратиться к закону. Главная обязанность друзей не в том, чтобы «Следовать за своими мертвыми с пассивными оплакиваниями, но помнить его волю и исполнять его приказы. Сами чужестранцы будут оплакивать Германика: ты отомстишь за него — если любил меня, а не мое состояние. Покажи римскому народу внучку их обожествленного Августа, которая также была моей женой; пересчитай ее шестерых детей: сострадание будет на стороне обвинителей, и, если убийцы выдвинут какое-либо гнусное обвинение, они не найдут в людях ни доверия, ни прощения!» Его друзья коснулись умирающей руки и поклялись предпочесть жизнь мести. [72] Tum ad uxorem против per memoriam sui, per communis liberos oravit exueretferociam, saevienti fortunae Summitteret Animum, neu Reressa in urbem aemulatione potentiae validiores inritaret. haec palam и др. секретно для того, чтобы ostendisse credebatur metum ex Tiberio. neque multo post extinguitur, ingenti luctu provinciae etcirciacentium populorum. indoluere exterae nationales regesque: tanta illi comitas в социосе, mansuetudo в хостисе; Visuque et Auditu iuxta venerabilis, cum magnitudinem et gravittem summae fortunae retineret, invidiam et adroantiam eflugerat. 72 Затем он обратился к жене и умолял ее «памятью о себе и ради их общих детей отказаться от гордыни, склонить дух перед яростью судьбы и никогда — если она вернется в столицу — не раздражать тех, кто сильнее ее, соперничеством за власть». Эти слова были сказаны публично; в частном порядке были и другие, в которых, как считалось, он намекал на опасность со стороны Тиберия. Вскоре после этого он скончался, к безграничной скорби провинции и соседних народов. Иностранные народы и князья ощутили боль утраты — настолько велика была его учтивость по отношению к союзникам, его человечность по отношению к врагам: будучи одновременно почтенным как внешне, так и по манерам, сохраняя великолепие и достоинство возвышенной судьбы, он избежал зависти и высокомерия. [73] Funus sine imaginibus et pompa per lades ac memoriam virtutum eius celebre fuit. et erant qui formam, aetatem, genus mortis ob propinquitatem etiam locorum in quibus interiit, magni Alexandri fatis adacquarent. nam utrumque corpore corpore, Genere Insigni, haud multum triginta annos egressum, suorum insidiis externas inter gentis occidisse: sed hunc mitem erga amicos, modicum voluptatum, uno matrimonio, certis liberis egisse, neque minus proeliatorem, etiam si temeritas afuerit prepeditusque сидеть perculsas tot victoriis Germanias servitio premere. quod si solus arbiter rerum, si lure et nomine regio fuisset, tanto Promptius adsecuturum gloriam militiae Quantum Clementia, Temperantia, ceteris Bonis Artibus Praestitisset. corpus antequam cremaretur nudatum in foro Antiochensium, qui locus sepulturae destinabatur, praetuleritne veneficiiisigna parum constitit; nam ut quis misericordia в Germanicum et praesumpta подозрение aut favore в Pisonem pronior, различные интерпретации. 73 Его похороны, лишенные родовых чучел и процессии, отличались панегириками и воспоминаниями о его добродетелях. Были и те, кто, учитывая его внешность, юный возраст и обстоятельства смерти, — к которым они добавили близость региона, где он погиб, — сравнивали его кончину со смертью Александра Великого: «Каждый из них, будучи необычайно красивым, из знаменитого рода и в возрасте не намного превышающем тридцати лет, пал в глазах чужеземных народов из-за предательства своих соотечественников. Но римлянин вел себя как человек, мягкий в общении с друзьями, умеренный в своих удовольствиях, довольный единственной женой и детьми от законного брака. Он также был не менее воинственным, хотя и уступал другим в смелости, и, когда его многочисленные победы сокрушили германцев, ему было запрещено порабощать их. Но если бы он был единственным арбитром дел, обладал царской властью и титулом, он бы с легкостью превзошел грека в военной славе, соизмеримой с его превосходством в милосердии, самообладании и всех других хороших качествах». Тело перед кремацией было выставлено на форуме Антиохии, месте, предназначенном для последних обрядов. Были ли на нем следы отравления, оставалось спорным: признаки отравления интерпретировались по-разному: жалость и предвзятое подозрение склоняли зрителя на сторону Германика, или же он склонялся к версии о причастности Пизона. [74] Consultatum inde inter legatos quique alii senatorum aderant quisnam сирийские префицеретур. et ceteris modice nisis, inter Vibium Marsum et Cn. Sentium diu quaesitum: dein Marsus Seniori et acrius tendenti Sentio concessit. isque infamem veneficiis ea in provincia et Plancinae percaram nomine Martinam in urbem misit, postulantibus Vitellio ac Veranio ceterisque qui crimina et accusationem tamquam adversus receptos iam reos instruebant. 74 Затем состоялось совещание между легатами и другими присутствующими сенаторами, чтобы определить нового правителя Сирии. Когда остальные предприняли лишь половинчатую попытку, были подробно рассмотрены притязания Вибия Марса и Гнея Сентия; затем Марс уступил более зрелому и проницательному конкуренту. И он, по требованию Вителлия, Верания и других (которые составляли обвинительные акты, как будто дело уже было возбуждено), отправил в Рим женщину по имени Мартина, известную в провинции своими отравлениями и любимицу Планцины. [75] В Агриппине, quamquam defessa luctu et corpore aegro, omnium tamen quae ultionem morarentur inlerans Возвышение classem cum cineribus Germanici et liberis, miserantibus cunctis quod femina nobilitate Princeps, pulcherrimo modo matrimonio inter venerantis gratantisque aspici solita, tunc Feralis реликвии sinu хорька, incerta ultionis, anxia sui et infelici fecunditate fortunae totiens obnoxia. Pisonem interim apud Coum insulatn Nuntius Adequitur Exxisse Germanicum. quo невоздержанный принять caedit жертв, adit templa, neque ipse gaudium modans et magis insolescente Plancina, quae luctum amissae sororis tum primum laetocultumutavit. 75. Сама Агриппина, измученная горем и физически больная, но нетерпимая никаких препятствий для мести, поднялась на борт флота со своими детьми и прахом Германика; среди всеобщего сострадания к этой женщине верховного рода, ее супружеская слава еще вчера привлекала взгляды благоговейных и ликующих толп, теперь неся на груди мощи умерших, неуверенная в своей мести, опасаясь за себя, проклятая в той плодородности, которая принесла лишь заложников судьбы. Пизон тем временем был настигнут на острове Кос известием о скорой помощи Германику. Он принял его с почестями. Жертвы были принесены в жертву, храмы посещены; и, хотя его собственная радость не знала границ, она была омрачена дерзостью Планцины, которая оплакивала потерю сестры и теперь впервые облачилась в одежду радости. [76] Adfluebant Centuriones Monebantque Prompta illi Legionum Studia: Repeteret Provinciam Non iure Ablatam et Vacuam. igitur quid Agendum Consulti M. Piso filius propandum in urbem censebat: nihil adhuc inexpiabile admissum neque подозрения imbecillas aut inania famae pertimescenda. discordiam erga Germanicum odio fortasse dignam, нон поэна; et ademptione provinciae satis factum immicis. quod si regrederetur, упорное чувство гражданской войны в начале войны; nec duraturos in partibus centuriones militesque apud quos recens imperatoris sui memoria et penitus infixus in Caesares amor praevaleret. 76 Центурионы хлынули со своими советами: — «Легионы жаждали заступиться за него — он должен вернуться в провинцию, незаконно отнятую у него и теперь оставшуюся без господина». На совете, чтобы решить, какие действия следует предпринять, его сын, Марк Пизон, постановил, что он должен поспешить в столицу: — «До сих пор он не был виновен ни в чем, что нельзя было бы искупить; слабые подозрения или необоснованные слухи не были поводом для тревоги. Его разногласия с Германиком, возможно, могли бы принести ему некоторую непопулярность, но не наказание; в то время как конфискация его провинции удовлетворила его личных врагов. Возвращение означало бы начало гражданской войны, если бы Сентий сопротивлялся; и центурионы и рядовые солдаты не стали бы твердо стоять на его стороне, поскольку для них еще свежая память об их полководце и их глубокая привязанность к цезарям перевешивали все остальное». [77] Contra Domitius Celer, ex intima eius amicitia, disseruit utendum eventu: Pisonem, non Sentium сирийское препозитум; huic fascis et ius praetoris, huic legiones datas. Если вы враждебно вмешиваетесь, что я имею в виду оружие оппозиции, что легати auctoritatem et propria mandata acceperit? relinquendum etiam сплетни tempus quo senescant: plerumque невинные недавние invidiae imparis. В случае, если вы тренируетесь, вы можете быть уверены в том, что многие из тех, кто обеспечивает вас, не могут быть удачливы в melius casura. «an festinamus cum Germanici cineribus adpellere, ut te inauditum et indefensum planctus Agrippinae ac vulgus imperitum primo слух рапиант?» est tibi Augustae conscientia, est благосклонность Цезаря, sed in occulto, et perisse Germanicum nulli iactantius maerent quam qui maxime laetantur». 77 Домиций Целер, один из его самых близких соратников, возражал: — «Ему было выгоднее воспользоваться случаем: не Сентий, а Пизон был назначен правителем Сирии; ему были доверены символы магистратуры, преторианская юрисдикция, — да, и легионы. Если бы возникла угроза военных действий, кто мог бы справедливее выйти на поле боя, чем человек, получивший полномочия легата в дополнение к личным наставлениям? Кроме того, слухам следует дать время, чтобы они приелись: наивность слишком часто не выдерживала первого удара непопулярности. Но если бы он сохранил армию и увеличил свои полномочия, случай дал бы благоприятный поворот многому, что сейчас невозможно предвидеть. Или, — продолжал он, — мы спешим занять гавань одновременно с пеплом Германика, так что с первым же вздохом скандала вас могут смыть на гибель, неуслышанного и беззащитного». Плачущая жена и глупая толпа? У вас есть соучастие Августы, благосклонность Цезаря, — но только втайне; и никто так демонстративно не оплакивает судьбу Германика, как те, кто больше всего этому радуется». [78] Haud magna mole Piso Promptus Ferocibos in Sententiam trahitur Missisque ad Tiberium epistulis incusat Germanicum luxus et superbiae; Seque pulsum, ut locus rebus novis patefieret, curam exercitus eadem fide qua tenuerit repetivisse. simul Domitium impositum triremi vitarelitorum oram praeterque insulas lato mari pergere в сирийском юбете. concurrentis Desertores для каждого компонента манипула, Armat Lixas Traiectisque на континенте navibus vexillum Tironum в Сирии, euntium intercipit, regulis Cilicum ut se auxiliis iuvarent scribit, haud ignavo ad Ministryia belli iuvene Pisone, quamquam suscipiendum bellum abnuisset. 78 Не составило труда убедить Пизона, с его склонностью к дерзости, в этом мнении; и в письме, направленном Тиберию, он обвинил Германика в роскоши и высокомерии: что касается себя, то «его изгнали, чтобы дать возможность для революции, но теперь он вернулся к командованию армией с той же преданностью, которую проявлял, когда возглавлял её». В то же время он посадил Домиция на военный корабль с приказом избегать прибрежного пути и двигаться прямо в Сирию, мимо островов и через открытое море. По мере прибытия дезертиров он организовывал их по манипулы; вооружал сопровождающих; затем, переправившись со своим флотом на материк, перехватил отряд новобранцев, направлявшихся в Сирию, и написал киликийским царям с просьбой поддержать его вспомогательными войсками — молодой Пизон активно участвовал в подготовке к войне, хотя и протестовал против участия в ней. [79] Igitur oram Lyciae ac Pamphyliae praelegentes, obviis navibus quae Agrippinam vehebant, utrimque infensi Arma primo expediere: dein mutua formidine non ultra iurgiumprocessum est, Marsusque Vibius nuntiavit Pisoni Romam ad dicendam causam veniret. ille eludens responseit adfuturum ubi praetor qui de veneficiis quaereret reo atque obcusatoribus diem prodixisset. временный Домиций Лаодикиам urbem сирийский adpulsus, cum hiberna sextae legionis peteret, quod eam maxime novis consiliis idoneam rebatur, a Pacuvio legato praevenitur. id Sentius Pisoni per Litteras aperit Monetque ne castra Corporibus, ne provinciam bello temptet. quosque Germanici memores aut inimicis eius adversos cognoverat, contrahit, magnitudinem Emperoris identidem Ingerens et rem Publicam Armis Peti; ducitque validam manum et proelio paratam. 79 Когда они шли вдоль побережья Ликии и Памфилии, их встретила эскадра, сопровождавшая Агриппину. Враждебность с обеих сторон была настолько сильной, что сначала они готовились к бою; затем, из-за взаимных опасений, дело ограничилось лишь словесной перепалкой; в ходе которой Вибий Марс призвал Пизона вернуться в Рим и вступить в его защиту. Пизон саркастически ответил, что будет там, когда претор, ответственный за дела об отравлениях, назначит дату обвинителям и обвиняемым. Тем временем Домиций высадился в сирийском городе Лаодикее. Он направлялся в зимние квартиры шестого легиона, которые, по его мнению, лучше всего подходили для его революционных замыслов, когда его остановил командующий офицер Пакувий. Сентий уведомил Пизона об инциденте письмом и предупредил его, чтобы тот не предпринимал попыток нападения на лагерь через своих агентов или на провинцию с оружием в руках. Затем он собрал людей, которые, как он знал, были преданы памяти Германика, — или, по крайней мере, противостояли его врагам, — внушил им величие императора и тот факт, что это было вооруженное нападение на государство, а затем вышел на поле боя во главе мощного отряда, готовый к сражению. [80] Nec Piso, quamquam coepta secus cadebant, omisit tutissima e praesentibus, sed castellum Ciliciae munitum admodum, cui nomen Celenderis, occupat; nam admixtis Desertoribus et tirone nuper intercepto suisque et Plancinae servitiis auxilia Cilicum quae reguli miserane in numerum legionis composuerat. Цезарь se legatum testabatur provincia quam is dedisset arceri, not a legionibus (earum quippe Accitu venire), sed a Sentio Privatum odium Falsis Criminibus tegente. соответствует принципам acie, non pugnaturis militibus ubi Pisonem ab ipsis parentem quondam appellatum, si iure ageretur, potiorem, si Armis, Non инвалидум видиссент tum pro munimentis castelli manipulos explicat cole arduo et derupto; nam cetera mari cinguntur. Contra ветерани ordinibus ac subsidiis инструкции: hinc militum, inde locorum asperitas, sed non animus, non spes, ne tela quidem nisi agrestia aut subitum in usum propata. ut venere in manus, non ultra dubitatum quam dum Romanae cohortes in aequum eniterentur: vertunt terga Cilices seque castello claudunt. 80 Пизон, хотя его предприятие развивалось неуклюже, выбрал самый безопасный в сложившихся обстоятельствах путь, захватив чрезвычайно сильный пост в Киликии, названный Целендерис. Ибо, смешав дезертеров, недавно перехваченных новобранцев и своих собственных рабов, а также рабов Планцины, он сформировал киликийских вспомогательных войск, посланных мелкими царями, в то, что по численности представляло собой легион. Он призвал их в свидетели, что «его, представителя Цезаря, исключают из провинции, которую дал Цезарь, не легионы — он прибыл по их приглашению! — а Сентий, который скрывал свою личную ненависть под покровом клеветы. Они должны были занять боевую позицию; солдаты никогда не нападут, увидев Пизона, которого они когда-то называли Отцом, который, если бы приговор был справедливым, был бы выше по званию; а если бы и по оружию, то не был бы совершенно бессилен». Затем он развернул свои манипулы перед линиями крепости на высоком и крутом холме (остальная часть позиции защищена морем): напротив них стояли ветераны, выстроенные в колонну по несколько столетий и с резервами. С одной стороны — суровые солдаты; с другой — не менее суровая позиция, — но без мужества, без надежды, даже без оружия, кроме грубых копий или импровизированных приспособлений, созданных для внезапной необходимости. Когда произошло столкновение, сомнения сохранялись лишь до тех пор, пока римские когорты не выровнялись: киликийцы бросились бежать и забаррикадировались в крепости. [81] Временный класс Piso haud procul opperientem adpugnare frustra temptavit; regressusque et pro muris, modo semet adflictando, modo Singulos nomine Ciens, praemiis vocans, seditionem coeptabat, adeoque commoverat ut Signifer Legionis Sextae Signum Ad eum Transtulerit. tum Sentius occanere cornua tubesque et peti aggerem, erigi scalas iussit ac Rapidissimum quemque succedere, alios tormentis hastas saxa et face ingerere. tandem victa pertinacia Piso oravit ut traditis Armis maneret in castello, Dum Caesar Cui сирийское разрешение консульства. non receptae condiciones, не включенный в список aliud quam naves et tutum in urbem iter concessum est. 81 Тем временем Пизон безуспешно попытался атаковать флот, ожидавший его неподалеку. Вернувшись, он занял позицию на стенах и, то стуча себя в грудь, то созывая отдельных солдат по именам и подкупая их взяткой, попытался поднять мятеж. Ему действительно удалось произвести достаточное впечатление, чтобы один из знаменосцев шестого легиона подошел к нему со своим знаменем, после чего Сентий приказал затрубить в корнеты и трубы, собрать материалы для насыпи, поднять лестницы; самые готовые должны были выйти на эскаладу, другие — метать копья, камни и факелы из военных орудий. Наконец упрямство Пизона было сломлено, и он попросил разрешения сдать оружие и остаться в форте, пока решался вопрос о назначении Цезарем сирийского наместничества. Условия не были приняты, и единственными уступками стали предоставление кораблей и охранная грамота на столицу. [82] В Риме postquam Germanici valetudo percrebuit cunctaque ut ex longinquo aucta in deterius adferebantur, dolor ira, et erumpebant questus. ideo nimirum in extremas terras relegatum, ideo Pisoni permissam provinciam; hoc egisse secretos Augustae cum Plancina проповеди. Вера прорсус де Друзо старшие локутос: displicere regnantibus Civilia Filiorum Ingenia, neque ob aliud interceptos quam quia populum Romanum aequo iure complecti reddita libertate agitaverint. Hos Vulgi Sermones Audita mors Adeo Incendit ut ante edictum magistratuum, ante senatus Consultum sumpto iustitio desererentur fora, clauderentur domus. passim Silentia et Gemitus, nihil compositum in ostentationem; et quamquam neque insignibus lugentium abstinent, altius animis maerebant. сильные переговорщики вивенте adhuc Germanico Сирия egressi laetiora de valetudine eius attulere. statim Credita, statim vulgata sunt: ut quisque obvius, quamvis leviter Audita in alios atque illi in plures cumulata gaudio Transferunt. смородина перламутровая, molinutur templorum foris; iuvat credulitatem nox et proprior inter tenebras adfirmatio. nec obstitit falsis Тиберий donec tempore ac spatio vanescerent: et populus quasi rursum ereptum acrius doluit. 82 Но в Риме, когда стало известно о болезни Германика, и каждое обстоятельство преподносилось с присущей дальним вестьм тяжестью, все были охвачены скорбью и негодованием. Разразилась буря жалоб: — «За это его низвергли на край земли; за это Пизон получил провинцию; и в этом заключалась суть разговоров Августы с Планциной! Это была чистая правда, как говорили старейшины о Друзе, что сыновья с демократическим нравом не угодили отцам на троне; и оба были преданы престолу лишь потому, что намеревались восстановить эпоху свободы и привести римский народ к союзу равных прав». Известие о его смерти раздуло эти народные сплетни до такой степени, что еще до каких-либо указов магистратов, до каких-либо решений сената, гражданская жизнь приостанавливалась, суды опустели, дома закрылись. Это был город вздохов и молчания, без каких-либо нарочитых проявлений скорби; и, хотя обычные знаки скорби не были исключены, в сердце жила глубокая печаль. Случайно группа купцов, покинувших Сирию еще при жизни Германика, принесла более оптимистичный рассказ о его состоянии. Ему мгновенно поверили и тут же распространили. Никто не встречал другого, не провозгласив свою недостоверную новость; и через него она передавалась дальше, с дополнениями, продиктованными радостью. Толпы бегали по улицам и взламывали двери храмов. Публиковалась доверчивость — была ночь, а утверждение наиболее смело в темноте. Тиберий не пресекал вымыслы, а позволил им угаснуть с течением времени; и люди добавили горечи от того, что казалось второй утратой. [83] Honores ut quis amore in Germanicum aut ingenio validus reperti decretique: ut nomen eius Saliari carmine caneretur; sedes curules sacerdotum Augustalium locis superque eas querceae coronae staticrentur; ludos circensis eburna effigies praeiret neve quis Flamen aut augur in locum Germanici nisi gentis Iuliae crearetur. arcus additi Romae et apud ripam Rheni et in monte Zealande Amano cum inscriptione rerum gestarum ac mortem ob rem publicam obisse. sepulchrum Antiochiae ubi crematus, трибунал Epidaphnae quo in loco vitam finierat. statuarum locorumve in quis coleretur haud facile quis numerum inierit. cum censeretur clipeus auro et magnitudine insignis inter auctores eloquentiae, adeveravit Tiberius solitum paremque ceteris dicaturum: neque enim eloquentiam fortuna fortuna discerni et satis inlustre si veteres inter scriptores haberetur. equester ordo cuneum Germanici appellavit qui iuniorum dicebatur, instituitque uti turmae idibus Iuliis Imaginem eius sequerentur. pleraque manent: quaedam statim omissa sunt aut vetustas oblitteravit. 83. Любовь и изобретательность соревновались в установлении и возведении почестей в честь Германика: его имя должно было воспеваться в гимне Салиара; курульные кресла, увенчанные дубовыми коронами, должны были быть установлены для него везде, где августовские жрецы имели право занимать свои места; его статуя из слоновой кости должна была возглавлять процессию на цирковых играх, и ни один флеймен или авгур, кроме как из дома Юлиев, не должен был быть создан в его комнате. Были добавлены арки в Риме, на берегу Рейна и на сирийской горе Аманус с надписью, повествующей о его достижениях и о том, что он погиб за свою страну. Должен был быть гроб в Антиохии, где он был кремирован; погребальный памятник в Эпидафне, пригороде, где он испустил последний вздох. Перечислить его статуи и места, где должен был осуществляться его культ, было бы трудно. Когда было предложено наградить его золотым медальоном, примечательным как по размеру, так и по материалу, среди портретов классических ораторов, Тиберий заявил, что сам посвятит ему медальон «обычного типа и соответствующий остальным: ибо красноречие не измерялось судьбой, и его отличия было достаточно, если он стоял в одном ряду со старыми мастерами». Орден всадников переименовал так называемую «младшую секцию» в своей части театра в честь Германика и постановил, что 15 июля кавалькада должна ехать за его портретом. Многие из этих почестей сохранились: другие были немедленно отменены или утратили свою силу с течением времени. [84] Ceterum недавние adhuc maestitia soror Germanici Livia, nupta Druso, duos virilis sexus simul enixa est. quod rarum laetumque etiam modicis penatibus tanto gaudio principem adfecit ut non tempaverit quin iactaret apud patres nulli ante Romanorum eiusdem fastigii viro geminam stirpem Editam: nam cuncta, etiam fortuita, ad gloriam vertebat. sed populo tali in tempore id quoque dolorem tulit, tamquam auctus liberis Drusus domum Germanici magis urgeret. 84 Пока еще свежи были следы всеобщего траура, сестра Германика, Ливия, вышедшая замуж за Друза, родила сыновей-близнецов. Это событие, редкое счастье даже в скромных семьях, так обрадовало императора, что он не смог удержаться от хвастовства перед Отцами Церкви, что никогда прежде у римлянина такого высокого положения не рождались близнецы: он превращал все, включая случайности, в повод для самовосхваления. Однако для народа, пришедшего в это время, даже этот случай был поводом для сожаления; как будто увеличение семьи Друза стало еще одним несчастьем для дома Германика. [85] Eodem anno gravibus senatus decretis libido feminarum coercita cautumque ne quaestum corpore faceret cui avus aut pater aut maritus eques Romanus fuisset. нам Vistilia praetoria familia genita licentiam stupri apud aedilis vulgaverat, больше inter veteres recepto, qui satis poenarum adversum impudicas in ipsa professionale flagitii credebant. точный и Титидио Лабеоне Vistiliae marito cur in uxore delicti, манифестированный ultionem legis omisisset. atque illo praetendente sexaginta dies ad Consultandum datos necdum praeterisse, satis visum de Vistilia staticre; eaque in insulam Seriphon abdita est actum et de Saris Aegyptiis Iudaicisque pellendis factumque patrum Consultum ut quattuor milia libertini Generis ea superstitione infecta quis idonea aetas in insulam Sardiniam veherentur, coercendis illic latrociniis et, si ob gravittem caeli interissent, vile черт возьми; ceteri cederent Italia nisi certam ante diem profanos ritus exuissent. 85 В том же году строгими резолюциями сената были установлены границы женской распущенности; и было постановлено, что ни одна женщина не должна торговать своим телом, если ее отец, дед или муж были римскими всадниками. Ведь Вистилия, дочь преторианской семьи, объявила о своей продажности в списке эдилов — обычная процедура среди наших предков, которые полагали, что нецеломудренные достаточно наказываются признанием своей бесчестности. Ее муж, Титидий Лабеон, также должен был объяснить, почему, учитывая явную вину его жены, он не прибегнул к наказанию по закону. Поскольку он заявил, что на размышление отведено шестьдесят дней, которых еще не прошло, было сочтено достаточным вынести приговор Вистилии, которую перевезли на остров Серифос. — Другая дискуссия касалась запрета египетских и еврейских обрядов, и сенатский указ предписывал отправить четыре тысячи потомков освобожденных рабов, запятнанных этим суеверием и подходящих по возрасту, на Сардинию и использовать их там для подавления разбойничества: «если они поддадутся пагубному климату, это будет дешевая потеря». Остальным было приказано покинуть Италию, если они не откажутся от своего нечестивого обряда к определенной дате. [86] Post quae rettulit Caesar capiendam Virginem in locum Occiae, quae septem et quinquaginta per annos summa Sanctimonia Vestalibus Saris Praesederat; egitque grates Fonteio Agrippae et Domitio Pollioni quod Offerendo filias de officio in rem publicam certarent. praelata est Pollionis filia, non ob aliud quam quod mater eius in eodem coniugio manebat; нам Агриппа discidio domum imminuerat. et Caesar quamvis posthabitam decies sestertii dote solatus est. 86 Затем император предложил назначить Деву Марию на место Оккии, которая в течение пятидесяти семи лет с безупречной чистотой председательствовала на обрядах Весты: он поблагодарил Фонтея Агриппу и Домиция Поллиона за общественно полезное соперничество, которое побудило их предложить своих дочерей. Предпочтение было отдано ребенку Поллиона, без всякой причины, кроме того, что ее мать все еще жила с тем же мужем, в то время как развод Агриппы подорвал репутацию его дома. В качестве компенсации отвергнутой кандидатке Цезарь преподнес ей приданое в размере миллиона сестерциев. [87] Saevitiam annonae incusante plebe statuit frumento pretium quod emptor penderet, binosque nummos se additurum negotiatoribus in Singulos modios. neque tamen ob ea Parentis patriae delatum et antea vocabulum adumpsit, acerbeque increpuit eos qui divinas jobs ipsumque dominum dixerant. unde angusta et lubrica oratio sub principe qui libertatem metuebat adulationem orderat. 87. В ответ на протесты простого народа против ужасающей дороговизны зерна он установил определённую цену для покупателя и сам гарантировал продавцу субсидию в два сестерция за пек. Однако по этой причине он не принял титул «Отец Отечества», который ему ранее предлагали; и он сурово отчитал тех, кто называл его занятия «божественными», а себя — «господином». Следовательно, оратору пришлось идти по узкому и скользкому пути под властью князя, который боялся свободы и ненавидел лесть. [88] Reperio apud scriptores senatoresque eorundem temporum Adgandestrii principis Chattorum lectas in senatu Litteras, quibus mortem Arminii promittebat si patrandae neci venenum mitteretur, responsumque esse non Frade neque occultis, sed palam et Armatum populum Romanum hostis suos ульциски. qua Gloria aequabat se Tiberius priscis imperatoribus qui venenum in Pyrrum regem vetuerant prodiderantque. ceterum Arminius abscedentibus Romanis et pulso Maroboduo regnum adfectans libertatem Popularium adversam habuit, petitusque Armis cum varia fortuna certaret, dolo propinquorum cecidit: освободитель имел dubie Germaniae et qui non primordia populi Romani, sicut alii reges ducesque, sed florentissimum imperium lacessierit, proeliis ambiguus, bello non victus. septem et triginta annos vitae, duodecim potentiae explevit, caniturque adhuc barbaras apud gentis, Graecorum annalibus ignotus, qui sua tantum mirantur, Romanis haud perinde celebris, dun vetera extollimus недавних incuriosi. 88. Из трудов современных авторов, членов сената, я узнал, что в курии было зачитано письмо от чаттанского вождя Адгандестрия, в котором обещалась смерть Арминия, если для этого будет послан яд; на что последовал ответ, в котором говорилось, что «римский народ отомстил своим врагам не изменой и не втайне, а открыто и с оружием в руках»: высокое изречение, призванное поставить Тиберия в один ряд со старыми полководцами, которые запретили и раскрыли предложение отравить царя Пирра. Сам Арминий, воодушевленный постепенным уходом римлян и изгнанием Маробода, начал стремиться к царской власти и оказался в конфликте с независимым нравом своих соотечественников. Он подвергся нападению с применением оружия и, защищаясь с переменным успехом, пал от предательства своих родственников. Несомненно, освободитель Германии; Человек, который не в младенчестве, когда до него правили военачальники и цари, а в расцвете своего могущества бросил вызов римскому народу, в битве с неоднозначным результатом, в войне без поражений; он прожил тридцать семь лет, двенадцать из которых – во власти, и до сих пор его воспевают в племенных песнях, хотя он остается неизвестным человеком для греческих историков, которые восхищаются только историей Греции и получают от нас, римлян, меньше, чем ему положено, поскольку мы прославляем древние времена и мало заботимся о своих собственных. LIBER TERTIVS — КНИГА III [1] Nihil intermisse Navigatione hiberni maris Agrippina Corcyram insulam advehitur,litora Calabriae contra sitam. illic paucos dies componendo animo insumit, насильственная удача и нетерпимость. Временное пришествие, eius Audito intimus quisque amicorum et plerique militares, ut quique sub Germanico stipendia fecerant, multique etiam ignoti vicinis e municipiis, pars officium in principem rati, plures illos secuti, ruere ad oppidum Brundisium, quod naviganti celerrimum fidissimumque адпульсу эрат. atque ubi primum ex alto Visa classis, complentur non modo portus et proxima maris sed moenia ac tecta, quque longissime prospectari poterat, maerentium turba et rogitantium inter se quietione an voce aliqua egredientem exciperent. neque satis constabat quid pro tempore foret, cum classis paulatim Successit, non alacri, ut adsolet, remigio sed cunctis ad tristitiam compositis. postquam duobus cum liberis,feralem urnam tenens, egressa navi defixit oculos, idem omnium gemitus; neque discerneres proximos Alinos, virorum feminarumve planctus, nisi quod comitatum Agrippinae longo maerore fessum obvii etrecentes in dolore antibant. 1. Не останавливаясь ни на секунду в своем плавании по зимнему морю, «Агриппина» достигла острова Коркира напротив калабрийского побережья. Там, обезумев от горя и не привыкшая к страданиям, она провела несколько дней, приходя в себя. Тем временем, узнав о ее прибытии, люди устремились в Брундизий, как к ближайшему и самому безопасному месту высадки для мореплавателя. Присутствовали все близкие друзья; множество военных, каждый со своим опытом службы под командованием Германика; даже много незнакомцев из местных городов, некоторые из которых считали это проявлением уважения к императору, большинство же последовало их примеру. В тот момент, когда ее эскадра появилась вдали, не только гавань и ближайшие к морю мысы, но и городские стены и крыши домов, все посты, с которых открывался достаточно широкий обзор, были заполнены толпой скорбящих, которые спрашивали друг друга, следует ли им встречать ее высадку молча или с каким-либо выражением чувств. Им еще не было ясно, чего требует этот случай, когда постепенно флотилия приближалась к берегу, не с привычным рвением гребцов, а с упорядоченной меланхолией. Когда, сжимая в руках роковую урну, она покинула корабль со своими двумя детьми и устремила взгляд на землю, из всей толпы раздался один-единственный стон; нельзя было различить ни родственников, ни чужаков, ни женщин, ни мужчин; лишь сопровождавшие Агриппину, измученные затянувшейся скорбью, были менее выразительны, чем те, кто оплакивал ее совсем недавно. [2] Miserat duas pmetorias cohortis Caesar, addito ut magistratus Calabriae Apulique et Campani surema erga memoriam filii sui munera fungerentur. igitur trlbunorum centurionumque umeris cineres portabantur; preecedebant incompta Signa, versi fasces; Atque Ubi Colonias Transgrederentur, Atrata plebes, trabeati equites pro opibus loci Vetem odores aliaque funerum sollemnia cremabant. etiam quorum diversa oppida, tamen obvii etжертвы atque aras dis Manibus staticentes lacrimis et conclamationibus dolorem testabantur. Drusus Tarracinam Progressus est cum Claudio Fratre Liberisque Germanici, qui in urbe fuerant. консулы М. Валерия и М. Аврелия (iam enim magistratum occeperant; et senatus ac magna pars populi viam complevere, dislecti et ut cuique libitum flentes; aberat quippe adulatio, gnaris omnibus laetam Tlberio Germanici mortem Male dissimulari. 2. Цезарь послал два отряда своей гвардии, а также распорядился, чтобы магистраты Калабрии, Апулии и Кампании совершили последние обряды в память о его сыне. И вот его прах несли на плечах трибунов и центурионов: перед ним шли знамена без украшений, топоры перевернутыми; а в каждом поселении, мимо которого они проходили, простолюдины в черных одеждах и рыцари в официальных пурпурных одеждах сжигали одежду, благовония и другие обычные погребальные подношения, в соответствии с ресурсами округа. Даже жители окрестных городов встречали процессию, возлагали свои жертвы и алтари усопшему духу и выражали свою скорбь слезами и плачем. Друз прибыл в Таррацину вместе с братом Германика Клавдием и детьми, оставшимися в столице. Консулы Марк Валерий и Марк Аврелий (которые уже приступили к исполнению своих обязанностей), сенат и значительная часть народа заполнили дорогу, стоя разрозненно и плача, как им вздумалось: ибо никакого восхищения не было, так как все знали, что Тиберий с трудом скрывает свою радость по поводу смерти Германика. [3] Тиберий atque Augusta publico abstinuere, inferius maestate sua rati si palam lamentarentur, an ne omnium oculis vultum eorum scrutantibus falsi intellegerentur. matrem Antoniam non apud auctores rerum, non diurna actum scriptura reperio ullo insigni officio functam, cum super Agrippinam et Drusum et Claudium ceteri quoque consanguinei nominatim perscripti sint, seu valetudine praepediebatur seu victus luctu animus magnitudinem mali perferre visu non толеравит. facilius crediderim Tiberio et Augusta, qui domo non excedebant, cohibitam, ut par maeror et matris exemplo avia quoque et patruus attineri viderentur. 3. Он и Августа воздерживались от любых публичных выступлений, либо считая ниже своего величия печаль на глазах у людей, либо опасаясь, что, если все взгляды будут прикованы к их внешности, они увидят в них явное лицемерие. Мне не удалось найти ни у историков, ни в правительственных журналах сведений о том, что мать принца, Антония, принимала какое-либо заметное участие в церемониях, хотя, помимо Агриппины, Друза и Клавдия, по именам упоминаются и другие его кровные родственники. Возможно, препятствием было плохое здоровье; или дух, сломленный горем, мог уклониться от видимых проявлений своего глубокого страдания; но мне кажется более правдоподобным, что Тиберий и Августа, которые не покинули дворец, оставили ее там, чтобы создать впечатление равенства в скорби — бабушки и дяди, оставшихся дома из верности примеру матери. [4] Dies quo reliquiae tumulo Augusti inferebantur modo per Silentium Vastus, modo ploratibus inquies; plena urbis itinera, conlucentes per Campum лица Мартиса. Иллик миль с армией, sine insignibus magistratus, populus per tribus concidisse rem publicam, nihil spei reliquum clamitabant, Promptius apertiusque quam ut meminisse imperitantium crederes. nihil tamen Tiberium magis penetravit quam studia hominum accensa в Agrippinam, cum decus patriae, solum Augusti sanguinem, unicum antiquitatis sample appellarent versique ad caelum ac deos integram illi subolem ac superstitem iniquorum precarentur. 4 День, когда останки были преданы мавзолею Августа, был попеременно днем тишины и скорби. Улицы города были полны людей, Марсово поле было освещено факелами. Там солдат в мундире, магистрат без знаков отличия, горожанин из своего племени слишком свободно и открыто повторяли крик: «Правительство пало, надежда умерла», — слишком откровенно, чтобы можно было поверить, что они помнят своих правителей. Однако ничто так глубоко не запало Тиберию, как разгоревшийся энтузиазм людей по отношению к Агриппине — «славе своей страны, последнему потомку Августа, несравненному образцу древней добродетели». Так они ее называли; и, обращаясь к небу и богам, молились о продолжении ее рода — «и пусть они переживут своих гонителей!» [5] Fuere qui publici funeris pompam requirerent compararentque quae in Drusum patrem Germanici Honora et Magnifica Augustus fecisset. ipsum quippe asperrimo hiemis Ticinum usque Progressum neque Abscedentem a Corpore Simul urbem Intravisse; circumfusas lecto Claudiorum Iuliorumque воображает; defletum in foro, laudatum pro rostris, cuncta a maioribus reperta aut quae posteri invenerint cumulata: at Germanico ne solitos quidem et cuicumque nobili debitos Honores contigisse. sane corpus ob longinquitatem itinerum externis terris quoquo modo crematum: sed tanto plura Decora mox tribui par fuisse quanto prima fors negavisset. нон фратрем ниси униус дии виа, нон патруум сальтем порта Тенус Обвиум. ubi illa veterum instituta, propositam toro effigiem, meditata ad memoriam virtutis carmina et laudationes et lacrimas vel doloris imitamenta? 5. Были и те, кто скучал по пышности государственных похорон и сравнивал пышные прощания Августа с почестями, оказанными отцу Германика, Друзу: — «В самую суровую зиму правитель лично добрался до Тицинума и, не шевельнувшись от тела, вошел в столицу вместе с ним. Гроб был окружен фамильными надгробиями Клавдиевых и Ливийских родов; покойного оплакивали на Форуме, прославляли на Ростре; ему были оказаны все почести, которые наши предки открыли или придумали их потомки. Но Германику не достались даже почести, подобающие каждому вельможе! Допустим, длительность путешествия была причиной кремации его тела, но как бы то ни было, на чужой земле, было бы справедливо, если бы ему были оказаны еще большие почести позже, потому что случай лишил его их с самого начала. Его брат проделал путь не более одного дня, чтобы встретить его; его дядя даже не дошел до ворот. Где же были те, кто…» «Привычки древних — изображение, помещенное у изголовья ложа, стихи, посвященные памяти усопших добродетелей, панегирики, слезы, имитация (если не больше) скорби?» [6] Гнарум ид Тиберио fuit; utque premeret vulgi проповеди, monuit edicto multos inlustrium Romanorum ob rem publicam obisse, neminem tam flagranti desiderio celebratum. idque et sibi et cunctis egregium si modus adiceretur. non enim eadem Decora Principibus Viris et Imperatori Popolo Que modicis domibus aut civitatibus. convenisserecenti dolori luctum et ex maerore solacia; sed референдум iam animum adfirmitudinem, ut quondam divus Iulius amissa unica filia, ut divus Augustus ereptis nepotibus abstruserint tristitiam. nil opus vetustioribus exemplis, quotiens populus Romanus cladis exercituum, interitum ducum,funditus amissas nobilis familias Constanter Tulerit. Принципы смертных, rem publicam aeternam esse. proin repeterent sollemnia, et quia ludorum Megalesium spectaculum suberat, etiam voluptates summary. 6 Всё это знал Тиберий; И чтобы подавить комментарии толпы, он напомнил им в манифесте, что «многие выдающиеся римляне погибли за свою страну, но никто не был удостоен такой пылкой скорби: комплимент, высоко ценимый им самим и всеми, если бы только соблюдалась умеренность. Ибо такое поведение не подобало обычным семьям или общинам, а также государственным лидерам и имперскому народу. Траур и утешение слезами помогали пережить первые муки их скорби; но теперь они должны вновь обрести стойкость, как некогда обожествленный Юлий, потерявший свою единственную дочь, и обожествленный Август, потерявший своих внуков, отбросили свою боль. Не было необходимости показывать на более ранних примерах, как часто римский народ невозмутимо переносил резню армий, смерть полководцев, полное уничтожение исторических домов. Государственные деятели смертны, государство вечно. Пусть же они вернутся к своим обычным занятиям и — поскольку вскоре будут показаны Мегалесские игры…» — возобновить даже свои удовольствия! [7] Tum exuto iustitio reditum ad munia, et Drusus Illyricos ad exercitus profectus est, erectis omnium animis petendae e Pisone ultionis et crebro questu, quod vagus interim per amoena Asiae atque Achaiae adroganti et subdola mora scelerum испытательных сроков. нам vulgatum эрат миссам, ут дикси, кн. Sentio famosam veneficiis Martinam subita morte Brundisii потухший, venenumque nodo crinium eius occultatum nec ulla in corpore Signa sumpti exitii reperta. 7. Период траура закончился; люди вернулись к своим делам, и Друз отправился в армии Иллирии. Все были в восторге от перспективы призвать Пизона к ответу, и часто звучали жалобы на то, что в этот период он будет бродить по просторам Азии и Ахайи, уничтожая доказательства своей вины наглыми и мошенническими задержками. Ведь распространилась весть о том, что Мартина — печально известная отравительница, отправленная в Рим, как я уже говорил, Гнеем Сентием, — внезапно скончалась в Брундизии; что яд был спрятан в пучке ее волос; и что на теле не было обнаружено никаких признаков самоубийства. [8] В Piso praemisso in urbem filio datisque mandatis per quae principem molliret ad Drusum pergit, quem haud fratris interitu trucem quam remoto aemulo acquiorem sibi sperabat. Тиберий quo integrum iudicium ostentaret, кроме того, comiter iuvenem sueta erga filios Familios Familiesum Nobilis Liberitate Auget. Друз Пизони, si vera forent quae iacerentur, praecipuum in dolore suum locum responseit: sed malle falsa et inania nec cuiquam mortem Germanici exitiosam esse. haec palam et vitato omni secreto; neque dubitabantur praescripta ei a Tiberio, cum incallidus alioqui et facilis iuventa senilibus tum artibus uteretur. 8 Тем временем Пизон, отправив сына в столицу с посланием, призванным успокоить императора, пробрался к Друзу, надеясь найти его не столько разгневанным смертью брата, сколько примирившимся с собой после подавления соперника. Чтобы продемонстрировать свою беспристрастность, Тиберий оказал молодому посланнику вежливый прием и проявил к нему ту щедрость, которую обычно оказывал младшим представителям знатных семей. Друз ответил отцу: «Если бы нынешние обвинения были правдивы, то его собственное негодование было бы превыше всего; но он предпочел бы верить, что они ложны и необоснованны, и что смерть Германика не влечет за собой ничьей участи». Ответ был дан публично, без соблюдения какой-либо секретности; И не оставалось никаких сомнений в том, что формулировка была продиктована Тиберием, когда юноша, в остальном отличавшийся простотой и покладистым характером своих лет, на этот раз прибегнул к лицемерию, свойственному зрелому возрасту. [9] Piso Delmatico mari tromisso relictisque apud Anconam navibus per Picenum ac mox Flaminiam viam Adsequitur Legionem, quae e Pannonia in urbem, dein praesidio Africae ducebatur: eaque res agitata слухибус ut in agmine atque itinere crebro se militibus ostentavisset. ab Narnia, vitandae подозрений an quia pavidis consilia in incerto sunt, Nare ac mox Tiberi devectus auxit vulgi iras, quia navem tumulo Caesarum adpulerat dieque et ripa parts, magno clientium agmine ipse, feminarum comitatu Plancina et vultu alacres incessere. fuit inter inritamenta invidiae domus foro imminens festa ornatu conviviumque et epulae et Celebritate loci nihil occultum. 9. Переправившись через Далмацию, Пизон оставил свои суда в Анконе и, пройдя через Пиценум, а затем по Фламинийской дороге, прибыл с легионом, двигавшимся из Паннонии в Рим, чтобы позже присоединиться к гарнизону в Африке: этот инцидент вызвал множество сплетен и обсуждений по поводу того, как он постоянно показывался солдатам на марше и на обочине дороги. Из Нарнии, то ли чтобы избежать подозрений, то ли потому, что планы испуганного человека склонны к непоследовательности, он спустился по Нару, затем по Тибру и, к всеобщему раздражению, причалил к мавзолею Цезарей. Это было оживленное время дня и на берегу реки; тем не менее, он с колонной приближенных и Планцина с ее женским эскортом продолжали свой путь, сияя от радости. Были и другие раздражающие факторы; среди них – праздничные украшения его особняка, возвышающегося над форумом; гостей и ужин; и, в этом переполненном квартале, все это сопровождалось полной рекламой. [10] Postera die Fuleinius Trio Pisonem apud consules постулавит. contra Vitellius ac Veranius ceterique Germanicum comitati tendebant, nullas esse partis Trioni; neque se accusatores sed rerum indexes et testis mandata Germanici perlaturos. ille dimissa eius causae delatione, ut Priorem vitam Accusaret obtinuit, petitumque est a principe cognitionem exciperet. quod ne reus quidem abnuebat, studia populi et patrum metuens: contra Tiberium spernendis слухибус действительный и conscientiae matris innexum esse; veraque aut in deteriuscredita indice ab uno facilius discerni, odium et invidiam apud multos valere. Haud Fallebat Tiberium Moles Cognitionis Quque ipse Fama Distraheretur. igitur paucis familiarium adhibitis minas Accusantium et hinc preces Audit integramque causam ad senatum remittit. 10 На следующий день Фульциний Трио обратился к консулам с просьбой разрешить ему преследовать Пизона в судебном порядке. Ему возражали Вителлий, Вераний и другие члены окружения Германика: Трио, утверждали они, не имел права участвовать в этом деле; они сами не выступали в качестве обвинителей, а лишь как свидетели и очевидцы, выполнявшие указания князя. Отказавшись от обвинения по этому пункту, Трио добился права рассказать о прошлом Пизона, и императора попросили взять на себя ведение судебного процесса. Даже подсудимый не возражал, поскольку не доверял убеждениям народа и сената; в то время как Тиберий, как он знал, обладал достаточной силой духа, чтобы презирать скандал, и был причастен к восшествию своей матери на престол. Кроме того, истину было легче отличить от общепринятой клеветы одним судьей; там, где их было больше, ненависть и злоба имели больший вес. Трудности расследования и слухи, касающиеся его собственной репутации, не ускользнули от внимания Тиберия. Поэтому, пригласив нескольких близких друзей в качестве экспертов, он выслушал угрозы обвинителей и просьбы обвиняемых и передал дело в сенат в его первоначальном виде. [11] Atque interim Drusus rediens Illyrico, quamquam patres censuissent ob receptum Maroboduum et res Priore aestate gestas ut ovans iniret, prolato Honore urbem Intravit. post quae reo L. Arruntium, P. Vinicium, Asinium Gallum, Aeserninum Marcellum, Sex. Pompeium патронос petenti iisque diversa excusantibus M'. Lepidus et L. Piso et Livineius Regulus adfuere, arrecta omni civitate, quanta fides amicis Germanici, quae fiducia reo; атлас cohiberet ac premeret sensus suos Tiberius. имел псевдоним Intior Populus плюс Сиби в Principem occultae vocis aut suspicacis Silentii Permisit. 11. В этот период Друз вернулся из Иллирии. Отцы ордена постановили оказать ему овацию при въезде в обмен на подчинение Маробода и его достижения прошлым летом; но он отложил эту честь и тайно отправился в столицу. В качестве своих защитников подсудимый теперь назвал Луция Аррунтия, Публия Виниция, Асиния Галла, Марцелла Эзернина и Секста Помпея. Они отказались под разными предлогами, и Маний Лепид, Луций Пизон и Ливиний Регул пришли ему на помощь. Весь народ с нетерпением размышлял о верности друзей Германика, о том, насколько Тиберий сможет эффективно скрыть свои чувства. Никогда еще народ не был так насторожен: никогда еще он не проявлял такой свободы в шепотной критике и подозрительном молчании по отношению к императору. [12] Die senatus Caesar orationem habuit meditato temperamento. Patris sui legatum atque amicum Pisonem fuisse adiutoremque Germanico datum a se auctore senatu rebus apud Orientem administandis. illic contumacia et certaminibus asperasset iuvenem exituque eius laetatus esset an scelere extinxisset, integris animis diiudicandum. 'nam si legatus officii terminos, obsequium erga Emperorem exuit eiusdemque morte et luctu meo laetatus est, odero seponamque a domo mea et privatas inimicitias non vi principis ulciscar: sin facinus in cuiuscumque Morte nece vindicandum detegitur, vos vero et liberos Germanici et nos Parentes iustis solaciis adficite. Simulque Ilud Reputate, turbide et seditiose трактаверит exercitus Piso, quaesita sint per амбиции studia militum, Armis Repetita Provincia, фальшивый хаек в maius vulgaverint Accusatores, quorum ego nimiis studiis iure suscenseo. nam quo pertinuit nudare corpus et contrectandum vulgi oculis, позволяющие различать этиам per externos tamquam veneno interceptus esset, si incerta adhuc ista et scrutanda sunt? defleo equidem filium meum semperque deflebo: sed neque reum prohibeo quo minus cuncta proferat, quibus невинность eius sublevari aut, si qua fuit iniquitas Germanici, coargui possit, vosque oro ne, quia dolori meo causa conexa est, obiecta crimina pro adprobatis Accipiatis. si quos propinquus sanguis aut fides sua Patos Dedit, Quantum quisque eloquentia et cura valet, iuvate periclitantem: ad eundem Laborem, eandem Constantiam Accusatores Hortor. id solum Germanico super leges praestiterimus, quod in curia potius quam in foro, apud senatum quam apud iudices de morte eius anquiritur: cetera pariскромиатрактентур. nemo Drusi lacrimas, nemo maestitiam meam spectet, nec si qua in nos adversa finguntur». 12 В день заседания сената Цезарь говорил с расчетливой умеренностью. «Писон, — сказал он, — был лейтенантом и другом своего отца; и сам он, по настоянию сената, назначил его к Германику своим помощником в управлении Востоком. Раздражал ли он, занимая эту должность, молодого принца своей извращенностью и сварливостью, а затем выражал радость по поводу его смерти, или же он действительно оборвал его дни преступлением — это вопрос, который они должны решить непредвзято. Ибо, — продолжил он, — если дело касается подчиненного, который, проигнорировав пределы своих полномочий и уважение, которое он должен был оказывать своему начальнику, ликовал по поводу смерти этого начальника и моей собственной скорби, я откажусь от его дружбы, изгоню его из своего дома и исправлю свои обиды как человек, не прибегая к своим полномочиям суверена. Но если убийство всплывет на поверхность — а это потребовало бы мести, если бы жертвой был самый низкий из людей, — тогда позаботьтесь о том, чтобы детям было оказано должное возмездие». Германик и для нас — его родители. В то же время, рассмотрим следующие моменты: — Привело ли обращение Пизона с армиями к беспорядкам и мятежу? Использовал ли он коррупционные методы, чтобы завоевать расположение рядовых солдат? Вел ли он войну, чтобы вернуть себе провинцию? Или эти обвинения — ложь, опубликованная с приумножением обвинителями, на чью рьяную неосмотрительность я сам испытываю вполне оправданный гнев? Ибо какова была цель в том, чтобы раздеть труп и выставить его на всеобщее обозрение? Или в распространении слуха — и среди иностранцев — о том, что он стал жертвой яда, если этот вопрос до сих пор неясен и требует тщательного изучения? Правда, я скорблю о своем сыне и буду скорбеть о нем всегда. Но вместо того, чтобы препятствовать подсудимому в представлении всех обстоятельств, которые могут способствовать оправданию его невиновности или осуждению Германика за несправедливость (если таковая имелась), я умоляю вас, чтобы даже Хотя это дело связано с моей личной скорбью, вы не примете утверждения о виновности как доказательства вины. Если родственные связи или чувство преданности сделали некоторых из вас его защитниками, пусть каждый из них со всем красноречием и преданностью, на которые способен, поможет ему в час опасности. Обвинителям я рекомендую подобное усердие, подобную постоянство. Единственная внесудебная уступка, которую мы, как выяснится, сделали Германику, заключается в том, что расследование его смерти проводится не на Форуме, а в Курии, не перед коллегией судей, а в сенате. Пусть остальные участники разбирательства проявят подобную сдержанность: пусть никто не обращает внимания на слезы Друза, ни на мою собственную печаль, ни на какие-либо выдумки, придуманные в нашу пользу. [13] Exim biduum criminibus obiciendis statuitur utque sex dierum spatio interiecto reus per triduum deferetur. tum Fulcinius vetera et inania orditur, амбициозные и амбициозные жилища в Испании; quod neque convictum noxae reo si недавнее очищение, neque defensum absolutioni erat si teneretur maioribus flagitiis. post quem Servaeus et Veranius et Vitellius consimili studio et multa eloquentia Vitellius obiecere odio Germanici et rerum novarum studio Pisonem vulgus militum per licentiam etsociarum iniurias eo usque conrupisse ut parens legionum a determis appellaretur; contra в оптимальном quemque, maxime in comites et amicos Germanici saevisse; postremo ipsum преданность ibus et veneno peremisse; Sacra hinc et immolationes nefandas ipsius atque Plancinae, peritam Armis Rem Publicam, utque reus agi posset, acie victum. 13 Затем было решено выделить два дня на формулирование обвинений: после шестидневного перерыва рассмотрение дела защитой займет еще три дня. Фульциний начал со старой и тщетной истории об интригах и алчности во время правления Пизона в Испании. Обвинения, если бы они подтвердились, не причинили бы подсудимому никакого вреда, если бы он опроверг более позднее обвинение: если же они были бы опровергнуты, оправдания все равно не было бы, даже если бы его признали виновным в более тяжких преступлениях. Сервей, Верание и Вителлий последовали их примеру — с таким же рвением; а Вителлий — с немалой красноречивостью. «Из-за своей ненависти к Германику и рвения к анархии, — гласило обвинение, — Пизон, ослабляя дисциплину и допуская жестокое обращение с провинциалами, настолько развратил рядовых солдат, что среди самых отъявленных из них его прозвали Отцом легионов. С другой стороны, он был безжалостен к лучшим людям, особенно к товарищам и друзьям Германика, и, наконец, с помощью яда и черной магии, погубил самого князя. Затем последовали кощунственные обряды и жертвоприношения Планцины и его самого, вооруженное нападение на государство и — чтобы предстать перед судом — поражение на поверженном поле боя». [14] Defensio in ceteris trepidavit; нам не приходится военным амбициям не быть провинциам пессимо cuique obnoxiam, не contumelias Quidem Adversum Imperatorem infitiari Poterat: Solum Veneni Crimen Visus est Diluisse, Quod ne Accusatores quidem Satis Firmabant, in Convivio Germanici, cum super eum Piso discumberet, infectos manibus eius cibos аргументы. quippe абсурдум видебатур интер чужой службы и все адстантиум визуал, ipso Germanico coram, id ausum; Offerebatque Familiam Reus et Ministros в мучительных флагах. sed iudices per diversa implacabiles erant, Caesar ob bellum provinciae inlatum, senatus numquam satis Credito sine Frade Germanicum interisse. * * scripsissent expostulantes, quod haud minus Tiberius quam Piso abnuere. Simul populi ante curiam voces audiebantur: non tempaturos manibus si patrum cententias evasisset. effigiesque Pisonis traxerant в Gemonias ac divellebant, ni iussu principis protectedae repositaeque forent. igitur inditus lecticae и tribuno praetoriae когорты deductus est vario слухи custos saluti an mortis extoror sequeretur. 14. По всем пунктам, кроме одного, защита колебалась. Нельзя было отрицать, что он вмешивался в дела солдат, что он оставил провинции на произвол судьбы всех злодеев, что он даже оскорбил главнокомандующего. Единственное обвинение, которое, казалось, он опроверг, касалось отравления. Обвинители, действительно, не слишком убедительно его поддерживали, утверждая, что на обеде, устроенном Германиком, Пизон (сидевший выше него) подсыпал отравленную жидкость в его еду. Конечно, казалось глупым предполагать, что он мог совершить это деяние среди чужих слуг, на глазах у стольких посторонних и в присутствии самого жертвы; кроме того, он предлагал своих рабов для пыток и настаивал на применении пыток к присутствующим за обедом. Однако по той или иной причине судьи были непреклонны: Цезарь — потому что на провинцию была начата война; Сенат, потому что никак не мог поверить, что Германик погиб безнаказанно… Требование о предоставлении переписки было отклонено как Тиберием, так и Пизоном. В то же время раздались крики: это были люди у дверей сената, кричащие, что, если он избежит упования Отцов Церкви, они возьмут закон в свои руки. Они, собственно, оттащили его статуэтки к Гемонианской лестнице и занимались их расчленением, когда их спасли и вернули на место по императорскому приказу. Поэтому его положили на носилки и сопроводили домой в сопровождении офицера одной из преторианских когорт; в то время как ходили слухи, что эскорт был там для сохранения его жизни или для обеспечения его смерти. [15] Eadem Plancinae invidia, maior gratia; eoque ambiguum habebatur Quantum Caesari in eam liceret. atque ipsa, donec mediae Pisoni spes, sociam se cuiuscumque fortunae et si ita Ferret comitem exitii promittebat: ut secretis Augustae precibus veniam obtinuit, paulatim segregari a marito, divere defensionem coepit. quod reus postquam sibi extiabile intellegit, adhuc experiretur dubitans, hortantibus filiis durat mentem senatumque rursum ingreditur; redintegratamque обвинение, infensas patrum voces, adversa et saeva cuncta perpessus, nullo magis exterritus est quam quod Tiberium sine miseratione, sine ira, obstinatum clausumque vidit, ne quo adfectu perrumperetur. relatus domum, tamquam defensionem in posterum meditaretur, pauca conscribebit obsignatque et liberto tradit; tum Solita Curando Corpori Exequitur. dein multam post noctem, egressa Cubaculo uxore, operiri foris iussit; et coepta luce perfosso iugulo, iacente humigladio, repertus est. 15. Планцина, столь же ненавидимая, обладала более чем равным влиянием; поэтому считалось сомнительным, насколько далеко правитель позволит ей зайти. Сама она, пока у Пизона оставалась надежда, заявляла, что разделит его судьбу, к добру или к злу, или, если возникнет необходимость, встретит погибель в его компании. Но как только ей было даровано прощение благодаря частному заступничеству Ливии, она начала постепенно отдаляться от мужа и рассматривать свою защиту как отдельный вопрос. Это был роковой признак, и подсудимый это знал. Он сомневался, стоит ли предпринимать еще одну попытку; но, под давлением сыновей, он ожесточил свое сердце и снова вошел в сенат. Он столкнулся с повторением обвинений, враждебными криками Отцов, яростным сопротивлением со всех сторон; но ничто не пугало его больше, чем вид Тиберия, безжалостного и невозмутимого, запертого и защищенного от проникновения любых человеческих эмоций. После того, как его отвезли домой, он написал небольшую записку, по-видимому, для своей защиты на следующий день; запечатал бумагу и передал её вольноотпущеннику. Затем он, как обычно, привёл себя в порядок; и наконец, поздно ночью, когда его жена вышла из спальни, он приказал закрыть дверь, и на рассвете его нашли с перерезанным горлом и мечом, лежащим на полу. [16] Audire me memini ex Senioribus visum saepius inter manus Pisonis libellum quem ipse non vulgaverit; sed amicos eius dictitavisse, Litteras Tiberii et mandata in Germanicum contineri, ac destinatum promere apud patres principemque reportre, ni elusus a Seiano per vana promissa foret; nec illum sponte потухший verum immisso percussore. кворум нейтральный адсевераверим: neque tamen occulere debui narratum ab iis qui nostram ad iuventam duraverunt. Флексография Цезаря в maestitiam ore suam invidiam tali morte quaesitam apud senatum. . . . . Crebrisque interrogationibus exquirit qualem Piso diem supremum noctemque exegisset. atque illo pleraque sapienter quaedam inconsultius ответчик, декламируйте кодициллы a Pisone in hunc Ferme modum compositos: 'conspiree inimicorum et invidia falsi criminis oppressus, quatenus veritati et невинность meae nusquam locus est, deos inmortalis testor vixisse me, Caesar, cum fide adversum te neque alia in matrem tuam pietate; vosque oro liberis meis consulatis, ex quibus Cn. Piso qualicumque fortunae meae non est adiunctus, cum omne hoc tempus in urbe egerit, M. Piso repetere Sriam dehortatus est. atque utinam ego potius filio iuveni quam ille patri seni cessisset. eo impensius precor ne meae pravitatis poenas innoxius luat. per quinque et Quadaginta annorum obsequium, per collegium consulatus quondam divo Augusto Parenti tuo probatus et tibi amicus nec quicquam post haec rogaturus salutem infelicis filii rogo». де Планчина ничего не добавил. 16 Я помню, как мои старшие говорили о документе, который не раз видели в руках Пизона. Свой смысл он сам никогда не раскрывал, но его друзья всегда утверждали, что в нём содержалось письмо от Тиберия с его инструкциями относительно Германика; и что, если его не обманули пустые обещания Сеяна, он был полон решимости предъявить его сенату и поставить императора на его защиту. Они считали, что его смерть не была самоубийством: был нанят убийца, чтобы совершить это дело. Я бы не стал поддерживать ни одну из этих теорий: в то же время, моим долгом было не скрывать версию, данную современниками, которые ещё жили в мои молодые годы. С печальным выражением лица Цезарь выразил сенату сожаление по поводу того, что Пизон выбрал такой способ смерти, который бы отразился на его государе… и долго допрашивал его о том, как его отец провёл свои последние день и ночь. Хотя и были одна-две неосторожности, ответы в целом были достаточно умелыми, и теперь он читал записку, составленную Пизоном, примерно следующих слов: — «Сломленный союзом моих врагов и ненавистью, внушенной их лживым обвинением, поскольку в мире нет места моей правде и невиновности, я заявляю перед Небесами, Цезарь, что я был вашим верным подданным и не менее преданным слугой вашей матери. Я прошу вас обоих защитить интересы моих детей. Гней не имеет никакого отношения к моим делам, ни хорошим, ни плохим, поскольку он провел все это время в столице; в то время как Марк советовал мне не возвращаться в Сирию. И я могу лишь пожелать, чтобы я уступил место своему юному сыну, а не он своему престарелому отцу! Поэтому я с особой настойчивостью молюсь, чтобы наказание за мою порочность не обрушилось на его невиновную голову. Моими сорокапятилетним повиновением, нашим общим консульством, как человек, некогда заслуживший доверие вашего отца, «Обожествленный Август, как друг, который никогда не попросит о большей милости, я взываю о жизни моего несчастного сына». О Планчине ни слова. [17] Post quae Tiberius adulescentem crimine Civilis belli Purgavit, patris quippe iussa nec potuisse filium detrectare, simul nobilitatem domus, etiam ipsius quoquo modo Meriti Gravem Cacum Miseratus. pro Plancina cum pudore et flagitio disseruit, matris preces obtendens, in quam optimi cuiusque secreti questus magis ardescebant. id ergo fas aviae interfectricem nepotis adpicere, adloqui, eripere senatui. quod pro omnibus civibus leges obtineant uni Germanico non contigisse. Vitellii et Veranii voce defletum Caesarem, ab Emperore et Augusta Defensam Plancinam. proinde venena et artes tam feliciter expertas verteret в Agrippinam, in liberos eius, egregiamque aviam ac patruum sanguine miserrimae domus exsatiaret. biduum super hac Imagine Cognitionis Absumptum Urgente Tiberio liberos Pisonis matrem uti tuerentur. et cum Accusatores ac testes certatim perorarent responsente nullo, miseratio quam invidia augebatur. primus sendentiam rogatus Аврелий Котта консул (nam Referente Caesare magistratus eo etiam munere fungebantur) nomen Pisonis radendum fastis censuit, partem bonorum publicandam, pars ut Cn. Pisoni filio concederetur isque praenomen mutaret; M. Piso exuta dignitate et Accepto quinquagies sestertio in decem annos relegaretur, concessa Plancinae incolumitate ob preces Augustae. 17 Затем Тиберий оправдал младшего Пизона по обвинению в гражданской войне, — ибо «приказ исходил от отца, и сын не мог ослушаться», — и одновременно выразил свою скорбь по поводу благородного рода и трагической судьбы его представителя, каковы бы ни были его заслуги или недостатки. Принося смущенное и позорное извинение за Планцину, он обратился к мольбам своей матери; В частной жизни ее все сильнее и сильнее критиковали все порядочные люди: — «Так разве было позволено бабушке впустить убийцу своего мужа в поле зрения и на слово и спасти ее от сената! Право на возмещение ущерба, которое законы гарантировали всем гражданам, было отказано только Германику. Голос Вителлия и Верания оплакивал Цезаря; император и Августа защищали Планцину. Оставалось обратить эти зелья и уловки, теперь испытанные с таким счастливым результатом, против Агриппины и ее детей, и таким образом насытить эту замечательную бабушку и дядю кровью всего злополучного дома!» Два дня ушло на этот фантомный суд, Тиберий давил на сыновей Пизона, чтобы они защитили свою мать; и по мере того, как обвинители и свидетели произносили свои конкурирующие обличительные речи, не имея возможности ответить, жалость, а не гнев, начала усиливаться. Вопрос был в первую очередь задан консулу Аврелию Котте; Ибо, если обращение исходило от монарха, даже магистраты проходили процедуру регистрации своего мнения. Котта предложил стереть имя Пизона из архивов, конфисковать половину его имущества, а другую половину передать его сыну Гнею, который должен был изменить свое имя; лишить Марка Пизона сенаторского звания и понизить его в должности на десять лет с выплатой пособия в пять миллионов сестерциев; Планцине, ввиду заступничества императрицы, могла быть предоставлена неприкосновенность. [18] Multa ex ea mitigata sunt a principe: ne nomen Pisonis fastis eximeretur, quando M. Antonii quid bellum patriae fecisset, Iulli Antonii qui domum Augusti violasset, manerent. et M. Pisonem ignominiae exmit concessitque ei paterna bona, satis Firmus, ut saepe memoravi, adversum pecuniam et tum pudore absolutae Plancinae placabilior. atque idem, cum Valerius Messalinus Signum aureum in aede Martis Vltoris, Caecina Severus aram ultioni staticendam censuissent, prohibuit, ob externas ea victorias sacrari dictitans, отечественная мала тристития опериенда. addiderat Messalinus Tiberio et Augustae et Antoniae et Agrippinee Drusoque ob vindictam Germanici gratis повестки дня omiseratque Claudii упомянуть. et Messalinum quidem L. Asprenas senatu coram ercontatus est an prudens praeterisset; ac tum demum nomen Claudii adscriptum est. mihi quanto plurarecentium seu veterum revolvo tanto magis ludibria rerum Mortalium cunctis in negotiis obversantur. quippe fama spe veneratione potius omnes destinabantur imperio quam quem futurum principem fortuna in occulto tenebat. 18. Император смягчил многие из этих предложений. Он не хотел, чтобы имя Пизона было вычеркнуто из летописей, когда имена Марка Антония, развязавшего войну против своей родины, и Юлла Антония, опозорившего очаг Августа, еще оставались в них. Он освободил Марка Пизона от официального порицания и даровал ему его наследство: ибо, как я уже неоднократно говорил, он был достаточно тверд в отношении материальных искушений, и в данном случае его стыд за оправдание Планцины сделал его исключительно снисходительным. Так же, когда Валерий Мессалин предложил воздвигнуть золотую статую в храме Марса-Мстителя, а Цецине Северу — алтарь Мести, он наложил вето на этот план, заметив, что эти памятники освящаются после побед за границей; внутренние бедствия требуют скорби и сокрытия. Мессалин добавил, что Тиберия, Августу, Антонию, Агриппину и Друза следует официально поблагодарить за их заслуги в мести Германику; Клавдия он умолчал. Действительно, имя было добавлено только тогда, когда Луций Аспренас прямо потребовал в сенате, было ли это упущение преднамеренным. Что касается меня, чем больше я размышляю о недавних или давних событиях, тем больше меня преследует чувство насмешки над человеческими делами. Ибо по репутации, по ожиданиям и почитанию все люди были скорее предназначены для власти, чем тот будущий император, которого судьба держала на заднем плане. [19] Paucis post diebus Caesar auctor senatui fuit Vitellio atque Veranio et Servaeo sacerdotia tribuendi: Fulcinio suffragium ad Honores pollicitus monuit ne facundiam richia praecipitaret. является концом жизни ulciscenda Germanici morte, non modo apud illos homines qui tum agebant etiam secutis temporibus varioслухи iactata. adeo maxima quaeque ambigua sunt, dum alii quoquo modo Audita pro compertis habent, allii vera in contrarium vertunt, et gliscit utrumque postritate. at Drusus urbe egressus repetendis auspiciis mox ovans introiit. paucosque post dies Vipsania mater eius exexit, una omnium Agrippae liberorum miti obitu: nam ceteros манифест ферро вел кредитум est veneno aut FM вымершая слава. 19 Несколько дней спустя Цезарь рекомендовал сенату присвоить жреческие звания Вителлию, Веранию и Сервею. Фульцинию он пообещал свою поддержку, если тот станет кандидатом на повышение, но предостерёг его от того, чтобы импульсивность стала причиной падения красноречия. Это положило конец карательным мерам, предписанным смертью Германика: событием, которое не только для поколения, ставшего его свидетелем, но и в последующие годы стало полем битвы противоречивых слухов. Это настолько верно, что великое событие — событие неясное: одна школа признаёт все слухи, какими бы они ни были, неоспоримыми; другая искажает истину, представляя её в противоположном свете; и в каждом случае потомки преувеличивают ошибку. Друз, покинувший столицу, чтобы упорядочить своё командование, вскоре после этого вошёл в неё под овации. Несколько дней спустя умерла его мать Випсания — единственная из всех детей Агриппы, чей конец был мирным. Остальные погибли, как известно, часть от меча, а часть, как полагали, от яда или голода. [20] Eodem anno Tacfarinas, quem Priore aestate pulsum a Camillo memoravi, bellum in Africa renovat, vagis primum populationibus et ob pernicitatem inultis, dein vicos excindere, trahere gravis praedas; postremo haud procul Pagyda flumine когорта Романам обрезанная. praeerat castello Decrius impiger manu, exercitus militia et illam obsidionem flagitii ratus. это cohortatus milites, ut copiam pugnae в aperto faceret aciem pro castris instruit. primoque impetu pulsa cohorte Promptus Inter Tela происходит на бегущем автобусе, increpat Signiferos Quod Inconditis Aut Desertoribus Miles Romanus terga Daret; одновременно за исключением vulnera et quamquam transfosso oculo adversum os в хостеме, намеренном не делать proelium omisit Donec Desertus Suis caderet. 20 В том же году Такфаринас — о поражении которого от Камилла летом предыдущего года я уже упоминал — возобновил военные действия в Африке: сначала в виде беспорядочных набегов, слишком быстрых для ответных мер; затем — путем разрушения деревень и более масштабного грабежа. Наконец, он окружил римскую когорту недалеко от реки Пагида. Позицией командовал Декрий, который, будучи быстрым в действиях и опытным в войне, считал осаду позором. После обращения к солдатам он выстроил свои ряды перед лагерем, чтобы начать бой на открытой местности. Когда когорта дрогнула при первом же натиске, он бросился в атаку, чтобы перехватить беглецов, проклиная знаменосцев, которые видели, как римские солдаты поворачиваются спиной к толпе необученных солдат или дезертеров. В то же время он повернул свою раненую грудь и лицо — с пронзенным одним глазом — лицом к врагу и продолжал сражаться, пока не упал без сил, брошенный своим войском. [21] Quae postquam Л. Апронио (назвавшийся успешным Камилло) совершил, magis dedecore suorum quam gloria hostis anxius, raro ea tempestate et e vetere memoria facinore decumum quemque ignominiosae cohortis sorte ductos fusti necat. tantumque severitate profectum ut vexillum ветеранорум, non amplius quingenti numero, easdem Tacfarinatis copyas praesidium cui Thala nomen adgressas fuderint. quo proelio Руфус Гельвиус gregarius миль servati civis decus rettulit donatusque est ab Apronio torquibus et hasta. Цезарь addidit civicam coronam, quod non eam quoque Apronius iure proconsulis tribuisset questus magis quam offensus. Сед Tacfarinas perculsis Numidis et obsidia aspernantibus spargit bellum, ubi instaretur cedens ac rursum in terga remeans. et dum ea соотношение barbaro fuit, inritum fessumque Romanum impune ludificabatur: postquam deflexit ad maritimos locos, inligatus praeda stativis castris adhaerebat, Missu patris Apronius Caesianus cum equite et cohortibus auxiliariis, quis velocissimos legionum addiderat, prosperam adversum Numidas pugnam facit pelitque в пустыне. 21 Когда весть дошла до Луция Апрония (преемника Камилла), обеспокоенного скорее позором собственных войск, чем успехом врага, он прибегнул к редкой для того времени мере, напоминающей о более раннем мире: он бросил жребий и забил до смерти каждого десятого человека из опозоренной когорты. И эта жестокость оказалась настолько эффективной, что, когда те же войска Такфарина атаковали крепость Тала, они были разгромлены отрядом ветеранов численностью не более пятисот человек. Во время боя рядовой Гельвий Руф отличился тем, что спас жизнь римлянина, и Апроний наградил его воротником и копьем; к награде император добавил гражданскую корону, сожалея, скорее с грустью, чем с гневом, что проконсул не воспользовался своим правом наградить его этой дополнительной честью. Поскольку нумидийцы потеряли боевой дух и презирали осады, Такфаринас перешел к партизанской войне, уступая позиции, когда противник начинал наступление, а затем возвращаясь, чтобы беспокоить тыл. Действительно, пока африканец придерживался этой стратегии, он безнаказанно обманывал неэффективного и изможденного римлянина. Но когда он свернул в прибрежный район и обременился обозом добычи, который удерживал его недалеко от стационарного лагеря, Апроний Цезиан, двигаясь по приказу своего отца с конницей и вспомогательными когортами, усиленными наиболее мобильными легионерами, провел успешное сражение и преследовал нумидийцев в пустыне. [22] В Romae Lepida, cui super Aemiliorum decus L. Sulla et Cn. Помпей proavi erant, defertur simulavisse partum ex P. Quirinio divite atque orbo. adiciebantur Adulteria venena quaesitumque per Chaldeos in domum Caesaris, Defente Ream Manio Lepido Fratre. Квириний пост dictum repudium ad huc infensus quamvis infami ac nocenti miserationem addiderat. haud facile quis dispexerit illa in cognitione mentem principis: adeo vertit ac miscuit irae et clementiae Signa. deprecatus primo senatum ne maiestatis criminatractarentur, mox M. Servilium e consularibus aliosque testis inlexit ad proferenda quae velut reicere voluerat. idemque servos Lepidae, cum militari custodia haberentur, transtulit ad consules neque per tormenta interrogari passus est de iis quae ad domum suam уместно. exemit etiam Drusum consulem designatum dicendae primo loco sendentiae; quod alii Civile Rebantur, ne ceteris Adsentiendi necessitas fieret, quidam ad saevitiam trahebant: neque enim cessurum nisi Damandi Officio. 22 Тем временем в Риме Лепида, которая, помимо знатного рода Эмилианов, владела Суллой и Помпеем в качестве прадедов, была обвинена в притворстве матерью Публием Квиринием, богатым и бездетным человеком. Ей были предъявлены дополнительные обвинения в прелюбодеянии, отравлениях и расследованиях, проведенных через астрологов в отношении дома Цезаря. Защита находилась в руках ее брата, Мания Лепида. Несмотря на ее дурную славу и вину, Квириний, продолжая свою злобу после развода с ней, снискал ей определенную долю сочувствия. Нелегко понять чувства императора во время этого суда: так искусно он переворачивал и смешивал проявления гнева и милосердия. Он начал с того, что попросил сенат не рассматривать обвинения в государственной измене; Затем он заманил бывшего консула Марка Сервилия вместе с несколькими другими свидетелями, чтобы они изложили те самые факты, которые он, по-видимому, хотел скрыть. Рабы Лепиды, опять же, находились под военным арестом; он передал их консулам и не позволил допросить их под пытками по вопросам, касающимся его собственной семьи. Аналогичным образом он освободил Друза, назначенного консулом, от необходимости первым высказаться по этому вопросу. Некоторые истолковали это как уступку, освобождающую остальных членов от необходимости давать согласие; другие же восприняли это как зловещий замысел, поскольку он не уступил бы ничего, кроме обязанности осудить. [23] Lepida ludorum diebus qui cognitionem intervenerant theatrum cum claris feminis inressa, lamentatione flebili maiores suos ciens ipsumque Pompeium, cuius ea monimenta et adstantes Imagines visebantur, tantum misericordiae permovit ut effusi in lacrimas saeva et detestanda Quirinio clamitarent, cuius senectae atque orbitati et obscurissimae domui destinata quondam uxor L. Caesari ac divo Augusto nurus dederetur. dein tormentis servorum patefacta sunt flagitia itumque в приговоре Рубелли Бланди a quo aqua atque igni arcebatur. huic Drusus adsensit quamquam alii mitius censuissent. mox Scauro, qui filiam ex ea genuerat, datum ne bona publicarentur. tum demum aperuit Tiberius comertum sibi etiam ex P. Quirinii servis veneno eum a Lepida petitum. 23 В ходе Игр, прервавших суд, Лепида вошла в театр в сопровождении нескольких знатных женщин; и там, плача, рыдая, взывая к своим предкам и самому Помпею, которому это здание было посвящено, чьи статуи стояли перед их глазами, она вызвала такое сочувствие, что толпа разрыдалась, разразившись яростным и зловещим воплем против Квириния, которому они предали беззаботные годы, бесплодную постель и ничтожную семью, женщине, некогда предназначенной стать невестой Луция Цезаря и невесткой обожествленного Августа. Затем, после пыток ее рабов, стало известно о ее преступлениях; и предложение Рубеллия Бланда, настаивавшего на ее официальном объявлении вне закона, было принято. Друз встал на его сторону, хотя другие предлагали более мягкие меры. Позже, в качестве уступки Скауру, у которого был от нее сын, было решено не конфисковывать ее имущество. И вот наконец Тиберий сообщил, что узнал от рабов Квириния, будто Лепида пытался отравить их господина. [24] Inlustrium domuum adversa (etenim haud multum distancei tempore Calpurnii Pisonem, Aemilii Lepidam amiserant) solacio adfecit D. Silanus Iuniae familiae redditus. casum eius paucis repetam. ut valida divo Augusto in rem publicam fortuna ita domi improspera fuit ob impudicitiam filiae ac neptis quas urbe depulit, прелюбодеяние Earum morte aut fuga punivit. nam culpam inter viros ac feminas vulgatam Gravi Nomine Laesarum Religium ac violatae maiestatis appellando clementiam maiorum suasque ipse leges egrediebatur. sed aliorum exitus simul cetera illius aetatis memorabo si effectis in quae tetendi plures ad curas vitam produxero. Д. Силан в непти Августи прелюбодее, quamquam нон ультра форет саевитум, квам ут амицития Цезарь Тиберио импеританте депрекари сенатум ак принципам аусус ест М. Силани фратрис потенция, что за знак благородства и красноречие прэцеллебат. Сед Тиберий gratis Agenti Silano patribus coram ответил se quoque laetari quod frater eius e peregrinatione longinqua revertisset, idque iure licitum quia non senatus Consulto non lege pulsus foret: sibi tamen adversus eum integras родительские свои преступления, которые не привели к расторжению Силани, что Август voluisset. fuit posthac in urbe eque Honores Adeptus est. 24 Несмотря на бедствия великих домов (ведь Пизон был потерян для Кальпурнийцев, а Лепида — для Эмилиев), некоторым утешением стало возвращение Децима Силана в семью Юниан. Его несчастье заслуживает краткого ретроспективного обзора. Судьба, благосклонная к обожествленному Августу в его общественной жизни, была менее благоприятны для него дома из-за невоздержанности его дочери и внучки, которых он изгнал из столицы, а прелюбодеев наказал смертью или изгнанием. Обозначив главный грех обоих полов суровыми названиями святотатства и измены, он переступил границы как мягких наказаний прежних времен, так и собственных законов. Но судьбу других преступников я зафиксирую вместе с общей историей того века, если мне удастся выполнить поставленную передо мной задачу и остаться свободным для других тем. Децим Силан, беззаконный любовник внучки Августа, хотя и не понес более сурового наказания, чем лишение императорской дружбы, понимал, что это означает изгнание; и только после восшествия на престол Тиберия он осмелился обратиться к сенату и суверену через своего влиятельного брата Марка Силана, чье высокое происхождение и красноречие обеспечили ему доминирующее положение. Тем не менее, пока Силан выражал свою благодарность перед сенатом, Тиберий ответил, что «он также рад возвращению своего брата из далекого паломничества: он имел на это неоспоримое право, поскольку был изгнан не по решению сената и не по закону. В то же время он сохранил в силе возражения своего отца против него; и возвращение Силана не отменило желания Августа». Соответственно, он поселился в Риме на будущее, но без занимаемой должности. [25] Relatum dein de moderanda Папия Поппея, quam старший Август пост Юлиаса rogationes incitandis caelibum poenis et augendo aerario sanxerat. nec ideo coniugia et educationes liberum частый бантур преевалида орбитат: ceterum multitudo periclitantium gliscebat, cum omnis domus delatorum интерпретация ibus subverteretur, utque antehac flagitiis ita tunc legibus Laborabatur. ea res admonet ut de principiis iuris et quibus modis ad hanc multitudinem infinitam ac varietatem legum perventum sit altius disseram. 25 Затем было внесено предложение уточнить положения Lex Papia Poppaea. Этот закон, дополняющий юлианские мольбы, был принят Августом в последние годы его жизни с целью ужесточения наказаний за безбрачие и увеличения ресурсов казны. Однако он не смог популяризировать брак и семью — бездетность оставалась в моде. С другой стороны, постоянно росло число лиц, подлежащих судебному преследованию, поскольку каждой семье угрожала подрывная деятельность со стороны доносчиков; и там, где страна некогда страдала от своих пороков, теперь она оказалась в опасности из-за своих законов. Это обстоятельство наводит на мысль, что мне следует более подробно обсудить происхождение законодательства и процессы, которые привели к появлению бесчисленных и сложных законов нашего времени. [26] Vetustissimi Mortalium, nulla Adhuc Mala Libidine, sine probro, scelere eoque sine poena aut coercitionibus agebant. neque praemiis opus Erat cum Честность suopte ingenio peterentur; et ubi nihil contra morem cuperent, nihil per metum vetabantur. at postquam exui aequalitas et pro скромность ac pudore ambitio et vis incedebat,provenere dominationes multosque apud populos aeternum mansere. quidam statim aut postquam regum pertaesum leges maluerunt. hae primo rudibus hominum animis simplices erant; maximeque fama celebrvit Cretensium, quas Minos, Spartanorum, quas Lycurgus, ac mox Atheniensibus quaesitiores iam et plures Solo perscripsit. nobis Romulus ut libitum imperitaverat: dein Numa religibus et divino iure populum devinxit, repertaque quaedam a Tullo et Anco. sed praecipuus Сервий Туллий Sanctor Legum Fuit quis Etiam Reges Obtemperarent. 26 Первобытный человек, еще не затронутый преступными страстями, жил без упреков и вины, и, следовательно, без наказаний и принуждения: награды были не нужны, когда добро искалось инстинктивно, и того, кто не желал ничего, кроме того, что было санкционировано обычаями, нельзя было отговаривать угрозами. Но когда равенство стало устарелым, а амбиции и насилие вытеснили скромность и самоотречение, возникла волна деспотизма, которая у многих народов остается неизменной. Несколько общин, либо с самого начала, либо после череды царей, решили установить правление посредством законов. Самые ранние образцы были простыми творениями недалеких умов, наиболее известными из которых были законы, принятые на Крите Миносом, в Спарте Ликургом и в Афинах Солоном — последние уже более сложные и многочисленные. В нашем случае, после абсолютной власти Ромула, Нума навязал своему народу узы религии и кодекс, продиктованный Небесами. Другие открытия были сделаны Туллом и Анком. Но прежде всего Сервий Туллий стал диктатором законов, которым должны были подчиняться сами цари. [27] Pulso Tarquinio adversum patrum factiones multa populus paravit tuendae libertatis et Firmandae concordiae, creatique decemviri et accitis quae usquam egregia compositae duodecim tabulae, Finis aequi iuris. nam secutae leges etsi aliquando in Maleficos ex delicto, saepius tamen dissensione ordinum et apiscendi inlicitos Honores aut pellendi claros viros aliaque ob prava per vim latae sunt. hinc Gracchi et Saturnini turbatores plebis nec small largitor nomine senatus Drusus; коррупционеры spe aut inlusi per intercessionem socii. ac ne bello quidem Italico, mox Civili Omissum quin multa et diversa Sciscerentur, Donec L. Сулла диктатор отменил vel conversis priribus, cum plura addidisset, otium eius rei haud in longum paravit, statim turbidis Lepidi rogationibus neque multo post tribunis redditaquo licentia licentia vellent populum agitandi. iamque non modo in commune sed in Singulos Homines latae Questiones, et Corruptissima Re Publica Plurimae Leges. 27 После изгнания Тарквиния, чтобы сдержать сенаторские фракции, община разработала множество постановлений для защиты своих свобод или установления согласия; появились децемвиры; и, включив в себя лучшие черты иностранных конституций, были собраны Двенадцать таблиц — окончательный пример справедливого законодательства. Ибо последующие законы, хотя иногда и были вызваны преступлением и направлены против преступника, чаще принимались грубой силой вследствие классовых разногласий — чтобы открыть путь к незанятой должности, изгнать патриота или достичь какой-либо другой извращенной цели. Отсюда и наши демагоги: наши Гракхи и Сатурнины, а с другой стороны — Друз, претендующий на столь же высокое положение от имени сената; в то время как провинциалы попеременно подкупались надеждами и обманывались трибунским вето. Даже итальянская война, вскоре сменившаяся гражданской войной, не смогла прервать поток противоречивого законодательства; Пока Сулла, в период своей диктатуры, не отменил или не перевернул старые статуты, добавив к ним свои собственные, не остановил этот процесс, но ненадолго. Спокойствие было немедленно нарушено Рогациями Лепида, и вскоре после этого трибуны были лишены права бесчинствовать в стране по своему усмотрению. И теперь начали приниматься законы, не только национального, но и чисто индивидуального характера, и когда государство было наиболее коррумпировано, законов было больше всего. [28] Тум Сп. Помпей, tertium consul corrigendis moribus delectus et gravior remediis quam delicta erant suarumque legum auctor idem ac subversor, quae Armis Tuebatur Armis Amisit. exim continua per viginti annos discordia, non mos, non ius; Deterrima Queque Imune Ac multa честный выход. sexto demum consulatu Caesar Augustus, potentiae securus, quae triumviratu iusserat abolevit deditque iura quis period et principe uteremur. acriora ex eo vincla, inditi custodes et lege Papia Poppaea praemiis inducti ut, si a privilegiis родительум cessaretur, velut parens omnium populus vacantia teneret. sed altius penetrabnat urbemque et Italiam et quod usquam civium corripuerant, multorumque excisi status. и всемирный террор, и Тиберий статуендо исправляет quinque consularium, quinque e praetoriis, totidem и cetero senatu sorte duxisset apud quos exsoluti plerique legis nexus, хоть в praesens levamentum fuere. 28 Затем пришло третье консульство Помпея. Но этот избранный реформатор общества, действовавший средствами более пагубными, чем злоупотребления, этот создатель и нарушитель собственных постановлений, мечом лишился того, что держал в руках. За этим последовали двадцать бурных лет раздоров, в течение которых законы и обычаи перестали существовать: злодеяния были неприкосновенны, а приличия нередко карались смертью. Наконец, в своем шестом консульстве Август Цезарь, чувствуя себя в безопасности, отменил приказы своего триумвирата и представил нам законы, призванные служить нашим нуждам в мире и под властью князя. С тех пор оковы были затянуты: над нами поставили часовых, которых, согласно папско-поппейскому праву, заманивали наградами; так что, если человек уклонялся от привилегий отцовства, государство, как всеобщий родитель, могло занять освободившееся наследство. Но они зашли слишком далеко: столица, Италия, каждый уголок римского мира пострадали от их нападений, и позиции многих были полностью разрушены. В самом деле, возникла угроза террора, когда Тиберий, чтобы найти решение, по жребию выбрал пять бывших консулов, пять бывших преторов и такое же количество обычных сенаторов: орган, который, распутав многие юридические узлы, на время принес некоторое облегчение. [29] Per idem tempus Neronem e liberis Germanici iam ingressum iuventam commendavit patribus, utque munere capessendi vigintiviratussolveretur et quinquennio maturius quam per leges quaesturam peteret non sine inrisu audientium postulavit. praetendebat sibi atque fratri decreta eadem petente Augusto. sed neque tum fuisse dubitaverim qui eius modi preces occulti inluderent: act tamen initia fastigii Caesaribus erant magisque in oculis vetus mos, et privignis cum vitrico levior necessitudo quam avo adversum nepotem. additur pontificatus et quo primum die forum ingressus est congiarium plebi admodum laetae quod Germanici stirpem iam puberem aspiciebat. auctum dehinc gaudium nuptiis Neronis et Iuliae Drusi filiae. utque haec secundo слухи ita adversis animis Acceptum quod filio Claudii socer Seianus destinaretur. polluisse nobilitatem familiae videbatur подозреваемый iam nimiae spei Seianum ultra extulisse. 29 Примерно в то же время он поручил сыну Германика, Нерону, вступившему в зрелое состояние, обратиться за помощью к Отцам Церкви и, чтобы удручить слушателей, попросил освободить его от обязанностей члена Вигинтивирата и разрешить ему баллотироваться на пост квестора на пять лет раньше установленного законом возраста. Он умолял, что такие же уступки были предоставлены ему и его брату по инициативе Августа. Но даже тогда, я полагаю, были те, кто втайне насмехался над этими княжескими просьбами; и все же это были ранние дни господства Цезаря, ранние обычаи были более человечными, и отношения отчима и пасынка менее значимы, чем отношения деда и внука. Нерону, кроме того, был дарован понтификат, и в день его первого появления на Форуме щедро раздали милостыню низшим сословиям, которые были вне себя от радости, увидев, что отпрыск Германика достиг уже совершеннолетия. Их радость вскоре усилилась после его женитьбы на дочери Друза, Юлии; однако удовлетворение, выраженное этими событиями, уравновешивалось неприязнью к выбору Сеяна в качестве будущего тестя сына Клавдия. Создавалось впечатление, что император запятнал достоинство своего дома, излишне возвышая Сеяна, которого уже тогда подозревали в более чем законных амбициях. [30] Fine anni concessere vita insignes viri Л. Волузий и Саллюстий Крисп. Volusio vetus familia neque tamen praeturam egressa: ipse consulatum intulit, censoria etiam potestate Legendis equitum decuriis functus, opumque quis domus illa immensum viguit primus adcumulator. Crispum equestri ortum loco C. Sallustius, rerum Romanarum florentissimus auctor, sororis nepotem in nomen adcivit. atque ille, quamquam Rapido Ad Capessendos Honores Aditu, Maecenatem aemulatus sine dignitate senatoria multos Triumphalium Consulariumque Potentia Antiit, Diversus a Veterum Instituto Per Cultum et Munditias Copiaque et affluentia luxu propior. suberat tamen vigor animi ingentibus negotiis par, eo acrior quo somnum et inertiam magis ostentabat. igitur incolumi Maecenate proximus, mox praecipuus, cui secreta imperatorum inniterentur, et interficiendi Postumi Agrippae conscius, aetate procta speciem magis in amicitia principis quam vim tenuit. idque et Maecenati Acciderat, Fato Potentiae Raro Sempiternae, satias capit aut illos cum omnia tribuerunt aut hos cum iam nihil reliquum est quod cupiant. 30 В конце года скончались два известных римлянина: Луций Волусий и Саллюстий Крисп. Волусий принадлежал к старинному роду, который, тем не менее, никогда не поднимался выше преторства. Он сам обогатил его благодаря консульству и, помимо исполнения обязанностей цензора при отборе всадников-декуриев, стал первым накопительом богатства, поднявшего состояние семьи до неизмеримых высот. Крисп, по происхождению всадник, был внуком сестры Гая Саллюстия, блестящего римского историка, который усыновил его и принял в свою семью. Таким образом, для него открылся путь к высоким должностям; но, решив подражать Меценаю, не занимая сенаторского поста, он превзошел по влиянию многих, кто одержал победу на выборах или получил консульский пост; В то время как своей элегантностью и утонченностью он отличался от старой римской школы, а в щедрых и пышных масштабах своего поместья граничил с расточительностью. Однако под всем этим скрывалась умственная энергия, способная справиться с гигантскими задачами, и тем более активная, чем чаще он демонстрировал сонливость и апатию. Поэтому, после Мецената, пока тот был жив, а позже и после него, именно он нес бремя тайн императоров. Он был посвящен в убийство Агриппы Постума; но с возрастом он сохранил скорее видимость, чем реальность дружбы со своим государем. Та же участь выпала и Меценату — то ли влияние, редко вечное, умирает естественной смертью, то ли наступает насыщение, иногда у монарха, которому больше нечего было дать, иногда у фаворита, которому больше нечего было желать. [31] Sequitur Tiberi quartus, Drusi secundus consulatus, patris atque filii collegio insignis. nam triennio ante Germanici cum Tiberio idem Honor neque patruo laetus neque natura tam conexus fuerat. eius anni principio Tiberius quasifirmandae valetudini in Campaniam concessit, longam et continuam абсентиам paulatim meditans, sive ut amoto patre Drusus munia consulatus Solus Impleret. ac forte parva res magnum ad certamen Progressa Praebuit iuveni Materiem Apiscendi Favouris. Domitius Corbulo praetura functus de L. Sulla nobili iuvene questus est apud senatum quod sibi inter spectacula Gladiatorum loco non decessisset. pro Corbulone aetas, patrius mos, studia Seniorum erant: contra Mamercus Scaurus et L. Arruntius aliique Sullae propinqui nitebantur. certabantque orationibus et memorabantur exempla maiorum qui iuventutis inreverentiam gravibus decretis notavissent, donec Drusus apta tempandis animis disseruit; et satisfactum Corbuloni per Mamercum qui patruus simul ac vitricus Sullae et oratorum [EA] aetate uberrimus Erat. idem Corbulo plurima per Italiam Itinera Frade Mancipum et Incuria Magistratuum Interrupta et Impervia Clamitando, Executeem eius negotii libens suscepit; quod Haud Perinde Publice Usui Habitum Quam Exitiosum Multis quorum in Pecuniam Atque Famam Damationibus et Hasta Saeviebat. 31 Теперь наступило четвертое консульство Тиберия и второе Друза — заметное объединение отца и сына. Ведь тремя годами ранее такое же официальное партнерство Германика и Тиберия не было ни благодарно дяде, ни так тесно связано кровными узами. В начале года Тиберий, с заявленной целью восстановления здоровья, удалился в Кампанию; либо чтобы постепенно подготовиться к длительному и непрерывному отсутствию, либо чтобы заставить Друза, благодаря отставке отца, исполнять свои консульские обязанности в одиночку. По иронии судьбы, пустяковое дело, переросшее в серьезный конфликт, дало князю материал для завоевания популярности. Домиций Корбулон, занимавший пост претора, пожаловался сенату на то, что молодой аристократ Луций Сулла не уступил ему место на гладиаторских боях. На стороне Корбулона были его возраст, национальные обычаи и пристрастия старших; Мамерк Скавр, Луций Аррунтий и другие соратники Суллы активно участвовали в противоположном движении. Произошёл резкий обмен речами, в которых упоминался пример наших предков, осуждавших юношескую непочтительность серьёзными указами; до тех пор, пока Друз не произнёс речь, призванную разрядить обстановку, и Мамерк, будучи одновременно дядей Суллы, его отчимом и самым красноречивым оратором того поколения, не удовлетворил Корбулона. Именно Корбулон вновь поднял шум, заявив, что множество дорог по всей Италии разрушены и непригодны для использования из-за мошенничества подрядчиков и халатности магистратов. Он охотно взялся за судебное преследование; но результаты были расценены не столько как благо для общества, сколько как катастрофа для многих, чьё имущество и репутация пострадали от безжалостных конфискаций и принудительных продаж. [32] Neque multo post Missis ad Senatum Litteris Tiberius motam rursum Africam incursu Tacfarinatis docuit, iudicioque patrum deligendum pro consule gnarum militiae, corpore validum et bello suffecturum. quod initium Секс. Помпей agitandi adversus Marcum Lepidum odii nanctus, ut socordem, inopem et maioribus suis dedecorum eoque etiam Asiae sorte depellendum incusavit, adverso senatu qui Lepidum mitem magis quam ignavum, paternas ei angustias et nobilitatem sine probro actam Honori Quam ignominiae хабендам дучебат. igitur Missus в Азии и Африке decretum ut Caesar legeret cui mandanda foret. 32 Вскоре после этого письмо Тиберия информировало сенат о том, что Африка вновь была встревожена вторжением Такфарина, и что Отцы должны проявить рассудительность при выборе проконсула, обладающего военным опытом и физическими данными, подходящими для этой кампании. Секст Помпей усугубил ситуацию, выразив свою ненависть к Марку Лепиду, которого он назвал бездушным и нищим выродком, которого, следовательно, следует отстранить и от азиатской провинции. Сенат не одобрил это: Лепид, по его мнению, был скорее кротким, чем трусливым; и, поскольку его наследство было подорвано, почётное имя, носимое без порицания, было титулом чести, а не позора. Соответственно, он отправился в Азию; а что касается Африки, было решено предоставить императору право выбрать человека на этот пост. [33] Inter quae Severus Caecina censuit ne quem magistratum cui provincia obvenisset uxor comitaretur, multum ante repetito concordem sibi coniugem et sex partus enixam, seque quae in publicum staticret domi servavise, cohibita in Italiam, quamquam ipse pluris per provincias Quadraginta Stipendia эксплевиссет. haud enim frustra placitum olim ne feminae insocias aut gentis externas traherentur: inesse mulierum comitatui quaepacem luxu, bellum formidine morentur et Romanum agmen ad similitudinem barbari incessus Convertant. non imbecillum tantum et imparem Laboribus sexum sed, si licentia adsit, saevum, ambitiosum, potestatis avidum; incedere inter milites, habere ad manum centuriones; praesedisse nuper feminam exercitio cohortium, decursu legionum. cogitarent ipsi quotiens repetundarum aliqui ignorerentur plura uxoribus obiectari: его statim adhaerescere deterrimum quemque provincialium, ab his negotia suscipi, transigi; duorum egressus coli, duo esse praetoria, pervicacibus magis et impotentibus mulierum iussis quae Oppiis quondam aliisque legius constrictae nunc vinclis exolutis domos, fora, iam et exercitus regerent. 33 В ходе дебатов Цецина Север предложил, чтобы ни один магистрат, которому была выделена провинция, не сопровождался своей женой. Он заранее довольно подробно объяснил, что «у него была супруга по сердцу, родившая ему шестерых детей; однако в частном порядке он соблюдал правило, которое предлагал для общественности; и, хотя он провел свои сорок кампаний в той или иной провинции, она всегда оставалась в пределах Италии. В старом постановлении, запрещавшем перевозить женщин в провинции или за границу, был смысл: в свите дам были элементы, склонные из-за роскоши или робости замедлять дела мира или войны и превращать римский марш в нечто, напоминающее восточное шествие. Слабость и недостаток выносливости были не единственными недостатками этого пола: дайте им свободу, и они станут жесткими, интриганскими, амбициозными. Они маршировали среди солдат; у них были центурионы по первому требованию. Недавно женщина председательствовала на учениях когорт и маневрах легионов. Пусть его слушатели задумаются над тем, что всякий раз, когда судили магистрата за растрату, большинство Обвинения были выдвинуты против его жены. Именно к жене сразу же примкнули самые низшие провинциалы; именно жена взяла дело в свои руки и вела переговоры. На улицах было два влиятельных человека, которым можно было отдавать честь; два правительственных дома; а самые упрямые и авторитарные приказы исходили от женщин, которые, некогда скованные законами Оппиана и другими законами, теперь сбросили свои цепи и правили безраздельно в доме, в судах и к тому времени уже в самой армии. [34] Paucorum haec Adsensu Audita: plures obturbabant neque relatum de negotio neque Caecinam dignum tantae rei censorem. mox Valerius Messalinus, cui parens Messala ineratque imago paternae facundiae, responseit multa duritiae veterum [IN] melius et laetius mutata; neque enim, ut olim, obsideri urbem bellis aut provincias hostilis esse. et pauca feminarum necessitatibus concidi quae ne coniugum quidem penatis, adeosocias non onerent; cetera promisca cum marito nec ullum in eo pacis impedimentum. bella plane Accinctis Obeunda: sed revertentibus post Laborem Quod Honestius Quam uxorium levamentum? при квасдаме в амбициях или аваритиам пролапсас. фунт? ipsorum magistratuum nonne plerosque variis libidinibus obnoxios? нон тамэн идео неминем в провинции Митти. коррупционеры saepe pravitatibus uxorum maritos: num ergo omnis caelibes integros? placuisse quondam Oppias leges, sic temporibus rei publicae postulantibus: remissum aliquid postea et mitigatum, quia expedierit. frustra nostram ignaviam alia ad vocabula Transferri: nam viri in eo culpam si femina modum excedat. porro ob unius aut alterius imbecillum animum Male eripi maritis consortia rerum secundarum adversarumque. Simul Sexum Natura Invalidum Deseri et Exponi Suo luxu, Cupidinibus Alienis. vix praesenti custodia manere inlaesa coniugia: quid for si per pluris annos in modum discidii oblitterentur? sic obviam irent iis quae alibi peccarentur ut flagitiorum urbis meminissent. addidit pauca Drusus de matrimonio suo; nam principibus adeunda saepius longinqua imperii. цитаты divum Augustum in Occidentem atque Orientem meavisse comite Livia! se quoque in Illyricum profectum et, si ita conducat, alias ad gentis iturum, haud semper aeque animo si ab uxore carissima et tot communium liberorum parente divelleretur. sic Caecinae cententia elusa. 34. Несколько членов с одобрением выслушали речь; большинство же прервали её протестами, заявив, что по этому вопросу не было ни предложения, ни компетентного цензора в столь важном вопросе. Вскоре ему ответил Валерий Мессалин, сын Мессалы, в котором чувствовалось некоторое сходство с красноречием отца: — «Многое из суровости старого мира было смягчено и уменьшено; Рим больше не был окружен войнами, и провинции не были враждебны. Теперь были сделаны некоторые поблажки для нужд женщин, но не настолько, чтобы это смущало даже их супругов, не говоря уже о наших союзниках: все остальное жена делила с мужем, и в мирное время это не создавало трудностей. Конечно, тот, кто начинает войну, должен препоясать чресла свои; но, когда он возвращается после своих трудов, какие утешения могут быть более законными, чем утешение его помощницы? — Но некоторые женщины впали в интриги или алчность. — Ну, разве не слишком многие из магистратов сами были подвержены искушениям в разных обличьях? И все же наместники по-прежнему отправлялись на наместничества! — Мужья часто развращались развращенность их жен. — И неужели каждый мужчина был неподкупен? Оппийские законы в прежние времена были санкционированы потому, что этого требовали обстоятельства государства; более поздние помилования и смягчения наказания были обусловлены целесообразностью. Бессмысленно называть нашу собственную инертность другим именем: если женщина нарушала границы, вина лежала на муже. Более того, было несправедливо, что из-за слабости одного или двух женатые мужчины в целом разлучались со своими партнершами в радости и горести, в то время как пол, по природе своей хрупкий, оставался один, подвергаясь собственной сладострастности и чужим желаниям. Вряд ли с помощью наблюдения на месте можно было сохранить брачные узы невредимыми: что бы случилось, если бы на несколько лет они были расторгнуты так же полностью, как разводом? Пока они принимали меры против злоупотреблений в других местах, было бы неплохо помнить о скандалах столицы! Друз добавил несколько предложений о своей семейной жизни: — «Князья не Ему изредка приходилось посещать отдаленные уголки империи. Как часто обожествленный Август путешествовал на запад и восток с Ливией в качестве своей спутницы! Он сам совершил экспедицию в Иллирию; и, если была цель, он был готов отправиться в другие страны — но не всегда без му anguish, если его разлучали с любимой женой, матерью их многочисленных общих детей». Таким образом, предложение Цецины было отклонено. [35] Et proximo senatus die Tiberius per Litteras, castigatis oblique patribus quod cuncta curarum ad principem reicerent, M'. Lepidum et Iunium Blaesum nominavit ex quis pro consule Africae legeretur. tum Audita amborum verba, Intellegereturque etiam quod silebat, avunculum esse Seiani Blaesum atque eo praevalidum. Ответить на Blaesus specie recusantis sed neque eadem adeveratione et consensu adulantium adiutus est. 35 На следующем заседании сената было письмо от Тиберия, в котором, после косвенного упрека в адрес Отцов Церкви, «переложивших все свои обязанности на суверена», он выдвинул кандидатуры Мания Лепида и Юния Блеза, каждый из которых должен был быть избран проконсулом Африки. Затем были заслушаны оба кандидата. Лепид, извиняясь с особой настойчивостью, указывал на состояние своего здоровья, возраст своих детей и свою дочь, которая теперь была готова к замужеству; также было понятно, хотя и не сказано прямо, что Блез был дядей Сеяна и, следовательно, слишком сильным конкурентом. Ответ Блеза формально был отказом; но это был отказ менее бескомпромиссный, и единодушная лесть помогла ему изменить свое решение. [36] Eximpromtum quod multorum intimis questibus tegebatur. incedebat enim detrimo cuique licentia impune probra et invidiam in bonos excitandi arrepta Imagine Caesaris: libertique etiam ac servi, патроно вель домино cum voces, cum manus намерение, ultro metuebantur. igitur C. Сенатор Цестий disseruit principes quidem instar deorum esse, sed neque a diis nisi iustas supplicum preces audiri neque quemquam in Capitolium aliave urbis templa perfugere ut eo subsidio ad flagitia utatur. abolitas leges etfunditus versas, ubi in foro, in limine curiae ab Annia Rufilla, quam Frafiis sub iudice Damnavisset, probra sibi et minae Indantur, neque ipse audeat ius experiri ob effigiem Emperoris oppositam. Haud Dissimilia Alii et quidam Atrociora Circlestrepebant, precabanturque Drusum Daret ultionis examplum, Donec Accitam Convictamque attineri Publica custodia iussit. 36 Затем стало известно о практике, о которой шепотом говорили многие в частных жалобах. Наблюдалась растущая тенденция среди черни оскорблять и порочить уважаемых граждан и избегать наказания, хватая за что-нибудь изображение Цезаря. Даже вольноотпущенников и рабов искренне боялись те покровители и владельцы, против которых они поднимали свой голос или руки. Отсюда и речь сенатора Гая Цестия: — «Князья, признавал он, были равны божествам; но само божество внимало лишь справедливым мольбам просителей, и никто не бежал в Капитолий или другое святилище города, чтобы использовать его как прибежище для своих преступлений. Законы были отменены — сброшены с основания — когда Анния Руфилла, которую он признал виновной в мошенничестве в суде, смогла оскорбить и угрожать ему на Форуме, на пороге курии; в то время как он сам не осмеливался обратиться к закону из-за портрета государя, с которым она его противопоставила». Подобные, а в некоторых случаях и более серьезные случаи, описывались гулом голосов вокруг него; и обращения к Друзу, чтобы тот подал пример наказания, продолжались до тех пор, пока он не приказал вызвать ее и после вынесения обвинительного приговора заключить в общественные камеры. [37] Et Considius Aequus et Caelius курсор equites Romani quod fictis maiestatis criminibus Magium Caecilianum praetorem petivissent auctore principe ac decreto senatus puniti. utrumque in ladem Drusi trahebatur: ab eo in urbe inter coetus et sermones hominum obversante secreta patris mitigari. neque luxus in iuvene adeo displicebat: huc potius намерения, diem aedificationibus noctem conviviis traheret, quam solus et nullis voluptatibus avocatus maestam vigilantiam et Malas curas exerceret. 37 Кроме того, Консидий Экв и Целий Курсор, римские всадники, выдвинувшие против претора Магия Цецилиана ложные обвинения в государственной измене, были по распоряжению императора наказаны указом сената. Оба инцидента были приписаны Друзу; считалось, что, находясь в столице среди собраний и бесед своих сограждан, он оказывал смягчающее влияние на непостижимые замыслы своего отца. Учитывая его молодость, даже его распущенность не вызывала особого недовольства: лучше было ему следовать своему призванию — быть архитектором днем, гурманом ночью — чем жить в одиночестве, глухим к голосу удовольствия и погруженным в мрачную бдительность и зловещие размышления. [38] Non enim Тиберий, нон обвинители фатисцебант. et Ancharius Priscus Cesium Cordum pro consule Cretae postulaverat repetundis, addito maiestatis crimine, quod tum omnium Accusationum Compleum Erat. Цезарь Antistium Veterem e primoribus Makolae, absolutum Adulterii, increpitis iudicibus ad dicendam maiestatis causam retraxit, ut turbidum et Rhescuporidis consiliis permixtum, qua tempestate Cotye [fratre] interfecto bellum adversus nos volverat. igitur aqua et igni interdictum reo, adpositumque ut teneretur insula neque Македонии neque Thraeciae opportuna. nam Thraecia diviso imperio in Rhoemetalcen et libetos Cotyis, который был наставником младенцев в эпоху Требеллена Руфуса, наглость ностри дискорс возрастет неке минус Rhoemetalcen quam Trebellenum incusans Popularium iniurias inultas sinere. Coelaletae Odrusaeque et Dii, validae nationales, Arma cepere, ducibus diversis et paribus inter se per ignobilitatem; quae causa fuit ne in bellum atrox слившийся. pars turbant praesentia, alii montem Haemum transgrediuntur ut remotos populos concirent; plurimi ac maxime compositi regem urbemque Philippopolim, македонский Филиппо ситам, обстоятельство. 38. Тиберий и доносчики не проявляли усталости. Анхарий Приск обвинил Цезия Корда, проконсула Крита, в растрате: к обвинению было добавлено обвинение в государственной измене, являвшееся теперь неотъемлемой частью всех судебных разбирательств. Антистий Вет, вельможа Македонии, был оправдан по обвинению в прелюбодеянии: цезарь отчитал судей и вызвал его на суд по обвинению в государственной измене как недовольного человека, причастного к замыслам Рескупориса в период после убийства Котиса, когда тот замышлял войну против нас. Подсудимый был приговорен, соответственно, к запрету огня и воды с условием, что местом его заключения будет остров, расположенный не слишком удобно ни для Македонии, ни для Фракии. После раздела монархии между Роэметаллеком и потомками Котиса, которые в период своего несовершеннолетия находились под опекой Требеллена Руфа, Фракия, непривычная к римским методам, разделилась сама на себя; и обвинения против Требеллена были не более жестокими, чем обвинения против Роэметаллека за то, что он не отомстил за обиды своих соотечественников. Три могущественных племени, Кёлалеты, Одрисы и Дии, взялись за оружие, но под командованием отдельных вождей, одинаково малоизвестных: этот факт спас нас от коалиции, которая могла бы привести к серьезной войне. Одна часть племени втянула в конфликт близлежащие районы; другая перешла через горный хребет Гемус, чтобы вывести на фронт отдаленные кланы; наиболее многочисленное и наименее беспорядочное осадило царя в Филиппополе, городе, основанном Филиппом Македонским. [39] Quae ubi cognita P. Vellaeo (is proximum exercitum praesidebat), alarios equites ac levis cohortium mittit in eos qui praedabundi aut adsumendis auxiliis vagabantur, ipse robur peditum ad exolvendum obsidium ducit. Одновременно с этим процветают действа, caesis populatoribus и dissensione orta apud obsidentis regisque opportuna eruptione et adventu legionis. neque aciem aut proelium dici decuerit in quo semermi ac palantes trucidati sunt sine nostro sanguine. 39 Получив известие, Публий Веллей, возглавлявший ближайшее войско, послал вспомогательную конницу и лёгкие когорты, чтобы разобраться с бродячими бандами, искавшими добычу или новобранцев; сам же он возглавил пехоту, чтобы снять осаду. Успех пришел сразу же: мародеры были преданы мечу; в осаждающих войсках вспыхнули разногласия; царь совершил удачную вылазку, и прибыл легион. Ни битва, ни сражение не подходят для описания событий, в которых были зверски убиты полувооруженные люди и беглецы без пролития римской крови. [40] Eodem anno Galliarum civitates ob magnitudinem aeris Alieni rebellionem coeptavere, cuius extimulator acerrimus inter Treviros Iulius Florus, apud Aeduos Iulius Sacrovir. nobilitas ambobus et maiorum bona facta eoque Romana civitas olim data, cum id rarum nec nisi virtuti pretium esset. ii secretis conloquiis,ferocissimo quoque adumpto aut quibus ob egestatem ac metum ex flagitiis maxima peccandi necessitudo, компонент Florus Belgas, Sacrovir propiores Gallos concire. igitur per conciliabula et coetus seditiosa disserebant de continuee tributorum, gravitate faenoris, saevitia ac superbia praesidentium и et discordare militem Audito Germanici exitio. egregium summaryndae libertati tempus, si ipsi florentes quam inops Italia, quam inbellis Urbana plebes, nihil validum in exercitibus nisi quod externum, cogitarent. 40 В том же году зародилось восстание среди сильно обремененных долгами общин галльских провинций. Наиболее активными его инициаторами были Юлий Флор среди тревиров и Юлий Сакровир среди эдуев. Каждый из них был человеком благородного происхождения, чьи заслуги были вознаграждены римским гражданством в те годы, когда римское гражданство было редкостью и предоставлялось только по заслугам. На тайных совещаниях, собирая в свои советы каждого отчаянного человека или любого негодяя, чье нищета и чувство вины делали преступление необходимостью, они договорились, что Флор поднимет бельги, а Сакровир — менее отдаленных галлов. И вот на собраниях и конвентах они делали свои подрывные заявления о постоянных данях, непомерных процентных ставках, жестокости и гордыне правителей: — «Легионы взбунтовались после известия об убийстве Германика, и это была беспрецедентная возможность для восстановления своей независимости: им достаточно было взглянуть из собственных ресурсов на нищету Италии, невоинственное городское население, слабость армий, за исключением примеси иностранцев». [41] Haud Ferme ulla civitas Intecta Seminibus Eius Motus Fuit: sed Erupere Primi Andecavi Ac Turoni. кворум Andecavos Acilius Aviola legatus excita cohorte quae Lugduni praesidium agitabat coercuit. Turoni legionario milite quem Visellius Varro униженный Germaniae legatus miserat oppressi eodem Aviola duce et quibusdam Galliarum primoribus, qui tulere auxilium quo dissimularent magisque in tempore efferrent. Spectatus et Sacrovir intecto capite pugnam pro Romanis ciens ostentandae, ut ferebat, virtutis: sed captivi ne incesseretur telis adgnoscendum se praebuisse ignorebant. Consultus super eo Tiberius aspernatus est indicium aluitque dubitatione bellum. 41 Едва ли найдётся община, в которой не зародилось бы это движение; но первый всплеск произошёл среди андекавов и туронов. Первые были подавлены легатом Ацилием Авиолой, который вызвал когорту, несшую гарнизонную службу в Лугдунуме; туроны же были разгромлены отрядом легионеров, посланных Визеллием Варроном, легатом Нижней Германии. Командующим снова был Авиола, поддержанный несколькими галльскими вождями, которые привели вспомогательных войск с намерением на время скрыть их предательство и раскрыть его в более благоприятный момент. Сам Сакровир присутствовал там, заметная фигура, призывая своих людей нападать на Рим, причём без головного убора, — «чтобы показать свою храбрость», — объяснил он. Однако пленные обвинили его в том, что он должен был выдать себя, чтобы не стать мишенью для метательных снарядов. Тиберий, с которым посоветовались по этому поводу, отверг эту информацию и своей нерешительностью способствовал началу войны. [42] Временный Флорус настаивает на назначении, pellicere alam equitum, quae conscripta и Treviris militia disciplinaque nostra habebatur, ut caesis negotiatoribus Romanis bellum inciperet; paucique equitum corrupti, plures in officio mansere. aliud vulgus obaeratorum aut clientium Arma cepit; petebantque saltus quibus nomen Arduenna, cum legiones utroque ab exercitu, quas Visellius et C. Silius adversis itineribus obiecerant, arcuerunt. praemissusque cum delecta manu Iulius Indus e civitate eadem, Discors Floro et ob id navandae Operae Avidior, inconditam multitudinem adhuc disiecit. Florum incertis latebris victores frustratus, postremo visis militibus, qui effugia insederant, sua manu cecidit. isque Trevirici tumultusfinis. 42 Тем временем Флор продолжал осуществлять свои планы и пытался склонить отряд конницы, зачисленный в окрестностях Тревеса, но содержавшийся на нашей службе и под нашей дисциплиной, к началу военных действий путем расправы над римскими финансистами. Нескольким людям удалось склонить на свою сторону, но большая часть осталась верна. Помимо них, толпа должников и иждивенцев взяла в руки оружие и направлялась в лесистую местность, известную как Арденны, когда легионы, выделенные Визеллием и Гаем Силием из своих двух армий, остановили их движение по противоположным дорогам. Юлий Инд, соотечественник повстанцев, враждовавший с Флором и, следовательно, более желавший служить, был отправлен вперед с отрядом отборных солдат и рассеял все еще беспорядочную толпу. Флор ускользнул от завоевателей в неизвестных укрытиях и в конце концов пал от собственной руки, заметив солдат, захвативших все выходы. [43] Apud Aeduos maior moles exorta quanto civitas opulentior et comprimendi procul praesidium. Augustodunum caput gentis Armatis cohortibus Sacrovir occupaverat [ut] nobilissimam Galliarum subolem, liberibus studiis ibi Operatam, et eo pignore Parentes propinquosque eorum adiungeret; Simul Arma Occulte Fabricata iuventuti Dispertit. Quadraginta Milia Fuere, quinta Sui Parte Legionariis Armis, Ceteri cum venabulis et Cultris Queque alia venantibus tela Sunt. adduntur e servitiisgladiaturae destinati quibus more gentico continuum Ferri tegimen: cruppellarios vocant, inferendis ictibus inhabilis, accipiendis impenetrabilis. augebantur eae copyiae vicinarum civitatum ut nondum aperta consensione, ita viritim propis studiis, et certamine ducum Romanorum, quos inter ambigebatur utroque bellum sibi poscente. mox Varro инвалидус сенекта вигенти Силио концессит. 43 Так закончилось восстание, по крайней мере, для тревиров. Среди эдуев беспорядки приняли более серьёзный оборот, что и следовало ожидать, учитывая превосходство их богатства и удалённость подавляющей силы. Племенная столица, Августодунум, была захвачена вооружёнными отрядами Сакровира, который намеревался завербовать младших членов знатных галльских семей, получавших хорошее образование в городских школах, и использовать их в качестве залога для присяги их родителей и родственников: одновременно он тайно раздавал молодым людям оружие собственного производства. Его последователей было сорок тысяч; пятая часть была вооружена по образцу легионеров; остальные – копьями для охоты на кабанов, кинжалами и другими охотничьими орудиями. К ним он добавил отряд рабов, предназначенных для гладиаторских боев и заключенных в сплошные железные оболочки, как это было принято в стране: так называемые «круппеларии» — которые, хотя и слишком тяжелы, чтобы наносить раны, непробиваемо защищены от них. Эти силы неуклонно увеличивались: соседние округа еще открыто не взяли на себя обязательства, но частный энтузиазм был высок, и отношения между римскими полководцами, спорившими о ходе кампании, который каждый считал своим правом, были напряженными. Наконец, Варрон, теперь уже старый и слабый, уступил место Силию, который все еще был в расцвете сил. [44] At Romae non Treviros modo et Aeduos sed quattuor et sexaginta Galliarum civitates descivisse, adumptos in societatem Germanos, dubias Hispanias, cuncta, ut mos famae, in maiuscredita. optumus quisque rei publicae cura maerebat: multi odio praesentium et cupidinemutationis suis quoque perculis laetabantur increpabantque Tiberium quod in tanto rerum motu libellis Accusatorum insumeret Operam. Sacrovirum maiestatis Crimine Reum в сенату перед? extitisse tandem viros qui cruentas epistulas Armis cohiberent. мизерам темпем вел белло бене мутари. tanto impensius in securitatem compositus, neque loco neque vultu mutato, sed ut solitum per illos dies egit, altitudine animi, an compererat modica esse et vulgatis leviora. 44 В Риме, однако, распространился слух, что восстали не только тревиры и эдуи, но и шестьдесят четыре колена Галлии: германцы присоединились к союзу, испанцы колебались, и, как и во всех слухах, каждое заявление преувеличивалось и принималось на веру. Патриоты, стремящиеся к сохранению государства, горевали; но многие из них питали ненависть к существующему порядку и жажду перемен, настолько сильную, что ликовали даже в собственной опасности и осыпали упреками Тиберия, который в этом водовороте событий мог сосредоточить свое внимание на записках доносчиков: — «Неужели и Сакровир предстанет перед сенатом за измену? Наконец-то появились люди , чтобы остановить эти смертоносные послания мечом! Сама война была желанным обменом на ужасы мира». Тем более решительным было его нарочитое безразличие; Он не менял места и взгляда, а сохранял свое обычное поведение все эти дни, то ли из-за глубокой замкнутости, то ли потому, что знал, что беспорядки были умеренного масштаба и менее масштабны, чем сообщалось. [45] Interim Silius cum legionibus duabus incedens praemissa auxiliari manuvastat Sequanorum pagos qui finium extremi et Aeduis contermini sociique in Armis Erant. mox Augustodunum petit propero agmine, certantibus inter sesigniferis, fremente etiam gregario milite, ne suetam requiem, ne spatia noctium opperiretur: viderent modo adversos et aspicerentur; id satis ad victoriam. duodecimum apud lapidem Sacrovir copyiaeque Patentibus locis apparuere. in fronte staticrat Ferratos, in cornibus cohortis, a tergo semermos. ipse inter primores equo insigni adire, memorare veteres Gallorum glorias quaeque Romanis adversa intulissent; quam Decora Victoribus Libertas, quanto intolerantior servitus iterum victis. 45 Тем временем Силий, двигаясь с двумя легионами, выдвинул вспомогательный отряд и опустошал деревни секванов, которые находились на самой оконечности границы, примыкая к эдуям и их союзникам, вооруженным оружием. Затем он на полной скорости двинулся на Августодунум. Марш был похож на гонку между знаменосцами, и даже рядовые солдаты гневно протестовали против остановки на обычный отдых или длительного ночного бивака: — «Пусть они видят только повстанцев впереди и сами будут видны: этого достаточно для победы!» На двенадцатом километре Сакровир и его войска появились на открытой местности. Он разместил своих бронированных людей в авангарде, когорты — по флангам, а полувооруженных последователей — в тылу. Он сам, великолепно восседая на коне, в сопровождении группы вождей, подъехал к своим войскам, напоминая им о древних лаврах галлов и о поражениях, которые они нанесли римлянам; о том, как славна будет их свобода, если они одержат победу; и насколько невыносимее будет их рабство, если они будут побеждены снова. [46] Non diu haec nec apud laetos: etenim propinquabat legionum acies, inconditique ac militiae nescii oppidani neque oculis neque auribus satis competbant. против Силия, etsi praesumpta spes hortandi causas exemerat, clamitabat tamen pudendum ipsis quod Germaniarum victores adversum Gallos tamquam in hostem ducerentur. 'una nuper cohors rebellem Turonum, una ala Trevirum, paucae huius ipsius exercitus turmae profligavere Sequanos. quanto pecunia dites et voluptatibus opulentos tanto magis imbellis Aeduos evincite et fugientibus consulite». ingens ad ea clamor etcircudit eques frontemque pedites invasere, nec cunctatum apud Latera. paulum morae attulere Ferrati, Restantibus lamminis adversum Pila et Gladios; set миль correptis securibus et dolabris, ut si murum perrumperet, caedere tegmina et corpora; quidam trumibus autfurcis inertem molem prosternere, iacentesque nullo ad resurgendum nisu quasi exanimes linquebantur. Sacrovir primo Augustodunum, dein metu deditionis in Villam propinquam cum fidissimis pergit. illic sua manu, reliqui mutuis ictibus occidere: incensa super Villa omnis cremavit. 46 Его слова были немногочисленны и обращены к безрадостной аудитории: легионы, участвовавшие в боях, наступали, а необученные горожане, новички в военном деле, почти не могли контролировать свои глаза и уши. С другой стороны — хотя предвкушаемая надежда устранила необходимость в увещеваниях — Силий воскликнул, что это оскорбление для завоевателей Германии — вести их, как будто навстречу врагу, и сталкиваться с галлами! «Но недавно одна когорта разгромила мятежных туронов; один отряд конницы, тревиров; несколько эскадронов этой самой армии, секванов. Чем богаче эдуи, чем расточительнее их удовольствия, тем менее воинственны они; обрати их в бегство и помилуй их, когда они будут бежать». Ответ последовал в громком крике: конница окружила фланги, а пехота атаковала авангард. На флангах не было задержки; Впереди, в броне, окантованные люди ненадолго преградили путь, поскольку их броня была неуязвима для копий и мечей. Но легионеры схватили свои топоры и кирки и рубили доспехи и плоть, словно разрушая стену; другие опрокидывали неподвижные массы шестами или вилами и оставляли их лежать, как мертвых, не пытаясь подняться. Сакровир со своими самыми верными сторонниками сначала направился в Августодунум, а затем, опасаясь капитуляции, в соседнюю виллу. Здесь он пал от собственной руки, остальные — от полученных друг другом ран; тела сгорели, когда над ними поджегли дом. [47] Tum demum Tiberius ortum patratumque bellum senatu scripsit; neque dempsit aut addidit vero, sed fide ac virtute legatos, se consiliis superfuisse. simul causas cur non ipse, non Drusus profecti ad id bellum forent, adiunxit, Magnitudinem Imperial Extollens, neque Decorum Principibus, si una alterave civitas turbet * * omissa urbe, unde in omnia modem. Nunc quia non metu ducatur iturum ut praesentia Spectaret Componeretque. decrevere patres vota pro reditu eius pupplicationesque et alia Decora. Солус Долабелла Корнелиус дум антире сетерос парат абсурд в адуляции прогрессус, цензура ут ованс и Кампания урбем интроирет. igitur secutae Caesaris litterae quibus se non tam вакуум gloria praedicabat ut postferocissimas gentis perdomitas, tot receptos in iuventa aut spretos Triumbos, я старший peregrinationis пригородный inane praemium peteret. 47 И вот, наконец, письмо от Тиберия сообщило сенату о начале и завершении войны. Он не преуменьшал и не преувеличивал факты, а лишь заметил, что верность и мужество его генералов, а также его собственная политика, принесли победу. В то же время он добавил причины, по которым ни Друз, ни он сам не отправились в поход, настаивая на масштабах империи и на потере престижа для суверена, если недовольство одной или двух общин заставит его покинуть столицу, которая была центром управления для всего государства. Однако теперь, когда страх перестал быть движущей силой, он отправится, осмотрит ситуацию на месте и договорится. Отцы ордена постановили дать обеты за его возвращение, вознести мольбы и другие почести: Корнелий Долабелла, стремясь отдалиться от своих конкурентов, довел подхалимство до абсурда, предложив въехать в город из Кампании с овациями. Продолжением стало послание от Цезаря, который с оттенком гордости утверждал, что «после покорения самых свирепых народов и получения или отказа от стольких триумфов в молодости он не настолько обесценился, чтобы в преклонном возрасте добиваться сомнительной чести, оказанной за прогулку по пригородам». [48] Sub idem tempus ut mors Sulpicii Quirini publicis exequiis частый петивит а сенату. nihil ad veterem et patriciam Sulpiciorum familiam Quirinius pertinuit, ortus apud municipium Lanuvium: sed impiger militiae et acribus Ministryiis consulatum sub divo Augusto, mox expugnatis per Ciliciam Homonadensium castellis insignia Triumphi Adeptus, датированный ректор Г. Цезари Армян optinenti. Tiberium quoque Rhodi Agentem coluerat: quod Tunc Patefecit в Сенату, laudatis in se officiis et incusato М. Лоллио, quem auctorem Gaio Caesari pravitatis et discordiarum спорбат. sed ceteris haud laeta memoria Quirini Erat Ob Intenta, ut memoravi, Lepidae pericula sordidamque et praepotentem senectam. 48 Примерно в то же время он обратился к сенату с просьбой разрешить провести публичные похороны в память о смерти Сульпиция Квириния. С родовым патрицианским родом Сульпициев Квириний, происходящим из муниципалитета Ланувия, он не имел никаких связей; но как бесстрашный воин и активный слуга он добился консульства при обожествленном Августе, а чуть позже, захватив крепости Гомонаденов за киликийской границей, заслужил триумф. После своего назначения советником Гая Цезаря во время его командования в Армении он проявил не меньшее внимание к Тиберию, который тогда проживал на Родосе. Это обстоятельство император теперь раскрыл в сенате, сопроводив панегирик своим добрым услугам самому себе осуждением Марка Лоллия, которого он обвинил в подстрекательстве к сварливому и провокационному поведению Гая Цезаря. Однако у остальных людей память о Квиринии не вызывала энтузиазма, учитывая его попытку (уже замеченную) погубить Лепиду и сочетание подлости и чрезмерной власти, которое характеризовало его последние дни. [49] Fine anni Clutorium Priscum equitem Romanum, post celebre carmen quo Germanici surema defleverat, pecunia donatum a Caesare, corripuit delator, obiectans aegro Druso composuisse quod, si вымерший foret, maiore praemio vulgaretur. id Clutorius in domo P. Petronii socru eius Vitellia coram multisque inlustribus feminis per vaniloquentiam legerat. но делатор extitit, при прочих равных условиях, ad dicendum testimonium exterritis, sola Vitellia nihil se audivisse adeveravit. Сед аргументибус ад перницием плюс фидеи фуит, сентентиаке Хатерии Агриппае консулис обозначение индиктум рео ультимум супплициум. 49 В конце года Клуторий Приск, римский всадник, получивший от императора денежную сумму за широко распространенное стихотворение, оплакивающее смерть Германика, был атакован доносчиком; обвинение заключалось в том, что во время болезни Друза он сочинил еще один цикл стихов, которые должны были быть опубликованы после его смерти с еще большей прибылью. Клуторий с глупой болтливостью хвастался своим выступлением в доме Публия Петрония перед тещей хозяина, Вителлией, и многими знатными женщинами. Когда доносчик явился, остальные были запуганы и вынуждены были дать показания; только Вителлия настаивала, что ничего не слышала. Однако свидетели, подтвердившие роковое обвинение, были признаны более заслуживающими доверия; и по предложению назначенного консула, Гатерия Агриппы, против виновного было применено последнее наказание. [50] Контра М'. Lepidus in hunc modum exorsus est: 'si, patres conscripti, unum id spectamus, quam Nefaria voce Clutorius Priscus mentem suam et auris hominum polluerit, neque carcer neque laqueus, ne serviles quidem Cruciatus in eum suffecerint. Sin flagitia et facinora sine modo sunt, suppliciis ac remediis principis moderatio maiorumque et Vetra exampla tempat et vana a scelestis, dicta a Maleficiis Differentunt, est locus sendentiae per quam neque huic delictum impune sit et nos clementiae simul ac severitatis non paeniteat. saepe audivi principem nostrum winentem si quis sumpta morte misericordiam eius praevenisset. vita Clutorii in integro est, qui neque servatus in periculum rei publicae neque interfectus in examplum ibit. studia illi ut plena vaecordiae, ita inania et fluxa sunt; nec quicquam Grave ac serium ex eo metuas qui suorum ipse flagitiorum proditor non virorum animis sed muliercularum adrepit. cedat tamen urbe et bonis amissis aqua et igni arceatur: quod perinde censeo ac si lege maiestatis teneretur». 50. Против выступил Маний Лепид, чья речь звучала так: — «Если, отцы-призывники, мы обращаем внимание только на один момент, — на чудовищность высказывания, которым Клуторий Приск осквернил свою душу и слух людей, — то ни келья, ни петля, ни даже пытки, предназначенные для рабов, не могут быть адекватны его наказанию. Но если, хотя пороки и преступления безграничны, наказания и средства защиты от обоих смягчаются умеренностью государя и примером ваших предков и вас самих; если есть разница между глупостью и злодеянием, между злословием и злодеянием; тогда есть место для предложения, которое не оставит вину подсудимого безнаказанной и не заставит нас сожалеть ни о нашей мягкосердечности, ни о нашей жестокосердии. Я неоднократно слышал, как наш князь выражал сожаление, когда кто-либо, покончив с собой, препятствовал его помилованию. Жизнь Клутория все еще цела: это человек, пощада которого не может причинить вреда обществу». угроза; его убийство не создаст никакого общественного сдерживающего фактора. Его занятия столь же бесполезны и непостоянны, сколь и безрассудны; и никакой серьезной и значительной опасности нельзя ожидать от человека, который, предав свою собственную бесчестность, втирается в расположение не мужчин, а глупых женщин. Однако изгоните его из Рима, конфискуйте его имущество, запретите ему доступ к огню и воде: таково мое предложение, и я излагаю его именно так, как если бы он был виновен по закону о государственной измене». [51] Solus Lepido Rubellius Blandus e consularibus adsensit: ceteri cententiam Agrippae secuti, ductusque in carcerem Priscus ac statim exanimatus. id Tiberius solitis sibi ambagibus apud senatum incusavit, cum extolleret pietatem quamvis modicas principis iniurias acriter ulciscentium, deprecare tam praecipitis verborum poenas, laudaret Lepidum neque Agrippam спорят. igitur factum senatus Consultum ne decreta patrum ante diem [decimum] ad aerarium deferrentur idque vitae spatium Damnatis prorogaretur. sed нон сенатуи свобода ад паэнитендум эрат неке Тиберий интериекту темпорис митигабатур. 51. Один из бывших консулов, Рубеллий Бланд, согласился с Лепидом; остальные последовали предложению Агриппы; а Приска отвели в камеры и немедленно казнили. Эта оперативность вызвала типично двусмысленное порицание Тиберия в сенате. Он похвалил верность членов сената, которые столь резко мстили за оскорбления, какими бы незначительными они ни были, главе государства, но осудил столь поспешное наказание за словесное оскорбление. Лепида он похвалил; Агриппу не осудил. Поэтому было решено, что ни один сенатский указ не должен быть внесен в казну до истечения девяти полных дней, и все заключенные, приговоренные к смертной казни, должны быть помилованы на этот период. Но сенат не имел права раскаиваться, и Тиберий обычно не смягчался этим промежутком времени. [52] C. Sulpicius D. Haterius consules sequuntur, inturbidus externis rebus annus, domi подозреваемый серьезный неблагоприятный случай luxum qui immensum proruperat ad cuncta quis pecunia prodigitur. sed alia sumptuum quamvis graviora dissimulatis plerumque pretiis occultabantur; ventris et ganeae paratus adsiduis sermonibus vulgati fecerant curam ne Princeps antiquae parsimoniae durius adverteret. nam incipiente C. Bibulo ceteri quoque aediles disseruerant, sperni sumptuariam legem vetitaque utensilium pretia augeri in dies nec mediocribus remediis sisti posse, et Consulti patres integrum id negotium ad principem distulerant. Сед Тиберий saepe apud se pensitato an coerceri tam profusae cupidines possent, num coercitio plus Damni in rem publicam хорек, quam indecorum adtrectare quod non obtineret vel retentum ignominiam et infamiam virorum inlustrium posceret, postremo litteras ad senatum composuit quarum cententia in hnc modum fuit. 52. Затем последовало консульство Гая Сульпиция и Децима Хатерия: год за границей царило спокойствие, хотя дома ощущалось беспокойство по поводу роскоши, которая вышла за все границы и распространилась на все, на что можно было потратить деньги. Но другие излишества, хотя и более серьезные, как правило, можно было скрыть, утаивая уплаченные цены: именно обжорство и невоздержанность стали вечной темой сплетен и вызывали тревогу, опасаясь, что князь старосветской бережливости может принять слишком жесткие меры. Ибо, когда этот вопрос был поднят Гаем Бибулом, его коллеги-эдилы также утверждали, что закон о роскоши — это мертвая буква; что запрещенные цены на продукты питания растут ежедневно; и что этот рост нельзя остановить умеренными методами. Сенат, также, когда к нему обратились за советом, без обсуждения передал вопрос императору. Но Тиберий, после многократных раздумий о том, возможно ли обуздать эти неукротимые страсти, не станет ли такая обуздание еще большим национальным злом и какова будет потеря достоинства, если он попытается провести реформу, которую не удастся осуществить или которая, если будет осуществлена, потребует унижения и позора для его самых выдающихся подданных, наконец, написал письмо сенату, суть которого заключалась в следующем: — [53] 'Ceteris forsitan in rebus, patres conscripti, magis expediat me coram interrogari et dicere quid e re publica censeam: in hac Relationse subtrahi oculos meos melius fuit, ne, denotantibus vobis ora ac metum Singulorum qui pudendi luxus спорит, ipse etiam viderem eos ac velut депрендерем. quod si mecum ante viri strenui, aediles, consilium habuissent, nescio an suasurus fuerim omittere potius praevalida et Adulta vitia quam hoc Adsequi, ut palam fieret quibus flagitiis impares essemus. sed illi quidem officio functi sunt, ut ceteros quoque magistratus sua munia implere velim: mihi autem neque Честность silere neque proloqui expeditum, quia non aedilis aut praetoris aut consulis partis sustino. maius aliquid et excelsius a principe postulatur; et cum Recte Factorum sibi quisque gratiam trahant, unius invidia ab omnibus peccatur. quid enim primum prohibere et priscum ad morem residere adgrediar? Villarumne Infinita Spatia? знакомое число и нации? серебро и золото? aeris tabularumque miracula? promiscas viris et feminis Vetis atque illa feminarum propria, quis lapidum causa pecuniae nostrae ad externas aut hostilis gentis Transferuntur? 53 «В других случаях, уважаемые отцы-призывники, возможно, предпочтительнее, чтобы, если мое мнение необходимо по вопросу государственной политики, вопрос задавался и на него отвечали в моем присутствии; но в этих дебатах было лучше, чтобы я отвел взгляд; иначе, указав на тревожные черты лиц членов, которых можно было бы обвинить в непристойной роскоши, я тоже мог бы их увидеть и, так сказать, обнаружить. Если бы наши активные эдилы заранее посовещались со мной, я не уверен, что посоветовал бы им оставить в покое агрессивные и явные пороки, а не доводить дело до критической точки, которая могла бы лишь показать миру, с какими злоупотреблениями мы не в силах справиться. Тем не менее, они выполнили свой долг — и я хотел бы видеть каждого другого магистрата столь же тщательным в исполнении своих обязанностей. Но для меня молчание не является ни почетным, ни легким для высказывания, потому что это не роль эдила, претора или консула. От князя требуется нечто большее и более возвышенное; и, хотя Каждый присваивает себе заслуги за свои успехи, в то время как все ошибаются, только один несет на себе позор. Ибо на чем я должен основывать свою первую попытку запретить и укрепиться до древнего стандарта? На бескрайних просторах наших вилл? На численности — нациях — наших рабов? На весе нашего серебра и золота? На чудесах бронзы и холста? На распущенной одежде мужчин и женщин — и особенно на женской экстравагантности, с помощью которой ради драгоценностей наше богатство вывозится в чужие или враждебные страны? [54] «Nec ignoro in conviviis et circulis incusari ista et modum posci: set si quis legem sanciat, poenas indicat, idem illi civitatem verti, splendidissimo cuique exitium parari, neminem criminis expertem clamitabunt. atqui ne corporis quidem morbos veteres et diu auctos nisi per dura et aspera coerceas: испорченное симул и испорченное, aeger et flagrans animus haud levioribus remediis restinguendus est quam libidinibus ardescit. Тот a maioribus repertae leges, tot quas divus Augustus tulit, illae oblivione, hae, quod flagitiosius est, contemptu abolitae securiorem luxum fecere. nam si velis quod nondum vetitum est, timeas ne vetere: at sihibita impune transceeris, neque metus ultra neque pudor est. cur ergo olim parsimonia pollebat? quia sibi quisque moderabatur, quia unius urbis cives eramus; ne inritamenta quidem eadem внутри Италии доминирует. externis victoriis Aliana, Civilibus etiam Nostra Consumere Didicimus. Quantulum istud est de quo aediles admonent! quam, si cetera respicias, in levi habendum! на Геркулеса Немо ссылались на то, что Италия externae opis indiget, quod vita populi Romani per incerta maris et tempestatum cotidie volvitur. ac nisi provinciarum copyiae et dominis et servitiis et agris subvenerint, nostra nos scilicet nemora nostraeque Villae Tuebuntur. hanc, patres conscripti, curam sustinet Princeps; haec omissafunditus rem publicam trahet. реликвия внутри животного medendum est: nos pudor, pauperes necessitas, divites satias in melius mutet. aut si quis ex magistratibus tantam industriam ac severitatem pollicetur ut ire obviam queat, hunc ego et laudo et exonerari Laborum meorum partem Fateor: sin accusare vitia volunt, dein, cum gloriam eius rei adepti sunt, simultates faciunt ac mihi relinquunt,credite, patres призывник, я quoque non esse offensionum avidum; quas cum gravis et plerumque iniquas pro re publica suscipiam, inanis et inritas neque mihi aut vobis usui futuras iure deprecor». 54 «Я знаю, что на званых ужинах и светских собраниях подобные вещи осуждаются, и звучат призывы к ограничению; но пусть кто-нибудь примет закон и назначит наказание, и те же голоса поднимутся против «этого подрыва государства, этого смертельного удара по всему великолепию, этого обвинения, в котором никто не безгрешен!» И все же даже телесные недуги, если они старые и застарелые, можно остановить только суровыми и жестокими средствами; а больная и лихорадящая душа, будучи одновременно испорченной и развращающей, нуждается в средствах для облегчения своих страданий не менее острых, чем страсти, которые ее разжигают. Все законы, открытые нашими предками, все, которые принял обожествленный Август, теперь погребены, те – в забвении, эти – к нашему еще большему стыду – в презрении. И именно это придало роскоши большую дерзость. Ибо если вы жаждете чего-то, что еще не запрещено, всегда есть страх, что может последовать запрет; но как только вы переступили запретную территорию безнаказанно, вы оставили свое Дрожь и румянец позади. — Тогда почему бережливость когда-то была правилом? — Потому что каждый сам себя контролировал; потому что мы были горожанами одного города; и даже тех искушений не было, пока наша империя ограничивалась Италией. Победами за границей мы научились растрачивать чужое имущество; победами дома — своё собственное. Как мало это значит, на что обращают внимание эдилы! Как пустяк, если оглянуться вокруг! Но, ей-богу, никто не указывает в своих предложениях, что Италия зависит от внешних поставок и что жизнь римского народа день за днем бросается на произвол судьбы, под власть волн и ветра. И если урожай провинций когда-нибудь не придет на помощь господину, рабу и фермеру, то, вероятно, наши парки и виллы должны будут нас содержать! Это, отцы-призывники, — обязанность, которая лежит на плечах князя; пренебрежение этой обязанностью приведет государство к полному разорению. От других бед лекарство должно быть внутри нас самих: пусть улучшение придет к вам. И мне — из чувства собственного достоинства, бедным — из нужды, богатым — из насыщения. Или, если найдется судья, способный пообещать необходимую энергию и строгость, я воздаю ему должное и признаю, что мои обязанности облегчены. Но если реформаторы склонны рьяно осуждать коррупцию, а затем, пожиная плоды своего осуждения, сеять вражду и передавать её себе, то поверьте мне, отцы-призывники, я тоже не горю желанием наживать вражду. Правда, пока она серьезна — и часто несправедлива — я противостою ей ради государства; но когда она бездеятельна, бессмысленна и вряд ли принесет пользу мне или вам, я справедливо прошу простить меня». [55] Auditis Caesaris litteris remissa aedilibus talis cura; luxusque mensae a Fine Actiaci belli ad ea Arma quis Servius Galba rerum adeptus est per annos centum profusis sumptibus exerciti paulatim exolevere. causas eiusmutationis quaerere libet. dites olim familiae nobilium aut claritudine insignes studio greatiae prolabebantur. nam etiam tum plebemsocias regna colere et coli licitum; ut quisque opibus domo paratu speciosus per nomen et clientelas inlustrior habebatur. postquam caedibus saevitum et Magnitudo famae exitio Erat, ceteri ad sapientiora Convertere. Simul novi homines e municipiis etcoloniis atque etiam provinciis в сенате Crebro Adsumpti Domesticam Parsimoniam intulerunt, et quamquam fortuna vel Industria Plerique Perique Pecuniosam Ad senectam Pervenirent, Mansit Tamen Prior Animus. sed praecipuus adstricti moris auctor Vespasianus fuit, antiquo ipsecultu victuque. obsequium inde in principem et aemulandi amor validior quam poena ex legibus et metus. nisi forte rebus cunctis inest quidam velut orbis, ut quem ad modum temporum vices ita morum vertantur; nec omnia apud Priores meliora, sed nostra quoque aetas multa laudis et artium imitanda posteris tulit. verum haec nobis [in] maiores certamina exчестно maneant. 55 После прочтения послания Цезаря эдилы были освобождены от этой задачи; и расточительный эпикуреизм, практиковавшийся с экстравагантной расточительностью на протяжении столетия между окончанием Акцийской войны и борьбой, в результате которой Сервий Гальба взошел на трон, постепенно вышел из моды. Причины этого изменения вполне можно исследовать. Ранее аристократические семьи, обладавшие богатством или выдающимися заслугами, были склонны к падению из-за страсти к великолепию. Ибо все еще было законно ухаживать за людьми или быть объектом ухаживаний со стороны народа, провинциалов, зависимых князей; и чем больше состояние, дворец, положение человека, тем более внушительная его репутация и клиентура. После беспощадных казней, когда величие славы означало смерть, оставшиеся в живых обратились к более мудрым путям. В то же время, люди, добившиеся всего сами, неоднократно избираемые в сенат из муниципалитетов, колоний и даже провинций, привнесли в свои дома простые, бытовые привычки; и хотя благодаря удаче или трудолюбию многие дожили до преклонного возраста в достатке, их предубеждения сохранялись до конца. Но главным сторонником более строгого кодекса был Веспасиан, сам принадлежавший к старой школе как внешне, так и по своему поведению. С тех пор почтение к государю и стремление подражать ему оказались сильнее юридических санкций и сдерживающих мер. Или, может быть, лучше сказать, что во всем есть некий цикл — как моральные, так и сезонные революции? И, конечно, в прежние времена все было не так уж и хорошо; но и наша эпоха породила многое в сфере истинного благородства и в искусстве, чему потомки могут смело подражать. В любом случае, пусть долго сохранится почетное соперничество нашего настоящего с нашим прошлым! [56] Тиберий, fama moderationis parta quod ingruentis Accusatores Represserat, mittit Litteras Ad Senatum quis Potestatem tribuniciam Druso Petebat. id summi fastigii vocabulum Augustus Repperit, ne regis aut dictatoris nomen adumeret act tamen appellatione aliqua cetera imperia praemineret. Marcum deinde Agrippam socum eius potestatis, quo exuncto Tiberium Neronem делегит не преемник incerto foret. sic cohiberi pravas aliorum spes rebatur; одновременно скромностью Neronis et suae magnitudini fidebat. quo tunc exemplo Tiberius Drusum summae rei admovit, cum incolumi Germanico integrum inter duos iudicium tenuisset. sed principio litterarum veneratus deos ut consilia sua rei publicae процветает, modica de moribus adulescentis neque in falsum aucta rettulit. esse illi coniugem et tres liberos eamque aetatem qua ipse quondam a divo Augusto ad capessendum hoc munus vocatus sit. neque nunc prope sed per Octo Annos Capto Experimento, Composis Seditionibus, Compositis Bellis, Triumplem et Bis Consulem Noti Laboris Participem Sumi. 56 Тиберий, теперь, когда его пресечение натиска доносчиков принесло ему репутацию умеренного правителя, отправил письмо в сенат, желая передать Друзу трибунскую власть. Эта фраза, означающая высшее достоинство, была открыта Августом, который не хотел принимать титул царя или диктатора, но желал какого-либо титула, указывающего на его превосходство над всеми другими властями. Позже он выбрал Марка Агриппу своим партнером в этой власти, а затем, после смерти Агриппы, Тиберия Нерона; его целью было не оставлять сомнений в преемственности. Таким образом, он считал, что подавит необоснованные надежды других претендентов, в то же время веря в самообладание Нерона и в собственное величие. В соответствии с этим прецедентом, Тиберий поставил Друза на порог империи, хотя при жизни Германика он держал свое решение между ними двумя. — Однако теперь, начав письмо с молитвы о том, чтобы Небеса обратили его советы на благо королевства, он посвятил несколько предложений, свободных от ложных приукрашиваний, характеристике юноши: — «У него была жена и трое детей; и он достиг возраста, в котором прежде сам был призван обожествленным Августом на ту же должность. И это произошло не поспешно, а только после восьми лет испытаний, после подавления мятежей, завершения войн, одной победы и двух консульств, ему было поручено разделить уже знакомую задачу». [57] Praeceperant animis orationem patres quo quaesitior adulatio fuit. nec tamen repertum nisi ut effigies principum, aras deum, templa et arcus aliaque solita censerent, nisi quod M. Silanus ex contumelia consulatus Honorem principibus petivit dixitque pro cententia ut publicis privatisve monimentis ad memoriam temporum non consulum nomina praecriberentur, sed eorum qui tribuniciam potestatem gererent. at Q. Haterius cum eius diei senatus Consulta aureis litteris figenda in curia censuisset deridiculo fuit senex foedissimae adulationis tantum infamia usurus. 57 Члены парламента предвидели это заявление, и поэтому хорошо подготовились к его принятию. Однако их изобретательность ограничилась лишь указами о воздвигновении надгробий князей, алтарей богам, храмов, арок и других традиционных почестей. Исключением стало предложение Марка Силана, который, стремясь выразить одобрение принципату, но при этом оскорбить консульство, предложил, чтобы на общественных и частных памятниках надпись с указанием даты содержала имена не консулов этого года, а лиц, осуществляющих трибунскую власть. Квинт Хатерий, предложивший вывесить в здании сената золотые буквы с постановлениями этого дня, был высмеян как старик, который ничего не сможет извлечь из своего отвратительного восхваления, кроме позора. [58] Inter quae provincia Africa Iunio Blaeso prorogata, Servius Maluginensis Flamen Dialis ut Asiam sorte haberet postulavit, frustra vulgatum dictitans non licere Dialibus egredi Italia neque aliud ius suum quam Martialium Quirinaliumque flaminum: porro, si hi duxissent provincias, cur Dialibus я ветитум? nulla de eo populi scita, не в libris caerimoniarum reperiri. saepe pontifices Dialia Sacra Fecisse Si Flamen Valetudine aut Munere Publico Impediretur. quinque et septuaginta annis post Cornelii Merulae caedem neminem suffectum neque tamen cessavisse religies. quod si per tot annos possit non creari nullo Sacrorum Damno, quanto facilius afuturum ad unius anni proconsulare imperium? privatis olim simultatibus effectum ut a pontificibus maximis ire in provincias prohiberentur: nunc deum munere summum pontificum etiam summum hominum esse, non aemulationi, non odio aut privatis adfectionibus obnoxium. 58 Тем временем, после того как правление Юния Блеза в Африке было продлено, Фламен Диалис, Сервий Малугиненсис, потребовал выделить ему Азию. «Это было распространенное заблуждение, — настаивал он, — что фламенам Юпитера не разрешалось покидать Италию; и его собственный правовой статус не отличался от статуса фламенов Марса и Квирина. Если им были выделены провинции, почему же это право было отказано жрецам Юпитера? По этому вопросу не было найдено никакого национального указа — ничего в Церемониальных книгах. Понтифики часто совершали обряды Юпитера, если фламен был не в состоянии это сделать из-за болезни или государственных дел. В течение семидесяти пяти лет после самоубийства Корнелия Мерулы никто не был назначен на его место, однако обряды не прерывались. Но если столько лет могло пройти без нового создания и без ущерба для культа, насколько же легче он мог отсутствовать в течение двенадцати месяцев, занимая проконсульскую должность? Личная вражда, несомненно, в прежние времена заставляла понтификов запрещать его ордену посещать провинции: сегодня, по милости Небес, главный «Понтифик был также главой людей, неподвластным зависти, злобе или личным прихотям». [59] Adversus quae cum augur Lentulus aliique varie dissererent, eo decursum est ut pontificis maximi cententiam opperirentur. Тиберий dilata notione de iure flaminis decretas ob tribuniciam Drusi potestatem caerimonias tempavit, nominatim аргументирует наглость, сентенции aureasque litteras contra patrium morem. recitatae et Drusi epistulae quamquam ad erectiam flexae pro superbissimis accipiuntur. huc decidisse cuncta ut ne iuvenis quidem tanto Honore Accepto adiret urbis deos, ingrederetur senatum, auspicia saltem gentile apud solum inciperet. bellum scilicet aut diverso terrarum distineri,litora et lacus Campaniae cum maxime peragrantem. sic imbui rectorem Generis Humani, id primum e paternis consiliis discere. разумный граваретур аспектум civium сенекс император фессамке этатем и актос трудес претендерет: Друзо, что ниси экс адрогантиа импедиментум? 59 Поскольку авгур Лентул и другие выдвинули различные возражения против этого аргумента, в итоге было решено дождаться вердикта самого верховного понтифика. Тиберий отложил свое расследование правового статуса фламена, но изменил церемонии, с помощью которых было решено отметить трибунскую власть Друза; он критиковал, в частности, беспрецедентное предложение Хатерия и золотые буквы, столь противоречащие римским обычаям. Было также зачитано письмо Друза, которое, хотя и было написано в скромном тоне, производило впечатление крайней высокомерия. «Итак, — говорили люди, — мир дошёл до того, что даже юноша, удостоенный такой чести, не осмеливался приблизиться к божествам Рима, ступить на землю сената или, по крайней мере, принять покровительство на родной земле. Война, должно быть, предполагали они, или какая-то отдалённая часть мира задерживала его; хотя в тот момент он прогуливался по озёрам и пляжам Кампании! Таково было посвящение правителя человечества, это были первые уроки, полученные от отеческого воспитания! Седовласый император мог, если хотел, отшатнуться от взглядов своих сограждан и сослаться на усталость возраста и проделанную работу; но в случае с Друзом, какое препятствие могло быть, кроме гордости?» [60] Сед Тиберий, vim principatus sibi Firmans, Imaginem antiquitatis senatui praebebat postulata provinciarum ad disquisitionem patrum mittendo. crebrescebat enim Graecas per urbes licentia atque impunitas asyla staticndi; комплебантур темпла пессимис сервитиорум; eodem subsidio obaerati adversum кредиторов, подозреваемых в капитале Criminum Receptabantur, nec ullum satis validum emperium Erat coercendis seditionibus populi flagitia hominum ut caerimonias deum protegentis. igitur placitum ut mitterent civitates iura atque legatos. et quaedam quod falso узурпатор sponte omisere; multae vetustis superstitionibus aut Meritis in populum Romanum fidebant. Magnaque Eius diei Spec fuit quo senatus maiorum beneficia, sociarum pacta, regum etiam qui ante vim Romanam valuerant decreta ipsorumque numinum религий introspexit, libero, ut quondam, quid Firmaret Mutaretve. 60 Тиберий, однако, укрепляя свою власть принципата, даровал сенату тень прошлого, представив претензии провинций на обсуждение его членов. Ибо во всех греческих городах росла небрежность и безнаказанность в предоставлении убежища. Храмы были заполнены отбросами рабского населения; одно и то же убежище предоставлялось должнику против своего кредитора и человеку, подозреваемому в тяжком преступлении; и никакая власть не была достаточно сильна, чтобы подавить фракции народа, который защищал человеческие преступления наравне с божественным поклонением. Поэтому было решено, что соответствующие общины должны направить свои хартии и депутатов в Рим. Некоторые без борьбы отказались от своих претензий, которые они заявляли без законных оснований; многие полагались на старые суеверия или на свои услуги римской нации. Это было впечатляющее зрелище, которое предоставил нам тот день, когда сенат, обладая полной свободой, как и прежде, подтверждать или изменять благотворительные пожертвования своих предшественников, конституции провинций, даже указы царей, чья власть предшествовала гербу Рима, и сами обряды божеств. [61] Primi omnium Ephesii adiere, memorantes non, ut vulgus crederet, Dianam atque Apollinem Delo genitos: esse apud se Cenchreum amnem, lucum Ortygiam, ubi Latonam partu gravidam et oleae, quae tum etiam maneat, adnisam edidisse ea numina, deorumque monitu Sacratum nemus, atque ipsum illic Apollinem post interfectos Cyclopas Iovis iram vitavisse. mox Liberum Patrem, Bello Victorem, Supplicibus Amazonum Quae Aram Insiderant Ignovisse. auctam hinc concessu Herculis, cum Lydia poteretur, caerimoniam templo neque Persarum dicione deminutum ius; post Macedonas, dein nos servavisse. 61 Первыми появились эфесяне. «Аполлон и Диана, — заявили они, — не родились, как принято считать, на Делосе. В Эфесе протекала река Кенхрий, и там росла Ортигийская роща; там Латона, с тяжелым лоном и опираясь на сохранившуюся до наших дней оливковую рощу, родила небесных близнецов. Роща была освящена по божественному повелению; и там сам Аполлон, убив циклопов, избежал гнева Юпитера. Впоследствии отец Либер, победитель войны, простил просящих амазонок, которые воссели у алтаря. Затем святость храма была усилена с позволения Геракла, когда он носил корону Лидии; его привилегии не были ущемлены при Персидской империи; позже они были сохранены македонцами — и наконец, нами самими». [62] Proximi hos Magnetes L. Scipionis и L. Sullae составляют nitebantur, quorum ille Antiocho, hic Mithridate pulsis fidem atque virtutem Magnetum Decoravere, uti Dianae Leucophrynae perfugium inviolabile foret. Aphrodisienses posthac et Strationicenses dictatoris Caesaris ob vetusta in partis Merita et Recens divi Augusti decretum adtulere, laudati quod Parthorum inruptionem nihil mutata in populum Romanum Constantia pertulissent. sed Aphrodisiensium civitas Veneris, Stratonicensium Iovis et Triviae Religionem Tuebantur. altius Hierocaesarienses exposuere, Persicam apud se Dianam, delubrum rege Cyro dicatum; et memorabantur Perpennae, Isaurici multaque alia imperatorum nomina qui non modo templo sed duobus milibus passuum andem Sanctitatem tribuerant. exim Cyprii tribus [de] delubris, quorum vetustissimum Paphiae Veneri auctor Aesrias, post filius eius Amathus Veneri Amathusiae et Iovi Salaminio Teucer, Telamonis patris ira profugus, posuissent. 62 Магнесийцы, последовавшие за ними, основывали свои доводы на постановлениях Луция Сципиона и Луция Суллы, которые после поражений Антиоха и Митридата соответственно почтили верность и мужество Магнесии, сделав святилище Леукофрины Дианы неприкосновенным убежищем. Затем Афродисий и Стратоникея представили указ диктатора Юлия в обмен на их ранние заслуги перед его делом, а также современный рескрипт обожествленного Августа, который восхвалял неизменную верность римской нации, с которой они поддерживали парфянское вторжение. Афродисий, однако, отстаивал культ Венеры; Стратоникея — культ Юпитера и Дианы Перекрестной. Заявление Иерокесарии уходило глубже в прошлое: община владела персидской Дианой с храмом, посвященным ей во времена правления Кира; В тексте упоминались Перпенна, Исаврик и многие другие военачальники, которые даровали такую же святость не только храму, но и окрестностям на протяжении двух миль. Затем киприоты обратились с просьбой о возведении трех святилищ: старейшего, воздвигнутого их основателем Аэрием в честь Пафийской Венеры; второго, воздвигнутого его сыном Аматом в честь Аматийской Венеры; и третьего, воздвигнутого Тевкером, изгнанным гневом своего отца Теламона, в честь Юпитера из Саламина. [63] Auditae aliarum quoque civitatium legationem. quorum copia fessi patres, et quia studiis certabatur, consulibus permisere ut perspecto iure, et si qua iniquitas Engelretur, rem integram rursum ad сенатум референт. consules super eas civitates quas memoravi apud Pergamum Aesculapii comertum asylum rettulerunt: ceteros obscuris ob vetusatem initiis niti. имя Zmyrnaeos oraculum Apollinis, cuius imperio Stratonicidi Veneri templum dicaverint, Tenios eiusdem carmen Referre, quo Sacrere Neptuni effigiem aedemque iussi sint. пропиора Сардианос: Александри победитель ид донум. neque минус Милезиос Дарео rege niti; set Cultus Numinum utrisque Dianam aut Apollinem Venerandi. Petere et Cretenses simulacro divi Augusti. factaque senatus Consulta quis multo cum Honore modus tamen praescribebatur. iussique ipsis in templis figere aera Sancrandam Ad Memoriam, neu Specie Religisis в амбициях Delaberentur. 63 Делегации из других государств также были заслушаны; пока Отцы Церкви, устав от подробностей и не желая вступать в ожесточенную дискуссию, не уполномочили консулов исследовать титулы в поисках каких-либо скрытых недостатков и вернуть весь вопрос на рассмотрение сената. Их доклад состоял в том, что — помимо уже упомянутых мною общин — они были уверены в существовании подлинного святилища Эскулапа в Пергаме; другие претенденты ссылались на родословные, слишком древние, чтобы быть ясными. «Смирна ссылалась на пророчество Аполлона, по повелению которого город посвятил храм Венере Стратоникской; Тенос — на пророчество из того же источника, предписывающее освящение статуи и святилища Нептуну. Сардис обратился к более знакомой теме, получив разрешение от победоносного Александра; Милет в равной степени доверял царю Дарию. Однако в обоих случаях божественным объектом поклонения была Диана, а в другом — Аполлон. Критяне же требовали памятник обожествленному Августу». Соответственно, сенат принял ряд резолюций, скрупулезно лестных, но все же устанавливающих ограничения; заявителям было приказано установить медные таблички внутри храмов как в качестве торжественного памятника, так и в качестве предостережения от впадения в светские интриги под прикрытием религии. [64] Sub idem tempus Iuliae Augustae valetudo atrox necessitudinem principi fecit festinati in urbem reditus, искренний adhuc inter matrem filiumque concordia sive occultis odiis. neque enim multo ante, cum haud procul theatro Marcelli effigiem divo Augusto Iulia dicaret, Tiberi nomen suo postscripterat, idque ille credebatur ut inferius maieste principis gravi et dissimulata offensione abdidisse. set tum supplicia dis ludique magni ab senatu decernuntur, quos pontifices et augures et quindecimviri septemviris simul et sodalibus Augustalibus ederent. censuerat Л. Апрониус ut fetiales quoque iis ludis praesiderent. contra dixit Caesar, Differento sacerdotiorum iure et repetitis exemplis: neque enim umquam fetialibus hoc maiestatis fuisse. ideo Augustalis adiectos quia proprium eius domus sacerdotium esset pro qua vota persolverentur. 64 Примерно в то же время серьезная болезнь Юлии Августы вынудила императора поторопиться с возвращением в столицу, поскольку гармония между матерью и сыном оставалась подлинной, или же их ненависть была скрыта: незадолго до этого Юлия, посвящая чучело обожествленному Августу недалеко от театра Марцелла, в надписи после своего имени указала имя Тиберия; и считалось, что, восприняв этот поступок как посягательство на императорское достоинство, он с глубоким и скрытым недовольством запер его в своей груди. Теперь же сенат издал указ о торжественном заступничестве и проведении Великих Игр — последние должны были быть организованы понтификами, авгурами и Пятнадцатью, при содействии Семи и августовских братств. Луций Апроний предложил, чтобы Фетиалы также председательствовали на Играх. Цезарь возражал, проводя различие между прерогативами различных жреческих орденов, приводя прецеденты и указывая на то, что «фетиалы никогда не обладали такой степенью достоинства, в то время как августалы были приняты в число других только потому, что их священство было особым священством дома, за который предлагалось заступничество». [65] Exequi cententias haud institui nisi insignis per fairsum aut notabili dedecore, quod praecipuum munus annalium reor ne virtutes sileantur utque pravis dictis factisque ex posteritate et infamia metus sit. ceterum tempora illa adeo infecta et adulatione sordida fuere ut non modo primores civitatis, quibus claritudo sua obsequiis protegenda erat, sed omnes consulares, magna pars eorum qui praetura functi multique etiam pedarii senatores certatim exsurgerent foedaque et nimia censerent. memoriae proditur Tiberium, quoties curia egrederetur, Graecis verbis in hunc modum eloqui solitum 'o homines ad servitutem paratos!' scilicet etiam illum qui libertatem publicam nollet tam proiectae servientium Patientiae Taedebat. 65. Я не собираюсь останавливаться на каких-либо сенаторских предложениях, за исключением тех, которые отличались благородством или вопиющей порочностью; в этом случае они подпадают под мое понимание первой обязанности истории — обеспечить, чтобы заслуги не остались незамеченными, и предотвратить ужасы потомства, связанные со словом и делом. Но тот век был настолько запятнан, его подхалимство было настолько низким, что не только великие деятели государства, вынужденные прикрывать свое величие раболепием, но и все сенаторы консульского ранга, значительная часть преторов, многие рядовые члены, соревновались друг с другом в выдвижении самых отвратительных и экстравагантных резолюций. Предание гласит, что Тиберий, покидая курию, имел обыкновение восклицать по-гречески: «Эти люди! — как они готовы к рабству!» Даже он, очевидно, несмотря на возражения против общественной свободы, устал от такого подобострастного терпения своих рабов. [66] Paulatim dehinc ab indecoris ad infesta transgrediebantur. C. Silanum pro consule Asiae repetundarum a sociis postulatum Mamercus Scaurus e consularibus, Iunius Othon praetor, Bruttedius Niger aedilis simul corripiunt obiectantque violatum Augusti numen, spretam Tiberii maiesstatem, Mamercus antiqua exampla iaciens, L. Cottam a Scipione Africano, Servium Гальбам — Catone censorio, П. Рутилий — М. Скавро обвиняемый. videlicet Scipio et Cato talia ulciscebantur aut ille Scaurus, quem proavum suum obprobrium maiorum Mamercus infami Opera dehonestabat. Юнио Отони litterarium ludum exercere vetus ars fuit: mox Seiani potentia senator obscura initia impudentibus ausis propolluebat. Bruttedium artibus честный копиосум и др, si прямая кишка итер pergeret, ad clarissima quaeque iturum festinatio extimulabat, dum aequalis, dein Superiores, postremo suasmet ipse spes antire parat: quod multos etiam bonos pessum dedit, qui spretis quae tarda cum securitate praematura vel cum выходное свойство. 66 Затем, шаг за шагом, они переходили от унизительного к жестокому. Гай Силан, проконсул Азии, обвиненный провинциалами в вымогательстве, подвергся одновременной атаке со стороны бывшего консула Мамерка Скавра, претора Юния Отона и эдила Бруттедия Нигера, которые выдвинули против него обвинение в попрании божества Августа и пренебрежении величием Тиберия, в то время как Мамерк играл с прецедентами древности — обвинением Луция Котты Сципионом Африканским, Сервия Гальбы Катоном Цензором, Публия Рутилия Марком Скавром. Таковы, как известно всем, были преступления, за которые отомстили Сципион и Катон, или знаменитый Скавр, прадед Мамерка, которого он опозорил перед предками своей бесчестной деятельностью! Прежней профессией Юния Отона было содержание школы; впоследствии, под влиянием Сеяна, он стал сенатором, и своей наглостью и дерзостью, если это было возможно, еще больше опозорил свое скромное происхождение. Бруттедий, щедро одаренный различными способностями и обреченный, если будет идти прямым путем, достичь всех высот, был движим духом спешки, который побудил его обогнать сначала равных, затем начальство и, наконец, собственные амбиции: слабость, губительная для многих, даже для хороших людей, которые, презирая уверенных и медлительных, стремятся к преждевременному успеху, хотя награда может сопровождаться и гибелью. [67] Auxere numerum Accusatorum Gellius Publicola et Paconius, ille Questor Silani, hic legatus. nec dubium habebatur saevitiae captarumque pecuniarum teneri reum: sed multa adgerebantur etiam insontibus perculosa, cum super tot senatores adversos facundissimis totius Asiae eoque ad Accusandum Delectis Answereret Solus et Orandi Nescius, proprio in metu qui exercitam quoque eloquentiam debilitat, non tempante Tiberio quin premeret voce vultu, eo quod ipse creberrime interrogabat, neque refellere aut eludere dabatur, ac saepe etiam conmitendum Erat ne Frustra Quesivisset. сервоприводы quoque Silani ut tormentis interrogarentur act publicus mancipio acceperat. et ne quis necessariorum iuvaret periclitantem maiestatis crimina subdebantur, vinclum et necessitas silendi. igitur petito paucorum dierum interiectu defensionem sui deseruit, ausis ad Caesarem codicillis quibus invidiam et preces miscuerat. 67 Число обвинителей пополнилось Геллием Публиколой и Марком Паконием, первый — квестором Силана, второй — его легатом. Не было никаких сомнений в виновности подсудимого по обвинениям в жестокости и расточительстве; но существовало множество дополнительных обстоятельств, которые поставили бы под угрозу даже невиновного. Помимо враждебно настроенных сенаторов, были и самые красноречивые адвокаты всей Азии, избранные для того, чтобы отстаивать обвинение; и им отвечал одинокий человек, лишенный судебных знаний и охваченный тем личным страхом, который ослабляет даже профессиональное красноречие: ибо Тиберий не стеснялся навредить его делу словом, взглядом, тем, что сам был чрезвычайно настойчив в своих вопросах, которые нельзя было ни опровергнуть, ни уклониться от ответа, в то время как часто приходилось признавать вину, чтобы государь не задал вопрос напрасно. Кроме того, чтобы позволить допросить его рабов под пытками, их официально продали казначею; и, чтобы ни один друг не пришел ему на помощь в час опасности, к обвинению в государственной измене были добавлены пункты, являвшиеся обязательным и неизбежным аргументом в пользу молчания. Поэтому он попросил несколько дней на раздумья и начал свою защиту, сначала отправив Цезарю записку, в которой смешал упреки с просьбами. [68] Тиберий, который в Silanum parabat quo excusatius sub exemplo Acciperentur, libellos divi Augusti de Voleso Messala eiusdem Asiae pro consule factumque in eum senatus Consultum recitari iubet. тум Л. Писонем сентентиам рогат. ille multum de clementia principis praefatus aqua atque igni Silano interdicendum censuit ipsumque in insulam Gyarum relegandum. eadem ceteri, nisi quod Cn. Lentulus separanda Silani materna bona, quippe Atia родительских генити, reddendaque filio dixit, adnuente Tiberio. 68 Тиберий, чтобы меры, которые он готовил против Силана, получили большее одобрение благодаря прецеденту, приказал зачитать вслух законопроект, в котором обожествленный Август обвинил Волеса Мессалу, другого проконсула Азии, вместе с декретом, зарегистрированным против него сенатом. Затем он попросил Луция Пизона высказать свое мнение. После длинного предисловия, посвященного милосердию государя, он объявил об изгнании Силана из огня и воды и его низвержении на остров Гяр. То же самое сделали и другие, за исключением Гнея Лентула, который предложил, чтобы, поскольку имущество Силана происходило от его матери, оно, как и она из дома Атиана, рассматривалось отдельно от остального и было возвращено его сыну. [69] У Корнелиуса Долабелла дума adulationem longius sequitur increpitis C. Silani moribus addidit ne quis vita prorosus et opertus infamia provinciam sortiretur, idque Princeps diiudicaret. nam a legibus delicta puniri: quanto for mitius in ipsos, melius insocias, Provideri ne peccaretur? adversum quae disseruit Caesar: non quidem sibi ignare quae de Silano vulgabantur, sed non ex слухи статуендум. multos in provinciis contra quam spes aut metus de illis fuerit egisse: excitari quosdam ad meliora magnitudine rerum, hebescere alios. никто не может быть принципиальным в своей научной работе, и ему не придется прилагать усилий, чтобы добиться чужого труда. ideo leges in facta constitui quia futura in incerto sint. sic a maioribus institutum ut, si antissent delicta, poenae sequerentur. ne verterent sapienter reperta et semper placita: satis onerum principibus, satis etiam potentiae. minui iura quotiens gliscat potestas, nec utendum imperio ubi legibus agi possit. quanto rarior apud Tiberium Popularitas tanto laetioribus animis Accepta. atque ille prudens modrandi, si propria ira no imelleretur, addidit insulam Gyarum immitem et sinecultu hominum esse: смелые Iuniae familiae et viro quondam ordinis eiusdem ut Cythnum potius concederet. id sororem quoque Silani Torquatam, priscae Sanctimoniae Virginem, expetere. in Hanc Sentiam Facta Discessio. 69 Тиберий одобрил это; но Корнелий Долабелла, стремясь к дальнейшему подхалимству, после нападок на характер Силана предложил, чтобы ни один человек, ведущий скандальный образ жизни и имеющий сомнительную репутацию, не мог претендовать на провинцию, а решение в таких случаях оставалось за императором. «Ибо проступки наказывались законом; но насколько милосерднее к проступку, насколько лучше для провинциала, если заранее предусмотреть все нарушения!» Цезарь возразил: — «Верно, слухи о Силане были ему знакомы; но суждения не могли основываться на сплетнях. Многие своим поведением в своей провинции развеяли надежды или опасения, которые его окружали: одних побуждало к лучшему положение, другие становились вялыми. Правителю было невозможно постичь всё, что ему было известно, и нежелательно, чтобы он находился под влиянием чужих интриг. Причина, по которой законы имели обратную силу по отношению к совершённому, заключалась в том, что будущее было неопределённым. Именно на этом принципе их предки постановили, что если преступление предшествовало, то должно последовать наказание; и теперь они не должны опрокидывать систему, мудро изобретённую и всегда соблюдаемую. Правителям и так хватало бремени — и даже власти: права подданных сокращались по мере роста автократии; и там, где было возможно действовать в форме закона, было ошибкой использовать указ суверена». Эти демократические доктрины были встречены с удовольствием, соответствующим их редкости в устах Тиберия. Сам он, тактичный и умеренный, если не поддавался личному гневу, добавил: «Гиар был мрачным и необитаемым островом. Из уважения к дому Юниев и к человеку, некогда равнявшемуся им, они могли бы позволить ему удалиться в Китн. Этого же желала и сестра Силана, Торкуата, весталка старой доброй святости». Предложение было принято без обсуждения. [70] Post Auditi Cyrenenses et обвиняемый Анхарио Приско Цезий Кордус repetundarum дамнатур. L. Ennium equitem Romanum, maiestatis postulatum quod effigiem principis promiscum ad usum argenti vertisset, recipi Caesar inter reos vetuit, palam aspernante Ateio Capitone quasi per libertatem. нон эним дебере эрипи патрибус вим статенди неке тантум малефициум импуне хабендум. sane lentus in suo dolore esset: rei publicae iniurias ne largiretur. intellexit haec Tiberius, ut erant magis quam ut dicebantur, perstititque intercedere. Capito insignitior infamia fuit quod humani divinique iuris sciens egregium publicum et bonas domi artes dehonestavisset. 70 Позже киренцам была предоставлена аудиенция, и Цезий Корд был осужден за вымогательство на слушании дела Анхария Приска. Луций Энний, римский всадник, был обвинен в государственной измене на том основании, что он использовал статуэтку императора в распутных целях, используя домашнее серебро. Цезарь запретил представление дела на суд, хотя Атей Капитон открыто и демонстративно протестовал: ибо «право принятия решений не должно отнимать у сената, и столь тяжкое преступление не должно оставаться безнаказанным. Пусть правитель, безусловно, будет снисходителен в своих обидах; но он не должен мириться с ущербом, нанесенным государству!» Тиберий понял это так, как оно есть на самом деле, а не так, как оно должно было быть, и упорствовал в своем вето. Деградация Капито была необычайно значительной, поскольку, будучи авторитетом в светском и религиозном праве, он, как считалось, опозорил не только славу государства, но и свои личные достоинства. [71] Incessit dein religio quonam in templo locandum foret donum quod pro valetudine Augustae equites Romani voverant equestri Fortunae: nam etsi delubra eius deae multa in urbe, nullum tament tali cognomento Erat. repertum est aedem esse apud Antium quae sic nuncuparetur, cunctasque caerimonias Italicis in oppidis templaque et numinum effigies iuris atque imperii Romani esse. ita donum apud Antium statuitur. et quoniam deрелигиозного трактабатура, dilatum nuper responsum adversus Servium Maluginensem flaminem Dialem prompsit Caesar recitavique decretum pontificum, quotiens valetudo adversa flaminem Dialem incessisset, ut pontificis maximi artirio plus quam binoctium abesset, Dum ne diebus publiciжертвенные neu saepius quam bis eundem в год; Quae Principe Augusto конституирует satis ostendebant annuam отсутствующим и провинциальным администрированием Dialibus Non Concedi. memorabaturque L. Metelli pontificis maximi exemplum qui Aulum Postumium flaminem attinuisset. ita sors Asiae in eum qui consularium Maluginensi proximus Erat Conlata. 71. Возникла религиозная проблема: в каком храме рыцари должны были хранить подношение, данное в связи с болезнью Августы Всаднической Фортуне? Ибо хотя в городе было множество святилищ Фортуны, ни одно из них не носило спорного эпитета. Выяснилось, что в Антиуме существовал храм с таким названием, и что все священные обряды в провинциальных городах Италии, со всеми местами поклонения и божественными изображениями, подчинялись юрисдикции и власти Рима. Соответственно, дар был помещен в Антиум. И поскольку рассматривались религиозные вопросы, Цезарь представил свой недавно отложенный ответ Фламену Диалису, Сервию Малугиненскому, и зачитал папский декрет, согласно которому Фламен, если его поразит болезнь, мог по усмотрению верховного понтифика отсутствовать более двух ночей, если только это не происходило в дни общественных жертвоприношений и не чаще двух раз в год. Таким образом, постановление, вынесенное во времена принципата Августа, показало, что годичное отсутствие и должность губернатора провинции не предназначены для фламенов Юпитера. Также было обращено внимание на прецедент, установленный верховным понтификом Луцием Метеллом, который наложил вето на отъезд фламена Авла Постумия. Поэтому Азия была отведена консулу, следующему по старшинству после Малугиненсиса. [72] Isdem diebus Lepidus ab senatu petivit ut basilicam Pauli, Aemilia monimenta, propria pecunia Firmaret Ornaretque. Erat etiam Tum in more publica munificentia; nec Augustus arcuerat Taurum, Philippum, Balbum hostilis exuvias aut exundantis opes ornatum ad urbis et posterum gloriam conferre. quo tum exemplo Lepidus, quamquam pecuniae modicus, avitum decus recoluit. в театре Помпеи igne fortuito haustum Caesar extructurum pollicitus est eo quod nemo e familia restaurando достаточно, manente tamen nomine Pompei. simul laaudibus Seianum extulit tamquam Labore Vigilantiaque Eius Tanta vis Unum Intra Damnum stetisset; et censuere patres effigiem Seiano quae apud theatrum Pompei locaretur. neque multo post Caesar, cum Iunium Blaesum pro консульство Африки, триумфальный знак отличия, смеет id se dixit Honori Seiani, cuius ille avunculus Erat. ac tamen res Blaesi dignae decore tali fuere. 72. Примерно в то же время Марк Лепид обратился в сенат с просьбой разрешить ему за свой счет укрепить и украсить базилику Павла, памятник рода Эмилиан. Щедрость со стороны государства все еще была обычаем; Август не запрещал Тавру, Филиппу или Бальбу использовать трофеи своего оружия или излишки своего богатства для украшения столицы и славы потомков: и теперь Лепид, человек со средним достатком, последовал их примеру, отреставрировав знаменитое здание своих отцов. С другой стороны, восстановление театра Помпея, разрушенного случайным пожаром, было предпринято Цезарем на том основании, что ни один член семьи не был способен справиться с задачей восстановления: однако имя Помпея должно было сохраниться. В то же время он высоко оценил Сеяна, «благодаря энергии и бдительности которого столь серьезный пожар был предотвращен одной катастрофой». Отцы ордена проголосовали за установку статуи Сеяну в Театре Помпея. Вскоре после этого, вручая триумфальные знаки отличия проконсулу Африки Юнию Блезу, он объяснил, что сделал это в знак уважения к Сеяну, дядей которого был Блез. — Тем не менее, подвиги Блеза заслуживали такой чести. [73] Nam Tacfarinas, quamquam saepius depulsus, reparatis per intima Africae auxiliis huc adrogantiae venerat ut legatos ad Tiberium mitteret sedemque ultro sibi atque exercitui suo postularet aut bellum inexplicabile minitaretur. non alias magis sua populique Romani contumelia indoluisse Caesarem Ferunt quam quod Desertor et Praedo Hostium more Ageret. ne Spartaco quidem post tot consularium exercituum cladis inultam Italiam urenti, quamquam Sertorii atque Mithridatis inentibus bellis labaret res publica, datum ut pacto in fidem Acciperetur; недум pulcherrimo populi цыгане fastigio latro Tacfarinas темп и концессия agrorum redimeretur. dat negotium Blaeso ceteros quidem ad spem proliceret Arma sine noxa ponendi, ipsius autem ducis quoquo modo poteretur. et recepti ea venia plerique. mox adversum artes Tacfarinatis haud dissimili modo belligeratum. 73 Ибо Такфаринас, несмотря на многочисленные поражения, сначала набрав войска в самом сердце Африки, дошёл до такой степени дерзости, что послал посольство к Тиберию, требуя не меньше, чем территориального урегулирования для себя и своей армии, и угрожая в качестве альтернативы войной, из которой не было выхода. По общему мнению, ни одно оскорбление в его адрес и в адрес нации не задело императора сильнее, чем это зрелище дезертира и разбойника, подражающего действиям враждебной державы. «Даже Спартак, после уничтожения стольких консульских армий, когда его огни бушевали в неотомщенной Италии, в то время как государство пребывало в гигантских конфликтах с Серторием и Митридатом, — даже Спартаку не была предоставлена капитуляция на условиях. И теперь, на славном пике римской нации, неужели этого разбойника Такфаринаса можно было подкупить миром и уступкой земель?» Он передал дело Блезусу, который, убеждая других повстанцев в том, что они могут безнаказанно сложить меч, намеревался захватить лидера любыми средствами. Под амнистией прибыло большое количество людей. Тогда искусство Такфарина столкнулось с методом ведения войны, подобным его собственному. [74] Nam quia ille robore exercitus impar, furandi melior, pluris per globos incursaret eluderetque et insidias simul temptaret, tres incessus, totidem agmina parantur. ex quis Корнелий Сципион legatus praefuit qua praedatio in Leptitanos et suffugia Garamantum; alio Latere, ne Cirtensium pagi impune traherentur, propriam manum Blaesus filius duxit: medio cum delectis, castella et munitiones idoneis locis imponens, dux ipse arta et infensa hostibus cuncta fecerat, quia, quoquo inclinarent, pars aliqua militis Romani in ore, in latee et saepe терго эра; multique eo modo caesi autcircventi. tunc tripertitum exercitum pluris в manus dispergit praeponitque centuriones virtutis expertae. nec, ut mos fuerat, acta aestate retrahit copyas aut in hibernaculis veteris provinciae componit, sed ut in limine belli dispositis castellis per expeditos et solitudinum gnaros mutantem mapalia Tacfarinatem proturbabat, donec fratre eius capto regressus est, propantius tamen quam ex utilitate социум, реликты для возрождения войны. Сед Тиберий про confecto интерпретатус id quoque Blaeso tribuit ut Emperor a legionibus salutaretur, prisco erga duces Honore qui bene gesta re publica gaudio et impetu victoris exercitus conclamabantur; erantque plures simul Emperores, не включенный в список super ceterorum aequalitatem. concessit quibusdam et Augustus id vocabulum ac tunc Tiberius Blaeso postremum. 74 Поскольку было замечено, что африканцы, уступая противнику в физической силе, но будучи более искусными в мелких военных промыслах, действовали с несколькими отрядами, сначала атакуя, затем исчезая и всегда устраивая засады, были подготовлены три передовых отряда и три колонны для их выполнения. Один из них, под командованием легата Корнелия Сципиона, держал дорогу, по которой враг совершал набеги на лептитанов, а затем отступал на гарамантов. С другой стороны, младший Блез шел со своим отрядом, чтобы предотвратить безнаказанное разорение деревень Цирты. В центре, с лучшими воинами, находился сам командующий, который, обеспечив надлежащие позиции крепостями или укреплениями, сделал весь район тесным и опасным для своих врагов. Куда бы они ни повернулись, они находили часть римских войск — спереди, на фланге, часто в тылу; и многие были уничтожены или окружены этими методами. Затем он разделил свою трехчастную армию на еще более многочисленные отряды, возглавляемые центурионами, прошедшими проверку на храбрость. Даже летом он не стал следовать обычаю, отводя своих людей и размещая их на зимовку в Старой провинции. Словно стоя на пороге похода, он выстроил цепь фортов и, используя летающие колонны людей, хорошо знакомых с пустынями, преследовал Такфаринаса от одного пустынного лагеря к другому; пока, наконец, не захватив брата мятежника, не вернулся; однако слишком поспешно, что не пошло на пользу интересам провинции, поскольку он оставил позади тех, кто был способен возобновить войну. Тиберий, однако, решил считать ее завершенной и даже даровал Блезу привилегию быть приветствованным императором своими легионами: давняя дань уважения генералам, которых после успешного похода приветствовал радостный и непосредственный голос победившей армии. Несколько человек могли одновременно носить этот титул, и это не возвышало их над равными коллегами. В нескольких случаях его присуждал даже Август; и теперь, в последний раз, Тиберий присвоил его Блезу. [75] Obiere eo anno viri inlustres Asinius Saloninus, Marco Agrippa et Pollione Asinio avis, fratre Druso insignis Caesarique progener destinatus, et Capito Ateius, de quo memoravi, principem in civitate locum studiis Civilibus Adsecutus, sed avo centurion Sullano, patre praetorio. consulatum ei adceleraverat Augustus ut Labeonem Antistium isdem artibus praecellentem dignatione eius magistratus antiret. namque illa aetas duo pacis Decora Simul Tulit: sed Labeo incorrupta libertate et ob id fama Celebratior, Capitonis obsequium доминантибус magis probatur. illi quod praeturam inter stetit commendatio ex iniuria, huic quod consulatum adeptus est odium ex invidia oriebatur. 75 В этом году ушли из жизни два известных человека: один — Асиний Салонин, прославившийся как внук Марка Агриппы и Асиния Поллиона, как брат Друза и как предназначенный супруг внука Цезаря; другой — Атей Капитон, о котором я уже упоминал. Благодаря своему выдающемуся положению юриста он занял первое место в государстве; но его дед был одним из центурионов Суллы, и его отец не поднялся выше преторства. Его консульство было ускорено Августом, так что престиж этой должности дал ему преимущество перед Антистием Лабео, влиятельной фигурой в той же профессии. Ибо эта эпоха породила две славы мира; но, если бескомпромиссная независимость Лабео обеспечила ему более высокую репутацию у общественности, то покладистость Капитона больше приходила на вкус князей. Один, заняв пост претора, заслужил уважение своим неподобающим обращением; другой, поднявшись до консульства, навлек на себя ненависть из-за нежелательного успеха. [76] Et Iunia sexagesimo quarto post Philippensem aciem anno supremum diem explevit, Catone avunculo genita, C. Cassii uxor, M. Bruti soror. testamentum eius multo apud vulgum слухи fuit, quia in magnis opibus cum Ferme cunctos proceres cum Honore Nominavisset Caesarem опустить. quod Civiliter Acceptum neque prohibuit quo minus laudatione pro rostris ceterisque sollemnibus funus cohonestaretur. viginti clarissimarum знакомум представляет собой antelatae sunt, Manlii, Quinctii aliaque eiusdem nobilitatis nomina. sed praefulgebant Кассий atque Brutus eo ipso quod effigies eorum non visebantur. 76. Юния, племянница Катона, жена Гая Кассия, сестра Марка Брута, также в последний раз увидела жизнь спустя шестьдесят три года после битвы при Филиппах. Ее завещание активно обсуждалось толпой, потому что, распоряжаясь своим огромным состоянием, она упомянула почти всех известных патрициев в лестных выражениях, но опустила Цезаря. Это оскорбление было воспринято благосклонно, и он не возражал против проведения похорон с панегириком на Ростре и остальными традиционными обрядами. Перед ней к гробнице шли изображения двадцати великих родов — членов семей Манлиев и Квинктяней, имена которых были столь же знатны. Но Брут и Кассий сияли ярче всех именно потому, что их портреты не были видны. ЛИБЕР КВАРТВС — КНИГА IV [1] C. Asinio C. Antistio consulibus nonus Tiberio annus Erat Compositae Rei Publicae, florentis domus (nam Germanici mortem inter prospera ducebat), cum repente turbare fortuna coepit, saevire ipse aut saevientibus viris praebere. initium et causa penes Aelium Seianum cohortibus praetoriis praefectum cuius de potentia supra memoravi: nunc originem, mores, et quo facinore dominationem raptum ierit expediam. genitus Vulsiniis patre Seio Strabone equite Romano, et prima iuventa Gaium Caesarem divi Augusti nepotem sectatus, несинусовые слухи Apicio diviti et prodigo stuprum veno dedisse, mox Tiberium variis artibus devinxit: adeo ut obscurum adversum alios sibi uni incautum intectumque efficeret, non tam sollertia (quippe isdem artibus victus est) quam deum ira in rem Romanam, cuius pari exitio viguit ceciditque. corpus illi Laborum tolerans, animus audax; sui obtegens, in alios criminator; iuxta adulatio et superbia; palam compositus pudor, intus summa apiscendi libido, eiusque causa modo largitio et luxus, saepius industria ac vigilantia, haud minus noxiae quotiens parando regno finguntur. 1. Консульство Гая Асиния и Гая Антистия стало для Тиберия девятым годом общественного порядка и семейного счастья (ибо он считал смерть Германика одним из своих благословений), когда внезапно судьба нарушила мир, и он либо сам стал тираном, либо источником власти для тиранов. Отправной точкой и причиной стали Элий Сеян, префект преторианских когорт. О его влиянии я говорил выше: теперь я раскрою его происхождение, характер и преступление, посредством которого он стремился захватить империю. Родившись в Вульсиниях в семье римского всадника Сейя Страбона, он в юности стал последователем Гая Цезаря, внука обожествленного Августа; не без слухов о том, что он продал свою добродетель Апицию, богатому и расточительному человеку. Вскоре, используя свои многогранные приемы, он крепко связал Тиберия: настолько, что человек, непостижимый для других, стал для Сеяна совершенно бесстрастным и открытым; и не столько хитростью (на самом деле, в конце концов он был побежден теми же самыми приемами), сколько гневом Небес против того римского царства, ради которого он процветал и пал. Он был человеком крепким телом, бесстрашным темпераментом; умел скрываться и подставлять соседа; одновременно подобострастным и дерзким; внешне аккуратным и скромным, но в душе одержимым огромными амбициями, которые порой подталкивали его к расточительности и роскоши, но чаще к трудолюбию и бдительности — качествам, не менее пагубным, когда их принимали для завоевания трона. [2] Vim praefecturae modicam antea намерения, dispersas per urbem когорты уна в castra conducendo, но одновременно империя акциперент numeroque et roore et visu inter se fiducia ipsis, in ceteros metus oreretur. praetendebat lascivire militem diductum; si quid subitum inruat, maiore auxilio pariter subveniri; et severius acturos si vallum statuatur procul urbis inlecebris. ut perfecta sunt castra, inrepere paulatim militaris animos adeundo, appellando; одновременно центурионы ac tribunos ipse deligere. neque senatorio ambitu abstinebat clientes suos Honoribus aut Provinciis Ornandi, Facili Tiberio Atque Ita Prono ut Socium Laborum Non Modo in Sermonibus, sed Apud patres et populum Celebraret Colique per theatra et fora effigies eius interque principia legionum sineret. 2. Власть префектуры, которая до этого была умеренной, он увеличил, собрав в одном лагере когорты, рассеянные по столице; для того, чтобы приказы доходили до них одновременно, и чтобы их численность, сила и вид друг друга сами по себе внушали доверие и вызывали трепет у других. В качестве предлога он использовал то, что разрозненные войска становятся недисциплинированными; что в случае внезапной чрезвычайной ситуации помощь будет более эффективной, если помощники будут действовать сообща; и что будет меньше небрежности в поведении, если лагерь будет создан на расстоянии от городских достопримечательностей. Закончив с размещением солдат, он постепенно начал завоевывать их расположение, приближаясь к ним и обращаясь к ним по имени, одновременно лично отбирая для них центурионов и трибунов. Он также не упускал случая соблазнить сенат занять должности и получить губернаторские посты, которыми он наделил своих приспешников: ведь Тиберий, нисколько не смущаясь, был достаточно снисходителен, чтобы прославлять «соратника своих трудов» не только в беседе, но и перед Отцами Церкви и народом, и позволял чтить его статуи в театре, на форуме, среди орлов и алтарей легионов. [3] Ceterum plena Caesarum domus, iuvenis filius, nepotes Adulti moram cupitis adferebant; et quia vi tot simul corripere intutum dolus periodla scelerum poscebat. placuit tamen occultior via et a Druso incipere, in quem lateci ira feebatur. нам Drusus impatiens aemuli et animo commotior orto forte iurgio намеренно Seiano manus et contra tenentis os verberaverat. igitur cuncta temptanti Rapidissimum visum ad uxorem eius Liviam Convertere, quae soror Germanici, formae initio aetatis indecorae, mox pulchritudine praecellebat. Hanc ut amore incensus Adulterio pellexit, et postquam primi flagitii potitus est (neque femina amissa pudicitia alia abnuerit), ad coniugii spem, consortium regni et necem mariti impulit. atque illa, cui avunculus Augustus, socer Tiberius, ex Druso liberi, seque ac maiores et Postos муниципальные прелюбодеи foedabat ut pro Честность и Praesentibus Flagitiosa и incerta ожиданий. sumitur in conscientiam Edemus, amicus ac medicus Liviae, specie artis frequens secretis. pellit domo Seianus uxorem Apicatam, ex qua tres liberos genuerat, ne paelici подозреваемых. sed magnitudo facinoris metum, prolationes, diversa interdum consilia adferebat. 3 Тем не менее, императорский дом с его многочисленными цезарями — сын достиг совершеннолетия, внуки — возраста благоразумия — заставил его задуматься: ведь нападать всем сразу с применением насилия было опасно, а предательство требовало промежутка между преступлениями. Однако он решил пойти более тайным путем и начать с Друза, к которому он испытывал недавнюю вспышку гнева; ведь Друз, нетерпеливый к сопернику и вспыльчивый до крайности, в случайной перепалке поднял руку на фаворита и, в ответ на его протест, ударил его по лицу. Поэтому, изучив все возможности, он решил проще всего обратиться к жене князя Ливии, сестре Германика, в молодости — девушке с суровым нравом, а позже — к властной красавице. В роли пылкого любовника он соблазнил ее на прелюбодеяние; затем, когда первая позорная репутация была достигнута — а женщина, расставшаяся со своей добродетелью, не откажется от других требований, — он заставил ее мечтать о замужестве, партнерстве в империи и убийстве мужа. И она, внучатая племянница Августа, невестка Тиберия, мать детей Друза, осквернила себя, свое происхождение и свое потомство с городским прелюбодеем, чтобы обменять почетное нынешнее положение на ожидание преступного и сомнительного будущего. Эвдем, врач и друг Ливии, был осведомлен об опасности, его профессия служила предлогом для неоднократных встреч. Сеян, чтобы предотвратить подозрения своей госпожи, закрыл свои двери перед Апикатой, женой, родившей ему троих детей. Тем не менее, масштабы преступления вызывали трепет, отсрочки и иногда расколы в советах. [4] Interim anni principio Drusus ex Germanici liberis togam virilem sumpsit quaeque fratri eius Neroni decreverat senatus repetita. addidit orationem Caesar multa cum laude filii sui quod patria benevolentia in fratris liberos foret. nam Drusus, quamquam arduum sit eodem loci potentiam et concordiam esse, aequus adulescentibus aut certe non adversus habebatur. exim vetus et saepe simulatum proficiscendi в provincias consilium Refertur. multitudinem ветеранорум прэтексебат император и дилектибус дополнительные упражнения: nam voluntarium militem deesse, ac si suppeditet, not eadem virtute ac скромность agere, quia plerumque inopes ac vagi sponte militiam sumant. percensuitque cursim numerum legionum et quas provincias tutarentur. quod mihi quoque exequendum reor, quae tunc Romana copia in Armis, qui socii reges, quanto sit angustius imperitatum. 4 Тем временем, в начале года, Друз, один из детей Германика, принял облик мужчины; и сенат повторил комплименты, которые он ранее выразил его брату Нерону. Затем Цезарь произнес речь, содержащую обширную похвалу своему сыну, «проявившему отеческую доброжелательность к семье своего брата». Ибо Друз, как бы трудно ни было власти и согласию сосуществовать, имел репутацию человека, благосклонного, или, по крайней мере, не враждебного, к молодежи. Далее на обсуждение был вынесен старый, часто имитируемый проект экспедиции в провинции. Император сослался на множество устаревших войск и необходимость новых призывов для поддержания численности армии. Ибо, по его словам, ощущалась нехватка добровольцев; и даже когда они появлялись, им не хватало прежней храбрости и дисциплины, поскольку слишком часто в армию по собственной воле вступали нищие и бродяги. Он быстро перечислил численность легионов и провинции, находившиеся под их защитой: тема, которую я считаю своим долгом развить, чтобы стало ясно, каковы были тогда римские войска под ружьем, кто были цари в федерации с империей и насколько узкими, сравнительно, были границы нашей власти. [5] Italiam utroque mari duae classs, Misenum apud et Ravennam, proximumque Galliae litus rostratae naves praesidebant, quas Actiaca victoria captas Augustus in oppidum Foroiuliense miserat valido cum remige. sed praecipuum robur Rhenum iuxta, коммуна в Germanos Gallosque subsidium, Octo legiones erant. Hispaniae recens perdomitae tribus habebantur. Маурос Юба rex acceperat donum populi Romani. cetera Africae per duas legiones parique numero Aegyptus, dehinc initio ab сирийское usque ad flumen Euphraten, Quantum ingenti terrarum sinu ambitur, quattuor legionibus coercita, Accolis Hibero Albanoque et alis regibus qui Magnitudine nostra proteguntur adversum extema imperia et Thraeciam Rhoemetalces ac liberi Cotyis, ripamque Danuvii legionum duae в Паннонии, duae в Мезии attinebant, totidem apud Delmatiam locatis, quae positu Regionis a tergo illis, ac si repentinum auxilium Italia posceret, haud procul Accirentur, quamquam Insideret urbem proprius миль, tres Urbanae, Novem Praetoriae когорты, Etruria Ferme Vmbriaque delectae aut Vetere Latio et Coloniis Antiquitus Romanis. at apud idonea provinciarum sociae triremes alaeque et auxilia cohortium, neque multo secus in iis virium: sed persequi incertum fuit, cum ex usu temporis huc illuc mearent, gliscerent numero et aliquando minuerentur. 5. Италия, как на побережье, так и на берегах, была защищена флотами в Мизенуме и Равенне; прилегающее побережье Галлии — эскадрой боевых кораблей, захваченных Августом при победе при Акции и отправленных с сильными экипажами в город Форум Юлий. Однако наша главная сила находилась на Рейне — восемь легионов, готовых без труда справиться как с немцами, так и с галлами. Испанию, окончательно покоренную незадолго до этого, удерживали три легиона. Мавретания, по национальному дару, была передана царю Юбе. Два легиона сдерживали остальную часть Африки; примерно столько же — Египет; затем, от сирийских границ до Евфрата, четырех легионов было достаточно для территорий, заключенных в этом огромном массиве; в то время как на границах иберийские, албанские и другие монархи были защищены от чужеземной власти могуществом Рима. Фракию удерживали Роеметалк и сыновья Котиса; берег Дуная — два легиона в Паннонии и два в Мёзии; Еще два войска были размещены в Далмации, географически расположенной позади остальных четырех и в пределах легкой досягаемости, если Италия внезапно запросит помощь — хотя, в любом случае, столица имела собственную постоянную армию: три городских и девять преторианских когорт, набранных в основном из Этрурии и Умбрии или Старого Лациума и более ранних римских колоний. Кроме того, в подходящих местах провинций находились федеративные военные корабли, кавалерийские дивизии и вспомогательные когорты, численность которых ненамного уступала численности остальных: но отследить их было сложно, поскольку они перемещались с места на место и, в зависимости от неотложности ситуации, увеличивались или иногда уменьшались. [6] Congruens crediderim Recensere ceteras quoque rei publicae partis, quibus modis ad eam diem habitae sint, quoniam Tiberio mutati in deterius principatus initium ille annus attulit. iam primum publica negotia et privatorum maxima apud patrestractabantur, dabaturque primoribus disserere et in adulationem lapsos cohibebat ipse; mandabatque Honores, nobilitatem maiorum, claritudinem militiae, iniustris domi artes spectando, ut satis constaret non alios potiores fuisse. sua consulibus, виды sua praetoribus; minorum quoque magistratuum exercita potestas; legesque, si maiestatis quaestio eximeretur, bono in usu. at frumenta et pecuniae vectigales, cetera publicorum fructuum societatibus equitum Romanorum agitabantur. res suas Caesar spectatissimo cuique, quibusdam ignotis ex fama mandabat, semelque adsumpti tenebantur prorsus sine modo, cum plerique isdem negotiis insenescereut. plebes acri quidem annona fatigabatur, sed nulla in eo culpa ex principe: quin infecunditati terrarum aut asperis maris obviam iit, Quantum Impendio Diligentiaque Poterat. et ne provinciae novis oneribus turbarentur utque vetera sine avaritia autroughlitate magistratnum tolerarent Providebat: corporum verbera, ademptiones bonorum aberant. rari per Italiam Caesaris agri, скромная служба, внутри паукос либертос домус; ac si quando cum privatis disceptaret, forum et ius. 6. Полагаю, будет уместно, поскольку этот год ознаменовал начало упадка в период правления Тиберия, дополнительно рассмотреть другие государственные структуры и методы их управления до этого периода. Сначала, следовательно, государственные дела — наряду с частными делами исключительной важности — рассматривались в сенате, и обсуждение было свободным для ведущих членов, а их подчинение пресекалось самим государем. При назначении на должности он учитывал благородство происхождения кандидата, выдающиеся заслуги в военной службе или блестящие гражданские достижения, и ясно давал понять, что лучшего выбора не было. Консульство сохранило свой прежний престиж; так же, как и преторство: осуществлялись полномочия даже низших магистратур; и законы, за исключением процессуальных норм в случаях государственной измены, действовали в полном объеме. С другой стороны, зерновая дань, деньги от косвенного налогообложения и другие государственные доходы управлялись отрядами римских всадников. Императорское имущество Цезарь доверял людям, доказавшим свои заслуги, иногда — личному лицу, полагаясь на его репутацию; а его агенты, однажды назначенные на должность, оставались на ней на неопределенный срок, многие из них поседели, находясь на первоначальной службе. Население, правда, страдало от непомерно высоких цен на продовольствие, но в этом отношении император не был виноват: он, действительно, не жалел ни средств, ни усилий, чтобы нейтрализовать последствия неплодородных почв или бурных морей. Он следил за тем, чтобы провинции не были обеспокоены новыми налоговыми пошлинами и чтобы положение старых властей не усугублялось алчностью или жестокостью властей: телесные наказания и конфискация имений были не в моде. Его владения в Италии были немногочисленны, его поместье рабов было скромным, его семья состояла лишь из небольшого числа вольноотпущенников; а в случае спора между ним и частным лицом решение принимал суд. [7] Quae cuncta non quidem comi via sed horridus ac plerumque formidatus retinebat tamen, donec morte Drusi verterentur: nam dum superfuit mansere, quia Seianus incipiente adhuc potentia bonis consiliis notecere volebat, et ultor metuebatur non occultus odii set crebro querens ro incolumi filio adiutorem imperii alium vocari. et Quantum Superesse ut Collega dicatur? primas dominandi spes в arduo: ubi sis ingressus, adesse studia et ministros. exstructa iam sponte praefecti castra, datos in manum milites; cerni effgiem eius in monimentis Cn. Помпеи; communis is illi cum familia Drusorum for nepotes: precandam post haec скромиам ut contentus esset. neque raro neque apud paucos talia iaciebat, et secreta quoque eius corrta uxore prodebantur. 7. Всё это, конечно, не отличалось изяществом, но, как он, тем не менее, делал в своей мрачной и часто внушающей страх манере, продолжалось до тех пор, пока смерть Друза не сорвала всё. Ибо, пока принц оставался жив, старый порядок сохранялся; Потому что Сеян, еще в зачаточном состоянии, желал снискать себе имя добрыми советами и все еще боялся мстителя — мстителя, не скрывающего своей ненависти и постоянно жалующегося на то, что «при жизни сына чужеземец был назван помощником в империи. И как же мал шаг до того, чтобы помощника стали называть коллегой! Первые планы по захвату трона были сопряжены с трудностями; но, сделав первый шаг, вскоре нужно было найти фракцию и помощников. Уже по указу префекта возник лагерь, и стража была сдана ему в руки; его изображение можно было увидеть на памятниках Гнея Помпея; его внуки смешивали кровь друзов с его собственной. Отныне им оставалось только молиться о том, чтобы он был наделен умеренностью, и быть довольными». — Подобные взгляды он провозглашал не изредка и не перед немногими слушателями; И после того, как его соблазнили, все его тайные обещания были преданы. [8] Igitur Seianus maturandum ratus deligit venenum quo paulatim inrepente fortuitus morbus adsimularetur. id Druso datum per Lygdum spadonem, ut October post annos cognitum est. ceterum Tiberius per omnis valetudinis eius dies, nullo metu an utfirmitudinem animi ostentaret, etiam defuncto necdum sepulto, curiam ingressus est. consulesque sede vulgari per speciem maestitiae sedentis Honoris locique admonuit, et effusum in lacrimas senatum victo gemitu simul oratione continua erexit: нон quidem sibi ignarum posse argui quod tam lateci dolore subierit oculos senatus: vix propinquorum adloquia tolerari, vix diem aspici a plerisque lugentium. neque illos imbecillitatis Damandos: se tamen fortiora solacia e complexu rei publicae petivisse. miseratusque Augustae extremam senectam, ridem adhuc nepotum et vergentem aetatem suam, ut Germanici liberi, unica praesentium malorum levamenta, ducrentur petivit. Выходные консульские фирмы adloquio adulescentulos вычитают, что было до статуи Цезаря. quibus adprensis 'patres conscripti, hos' inquit 'orbatos parente tradidi patrno ipsorum precatusque sum, quamquam esset illi propria suboles, ne secus quam suum sanguinem foveret attolleret, sibique et postis coniormaret. erepto Druso preces ad vos Converto Disque et patria coram obtestor: Augusti pro nepotes, clarissimis maioribus genitos, suscipite regite, вестрам meamque vicem explete. привет вобис, Нерон и друзы, родительский локо. ita nati estis ut bona malaque вестра ad rem publicam уместно. 8 Поэтому Сеян решил не терять времени и выбрал яд, действующий настолько медленно, что имитировал естественное течение болезни. Его ввели Друзу с помощью евнуха Лигда, что стало известно восемь лет спустя. Тиберий же, несмотря на болезнь сына, то ли не тревожась, то ли желая продемонстрировать свою твердость духа, продолжал посещать сенат, делая это даже после его смерти, когда тот еще не был похоронен. Консулов посадили на обычные скамьи в знак траура: он напомнил им об их достоинстве и месте. Члены сената разрыдались: он подавил их скорбь и одновременно поднял им настроение официальной речью: — «Он, конечно, понимал, что его могут критиковать за то, что он предстал перед сенатом, когда его горе еще было свежим. Скорбящие в целом едва ли могли поддержать соболезнования своих родственников — едва ли могли вынести свет дня. И их нельзя было осуждать как слабаков; но лично он искал более мужественного утешения, приняв государство в свое сердце». Посетовав на крайнюю старость своей почтенной матери, еще нежные годы своих внуков и свой собственный упадок сил, он попросил представить сыновей Германика, единственное утешение в их нынешнем горе. Консулы вышли и, успокоив мальчиков, привели их и поставили перед императором. «Призывные отцы, — сказал он, — когда эти дети потеряли своих родителей, я отдал их их дяде и умолял его, хотя у него и были свои дети, использовать их как кровь свою — лелеять их, приумножать их состояние, формировать их по своему образу и подобию и на благо потомства. После смерти Друза я обращаю к вам свои молитвы; я заклинаю вас перед Небесами и вашей страной: — Это правнуки Августа, потомки славного рода; усыновите их, воспитайте их, исполните свою часть — и исполните мою! Нерон и Друз, они будут вашими отцом и вашей матерью: такова кара вашего рождения, что ваше добро и ваше зло — это добро и зло государства». [9] Magno ea fletu et mox precationibus faustis Audita; ac si modum orationi posuisset, misericordia sui gloriaque animoi audientium impleverat: ad vana et totiens inrisa revolutus, de reddenda re publica utque consules seu quis alius moden susciperent, vero quoque et fairno fidem dempsit. memoriae Drusi eadem quae in Germanicum decernuntur, plerisque additis, utferme amat posterior adulatio. funus imaginum pompa maxime inlustre fuit, cum origo luliae gentis Aeneas omnesque Albanorum reges et conditor urbis Romulus, post Sabina nobilitas, Attus Clausus ceteracque Claudiorum effigies longo ordine spectarentur. 9 Всё это слушалось под всеобщие слёзы, затем с молитвами о счастливом исходе; и, если бы он только ограничил свою речь, он бы, должно быть, оставил в умах слушателей сострадание к себе и гордость: вместо этого, вернувшись к этим тщетным и часто высмеиваемым темам — восстановлению республики и своему желанию, чтобы консулы или другие взяли бразды правления в свои руки, — он подорвал доверие даже к истинной и почётной части своего заявления. — Обязательства, возложенные на Германика, были повторены для Друза с большими дополнениями, что, как правило, является проявлением подхалимства при повторной попытке. Самым впечатляющим моментом похорон было шествие изображений предков, во время которого Эней, автор династии Юлиев, вместе со всей династией альбанских царей и Ромул, основатель города, за которым следовали сабинские вельможи, Аттус Клаус и остальные изображения Клавдиев, шли длинной процессией мимо зрителей. [10] In tradenda morte Drusi quae plurimis maximaeque fidei auctoribus memorata sunt rettuli: set non omiserim eorundem temporum слухем валидум адео ут ноудум экзолескат. испорченное объявление scelus Livia Seianum Lygdi quoque spadonis animum stuppro vinxisse, quod is [Lygdus] aetate atque forma carus domino interque primores ministros Erat; deinde inter conscios ubi locus veneficii tempusque composita sint, eo audaciae proectum ut verteret et occulto indicio Drusum veneni in patrem Doesns Moneret Tiberium vitandam potionem quae prima ei apud filium epulanti Offerretur. ea Frade Captum senem, Postquam Convivium Inierat, Exceptum Poculum Druso Tradidisse; atque illo ignaro et inveniliter hauriente auctamподозрительный, tamquam metu et pudore sibimet inrogaret mortem quam patri struxerat. 10. Описывая смерть Друза, я привел версию самых многочисленных и заслуживающих доверия источников; но я не хочу упускать из виду современный слух, настолько сильный, что он сохраняется до сих пор. В нем утверждается, что, соблазнив Ливию на преступление, Сеян, посредством непристойной связи, также привязал к себе евнуха Лигда, чьи годы и внешность снискали ему любовь его господина и видное место среди его слуг; что позже, когда заговорщики договорились о месте и времени для смертельной дозы, он осмелился изменить договоренности и, тайно предупредив Тиберия, что Друз замышляет отравление его отца, посоветовал ему воздержаться от первого глотка, предложенного ему во время обеда с сыном; что, попав в ловушку, старый император, заняв свое место на пиру, принял чашу и передал ее Друзу; И когда Друз, совершенно не подозревая об этом, осушил его, как это сделал бы юноша, подозрения только усилились — предполагалось, что из-за страха и стыда он сам навлек на себя ту же участь, которую уготовил его отцу. [11] Haec vulgo iactata super id quod nullo auctore certo Firmantur Prompte refutaveris. quis enim mediocri prudentia, nedum Tiberius tantis rebus exercitus, inaudito filio exitium Offerret, idque sua manu et nullo ad pacnitendum regressu? quin potius ministrum veneni excruciaret, auctorem exquireret, insita denique etiam in extraneos cunctatione et mora adversum unicum et nullius ante flagitii comertum uteretur? sed quia Seianus facinorum omnium repertor habebatur, ex nimia caritate in eum Caesaris et ceterorum in utrumque odio quamvis fabulosa et immania credebantur, atrociore semper fama erga доминирующий выход. ordo alioqui sceleris per Apicatam Seiani proditus tormentis Eudemi ac Lygdi patefactus est. neque quisquam scriptor tam infensus extitit ut Tiberio obiectaret, cum omnia alia conquirerent намеренно. Михи Трейденди спорит о слухах, причина которых ут ясно, субпример, ложные прослушивания, depellerem peteremque ab iis quorum in manus cura nostra venerit ne divulgata atque incredibilia avide Accepta veris neque in Miraculum Corpis antehabeant 11 Это часто повторяющееся повествование, помимо того факта, что оно не подкреплено никакими достоверными источниками, может быть быстро опровергнуто. Ибо какой человек, обладающий обычной рассудительностью, не говоря уже о Тиберии, с его опытом в важных делах, стал бы принуждать к смерти сына, чья защита осталась неуслышанной, — и принуждать к смерти собственной рукой, закрыв дверь для любой перемены намерений? Почему бы, скорее, не пытать того, кто дал яд, не выследить суфлёра за его спиной, ненавидеть единственным сыном, никогда ещё не признанным виновным в преступлении, с той закоренелой и скрупулёзной предусмотрительностью, которую он проявлял даже перед незнакомцами? Но Сеян считался изобретателем всех злодеяний: поэтому, поскольку Цезарь любил его чрезмерно, а остальной мир ненавидел обоих, самые невероятные ужасы обретали доверие, и слухи никогда не были столь ужасными, как когда князья покидали сцену. Более того, последовательность преступления была раскрыта женой Сеяна, Апикатой, и подробно изложена Эвдемом и Лигдом под пыткой; Не нашлось ни одного историка, достаточно злонамеренного, чтобы предъявить это обвинение Тиберию в то время, когда историки собирали и преувеличивали все остальные обстоятельства. Мой собственный мотив в описании и опровержении этого скандала заключался в том, чтобы одним ярким примером дискредитировать ложность устной традиции и попросить тех, в чьи руки могла попасть моя работа, не слишком охотно принимать широко распространенную и невероятную историю вместо правды, не искаженной до уровня романа. [12] Ceterum laudante filium pro rostris Tiberio senatus populusque habitum ac voces dolentum Simulatione magis quam libens induebat, domumque Germanici revirescere occulti laetabantur. quod principium Favorites et Mater Agrippina spem Male tegens perniciem adceleravere. nam Seianus ubi videt mortem Drusi inultam interfectoribus, sine maerore publico esse,ferox scelerum et, quia prima provenerant, volutare secum quonam modo Germanici liberos perverteret, quorum non dubia Successio. neque spargi venenum in tres poterat, egregia custodum fide et pudicitia Agrippinae impenetrabili. igitur contumaciam eius насекомые, vetus Augustae odium, недавние Liviae conscientiam exagitare, ut superbam fecunditate, subnixam Popularibus Studiis inhiare dominationi apud Caesarem спорят. atque haec callidis criminatoribus, inter quos делегерат Iulium Postumum, за прелюбодеяние Mutiliae Priscae inter intimos aviae et consiliis suis peridoneum, quia Prisca in animo Augustae valida anum suapte natura potentiae anxiam insociabilem nurui efficiebat. Agrippinae quoque proximi inliciebantur pravis sermonibus tumidos Spiritus Perстимуляция. 12 Однако, пока Тиберий на Ростре произносил панегирик своему сыну, сенат и народ, скорее из лицемерия, чем из порыва, приняли траурную позу и выражали скорбь, тайно ликуя о том, что дом Германика снова начинает процветать. Эта зарождающаяся популярность, вместе с неспособностью Агриппины скрыть свои материнские надежды, ускорила его крах. Ибо Сеян, увидев, что смерть Друза осталась безнаказанной за убийства, не оплакиваемая народом, стал еще смелее в своих преступлениях и, поскольку его первое предприятие увенчалось успехом, начал искать способы устранения детей Германика, чье преемство было несомненным. Распределить яд между ними тремя было невозможно; ибо их опекуны были образцом верности, а целомудрие Агриппины — непроницаемым. Поэтому он принялся осуждать её неповиновение и, играя на давней неприязни к Августе и недавнем чувстве вины Ливии, убедил их передать Цезарю информацию о том, что, гордясь своей плодовитостью и уверенная в благосклонности народа, она затаила зависть к трону. Кроме того, Ливия, с помощью искусных клеветников — одним из которых был Юлий Постум, близкий к её бабушке благодаря своей внебрачной связи с Мутилией Приской и прекрасно подходящий для её собственных замыслов благодаря влиянию Приски на Августу, — продолжала работать над полным отчуждением от жены своего внука, пожилой женщины, по натуре стремящейся сохранить свою власть. Даже ближайшие друзья Агриппины были подкуплены, чтобы своими злонамеренными сплетнями разозлить её высокомерный нрав. [13] At Tiberius nihil intermissa rerum cura, negotia pro solaciis accipiens, ius civium, preces социорум трактабат; factaque auctore eo senatus Consulta ut civitati Cibyraticae apud Asiam, Aegiensi apud Achaiam, motu terrae labefactis, subveniretur remissione tributi в течение трехлетнего периода. et Vibius Serenus pro consule ulterioris Hispaniae de vi publica Damnatus ob Atrocitatem Morum in Insulam Amorgum Deportatur. Carsidius Sacerdos, reus tamquam frumento hostem Tacfarinatem iuvisset, absolvitur, eiusdemque criminis C. Gracchus. hunc comitem exilii admodum infantem pater Sempronius in insulam Cercinam tulerat. illic Adultus inter extorris et liberium artium nescios, mox per Africam ac Siciliam mutando sordidas merces sustenbatur; neque tamen effugit magnae fortunae pericula. ac ni Aelius Lamia et L. Apronius qui Africam упрямый insontem protexissent, claritudine infausti Generis et paternis s adversis foret Abstractus. 13 Между тем Тиберий нисколько не ослаблял внимания к государственным делам, но, принимая работу как утешение, занимался судебными делами в Риме и петициями из провинций. По его предложению были приняты сенаторские резолюции об освобождении городов Кибиры в Азии и Эгиума в Ахайе, пострадавших от землетрясения, от уплаты дани в течение трех лет. Вибий Серен, проконсул Дальней Испании, также был осужден по обвинению в общественном насилии и депортирован, в связи со своим диким характером, на остров Аморгус. Карсидий Сакердос, обвиненный в поставке зерна врагу народа в лице Такфаринаса, был оправдан; и то же обвинение не было предъявлено Гаю Гракху. Гракх был еще в младенчестве взят своим отцом Семпронием, чтобы разделить свое изгнание в компании безземельных людей, лишенных всяких щедрых даров; Позже он едва сводил концы с концами, занимаясь скромными торговыми операциями в Африке и на Сицилии; однако даже при этом ему не удалось избежать опасностей, свойственных высокому положению и богатству. Действительно, если бы Элий Ламия и Луций Апроний, бывшие правители Африки, не пришли на помощь, подтвердив его невиновность, он был бы обречен на разорение из-за славы своего процветающего рода и бедствий своего отца. [14] Is quoque annus legationes Graecarum civitatium habuit, Samiis Iunonis, Cois Aesculapii delubro vetustum asyli ius utfirmaretur petentibus. Samii decreto Amphictyonum nitebantur, quis praecipuum fuit rerum omnium iudicium, qua tempestate Graeci conditis per Asiam urbibus ora maris potiebantur. neque dispar apud Coos antiquitas, et accedebat заслуги ex loco: nam civis Romanos templo Aesculapii induxerant, cum iussu regis Mithridatis apud cunctas Asiae insulas et urbes trucidarentur. variis dehinc et saepius inritis praetorum questibus, postremo Caesar de immodestia histrionum rettulit: multa ab iis in publicum seditiose, foeda per domos temptari; Oscum quondam ludicrum, levissimae apud vulgum oblectationis, eo flagitiorum et virium venisse ut auctoritate patrum coercendum sit. пульси тум гистрионс Италия. 14 В этом году также прибыли делегации от двух греческих общин, самосцев и коанцев, желавших подтверждения давнего права на убежище в храмах Юноны и Эскулапа соответственно. Самосцы обратились к декрету Амфиктионского собора, главного трибунала по всем вопросам в период, когда греки уже основали свои города-государства в Азии и господствовали на морском побережье. Коанцы имели на своей стороне столь же древнюю историю, а также, кроме того, притязания, связанные с самим местом: они предоставляли убежище римским гражданам в храме Эскулапа в то время, когда по приказу царя Митридата их истребляли на каждом острове и в каждом городе Азии. Затем, после многочисленных и в целом безрезультатных жалоб преторов, Цезарь наконец поднял вопрос о наглости актеров: — «Они часто подстрекали к мятежу против государства и к разврату в частных домах; старый оскский фарс, пустяковое удовольствие толпы, достиг такого уровня непристойности и могущества, что для его пресечения требовалась власть сената». После этого актеров выслали из Италии. [15] Idem annus alio quoque luctu Caesarem adficit alterum ex geminis Drusi liberis extinguendo, neque minus morte amici. is fuit Луцилий Лонг, omnium illi tristium laetorumque socius unusque e senatoribus Rhoii secessus. ita quamquam novo homini censorium funus, effigiem apud forum Augusti publica pecunia patres decrevere, apud quos etiam tum cunctatractabantur, adeo ut procurator Asiae Lucilius Capito accusante provincia causam dixerit, magna cum adeveratione principis non se ius nisi in servitia et pecunias familieses dedisse: quod si vim praetoris usurpasset manibusque militum usus foret, spreta in eo mandata sua: audirentsocias. ita reus cognito negotio Damnatur. ob quam ultionem et quia Priore anno в C. Silanum vindicatum Erat, decrevere Asiae urbes templum Tiberio matrique eius ac senatui. и позвольте статуе; Egitque Nero натирает ea causa patribus atque avo, laetas inter audientium adfectiones qui недавние воспоминания Germanici illum aspici, illum audiri rebantur. aderantque iuveni скромная ac forma principe viro digna, notis in eum Seiani odiis ob periculum gratiora. 15 В том же году император понес еще одну утрату: он потерял одного из детей-близнецов Друза, а также пережил равную скорбь в связи со смертью друга. Это был Луцилий Лонг, его соратник как в трудные, так и в хорошие времена, и единственный член сената, разделявший с ним изоляцию на Родосе. Поэтому, несмотря на его скромное происхождение, отцы ордена, перед которыми в то время еще рассматривались все вопросы, предписали ему похороны по обычаям и воздвигновение статуи на Форуме Августа за государственный счет; настолько, что Луцилий Капитон, прокуратор Азии, был вынужден по обвинению провинции защищать его дело перед ними, в то время как император решительно утверждал, что «любые полномочия, которые он ему дал, распространяются лишь на рабов и доходы императорских владений; если он узурпировал власть губернатора и применил военную силу, это было нарушением его приказов: провинциалы должны быть выслушаны». Таким образом, дело было рассмотрено в суде, и подсудимый был осужден. В ответ на этот акт возмездия, а также на наказание, назначенное Гаю Силану годом ранее, азиатские города постановили построить храм Тиберию, его матери и сенату. Было дано разрешение на строительство, и Нерон выразил благодарность сенату и своему деду за это — приятное ощущение для его слушателей, чьи воспоминания о Германике были достаточно свежи, чтобы позволить себе представить, что именно его черты лица они видели и именно его акцент слушали. Юноша, по сути, обладал скромностью и красотой, достойными принца: дарования, тем более привлекательные, чем опаснее были их обладатели, поскольку ненависть Сеяна к нему была общеизвестна. [16] Sub idem tempus de flamine Diali in locum Servi Maluginensis defuncti Legendo, simul roganda nova lege disseruit Caesar. nam patricios confarrc atis parentibus genitos tres simul nominari, ex quis unus legeretur, vetusto more; neque adesse, ut olim, eam copiam, omissa confarreandi adsuetudine aut inter paucos retenta (pluresque eius rei causas adferebat, potissimam penes incuriam virorum feminarumque; accedere ipsius caerimoniae difltcultates quae Consulto vitarentur) et quoniam exiret e iure patrio qui id flamonium apisceretur quaeque in manum flaminis conveniret. ita medendum senatus decreto aut lege, sicut Augustus quaedam ex horrida illa antiquitate ad praescentem usum flexisset. igitur трактатис религияибус плацитум институт фламинум нигил демутари: sed lata lex qua flaminica Dialis Sacrorum causa in potestate viri, cetera promisco feminarum iure ageret. et filius Maluginensis patri suffectus. utque glisceret dignatio sacerdotum atque ipsis propior animus foret ad capessendas caerimonias decretum Corneliae Virgini, quae in locum Scantiae capiebatur, sestertium viciens, et quotiens Augusta theatrum introisset ut sedes inter Vestalium thinket. 16 Примерно в то же время Цезарь говорил о необходимости выбора «фламена Юпитера» на замену покойному Сервию Малугинскому, а также о принятии нового законодательства. «Три патриция, — указал он, — дети родителей, обвенчанных «по хлебу и полбе», были выдвинуты одновременно; и выбор пал на одного из них. Система была устаревшей, и теперь, как прежде, не было необходимого количества кандидатов, поскольку обычай венчания по древнему обряду был отброшен или сохранился лишь в немногих семьях». — Здесь он предложил несколько объяснений этого факта, главным из которых было безразличие обоих полов, хотя также имело место намеренное избегание трудностей самой церемонии. — «…и поскольку и мужчина, получивший это священство, и женщина, перешедшая под супружеское управление фламинго, автоматически выходили из-под отцовской юрисдикции. Следовательно, необходимо было принять меры либо посредством резолюции сенатора, либо специальным законом, точно так же, как Август изменил некоторые пережитки сурового старого мира, чтобы они соответствовали потребностям настоящего». Затем, после обсуждения религиозных вопросов, было решено, что никаких изменений в конституцию фламинго не должно быть внесено; но был принят закон, согласно которому жена фламинго, хотя и находилась под опекой мужа в отношении своих священных обязанностей, в остальном должна была иметь те же правовые права, что и любая обычная женщина. Сын Малугиненсиса был избран вместо своего отца; А чтобы повысить достоинство жрецов и усилить их готовность к совершению ритуалов различных культов, два миллиона сестерциев были выделены Деве Корнелии, которую назначали преемницей Скантии; в то время как Августа, всякий раз, когда она входила в театр, должна была занимать свое место среди мест, зарезервированных для весталок. [17] Корнелио Цетего Виселлио Варроне consulibus pontifices eorumque exemplo ceteri sacerdotes, cum pro incolumitate principis vota susciperent, Neronem quoque et Drusum isdem dis commendavere, not tam caritate iuvenum quam adulatione, quae moribus cordis perinde anceps, si nulla et ubi Нимия эст., имя Тиберия, хауд umquam domui Germanici mitis, tum vero aequari adulescentes senectae suae нетерпеливые индолуиты Accitosque pontifices percontatus est num id precibus Agrippinae aut minis tribuissent. et illi quidem, quamquam abnuerent, modice perstricti; etenim pars magna e propinquis ipsius aut primores civitatis erant: ceterum in senatu oratione monuit in postum ne quis mobilis adulescentium animos praematuris Honoribus ad superbiam extolleret. instabat quippe Seianus incusabatque diductam civitatem ut Civili bello: esse qui se partium Agrippinae vocent, ac ni restatur, for pluris; neque aliud gliscentis discordiae remedium quam si unus alterve maxime propti subverterentur. 17 В консульстве Корнелия Кетега и Визеллия Варрона понтифики и — следуя их примеру — другие жрецы, принося обеты за жизнь императора, пошли дальше и предали Нерона и Друза тем же божествам, не столько из привязанности к князьям, сколько в духе подхалимства, отсутствие или избыток которого в развращенном обществе столь же опасно. Ибо Тиберий, никогда не снисходительный к семье Германика, был теперь поражен до предела, обнаружив, что пара юношей поставлена на один уровень с его собственными преклонными годами. Он созвал понтификов и спросил, пошли ли они на эту уступку мольбам — или, вернее, угрозам? — Агриппины. Понтифики, несмотря на свой отказ, получили лишь легкое порицание (поскольку многие из них были либо его родственниками, либо видными деятелями государства); Но в сенате он предупредил, что в будущем никто не должен внушать высокомерие впечатлительным умам молодежи такими преждевременными отличиями. Правда заключалась в том, что Сеян оказывал на него сильное давление: — «Государство, — гласило его обвинение, — раскололось на две половины, словно в результате гражданской войны. Были люди, которые провозгласили себя членами партии Агриппины: если не будет принято решение, их станет больше; и единственным лекарством от растущего раскола было бы расправиться с одним или двумя наиболее активными недовольными». [18] Qua causa C. Silium et Titium Sabinum adgreditur. amicitia Germanici perniciosa utrique, Silio et quod ingentis exercitus septem per annos moderator partisque apud Germaniam Triumphalibus Sacroviriani belli victor, quanto maiore mole procideret, plus formidinis in alios dispergebatur. credebant plerique auctam offensionem ipsius intemperantia, immodice iactantis snum militem in obsequio duravisse cum alii ad seditiones prolaberentur; neque mansurum Tiberio imperium si iis quoque legionibus cupido novandi fuisset. разрушить удачу своего Цезаря, импаремку танто заслуги ребатур. nam beneficia eo usque laeta sunt dum videntur exolvi posse: ubi multum antevenere pro gratia odium redditur. 18 Под этим предлогом он напал на Гая Силия и Тития Сабина. Дружба с Германиком оказалась губительной для обоих; но в случае с Силием был еще один момент: поскольку он командовал огромной армией в течение семи лет, заслужил знаки триумфа в Германии и одержал победу в войне с Сакровиром, его падение должно было вызвать более широкую тревогу среди других. Многие считали, что его проступок усугубился его собственной неосмотрительностью: он слишком громко хвастался, что «его войска оставались верными, в то время как другие бросались в мятеж; и Тиберий не смог бы удержать трон, если бы и эти легионы поддались страсти к революции». Такие заявления, считал Цезарь, разрушали его положение и делали его неспособным справиться с такими высокими заслугами. Ибо заслуги приветствуются ровно до тех пор, пока кажется возможным отплатить за них: когда этот этап откладывается далеко, результатом становится ненависть вместо благодарности. [19] Erat uxor Silio Sosia Galla, caritate Agrippinae invisa principi. hos corripi dilato ad tempus Sabino placitum, immissusque Varro consul qui patennas inimicitias obtendens odiis Seiani per dedecus suum gratifcabatur. precante reo brevem moram, дум обвинитель консульства абирет, против Цезаря: solitum quippe magistratibus diem privatis dicere: nec infringendum consulis ius, cuius vigiliis niteretur ne quod res publica detrimentum caperet. proprium id Тиберио fuit scelera nuper reperta priscis verbis obtegere. igitur multa adeveratione, quasi aut legibus cum Silio ageretur aut Varro consul aut illud res publica esset, coguntur patres, quiete reo, vel si defensionem coeptaret, not occultante cuius ira premeretur. conscientia belli Sacrovir diu dissimulatus, victoria per avaritiam foedata et uxor социо спорбантур. nec dubie repetundarum criminibus haerebant, sed cuncta quaestione maiestatis exercita, et Silius imminentem Damnationem voluntario Fine Praevertit. 19 У Силия была жена, Сосия Галла, которая своей привязанностью к Агриппине навлекла на себя ненависть императора. Было решено, что удар должен быть нанесен этим двоим: дело Сабина можно было отложить на некоторое время. Варрон, консул, был освобожден от ответственности и, под предлогом продолжения вражды своего отца, удовлетворил вражду Сеяна ценой собственного унижения. Подсудимый попросил небольшую отсрочку, пока обвинитель не сможет прекратить свое консульство, но Цезарь возразил: — «Для магистратов было вполне обычным делом возбуждать судебные дела против частных граждан, и не должно быть никакого нарушения прерогатив консула, от бдительности которого зависело, «чтобы государство не пострадало». Для Тиберия было характерно прикрывать свои последние открытия в преступлении фразами старого мира. Поэтому с предельной серьезностью, словно Силий предстал перед судом, словно Варрон был консулом или государство, были созваны Отцы Церкви. Обвинение предъявлялось либо молчаливому подсудимому, либо, если он пытался защититься, не скрывая, под чьей ненавистью он тонет: Сакровир долгое время скрывал свою причастность к его восстанию, победа была запятнана грабежом, жена — соучастницей его грехов. Не было никаких сомнений и в том, что по обвинению в вымогательстве эта пара была неразрывно связана; но все дело рассматривалось как обвинение в государственной измене, и Силий предвосхитил грядущее осуждение добровольным завершением. [20] Saevitum tamen in bona, non ut stipendiariis pecuniae redderentur, quorum nemo repetebat, sed liberitas Augusti avulsa, computatis Singletim quae fisco petebantur. ea prima Tiberio erga pecuniam Alinam Diligentia Fuit. Sosia in exilium pellitur Asinii Galli cententia, qui partem bonorum publicandam, pars ut liberis relinqueretur censuerat. против М'. Lepidus quartam accusatoribus secundum necessitudinem legis, cetera liberis concessit. hunc ego Lepidum temporibus illis Gravem et sapientem Virum Fuisse Comperior: nam pleraque ab saevis adulationibus aliorum in melius flexit. neque tamen tempamenti egebat, cum acquabili auctoritate et gratia apud Tiberium viguerit. unde dubitare cogor fato et sorte nascendi, ut cetera, ita principum inclinatio in hos, offensio in illos, жидкая жидкость в носу, consiliis liceatque inter abruptam contumaciam et deforme obsequium pergere iter амбиции ac перикулис вакуум. у Мессалина Котта haud minus claris maioribus sed animo diversus censuit cavendum senatus Consulto, ut quamquam insontes magistratus et culpae Alienae nescii provincialibus uxorum criminibus proinde quam suis plecterentur. 20 Тем не менее, к его имению не было проявлено никакой пощады: дело не в том, что какие-либо суммы должны были быть возвращены плательщикам дани из провинции, никто из которых не подал иск; но щедрость Августа была безжалостно вычтена, а требования имперской казны рассчитывались по пунктам: это был первый случай, когда Тиберий так пристально следил за имуществом, не принадлежащим ему самому. Сосия была изгнана по предложению Асиния Галла, который предложил конфисковать половину ее имения, оставив другую половину ее детям. В ответ Маний Лепид выдвинул четверть, что было юридически необходимо, обвинителям, а остаток – семье. Этот Лепид, как я понимаю, был для своего времени человеком принципиальным и умным: ведь число предложений, которым он придал более справедливый оборот в противовес жалкой жестокости других, весьма значительно. И ему не недоставало благоразумия, поскольку он пользовался неизменно высоким влиянием и благосклонностью Тиберия: обстоятельство, которое заставляет меня усомниться в том, подчиняются ли симпатии и антипатии князей судьбе и звезде нашего рождения, или же наши намерения имеют значение, и мы свободны, между крайностями блефового неповиновения и отвратительной раболепности, идти прямым путем, свободным от интриг и опасностей. С другой стороны, Мессалин Котта, обладавший столь же выдающимся происхождением, но совершенно иным характером, настаивал на принятии сенатского указа, согласно которому магистраты, даже если они лично невиновны и не знают о вине других, должны быть наказаны за проступки своих жен в провинциях точно так же, как и за свои собственные. [21] Actum dehinc de Calpurnio Pisone, nobili ac feroci viro. является именем, ut rettuli, cessurum se urbe ob factines Accusatorum в сенате clamitaverat et spreta potentia Augustae trahere in ius Vrgulaniam domoque principis excire ausus Erat. Quae in praesens Tiberius Civiliter Habuit: sed in animo revolvente iras, etiam si impetus offensionis languerat, memoria valebat. Pisonem Q. Granius secreti sermonis incusavit adversum maiesstatem habiti, adiecitque in domo eius venenum esse eumque Gladio Accinctum Introire Curiam. quod ut atrocius vero tramissum; ceterorum, quae multa cumulabantur, receptus est reus neque peractus ob mortem opportunam. relatum et de Cassio Severo exule, qui sordidae originis, Maleficae vitae, sed orandi validus, per immodicas inimicitias ut iudicio iurati senatus Cretam amoveretur effecerat; atque illic eadem actitando недавнее ветеранское объявление odia, bonisque exutus, interdicto igni atque aqua, saxo seripho consenuit. 21 Далее рассматривалось дело Кальпурния Пизона, человека благородного происхождения и мужественного: именно он, как я уже говорил, заявил сенату, что покинет столицу в знак протеста против заговора доносчиков, и, презирая влияние Августы, осмелился привести Ургуланию в суд и вызвать её из-под императорской крыши. На тот момент Тиберий воспринял эти события благосклонно; но в его сердце, размышляя о причинах гнева, хотя первоначальный всплеск негодования мог утихнуть, жила память. Именно Квинт Граний обвинил Пизона в том, что тот вёл частные беседы, оскорбляющие достоинство; и добавил, что хранил яд у себя дома и носил меч, входя в курию. Последнее обвинение было отклонено как слишком ужасное, чтобы быть правдой; по остальным, которые были собраны в большом количестве, он предстал перед судом и избежал его только благодаря своевременной смерти. В сенате также рассматривался случай сосланного Кассия Севера. Происходивший из низших слоев общества и живший в порочном кругу, но обладавший даром красноречия, он нажил себе столько врагов, что по решению сената под присягой был отправлен на Крит. Там, продолжая свои методы, он навлек на себя столько вражды, как старой, так и новой, что был лишен имения, лишен доступа к огню и воде и отправлен доживать свои дни на скале Серифос. [22] Per idem tempus Plautius Silvanus praetor incertis causis Aproniam coniugem in praeceps iecit,tractusque ad Caesarem ab L. Apronio socero turbata mente responseit, tamquam ipse somno gravis atque eo ignarus, et uxor sponte mortem sumpsisset. Non cunctanter Tiberius pergit in domum, visit Cubaculum, in quo reluctantis et impulsae Vestigia cernebantur. ссылается на сенат, datisque iudicibus Vrgulania Silvani avia pugionem nepoti misit. quod perindecreditum quasi principis monitu ob amicitiam Augustae cum Vrgulania. reus frustra temptato Ferro Venas Praebuit Exolvendas. mox Numantina, Prior uxor eius, accusata iniecisse carminibus et veneficiis vaecordiam marito, insons iudicatur. 22 Примерно в это же время претор Плавтий Сильван, по неизвестным причинам, выбросил свою жену Апронию из окна и, когда его тесть, Луций Апроний, привёл его к императору, дал бессвязный ответ, в котором утверждал, что сам крепко спал и поэтому ничего не знал о случившемся; он подумал, что его жена, должно быть, покончила жизнь самоубийством. Тиберий без колебаний отправился прямо в дом и осмотрел спальню, где были видны следы сопротивления и применённой силы. Он передал дело в сенат, и был сформирован судебный комитет, когда бабушка Сильвана, Ургулания, послала своему потомку кинжал. Ввиду дружбы Августы с Ургуланией, этот поступок был расценен как намёк императора: обвиняемый, после безуспешной попытки с оружием, распорядился вскрыть себе артерии. Вскоре после этого его первая жена Нумантина, обвиненная в том, что с помощью заклинаний и зельев довела мужа до безумия, была признана невиновной. [23] Is demum annus populum Pomanum longo adversum Numidam Tacfarinatem beilo absolvit. nam Priores Duces, Ubi Impetrando Triumphalium Insigni достаточно res suas crediderant, Hostem omittebant; iamque tres laureatae in urbe statuae et adhuc raptabat Africam Tacfarinas, auctus Maurorum auxiliis qui, Ptolemaeo Iubae filio inventa incurioso, libertos regios et servilia imperia bello mutaverant. рецептор illi praedarum ac socius populandi rex Garamantum, но не cum exercitu incederet, sed Missis levibus copyis quae ex longinquo in maius audiebantur; ipsaque e provincia ut quis fortunae inops, moribus turbidus, Promptius ruebant, quia Caesar post res a Blaeso gestas quasi nullis iam in Africa hostibus reportari nonam legionem iusserat, nec pro consule eius anni P. Dolabella retinere ausus Erat iussa principis magis quam incerta belli metuens. 23 В этом году Рим наконец освободился от затяжной войны с нумидийским Такфарином. Ибо прежние полководцы, посчитав свои подвиги достаточными для награждения триумфальными орденами, обычно оставляли врага в покое; и уже три лавровые статуи украшали столицу, в то время как Такфарин все еще терроризировал Африку, усиленный отрядами мавров, которые во время безрассудной юности сына Юбы, Птолемея, искали в войне перемены, отказавшись от царских вольноотпущенников и рабского деспотизма. Царь Гараманта выступал в роли получателя добычи и соучастника своих набегов, не вступая в бой с армией, а посылая легковооруженные войска, численность которых возрастала пропорционально расстоянию; И из самой провинции каждый человек с пошатнувшимся положением или буйным характером спешил к своему знамени с ещё большей поспешностью, потому что после успехов Блеза Цезарь, словно в Африке не осталось врагов, приказал девятому легиону вернуться, и Публий Долабелла, проконсул на этот год и больше опасавшийся приказов императора, чем последствий войны, не осмелился его задержать. [24] Игитур Такфаринас рассеял слухи о римлянах, а также о том, что национальное кружево eoque paulatim Африки decedere, ac posse reliquoscircveniri, si cuncti quibus libertas servitio potior incubuissent, auget viris positisque castris Thubuscum oppidumcircsidet. at Dolabella Contracto Quod Erat Militum, Terre Nominis Romani et quia Numidae Peditum Aciem Ferre nequeunt, Primo Sui Incessu Solvit Obsidium Locorumque Opportuna Permunivit; simul princpes Musulamiorum defionem cooptantis securi percutit. dein quia pluribus adversum Tacfarinatem экспедиция ibus cognitum non gravi nec uno incursu consectandum hostem vagum, excito cum Popularibus rege Ptolemaeo quattuor agmina parat, quae legatis aut tribunis data; et praedatorias manus delecti Maurorum duxere: ipse Advisor aderat omnibus. 24 Соответственно, после того как Такфаринас доложил, что и другие народы заняты расчленением Римской империи, которая по этой причине постепенно покидала Африку, в то время как оставшийся гарнизон мог быть отрезан объединенным натиском всех, кто предпочитал свободу рабству, он увеличил свои силы, разбил лагерь и осадил город Тубускум. Долабелла же, напротив, собрал всех имеющихся в наличии людей и, внушая ужас римскому имени и неспособности нумидийцев противостоять осажденной пехоте, снял осаду при первом же наступлении и укрепил различные стратегические пункты; одновременно он поставил на эшафот мусульманских вождей, которые замышляли восстание. Затем, поскольку несколько походов против Такфаринаса показали, что кочевого врага невозможно остановить одним набегом хорошо вооруженных войск, он созвал царя Птолемея и его соотечественников и сформировал четыре колонны под командованием легатов или трибунов; отряды налетчиков возглавляли отборные мавры; сам он присутствовал в качестве советника всех подразделений. [25] Nec multo post adfertur Numidas apud castellum semirutum, ab ipsis quondam incensum, cui nomen Auzea, positis mapalibus consedisse, fisos loco quia обширная циркум saltibus claudebatur. tum expeditae cohortes alaeque quam in partem ducerentur ignarae cito agmine rapiuntur. simulque coeptus dies et concentu tubearum ac truci clamore aderant semisomnos in barbaros, pracpeditis Numidarum equis aut diversos Pastus Pererrantibus. ab Romanis confertus pedes, dispositae turmae, cuncta proelio provisa: hostibus contra omnium nesciis нон арма, нон ордо, нонсилиум, sed pecorum modo trahi occidi capi. infensus миль memoria Laborum et adversum eludentis optatae totiens pugnae se quisque ultione et sanguine explebant. отличие для манипулос, Tacfarinatem omnes notum tot proeliis consectentur: non nisi duce interfecto requiem belli for. at ille deiectiscircum stipatoribus vinctoque iam filio et effusis unique Romanis ruendo in tela captivitatem haud inulta morte effugit; isque Finis Armis Impositus. 25 Вскоре пришло известие, что нумидийцы разбили свои шатры и расположились неподалеку от полуразрушенной крепости Аузея, которую они сами подожгли некоторое время назад: они были уверены в своей позиции, поскольку она была окружена огромными лесами. На это легкие когорты и конные эскадроны, не зная, куда они направляются, были поспешно отправлены в путь. На рассвете, с яростным криком и трубным гласом, они напали на полупроснувшихся варваров, в то время как нумидийские лошади все еще были в оковах или бродили по далеким пастбищам. С римской стороны пехота была выстроена в массовый строй, кавалерия – в отряды, все припасы были подготовлены к битве; враг же, напротив, ничего не осознавал, был без оружия, без порядка, без плана, тащился на бойню или в плен, как скот. Солдаты, озлобленные воспоминаниями о пережитых трудностях и о столь ожидаемой битве против этого неуловимого врага, вдоволь напились мести и крови. По манипулам разнеслась весть, что все должны направиться к Такфаринасу, знакомой фигуре после стольких сражений: войны не будет, пока не будет убит главный мятежник. Он, окруженный убитыми гвардейцами, с сыном в цепях и римлянами, хлынувшими со всех сторон, бросился на копья и избежал плена, но его смерть не осталась безнаказанной. Это ознаменовало конец боевых действий. [26] Dolabellae petenti abnuit Triumphalia Тиберий, Seiano tribuens, ne Blaesi avunculi eius laus obsolesceret. sed neque Blaesus ideo inlustrior et huic negatus Honor Gloriam Intinit: Quippe Minore Exercitu Insignis Captivos, Caedem ducis Bellique Confecti Famam Deportarat. sequebantur et Garamantum legati, raro in urbe visi, quos Tacfarinate caeso perculsa gens set culpae nescia ad satis faciendum populo Romano miserat. cognitis dehinc Ptolemaei per id bellum studiis repetitus ex vetusto more honos Missusque e senatoribus qui scipionem eburnum, togam pictam, antiqua patrum munera, Daret regemque et socium atque amicum appellaret. 26. Просьба Долабеллы о триумфальных почестях была отклонена Тиберием: это была дань Сеяну, чей дядя Блез мог бы иначе увидеть, как его слава угасает. Но этот шаг не принес Блезу дополнительной славы, а отказ в чести повысил репутацию Долабеллы, который, имея более слабую армию, приписал себе значимых пленных, убитого полководца и завершенную войну. Его также сопровождали — редкое зрелище в столице — несколько гарамантийских депутатов, которых племена, пораженные судьбой Такфарина и осознавая их проступки, послали, чтобы угодить римскому народу. Затем, поскольку эта кампания продемонстрировала добрую волю Птолемея, была возрождена старинная традиция, и член сената был отправлен, чтобы вручить ему традиционный дар Отцов Церкви — скипетр из слоновой кости с расшитой мантией — и приветствовать его в качестве царя, союзника и друга. [27] Eadem aestate mota per Italiam servilis belli semina для угнетения. auctor tumultus Т. Куртисиус, quondam praetoriae cohortis миль, primo coetibus clandestinis apud Brundisium etcirciecta oppida, mox positis propalam libellis ad libertatem vocabat agrestia per longinquos saltus etferocia servitia, cum velut munere deum tres biremes adpulere ad usus commeantium illo мари. et erat isdem Regionibus Cutius Lupus Questor, cui provincia vetere ex more calles Evenerant: is disposita classiariomm copia coeptantem cum maxime coniurationem disiecit. Missusque a Caesare prope Staius tribunus cum valida manu ducem ipsum et proximos audacia in urbem traxit, lam trepidam ob multitudinem familimum quae gliscebat immensum, второстепенный в dies plebe ingenua. 27 Тем же летом семена войны рабов, начавшейся в Италии, были обезврежены случайностью. Зачинщиком восстания был Тит Куртисий, бывший рядовой преторианской когорты. Сначала на тайных собраниях в окрестностях Брундизия и соседних городов, а затем посредством открыто вывешенных манифестов он призывал свирепых деревенских рабов с окрестных ранчо к забастовке за свободу, когда почти по счастливой случайности в порт зашли три биремы для защиты морского транспорта. Поскольку, помимо этого, в округе оказался квестор Куций Луп, которому по старому обычаю были поручены «пастбищные пути» для его провинции, он собрал отряд морских пехотинцев и разгромил заговор в самом начале. Трибун Стай, спешно посланный Цезарем с большими войсками, оттащил вождя и самого смелого из его подчиненных в Рим, где уже ощущалось сотрясение от масштабов рабовладельческих поселений, которые приобретали огромные размеры, в то время как число свободного населения сокращалось с каждым днем. [28] Isdem consulibus miseriarum ac saevitiae exemplum atrox, reus pater, обвинитель filius (nomen utrique Vibius Serenus) в сенате inducti sunt. ab exilio retractus inluvieque ac squalore obsitus et tum catena vinctus pater oranti filio comparatur. adulescens multis munditiis, alacri vultu, structas principi insidias, Missos in Galliam concitores belli index idem et testis dicebat, adnectebatque Caecilium Comutum praetorium ministrravisse pecuniam; qui taedio curarum et quia periculum pro exitio habebatur mortem in se festinavit. и против reus nihil infracto animo obversus in filium quatere vincla, vocare ultores deos ut sibi quidem redderent exilium ubi procul tali more ageret, filium autem quandoque supplicia sequerentur. реклама невиновного Корнутума и ложного экстерритума; idque facile intellectu si proderentur alii: non enim se caedem principis et res novas unosociacogitasse. 28 В том же консульстве, как ужасающий пример нищеты и бессердечности того времени, перед сенатом предстали отец в качестве подсудимого и сын в качестве обвинителя, каждый из которых носил имя Вибий Серен. Отец, вырванный из ссылки, весь в грязи и лохмотьях, теперь в кандалах, противостоял нападкам сына: юноша, весьма элегантная фигура с веселым лицом, одновременно доносчик и свидетель, рассказал свою историю о заговоре против правителя и мятежников, посланных в Галлию; добавив, что средства были предоставлены бывшим претором Цецилием Корнутом. Корнут, устав от своих тревог и считая риск равносильным разорению, не теряя времени, покончил с собой. Заключенный же, напротив, с совершенно непоколебимым духом, повернулся к сыну, зазвенел цепями и призвал богов мести: — «Пусть вернут ему ссылку, где он сможет жить вдали от этих веяний; а сыну пусть возмездие постигнет его в свое время!» Он настаивал на том, что Корнут невиновен, стал жертвой необоснованной паники, и что этот факт станет очевидным, если будут названы другие имена: ведь он сам, конечно же, не собирался убивать императора и совершать революцию с единственным союзником! [29] Тум обвинитель Сп. Lentulum et Seium Tuberonem nominat, magno pudore Caesaris, cum primores civitatis, intimi ipsius amici, Lentulus senectutis extremae, Tubero дефекто корпоре, tumultus hostilis et turbandae rei publicae accerserentur. sed hi quidem statim exempti: in patrem ex servis quaesitum et quaestio adversa Accusatori fuit. qui scelere vaecors, simul vulgi слухи о территусе robur et saxum aut parricidarum poenas minitantium, cessit urbe. ac retractus Равенна exequi обвинение adigitur, non occultante Tiberio vetus odium adversum exulem Serenum. nam postdamnatum Libonem Missis ad Caesarem Litteris exprobraverat suum tantum studium sine fructu fuisse, addideratque quaedam contumacius quam tutum apud auris superbas et offensioni proniores. ea Caesar Octo post annos rettulit, средний темпус варие споренс, etiam si tormenta pervicacia servorum contra Evenissent. 29 Затем обвинитель назвал Гнея Лентула и Сейя Туберона, что сильно огорчило Цезаря, обнаружившего двух видных вельмож, близких друзей Цезаря, первого в преклонном возрасте, второго — в плохом здоровье, обвиненных в вооруженном восстании и заговоре против мира в королевстве. Однако они сразу же были освобождены от обвинений: против отца был прибегнут к допросу его рабов под пытками — допрос, который оказался неблагоприятным для обвинителя; обезумевший от своего преступления и напуганный также комментариями толпы, угрожавшей ему темницей и скалой или наказанием в виде отцеубийства, покинул Рим. Его силой вытащили из Равенны и заставили продолжить обвинение, причем Тиберий не пытался скрыть свою давнюю неприязнь к изгнаннику. После осуждения Либо Серен написал императору письмо, жалуясь на то, что его рвение осталось безрезультатным, и закончил его несколькими выражениями, слишком вызывающими, чтобы безопасно обращаться к этому гордому и легко обиженному уху. К этой жалобе Цезарь вернулся спустя восемь лет, обнаружив за это время материалы для различных обвинений, хотя из-за упрямства рабов пытки не оправдали ожиданий. [30] Dictis dein cententiis ut Serenus more maiorum puniretur, quo molliret invidiam, intercessit. Gallus Asinius cum Gyaro aut Donusa claudendum censeret, id quoque aspernatus est, egenam aquae utramque insulam Referens dandosque vitae usus cui vita concederetur. ita Serenus Amorgum reportatur. et quia Cornutus sua manu ceciderat, actum de praemiis Accusatorum abolendis, si quis maiestatis postulatus ante perfectum iudicium se ipse vita privavisset. ibaturque in eam sendentiam ni durius contraque morem suum palam pro accusatoribus Caesar inritas leges, rem publicam in preecipiti conquestus esset: subverterent potius iura quam custodes eorum aoverent. sic delatores, genus hominum publico exitio repertum et ne, poenis quidem umquam satis coercitum, per praemia eliciebatur. 30 Когда члены совета высказали мнение, что Серен должен быть наказан в соответствии с родовым обычаем, он попытался смягчить негодование, наложив вето. Предложение Асиния Галла о том, чтобы заключенный содержался в Гяре или Донусе, он также отклонил: оба острова, напомнил он, безводны, и, если вы даруете человеку жизнь, вы должны также обеспечить ему средства к существованию. Поэтому Серен был отправлен обратно в Аморгус. А поскольку Корнут покончил жизнь самоубийством, обсуждалось предложение о том, что награда обвинителя должна быть конфискована всякий раз, когда обвиняемый в государственной измене совершает самоубийство до завершения судебного процесса. Резолюция была уже почти принята, когда Цезарь с немалой резкостью и необычайной откровенностью встал на сторону обвинителей, жалуясь, что законы окажутся недействующими, а страна окажется на грани пропасти: лучше разрушить конституцию, чем сместить её хранителей. Таким образом, доносчики, порода, созданная для национального разорения и никогда не сдерживаемая должным образом даже наказаниями, теперь были заманены в ловушку вознаграждениями. [31] Его tam adsiduis tamque maestis modica laetitia intericitur, quod C. Cominium equitem Romanum, probrosi in se carminis convictum, Caesar precibus fratris qui senator Erat Concessit. quo magis mirum habebatur gnarum meliorum et quae fama clementiam sequeretur tristioramalle. neque enim socordia peccabat; nec occultum est, quando ex veritate, quando adumbrata laetitia facta imperatorum celebrentur. quin ipse, псевдоним compositus et velut eluctantium verborum, solutius Promptiusque eloquebatur quotiens subveniret. at P. Suillium quaestorem quondam Germanici, cum Italia arceretur convictus pecuniam ob rem iudicandam cepisse, amovendum in insulam censuit, tanta contione animi ut iure iurando obstringeret e re publica id esse. quod aspere Acceptum ad praesens mox in laudem vertit regresso Suillio; quem vidit sequens aetas praepotentem, venalem et Claudii principis amicitia diu prospere, numquam bene usum. eadem poena in Catum Firmium senatorem statuitur, tamquam falsis maiestatis criminibus sororem petivisset. Catus, ut rettuli, Libonem inlexerat insidiis, deinde indicio perculerat. eius Operae Memor Tiberius sed alia praetendens exilium de precatus est: quo minus senatu pelleretur non obstitit. 31 Череда трагедий была прервана относительно радостным эпизодом, когда император помиловал Гая Коминия, римского всадника, осужденного за поэтическую сатиру на самого себя, в качестве уступки молитвам своего брата, члена сената. Этот факт усилил всеобщее удивление, что, зная о лучших вещах и о славе, которая сопутствует милосердию, он все же предпочел более темный путь. Ибо он не ошибся в необдуманности; и, действительно, нетрудно догадаться, когда действия императоров приветствуются искренне, а когда с притворным энтузиазмом. Более того, сам он, в остальном искусственный оратор, каждое слово которого, казалось, с трудом произносилось, стал говорить более бегло и быстро, когда говорил о милосердии. С другой стороны, когда Публий Суиллий, старый квестор Германика, собирался бежать из Италии, будучи осужденным за судебную коррупцию, он ходатайствовал о его депортации на остров с такой серьезностью, что под присягой заявил, что это необходимо в национальных интересах. Его вмешательство, подвергшееся тогда резкой критике, вскоре обернулось ему честью: Суиллий вернулся, и последующее поколение видело его во власти, продажного фаворита Клавдия, долгое время выгодно, но никогда не умело использующего императорскую дружбу. Такое же наказание было применено к Фирмию Кату, члену сената, за ложное обвинение своей сестры в государственной измене. Кат, как я уже говорил, расставил ловушку для Либо и впоследствии уничтожил его своими показаниями. Вспоминая об этой службе, Тиберий, хотя и приводил другие доводы, добился отмены своей ссылки: он не возражал против своего изгнания из сената. [32] Pleraque eorum quae rettuli quaeque Referam parva forsitan et levia memoratu videri non nescius sum: sed nemo annalis nostros cum scriptura eorum contenderit qui veteres populi Romani res composuere. ingentia illi bella, expugnationes urbium, fusos captosque reges, aut si quando ad interna praeverterent, discordias consulum adversum tribunos, agrarias frumentariasque leges, plebis et optimatium certamina libero egressu memorabant: nobis in arto et inglorius Labor; immota quippe aut modice lacessita pax, maestae urbis res et Princeps proferendi imperi incuriosus Erat. нон тамен sine usu fuerit introspicere illa primo аспекту levia ex quis magnarum saepe rerum motus oriuntur. 32 Я понимаю, что многие из описанных мною и будущих событий могут показаться мелочами, пустяками, слишком незначительными для записи; но нельзя проводить параллели между моими хрониками и трудами людей, составивших древнюю историю римского народа. Гигантские войны, взятые под стражу города, разгромленные и плененные цари, или, когда они по собственному желанию обращались к внутренним делам, междоусобицы консулов и трибунов, земельные и хлебные законы, дуэли знати и простолюдинов — вот темы, на которых они останавливались или отвлекались по своему усмотрению. Мой труд — бесславный труд на узкой территории: ибо это был век мира, нерушимого или лишь половинчато оспариваемого, трагедий в столице, князя, не желавшего расширять империю. И все же, возможно, не помешает заглянуть под поверхность этих событий, тривиальных на первый взгляд, которые так часто приводили в движение великие события истории. [33] Nam cunctas nationales et urbes populus aut primores aut Singuli regunt: delecta ex iis et consociata rei publicae forma laudari facilius quam Evenire, vel si Evenit, haud diuturna esse potest. igitur ut olim plebe valida, vel cum patres pollerent, noscenda vulgi natura et quibus modis tempanter haberetur, senatusque et optimatium ingenia qui maxime perdidicerant, callidi temporum et sapientes credebantur, sic converso statu neque alia re Romana quam si unus imperitet, haec conquiri tradique in rem fuerit, quia pauci prudentia faira ab deterioribus, utilia ab noxiis Discernunt, plures aliorum eventis docentur. ceterum ut profutura, это минимальное возражение. nam situs gentium, varietates proeliorum, clari ducum exitus retinent ac redintegrant legentium animum: nos saeva iussa, continuas Accusationes, Fallaces Amicitias, Perniciem Invininium et easdem Exitii Causas coniungimus, obvia rerum similitudine et satietate. tum quod antiquis scriptoribus rarus obtrectator, neque refert cuiusquam Punicas Romanasne acies laetius extuleris: at multorum qui Tiberio regente poenam vel infamias subiere posti manent. utque familiae ipsae iam вымершие грехи, reperies qui ob similitudinem morum Aliana Malefacta sibi Obiectari Putent. etiam gloria ac virtus infensos habet, ut nimis ex propinquo diversa аргументы. sed ad inceptum redeo. 33 Ибо всяким народом или городом управляет народ, или знать, или отдельные личности: конституцию, составленную из этих типов, легче рекомендовать, чем создать; или, если она и создана, то срок её существования невелик. Соответственно, как в период чередования плебейского господства и патрицианского превосходства в одном случае было крайне важно изучать характер масс и методы управления ими; в другом же тех, кто приобрел наиболее точное знание нравов сената и аристократии, считали проницательными и мудрыми по своему поколению; так и сегодня, когда ситуация изменилась и римский мир представляет собой не что иное, как монархию, сбор и описание этих деталей могут ещё послужить цели: ибо немногие люди различают добро и зло, целесообразное и пагубное, благодаря природному интеллекту; большинство же получают знания на опыте других. Но хотя мои темы и полезны, они доставляют минимальное удовольствие. Описания стран, перипетии сражений, полководцы, погибающие на поле боя, — вот эпизоды, которые захватывают и вновь пробуждают интерес читателя: я же представляю серию жестоких указов, бесконечных обвинений, предательских дружеских отношений, разоренных невинных, различных причин и одинаковых результатов — повсюду монотонность темы и пресыщение. Опять же, у древнего автора мало противников, и никому не важно, восхваляете ли вы карфагенское или римское оружие с большим энтузиазмом. Но от многих, кто подвергся либо юридическому наказанию, либо унижению во время принципата Тиберия, остались потомки; и, даже если предположить, что нынешние семьи вымерли, вы все еще найдете тех, кто, по сходству характеров, воспринимает чужие злодеяния как намек против себя. Даже слава и добродетель порождают своих врагов — они противопоставляют себе противоположности слишком тесным контрастом. Но я вернусь к своей теме. [34] Корнелио Коссо Асинио Агриппа консулибус Кремуций Кордус постулатур ново акт тунк первоначальный аудито преступное, quod editis annalibus laudatoque М. Бруто К. Cassium Romanorum ultimum dixisset. обвинитель Сатрий Секунд и Пинарий Натта, клиенты Сейани. id perniciabile reo et Caesar truci vultu defensionem accipiens, quam Cremutius relinquendae vitae certus in hunc modum exorsus est: 'verba mea, patres conscripti, arguuntur: adeo Factorum innocens sum. sed neque haec in principem aut principis parentem, quos lex maiestatis amplectitur: Brutum et Cassium laudavisse dicor, quorum res gestas cum plurimi composuerint, nemo sine Honore Memoravit. Тит Ливий, eloquentiae ac fidei praeclarus in primis, Cn. Pompeium tantis laaudibus tulit ut Pompeianum eum Augustus appellaret; neque id amicitiae eorum offecit. Сципионем, Афраниум, hunc ipsum Cassium, hunc Brutum nusquam latrones et parricidas, quae nunc vocabula imponuntur, saepe ut insignis viros nominat. Asinii Pollionis scripta egregiam eorundem memoriam tradunt; Messala Corvinus Emperorem Suum Cassium Praedicabat: et uterque opibusque Atque Honoribus Perviguere. Марсий Цицеронис libro quo Catonem caelo aequavit, quid aliud диктатор Цезарь, quam rescripta oratione velut apud iudices, ответит? Antonii epistulae Bruti contiones falsa quidem in Augustum probra set multa cum acerbitate habent; carmina Bibaculi et Catulli Referta contumeliis Caesarum leguntur: sed ipse divus Iulius, ipse divus Augustus et tulere ista et reliquere, haud facile dixerim, moderatione magis an sapientia. имя spreta exolescunt: si irascare, adgnita videntur. 34. Консульство Корнелия Косса и Асиния Агриппы началось с обвинения Кремутия Корда в новаторском и до тех пор неслыханном преступлении — публикации истории, восхваляющей Брута и называющей Кассия последним из римлян. Обвинителями были Сатрий Секунд и Пинарий Натта, клиенты Сеяна. Это обстоятельство предопределило судьбу подсудимого — а также хмурый взгляд Цезаря, когда он обратил внимание на защиту; Кремутий, решив попрощаться с жизнью, начал со следующих строк: — «Отцы-военнослужащие, мои слова преданы суду — я так невиновен в своих деяниях! И это даже не слова против тех, кто сам был осужден за измену, — государя или его отца: говорят, я восхвалял Брута и Кассия, чьи деяния так много перьев описали, но никто не упомянул их иначе, как с почестями. Ливий, известный своим красноречием и откровенностью, щедро осыпал Помпея такими похвалами, что Август прозвал его «помпейцем»: однако это не нанесло ущерба их дружбе. Сципион, Афраний, этот самый Кассий, этот Брут — он ни разу не называет их ныне модными титулами разбойника и отцеубийцы, а снова и снова использует такие выражения, какие мог бы применить к любому выдающемуся патриоту. Произведения Асиния Поллиона передают их характер в благородных красках; Мессала Корвин гордился тем, что...» Служили при Кассии, а Поллион и Корвин жили и умерли в полноте богатства и почестей! Когда книга Цицерона возносила Катона до небес, что она вызвала у диктатора Цезаря, как не письменную речь, словно перед судом общественного мнения? Письма Антония, речи Брута содержат инвективы против Августа, несомненно ложные, но крайне горькие; стихи — до сих пор читаемые — Бибакула и Катулла полны клеветы на Цезарей: и все же даже обожествленный Юлий, сам божественный Август, терпел их и оставлял в покое; и я не решаюсь, объяснять ли их действия терпением или мудростью. Ибо презираемое быстро забывается: гнев воспринимается как признание. [35] Non attingo Graecos, quorum non modo libertas, etiam libido impunita; aut si quis advertit, dictis dicta ultus est. sed maxime solutum et sine obtrectatore fuit prodere de iis quos mors odio aut gratiae exemisset. num enim Armatis Cassio et Bruto ac Philippensis Campos Optinentibus Belli Civilis Causa Populum Per Contiones Incendo? an illi quidem septuagesimum ante annum perempti, quo modo imaginibus suis noscuntur, quas ne victor quidem abolevit, sic partem memoriae apud scriptores retinent? suum cuique decus posteritas rependit; nec deerunt, si Damnatio Inruit, qui non modo Cassii et Bruti set etiam mei meminerint. egressus dein senatu vitam abstinentia finivit. книги для aedilis cremandos censuere patres: set manserunt, occultati et editi. quo magis socordiam eorum inridere libet qui praesenti potentia credunt extingui posse etiam sequentis aevi memoriam. nam contra punitis ingeniis gliscit auctoritas, neque aliud externi reges aut qui eadem saevitia usi sunt nisi dedecus sibi atque illis gloriam peperere. 35 «Я оставляю греков нетронутыми; у них не только свобода, но и всякая вседозволенность оставались безнаказанными, или, если кто-то и мстил, то мстил словами. Но что было абсолютно свободно и неподвластно осуждению, так это выражение мнения о тех, кого смерть удалила за пределы враждебности или пристрастия. Разве Брут и Кассий под оружием на равнинах Филипп, а я на трибуне, разжигающий нацию в гражданской войне? Или же, спустя семьдесят лет после их ухода, как они известны по своим чучелам, которые сам завоеватель не упразднил, часть их памяти также увековечена в истории? — Каждому потомство воздает свою почетную дань; и не будет недостатка, если мое осуждение близко, в тех, кто будет помнить не только Брута и Кассия, но и меня!» Затем он покинул сенат и завершил свою жизнь самоистязанием голодом. Отцы Церкви приказали эдилам сжечь его книги; но экземпляры сохранились, спрятанные и впоследствии опубликованные: этот факт еще больше заставляет нас высмеивать глупость тех, кто считает, что актом деспотизма в настоящем можно погасить и память о грядущей эпохе. Напротив, наказанный гений обретает авторитет; и чужеземные короли или подражатели их жестокости не добились ничего, кроме как увенчали себя позором, а своих жертв — славой. [36] Ceterum postulandis reis tam continuus annus fuit utferiarum Latinarum diebus praefectum urbis Drusum, auspicandi gratia tribunal ingressum, adierit Calpumius Salvianus in Sextum Marium: quod a Caesare palam in crepitum causa exilii Salviano fuit. obiecta publice Cyzicenis incuria caerimoniarum divi Augusti, additis richiae criminibus adversum civis Romanos. et amisere libertatem, quam bello Mithridatis meruerant, circsessi nec minus sua Constantia quam praesidio Luculli pulso rege. в Фонтеиусе Капитоне, qui pro consule Asiam curaverat, absolvitur, comperto ficta in eum crimina per Vibium Serenum. neque tamen id Sereno noxae fuit, quem odium publicum tutiorem faciebat. nam ut quis destrictior обвинитель, velut Sacrosanctus Erat: leves ignobiles poenis adficiebantur. 36. В остальном же год был настолько непрерывным чередой обвинений, что во время Латинского праздника, когда Друз, будучи городским префектом, возглавил трибунал для вступления в должность, к нему обратился Кальпурний Сальвиан с иском против Секста Мария: это действие вызвало публичное порицание со стороны Цезаря и привело к изгнанию Сальвиана. Жителей Кизика обвинили в пренебрежении культом обожествленного Августа; к обвинениям в насилии в отношении римских граждан добавились обвинения в насилии; они лишились свободы, приобретенной во время Митридатовой войны, когда город был окружен, и они избили царя как благодаря собственной стойкости, так и благодаря защите Лукулла. С другой стороны, Фонтей Капитон, управлявший Азией в качестве проконсула, был оправдан на основании доказательств того, что обвинения против него были выдумкой Вибия Серена. Однако обратное не причинило вреда Серенусу, который благодаря всеобщей ненависти оказался вдвойне защищен. Ведь доносчик, чье оружие никогда не отдыхало, стал почти священным: наказания обрушивались на незначительных и неизвестных. [37] Per idem tempus Hispania ulterior Missis ad senatum legatis oravit ut exemplo Asiae delubrum Tiberio matrique eius extrueret. В случае Цезаря, validus alioqui spernendis Honoribus et Answerendum ratus iis quorum слухи спорят в амбициях гибкости, huiusce modi orationem coepit: 'scio, patres conscripti, Constantiam meam a plerisque desideratam quod Asiae civitatibus nuper idem istud petentibus non sim adversatus. ergo et Prioris Silentii Defensionem et Quid in Futurum Staturim Simul Aperiam. cum divus Augustus sibi atque urbi Romae templum apud Pergamum sisti non prohibuisset, qui omnia facta dictaque eius vice legis наблюдение, placitum iam exemplum Promptius secutus sum quiacultural meo veneratio senatus adiungebatur. ceterum ut semel Recepisse veniam habuerit, ita per omnis provincias effgie numinum sacarari ambitiosum, superbum; et vanescet Augusti Honor si promiscis adulationibus vulgatur. 37 Примерно в то же время Южная Испания направила делегацию в сенат с просьбой разрешить ей последовать примеру Азии и воздвигнуть святилище Тиберию и его матери. В этот раз Цезарь, неизменно презиравший любые комплименты и теперь убежденный в необходимости ответа на сплетни, обвинявшие его в тщеславии, начал свою речь следующим образом: — «Я знаю, отцы-призывники, что многие сожалели об отсутствии последовательности, потому что, когда некоторое время назад города Азии обратились с аналогичной просьбой, я не возражал. Поэтому я изложу как причину моего прежнего молчания, так и правило, которое я установил на будущее. Поскольку обожествленный Август не запретил строительство храма в Пергаме в свою честь и в честь города Рима, как я это делаю, принимая каждое его действие и слово за закон, я следовал прецеденту, уже подтвержденному его одобрением, с той большей готовностью, что почитание меня самого сопровождалось почитанием сената. Но, хотя однажды принять это может быть простительно, все же быть освященным по образу божества во всех провинциях было бы тщеславием и высокомерием, и честь, оказанная Августу, вскоре станет насмешкой, если…» опошляется беспорядочными попытками лести. [38] Ego me, patres consscripti, Mortalem esse et hominum officia fungi satisque habere si locum principem impleam et vos testor et meminisse postos volo; qui satis superque memoriae meae tribuent, ut maioribus meis dignum, rerum Vetrarum Providum, Constantem in Periculis, Offensionum Pro utilitate Publica Non Pavidum Credant. haec mihi in animis Vestris templa, hae pulcherrimae effigies et mansurae. nam quae saxo struuntur, si iudicium postorum in odium vertit, pro sepulchris spernuntur. proindesocias civis et deos ipsos precor, hos ut mihi ad Finem usque vitae quietam et intellegentem humani divinique iuris mentem duint, illos ut, quandoque concessero, cum laude et bonis Recordationibus facta atque famam nominis mei prosequantur». perstititque posthac secretis etiam sermonibus aspernari Talem Sui Cultum. quod alii скромный, multi, quia diffideret, quidam ut degeneris animi интерпретабантур. optumos quippe Mortium Altissima Cupere: sic Herculem et Liberum apud Graecos, Quirinum apud nos deum numero additos: melius Augustum, qui speraverit. cetera principibus statim adesse: unum insatiabiliter parandum, prosperam sui memoriam; нам презрение к презрению к презрению к добродетелям. 38 «Что касается меня, отцы-призывники, то я смертен, мои обязанности — это обязанности людей, и я считаю достаточным занимать среди них первостепенное место — об этом я призываю вас свидетельствовать, и я прошу тех, кто последует за нами, помнить об этом. Ибо они окажут мне большую честь, если объявят меня достойным моего происхождения, заботливым о ваших интересах, твердым в опасностях, не боящимся прегрешений во имя национального благополучия. Это мои храмы в ваших сердцах, это мои прекраснейшие и неизменные изваяния: ибо те, что воздвигнуты из камня, если суд будущего обратится к ненависти, будут презираться как гробницы! И поэтому моя молитва к союзникам, гражданам и к самому Небу такова: к Небу, чтобы до конца моей жизни оно наделило меня спокойным умом, одаренным пониманием закона человеческого и божественного; и к моим ближним, чтобы, когда бы я ни ушел, их хвала и добрые мысли все еще сопровождали меня «Дела и воспоминания, связанные с моим именем». И, по сути, с этого момента, даже в личных беседах, он упорно отвергал эти божественные почести: отношение, которое одни истолковывали как скромность, многие как недоверие к себе, немногие как вырождение души: — «Лучшие из людей, — утверждали они, — стремятся к величайшим высотам: так Геракл и Либер у греков, а у нас Квирин, были причислены к числу богов. Лучшим путем был путь Августа — кто на это надеялся! Князьям все другие удовольствия приходят мгновенно: во-первых, они должны трудиться и никогда не познать насыщения — благоприятного мнения о будущем. Ибо в презрении к славе подразумевалось презрение к добродетели!» [39] At Seianus nimia fortuna socors et muliebri insuper Cupidine incensus, promissum matrimonium flagitante Livia, componit ad Caesarem codicillos: moris quippe tum Erat quamquam praesentem scripto adire. eius talis forma fuit: benevolentia patris Augusti et mox plurimis Tiberii iudiciis ita insuevisse ut spes votaque sua non prius ad deos quam ad principum auris conferret. neque fulgorem Honorum umquam Precatum: Excubias ac Labores ut unum e militibus pro incolumitate Emperoris Malle. act tamen quod pulcherrimum adeptum, ut coninuctione Caesaris dignus crederetur: hinc initium spei. et quoniam audiverit Augustum in conlocanda filia non nihil etiam de equitibus Romanis Consultavisse, ita, si maritus Liviae quaereretur, haberet in animo amicum sola necessitudinis gloria usurum. non enim exuere imposita munia: satis aestimarefirmari domum adversum iniquas Agrippinae offensiones, idque liberorum causa; нам sibi multum superque vitae for, quod tali cum principe explevisset. 39 Тем временем Сеян, ослепленный чрезмерной удачей и движимый также женской страстью — Ливия требовала обещанного брака — составил меморандум Цезарю: в то время было принято обращаться к нему в письменной форме, даже когда он находился в столице. Суть документа заключалась в том, что «благодаря благосклонности отца принца, Августа, и многочисленным выражениям одобрения от Тиберия, он выработал привычку доносить свои надежды и обеты до императорских ушей так же охотно, как и до богов. Он никогда не просил о привилегиях, связанных с должностью: он предпочитал стоять на страже и работать, как самый скромный солдат, ради безопасности императора. И все же он достиг высшей цели — его сочли достойным союза с Цезарем. Это научило его надеяться; и поскольку он слышал, что Август, выбирая себе жену, в какой-то степени учитывал даже притязания римских всадников, то, если Ливии понадобится муж, он просил Тиберия помнить о друге, который извлек бы из этого союза только славу. Ибо он не стремился освободиться от возложенных на него обязанностей: по его мнению, было достаточно, если его семья укрепится против необоснованной вражды Агриппины; и это просто ради ради своих детей. Что касается себя самого, то какой бы срок он ни прожил при таком правителе, этого будет достаточно, и даже с запасом!» [40] Ad ea Tiberius laudata pietate Seiani suisque in eum beneficiis modice percursis, cum tempus tamquam ad integram Consultingem petivisset, adiunxit: ceteris deathibus in eo stare consilia quid sibi conducere putent; Principum diversam esse sortem quibus praecipua rerum ad famam derigenda. ideo se non illuc decurrere, quod Promptum Rescriptu, posse ipsam Liviam stagere, nubendum post Drusum an in penatibus isdem tolerandum haberet; esse illi matrem et aviam, propiora consilia. simplicius acturum, de inimicitiis primum Agrippinae, quas longe acrius arsuras si matrimonium Liviae velut in partis domum Caesarum distraxiset. sic quoque erumpere aemulationem feminarum, eaque discordia nepotes suos convelli: quid si намерения certamen tali coniugio? 'falleris enim, Seiane, si te mansurum in eodem ordine putas, et Liviam, quae G. Caesari, mox Druso nupta fuerit, ea mente acturam ut cum equite Romano senescat. ego ut sinam, credisne passuros qui fratrem eius, qui patrem maioresque nostros in summis imperiis videre? vis tu quidem istum Intra Locum Sistere: sed illi magistratus et primores, qui te invitum perrumpunt omnibusque de rebus consulunt, превышение iam pridem equestre fastigium longeque antisse patris mei amicitias non occultiferunt perque invidiam tui me quoque incusant. at enim Augustus filiam suam equiti Romano tradere meditatus est., mirum Hercule, si cum in omnis curas distraheretur immensumque attolli Provideret quem coniunctione tali super alios extulisset, C. Proculeium et quosdam in sermonibus habuit insigni quietlitate vitae, nullis rei publicae negotiis пермикстос. Sed si dubitatione Augusti movemur, quanto validius est quod Marco Agrippae, mox mihi conlocavit? atque ego haec pro amicitia non occultavi: ceterum neque tuis neque Liviae destinatis adversabor. ipse quid in animum volutaverim, quibus adhuc necessitudinibus immiscere te mihi parem, omittam ad praesens Referre: id tantum aperiam, nihil esse tam excelsum quod non virtutes istae tuusque in me animus mereantur, datoque tempore vel in senatu s vel in contione non ретисебо. 40 В ответ Тиберий похвалил преданность Сеяна, не слишком подробно остановился на своих собственных заслугах перед ним и попросил времени, чтобы, по его словам, всесторонне и свободно обдумать этот вопрос. Затем он снова написал: — «У других людей решения принимались исходя из их собственных интересов: участь князей была совсем иной, поскольку их самые важные дела приходилось регулировать с учетом общественного мнения. Поэтому он не стал прибегать к ответу, который легче всего давался перу, — что Ливия может сама решить, выходить ли ей замуж после Друза или довольствоваться своим прежним домом, и что у нее есть мать и бабушка, которые были более естественными советчиками. Он хотел действовать более открыто: и прежде всего, в отношении вражды Агриппины, которая разгорится гораздо сильнее, если брак Ливии, так сказать, разделит дом Цезарей на два лагеря. Даже в сложившейся ситуации наблюдались вспышки женской ревности, и вражда тревожила его внуков. Что же тогда, если предлагаемый союз усугубит раздор?» — «Ибо, Сеян, — продолжал он, — ты обманываешь себя, если думаешь, что сможешь сохранить свой нынешний статус или что Ливия, которая вышла замуж, Последовательно Гай Цезарь и Друз будут достаточно любезны, чтобы состариться рядом с римским всадником. Предполагая, что я сам соглашусь, полагаете ли вы, что такое положение будет терпимо теми, кто видел ее брата, ее отца и наших предков на высших государственных постах? Вы, со своей стороны, хотите не доходить до занимаемого вами положения: но те магистраты и знатные люди, которые берут вас в заложники и советуются с вами по любому вопросу, не скрывают своего мнения, что вы давно уже превзошли вершины всаднического сословия и оставили дружбу моего отца далеко позади; и в своей зависти к вам они осуждают и меня. — Вы указываете на то, что Август рассматривал возможность выдать свою дочь замуж за римского всадника. Удивительно, конечно, что, терзаемый всевозможными тревогами и предвидя огромное повышение достоинства человека, которого он должен был бы возвысить над своими сверстниками таким союзом, его разговоры вращались вокруг Гая Прокулея и нескольких других, примечательных своей Спокойствие жизни и полное отсутствие какого-либо участия в государственных делах! Но если нас должна тронуть нерешительность Августа, насколько убедительнее тот факт, что он обручил ее с Марком Агриппой, а позже и со мной! — Я говорил открыто, как и положено в рамках нашей дружбы; но я не буду возражать ни против ваших решений, ни против решений Ливии. О результатах моих собственных размышлений и дальнейших узах, которыми я намерен укрепить наш союз, я пока воздержусь от комментариев. Я лишь хочу прояснить один момент: никакое положение, каким бы высоким оно ни было, не останется незаслуженным благодаря вашим качествам и вашей преданности мне; и когда представится возможность, будь то в сенате или перед общественностью, я не буду молчать». [41] Rursum Seianus non iam de matrimonio sed altius metuens tacitaподозрительный, вульги слухем, ingruentem invidiam deprecatur. ac ne adsiduos in domum coetus arcendo нарушать потенциальные права aut receptando facultatem criminantibus praeberet, huc flexit ut Tiberium ad vitam procul Roma amoenis locis degendam imelleret. multa quippe Providebat: sua in manu aditus Litterarumque Magna Ex Parte Se Arbitum Fore, cum Per Milites Compearent; mox Caesarem vergente iam senecta secretoque loci mollitum munia imperii faciliustramissurum: et minui sibi invidiam adempta salutantum turba sublatisque inanibus veram potentiam augeri. igitur paulatim negotia urbis, populi adcursus, multitudinem adfluentium increpat, extollens laaudibus quietem et solitudinem quis abesse taedia et offensiones ac praecipua rerum maxime agitari. 41 В ответ Сеян — теперь встревоженный не браком, а более глубокими причинами — призвал его игнорировать голоса подозрения, болтовню толпы, нападки его злобных противников. В то же время, не желая ни ослаблять свое влияние, запрещая толпы, осаждавшие его двери, ни давать повод своим недоброжелателям, принимая их, он обратился к идее уговорить Тиберия провести свои дни в каком-нибудь приятном уединении вдали от Рима. Преимущества, как он предвидел, были многочисленны. Встречи заключались бы в его собственном назначении; письма он мог бы в значительной степени контролировать, поскольку они передавались солдатами; вскоре Цезарь, который уже находился в упадке и стал бы более расслабленным от уединения, был бы более готов передать функции верховной власти; в то время как его собственная непопулярность уменьшилась бы с отменой больших собраний, а реальность его власти возросла бы за счет устранения ее тщеславий. Поэтому постепенно он начал осуждать изнурительный труд в столице, толкотню, бесконечный поток женихов и воздавать хвалебные речи тишине и уединению, где не было места скуке и ссорам, и где главное внимание человека могло быть сосредоточено на первостепенных делах. [42] Ac forte habita per illos dies de Votieno Montano, celebris ingenii viro, cognitio cunctantem iam Tiberium perpulit ut vitandos crederet patrum coetus vocesque quae plerumque verae et Graves coram ingerebantur. Nam postulato Votieno ob contumelias in Caesarem dictas, testis Aemilius e militaribus viris, dum studio probandi cuncta Refert et quamquam inter obstrepentis magna adeveratione nititur, audivit Tiberius probra quis per occuitum lacrabatur, adeoque perculsus est ut se vel statim vel in cognitione purgaturum clamitaret precibusque proximorum, adulatione omnium aegre componeret animum. et Votienus quidem maiestatis poenis adfectus est: Caesar obiectam sibi adversus reos inclementiam eo pervicacius amplexus, Aquiliam hellerii delatam cum Vario Ligure, quamquam Lentulus Gaetulicus consul designatus lege Iulia Damnasset, exilio punivit Apidiumque Merulam quod in acta divi Augusti non iuraverat albo senatorio Erasit. 42 По стечению обстоятельств, суд над популярным и талантливым Вотиеном Монтаном в этот момент заставил Тиберия (который и без того колебался) убедиться в необходимости избегать заседаний сената и замечаний, зачастую столь же правдивых, сколь и язвительных, которые ему там повторяли в лицо. Ибо во время обвинения Вотиена в использовании оскорбительных для императора выражений свидетель Эмилий, военный, стремясь доказать свою правоту, полностью пересказал эти выражения и, не обращая внимания на протесты, с большим рвением продолжал свой рассказ. Таким образом, Тиберий услышал клевету, которой его осыпали втайне; и это потрясение было настолько велико, что он постоянно кричал, что опровергнет их, либо на месте, либо во время суда; его спокойствие с трудом восстановили мольбы друзей и всеобщее восхищение. Сам Вотиен понес наказание за государственную измену. Цезарь, которого упрекали в безрассудстве по отношению к подсудимым, тем более упорно придерживался своих методов; он наказал Аквилию изгнанием по обвинению в прелюбодеянии вместе с Варием Лигом, хотя назначенный консул Лентул Гаэтулик добивался осуждения только по Юлианскому закону; и исключил Апидия Мерулу из сенаторского реестра за то, что тот не присягнул на верность деяниям обожествленного Августа. [43] Auditae dehinc Lacedaemoniorum и Messeniorum legationes de iure templi Dianae Limnatidis, quod suis a maioribus suaque in terra dicatum Lacedaemoniifirmabant annalium memoria vatumque carminibus, sed Macedonis Philippi cum quo bellassent Armis Ademptum ac post C. Caesaris et M. Antonii sendentia redditum. contra Messenii veterem inter Herculis Posteros Divisionem Peloponnesi protulere, suoque regi Denthaliatem agrum in quo id delubrum cessisse; monimentaque eius reiculpta saxis et aere prisco manere. quod si vatum, annalium ad testimonia vocentur, pluris sibi ac locupletiores esse; neque Philippum potentia sed ex vero statuisse: idem regis Antigoni, idem Emperoris Mummii iudicium; sic Milesios Permisso Publice Arbitio, postremo Atidium Geminum praetorem Achaiae decrevisse. ita Secondum Messenios datum. et Segestani aedem Veneris montem apud Erycum, vetustate dilapsam, restaurari postulavere, nota memorantes de origine eius et laeta Tiberio. suscepit curam libens ut consanguineus. tunctractatae Massiliensium preces probatumque P. Rutilii examplum; namque eum legibus pulsum civem sibi Zmyrnaei добавка. quo iure Вулкаций Мосх изгнан в Massiliensis receptus bona sua rei publicae eorum et patriae reliquerat. 43. Теперь посольствам из Лакедемона и Мессены было предоставлено право установить законное право собственности на храм Дианы Лимнатиды. Лакедемоняне пытались доказать, опираясь на исторические записи и гимны поэтов, что храм был освящен их собственными предками и на их собственной земле; однако он был отнят у них македонским оружием во время войны с Филиппом и впоследствии возвращен решением Юлия Цезаря и Марка Антония. В ответ мессенцы привели старый раздел Пелопоннеса между потомками Геракла: — «Дентальный округ, в котором стояло святилище, был отведён их царю, и сохранились до наших дней наскальные и бронзовые памятники, подтверждающие этот факт. Но если их просили привести свидетельства из поэзии и истории, то на их стороне оказывались более многочисленные и компетентные свидетели, и Филипп не принимал решения произвольно, а по существу дела: такое же решение вынесли царь Антигон и римский полководец Муммий; и подобный вердикт был вынесен как Милетом, когда этому государству было поручено выступить арбитром, так и, наконец, Атидием Гемином, правителем Ахайи». Таким образом, дело было решено в пользу мессенцев. Сегестанцы также потребовали восстановления обветшавшего храма Венеры на горе Эрикс и рассказали известную историю его основания, что очень обрадовало Тиберия, который, как родственник, охотно взялся за эту задачу. В это время было рассмотрено ходатайство из Массилии, и был одобрен прецедент, установленный Публием Рутилием. Ведь после своего изгнания по закону Рутилий получил гражданство Смирны; на основании этого изгнанник Вулкаций Мосх получил гражданство в Массилии и завещал свое имение общине как свою родину. [44] Obiere eo anno viri nobiles Cn. Лентул и Л. Домиций. Lentulo super consulatum et Triumphalia de Getis gloriae fuerat bene tolerata paupertas, dein magnae opes невинные части и скромные жилища. Domitium Decoravit Pater Civili Bello Maris Potens, Donec Antonii Partibus, mox Caesaris misceretur. avus Pharsalica acie pro optumatibus ceciderat. ipse delectus Cui Minor Antonia, Octavia genita, in matrimonium Daretur, post exercitu flumen Albim Transdit, longius penetrata Germania quam quisquam Priorum, easque ob res insignia Triumphi Adeptus est. obiit et L. Antonius, multa claritudine Generis sed Improspera. nam patre eius Iullo Antonio ob прелюбодеяние Iuliae morte punito hunc admodum adulescentulum, sororis nepotem, seposuit Augustus in civitatem Massiliensem ubi specie studiorum nomen exilii tegeretur. Габитус Тамен Супремис Честь Осаке Тумуло Октавиорум Инлата по указу Сената. 44 В этом году закончилась жизнь великих вельможей, Гнея Лентула и Луция Домиция. Лентул, помимо своего консульства и триумфальных достижений в борьбе против гетов, мог претендовать на славу, во-первых, честной, доблестно прожитой бедности, а во-вторых, огромного состояния, приобретенного невинным путем и умеренно использованного. Домиций отличался тем, что его отец командовал морем во время Гражданской войны, пока не присоединился к делу Антония, а позже и к делу Цезаря: его дед пал на стороне аристократии на поле битвы при Фарсалии. Сам избранный женой дочери Октавии, младшей Антонии, он переправился через Эльбу с войском, проникнув в Германию глубже, чем кто-либо из его предшественников, и был награжден за свой подвиг символами триумфа. Умер и Луций Антоний, обладавший великим, но несчастливым именем: будучи ещё совсем мальчиком, когда его отец Юлл понёс суровое наказание за прелюбодеяние с Юлией, он был отправлен Августом в город Массилию, где имя изгнанника можно было скрыть под предлогом учёбы. Однако его похороны прошли с почестями, и по указу сенатора его останки были захоронены в родовой гробнице Октавиев. [45] Isdem consulibus facinus atrox in citeriore Hispania admissum a quodam agresti nationalis Termestinae. is praetorem provinciae L. Pisonem, темп incuriosum, ex improviso in itinere adortus uno vulnere in mortem adfecit; ac pernicitate equi profugus, postquam saltuosos locos attigerat, dimisso equo per derupta et avia sequentis frustratus est. neque diu fefellit: nam prenso ductoque per proximos pagos equo cuius foret cognitum. et repertus cum tormentis edere conscios adigeretur, voce magna sermones patrio frustra se interrogari clamitavit: adsisterent socii ac spectarent; nullam vim tantam doloris for ut veritatem eliceret. то же самое, что и задним числом, и что мы вернемся назад, и это будет означать, что мы храним в Саксоке caput adflixit ut statim exanimaretur. sed Piso Termestinorum dolo caesus habetur; quippe pecunias e publico interceptas acrius quam ut tolerarent barbari cogebat. 45 При тех же консулах в Нижней Испании было совершено дерзкое преступление крестьянином из племени Терместинов. Совершив внезапное нападение на губернатора провинции Луция Пизона, который, из-за мирной обстановки, путешествовал безрассудно, он одним ударом убил его. Унесённый скоростью своей лошади, он отпустил её, достигнув лесистой местности, и скрылся от всеобщего внимания в суровых и бездорожных дебрях. Но обнаружение не заставило себя долго ждать: лошадь поймали и водили по окрестным деревням, пока не установили её владельца. После разоблачения, когда его подвергли пыткам, чтобы заставить раскрыть своих сообщников, он громко воскликнул на своём родном языке: «Вопросы бесполезны: его сообщники могут стоять и смотреть — ибо боль не способна выведать правду». На следующий день, когда его снова тащили на пытки, он вырвался из рук надзирателей и с таким усилием ударился головой о камень, что скончался на месте. Тем не менее, считается, что Писо стал жертвой заговора в Терместине: государственные деньги были растрачены, и он требовал возмещения ущерба с такой силой, что это было невыносимо для варваров. [46] Лентуло Гаетулико К. Кальвизио консулибус декрета триумфальные знаки Поппео Сабино контусис Thraecum gentibus, qui montium editis incultu atque eo свирепый агитабант. causa motus super hominum ingenium, quod pati dilectus et validissimum quemque militiae nostrae, осмеливающихся действовать, ne regibus quidem parere nisi ex libidine soliti, aut si mitterent auxilia, suos ductores praeficere nec nisi adversum Accolas Belligerare. Действуют непрекращающиеся слухи, прежде чем диссиекти aliisque nationalibus permixti diversas на территории traherentur. sed antequam Arma Inciperent, Misere Legatos Amicitiam obsequiumque Memoraturos, et mansura haec si nullo novo onere temptarentur: sin ut victis servitium indiceretur, esse sibi Ferrum et iuventutem et Promptum libertati aut ad mortem animum. simul castella rupibus indita conlatosque illuc Parentes et coniuges ostentabant bellumque impeditum arduum cruentum minitabantur. 46. В консульстве Лентула Гаэтулика и Гая Кальвизия триумфальные награды были вручены Поппею Сабину за подавление фракийских племен, которые на их горных вершинах жили нецивилизованно и, соответственно, дерзко. Причиной восстания, помимо характера повстанцев, было то, что они отказались терпеть военные ополчения и посвятить всю свою трудоспособность римской службе. Их повиновение, даже своим царям, обычно было делом прихоти, а редкие отряды, которые они посылали, возглавлялись их собственными вождями и действовали только против соседних кланов. В этом случае также ходили слухи, что кланы будут расформированы и объединены с другими племенами, а затем уведены в дальние страны. Тем не менее, прежде чем прибегнуть к оружию, они послали делегацию, чтобы настоять на своей прежней дружбе и верности. «Оба, — говорили они, — будут продолжать существовать, если их не будут судить новыми принудительными мерами. Но если их приговорят к рабству как побежденную расу, у них есть сталь, молодые люди и души, решительные в стремлении к свободе или смерти». В то же время они указывали на свои крепости, расположенные на скалах, и на родителей и жен, размещенных в них в качестве убежища, и угрожали сложной, изнурительной и кровавой войной. [47] У Сабина, donec exercitus in unum conduceret, datis mitibus responsis, postquam Pomponius Labeo e Moesia cum legione, rex Rhoemetalces cum auxiliis Popularium qui fidem Non mutaverant, venere, addita praesenti copya ad hostem pergit, compositum iam per angustias saltuum. quidam audentius apertis in colibus visebantur, quos dux Romanus acie suggressus haud aegre pepulit sanguine barbarorum modico ob propinqua suffugia. mox castris in loco communitis valida manu montem occupat angustum et aequali dorso continuum usque ad proximum castellum quod magna vis Armata aut incondita tuebatur. simul inferocissimos, qui ante vallum more gentis cum carminibus et tripudiis persultabant, mittit delectos sagittariorum. II Dum Eminus Grassabantur Crebra et inulta vulnera Fecere: propius incedentes eruptione subita turbati sunt receptique subsidio Sugambrae cohortis, quam Romanus Promptam ad Pericula Nec Minus Cantuum et Armorum Tumultu Trucem Haud Procul Instruxerat. 47. Сабин, пока не собрал свои силы, отвечал мягко; но когда из Мёзии прибыл Помпоний Лабеон с легионом, а царь Роэметалк — с отрядом местных вспомогательных войск, не отрекшихся от своей верности, он добавил свои имеющиеся войска и двинулся против врага, сосредоточенного к тому времени в лесистых ущельях. Несколько более смелых явились на открытых холмах, но были без труда вытеснены оттуда, когда римский полководец двинулся в боевом порядке, хотя укрытие было настолько близко, что варварская кровь пролилась незначительно. Затем, укрепив лагерь на этом месте, Сабин с сильным отрядом занял узкий горный хребет, непрерывно ведущий к ближайшей племенной крепости, которую удерживали значительные силы вооруженных людей и иррегулярных войск. Одновременно он послал отборный отряд лучников, чтобы разобраться с более смелыми, которые, верные национальному обычаю, резвились с песнями и боевыми танцами перед крепостной стеной. Лучники, пока действовали на большом расстоянии, безнаказанно наносили множество ран; приблизившись, они были дезориентированы неожиданным вылазкой и отступили на поддержку сугамбрийской когорты, выстроенной неподалеку римским полководцем, поскольку эти люди были готовы к опасности и, что касается шума, производимого их песнями и оружием, внушали не меньший трепет, чем враг. [48] Translata dehinc castra hostem propter, relictis apud Priora Munimenta Thraecibus, quos nobis adfuisse memoravi. iisque Permissum Vastare, urere, trahere Praedas, Dum Populatio Lucem Intra Sisteretur Noctemque in Castris Tutam et Vigilem Capessent. id primo servatum: mox versi in luxum et raptis opulenti omitterestationes, lascivia epularum aut somno et vino procumbere. igitur hostes incuria eorum comperta duo agmina parant quorum altero populatores inventrentur, allii castra Romana adpugnarent, non spe capiendi sed ut clamore, telis suo quisque Periculo Inentus Sonorem Alterius Proelii Non Acciperet. tenebrae insuper delectae augendam ad formidinem. sed qui vallum legionum temptabant facile pelluntur; Thraecum auxilia repentino incursu territa, cum pars munitionibus adiacerent, plures extra palarentur, tanto infensius caesi quanto perfugae et proditores Ferre Arma ad suum patriaeque servitium incusabantur. 48 Затем лагерь переместили ближе к противнику; фракийцы, о которых я упоминал как о присоединившихся к нам, остались во главе прежних позиций. Им было позволено разорять, поджигать и грабить, пока их грабежи ограничивались дневным светом, а ночь они проводили в безопасности и бодрствовали за укреплениями. Сначала правило соблюдалось: затем, обратившись к роскоши и обогатившись добычей, они стали покидать свои посты для каких-то диких оргий или валялись в пьяном сне. Поэтому враг, узнав об их безрассудстве, выстроил две колонны, одной из которых предназначалась атака налетчиков, а другая группа должна была выступить против римского лагеря; не с надеждой на пленение, а для того, чтобы среди криков и метательных снарядов каждый, поглощенный собственной опасностью, был глух к отголоскам другой битвы. Кроме того, для удара была выбрана темнота, чтобы усилить панику. Однако попытка штурма земляных укреплений легионов была легко отбита: фракийские вспомогательные войска, некоторые из которых располагались вдоль своих линий, а большинство отступало за их пределы, потеряли самообладание при внезапном нападении и были истреблены еще более безжалостно, поскольку их заклеймили как отступников и предателей, вооруженных оружием для порабощения себя и своей родины. [49] Postera die Sabinus exercitum aequo loco ostendit, si barbari Successu noctis alacres proelium auderent. et postquam castello aut coniunctis tumulis non degrediebantur, obsidium coepit per praesidia quae opportune iam muniebat; dein fossam loricamque contexens quattuor milia passuum ambitu amplexus est; tum paulatim ut aquam pabulumque eriperet contrahere claustra artaquecircdare; et struebatur agger unde saxa hastae ignes propinquum iam in hostem iacerentur. sed nihil aeque quam sitis fatigabat, cum ingens multitudo bellatorum imbellium uno reliquo Fonte uterentur; одновременно армента, ut mos barbaris, iuxta clausa egestate pabuli exanimari; adiacere corpora hominum quos vulnera, quos sitis peremerat; pollui cuncta sanie odore contactu. 49 На следующий день Сабин вывел свою армию на равнину в надежде, что варвары, воодушевленные ночным успехом, осмелятся на бой. Поскольку они не проявляли никаких признаков спуска со своей крепости или с близлежащих холмов, он начал их оборону с помощью укрепленных постов, которые, к счастью, он уже строил; затем вырыл непрерывный ров и земляное укрепление окружностью в четыре мили; и, наконец, шаг за шагом сужал и укреплял свои линии обороны, чтобы перекрыть доступ к воде и корму; в то время как начала возводиться насыпь, с которой можно было обрушивать камни, копья и факелы на уже отдалённого врага. Но ничто так не влияло на оборону, как жажда, поскольку единственный оставшийся источник должен был обеспечить водой всё многочисленное множество воинов и мирных жителей. В то же время лошади и скот — запертые вместе со своими хозяевами по-варварски — умирали от недостатка корма; Рядом с ними лежали тела людей, пострадавших от ран или жажды, и все это место представляло собой мерзость гниющей крови, зловония и инфекции. [50] Rebusque turbatis malum extremum discordia accessit, его deditionem aliis mortem et mutuos inter se ictus parantibus; et erant qui non inultum exitium sed eruptionem suaderent. neque ignobiles tantum his diversi cententiis, verum e ducibus Dinis, provectus senecta et longo usu vim atque clementiam Romanam edoctus, ponenda Arma, unum adflictis id remedium disserebat, primusque secum coniuge et liberis victori permisit: secuti aetate aut sexu imbecilli et quibus Maior vitae quam gloriae Cupido. в Ювентус Тарсам интер и др Туресим дистрагебатур. utrique destinatum cum libertate occidere, sed Tarsaproperum Finem, abrumpendas pariter spes ac metus clamitans, dedit exemplum demisso in pectus железо; nec defuere qui eodem modo oppeterent. Turesis sua cum manu noctem opperitur haud nescio duce nostro. igitur Firmatae Stationes Densioribus globis; et inruebat nox nimbo atrox, hostisque clamore turbido, modo per обширное молчание, incertos obsessores effecerat, cum Sabinuscircire, hortari, ne ad ambigua sonitus aut Simulationem quietis casum insidiantibus aperirent, sed sua quisque munia servarent immoti telisque not in falsum яактис. 50 К смятению добавилась последняя беда – раздоры; одни предлагали сдаться, другие – пасть друг на друга и погибнуть; были и те, кто призывал не к неотомщенному уничтожению, а к последнему вылазке. Другие, и не только толпа, не соглашались ни с одним из этих взглядов: один из вождей, Диниш, уже в преклонном возрасте и знакомый по многолетнему опыту с властью и милосердием Рима, призвал их сложить оружие – это был единственный ресурс в их отчаянном положении – и взял инициативу в свои руки, предоставив себя, свою жену и детей в распоряжение победителя. За ним последовали те, кто страдал от ограничений возраста или пола, или кто был более страстно привязан к жизни, чем к славе. С другой стороны, молодые воины разделились между Тарсой и Турезисом. Оба были полны решимости не дожить до конца своей свободы; Но Тарса, взывая к скорейшей смерти, к успокоению надежды и страха, подал пример, вонзив оружие себе в грудь; и другие тоже выбрали тот же способ смерти. Турезис и его последователи ждали ночи: факт, о котором римский полководец не знал. Соответственно, аванпосты были закреплены более плотными группами людей. — Наступала ночь, шел дождь; и дикие крики с вражеской стороны, чередующиеся со смертельной тишиной, начали сбивать с толку осаждающих, когда Сабин обошел свои ряды и призвал людей не поддаваться влиянию неясных звуков или притворной тишины, чтобы не дать застигнутому врасплох врагу возможность для атаки: каждый должен выполнять свои обязанности, не сдвигаясь с места и не тратя копья на иллюзорную цель. [51] Interea barbari catervis decurrentes nunc in vallum manualia saxa, praeustas sudes, decisa robora iacere, nunc virgultis et cratibus et corporibus exanimis complere fossas, quidam pontis et scalas ante Fabricati inferre propugnaculis eaque prensare, detrahere et adversumresistentis comminus нити. миль contra deturbare telis, pellere umbonibus, muralia Pila, congestas lapidum molis provolvere. его partae victoriae spes et si cedant insignitius flagitium, illis extrema iam salus et adsistentes plerisque matres et coniuges Earumque Lamenta Addunt Animos. nox aliis in audaciam, aliis ad formidinem opportuna; incerti ictus, vulnera improvisa; suorum atque hostium ignoratio et montis anfractu repercussae velut a tergo voces adeo cuncta miscuerant ut quaedam munimenta Romani quasi perrupta omiserint. neque tamen pervasere hostes nisi admodum pauci: ceteros, deiecto Rapidissimo quoque aut saucio, adpetente iam luce trusere in summa castelli ubi tandem coacta deditio. et proxima sponte incolarum recepta: reliquis quo minus vi aut obsidio subigerentur praematura montis Haemi et saeva hiems subvenit. 51 Тем временем варвары, стремительно приближаясь своими отрядами, то обрушивали на частокол камни, брошенные вручную, то бросали в огонь колья, то срубали дубовые ветви; то заполняли рвы хворостом, изгородями и безжизненными телами; в то время как некоторые, имея заранее изготовленные мосты и лестницы, продвигались к башням, хватая их, разрушая и сражаясь врукопашную с защитниками. Войска, в свою очередь, сбивали их копьями, отбрасывали назад ударами щитов, бросали в них осадные копья и груды массивных камней. С каждой стороны были достаточные стимулы для храбрости: с нашей — надежда на победу и более вопиющее позорище, которое постигло бы поражение; с их — тот факт, что они наносили последний удар ради спасения — многие со своими жёнами и матерями рядом и с плачем, доносившимся до их ушей. Ночь, скрывавшая дерзость одних и панику других; удары, нанесенные наугад, неожиданные раны; невозможность отличить друга от врага; крики, эхом разносившиеся из горных ущелий и, казалось бы, доносившиеся с тыла — все это вызвало такую всеобщую неразбериху, что римляне вынужденно покинули некоторые свои позиции. Однако фактически прорваться сквозь оборону удалось лишь горстке врагов; в то время как остальные, самые храбрые из которых были убиты или ранены, с наступлением рассвета были отброшены к своей крепости на высоте, где капитуляция, наконец, стала обязательной. Отдаленные районы были захвачены с согласия жителей; остальные были спасены от поражения, будь то штурмом или осадой, благодаря преждевременной и суровой зиме в горах Гемус. [52] At Romae commota principis domo, ut series futuri in Agrippinam exitiii inciperet Claudia Pulchra sobrina eius postulatur Accusante Domitio Afro. is recens praetura, modicus dignationis et quoquo facinore propus clarescere, Crimen Impudicitiae, прелюбодеяние Furnium, veneficia in principem et преданности obiectabat. Agrippina semper atrox, tum et periculo propinquae accensa, pergit ad Tiberium ac forte Sacrificantem Patri Repperit. quo initio invidiae non eiusdem ait mactare divo Augustoжертвы и постерос eius насекомые. не в изображениях mutas divinum Spiritum Transfusum: se Imaginem Veram, Caelesti sanguine ortam, intellegere Discrimen, Suscipere Sordis. frustra Pulchram praescribi cui sola exii causa sit quod Agrippinam stulte prorsus adcultum делегерит облита Sosiae ob eadem adflictae. Audita haec raram occulti pectoris vocem elicuere, correptamque Graeco versu admonuit non ideo laedi quia non regnaret. Pulchra et Furnius Damantur. Afer primoribus oratorum additus, devulgato ingenio et secuta adeveratione Caesaris qua suo iure disertum eum appellavit. mox capessendis Accusationibus aut reos tutando prosperiore eloquentiae quam morum fama fuit, nisi quod aetas extrema multum etiam eloquentiae dempsit, dum fessa mente retinet Silentii Impatientiam. 52 Но в Риме императорский дом уже был потрясен; и теперь, чтобы положить начало цепочке событий, ведущих к гибели Агриппины, ее двоюродная сестра Клавдия Пульхра предстала перед судом, а Домиций Афер выступил в качестве обвинителя. Только что лишившись должности претора, имея лишь скромное положение в мире и стремясь прославиться любым преступлением, он обвинил ее в нецеломудрии, в прелюбодеянии с Фурнием, в использовании яда и заклинаний против жизни государя. Агриппина, всегда вспыльчивая и теперь разъяренная опасностью, исходящей от ее родственницы, обратилась к Тиберию и, по иронии судьбы, застала его за принесением жертвы отцу. Это дало повод для укоризненного выпада: — «Нельзя было, — сказала она, — чтобы один и тот же человек приносил жертвы обожествленному Августу и преследовал его потомство. Божественный дух не был превращен в безмолвный камень: она , его подлинное изображение, потомок его небесной крови, осознавала свою опасность и приняла траурный наряд. Бессмысленно было использовать Пульхру в качестве предлога, единственной причиной гибели которой было то, что по полнейшей глупости она выбрала Агриппину объектом своей привязанности, забыв о Сосии, которая была повержена за то же преступление». Ее слова вызвали одно из редких проявлений непроглядной решимости этого человека. Он схватил ее и увещевал на греческом, что она не обязательно «пострадавшая женщина, если у нее нет трона». Пульхра и Фурний были осуждены. Впоследствии он вошёл в число великих адвокатов: его гений получил широкую известность, и Цезарь провозгласил его «оратором по праву рождения». Позже, будь то в качестве ведущего обвинения или опоры защиты, он пользовался славой, которая ценилась больше за красноречие, чем за добродетель. Однако даже это красноречие отняло у него много сил, истощив его умственные способности и лишив возможности молчать. [53] At Agrippina pervicax irae et morbo corporis implicata, cum viseret eam Caesar, profusis diu ac per Silentium lacrimis, mox invidiam et preces orditur: subveniret solitudini, Daret maritum; habilim adhuc inventam sibi neque aliud probis quam ex matrimonio solacium; esse in civitate, * * * Germanici coniugem ac liberos eius designsre dignarentur. Сед Цезарь не игнарус квантовый ex re publica peteretur, ne tamen offensionis aut metus манифест foret sine responso quamquam Instantem Reliquit. id ego, a scriptoribus annalium non traditum, Repperi в комментариях Agrippinae filiae quae Neronis principis mater vitam suam et casus suorum posteris memoravit. 53 Тем временем Агриппину, упорно теряющую гнев и страдающую от физической болезни, посетил император. Долгое время она молча плакала, а затем начала упрекать и умолять: — «Он должен помочь ей в её одиночестве и дать ей мужа; у неё ещё была необходимая молодость, а добродетельные не находили утешения, кроме как в браке — в государстве были граждане, которые снизошли бы до того, чтобы принять жену Германика и его детей». Однако Цезарь, хотя и понимал всё, что подразумевалось в этой просьбе, не хотел проявлять ни страха, ни негодования, и поэтому, несмотря на её настойчивость, оставил её без ответа. — Этот случай, не замеченный профессиональными историками, я обнаружил в мемуарах её дочери Агриппины (матери императора Нерона), которая записала для загробного мира свою жизнь и превратности своей семьи. [54] Ceterum Seianus maerentem et improvidam altius perculit, immissis qui per speciem amicitiae monerent paratum ei venenum, vitandas soceri epulas. Atque illa Simulationum nescia, cum propter discumberet, non vultu aut sermone flecti, nullos attingere cibos, сделанная реклама Тиберия, forte an quia audiverat; idque quo acrius experiretur, poma, ut erant adposita, laudans nurui sua manu tradidit. aucta ex eo suspicio Agrippinae et неповрежденная руда сервис трамисит. nec tamen Tiberii vox coram secuta, sed obversus ad matrem non mirum ait si quid severius in eam statuisset a qua veneficii insimularetur. Слухи о том, что выход не является идентификатором императора, палам одере, секретум и перпетрандум квари. 54 Однако Сеян еще больше всколыхнул измученную и расточительную Агриппину, послав к ней агентов под видом дружбы, чтобы предупредить, что для нее приготовлен яд: ей лучше избегать обедов свекра. А она, чуждая всяческим притворствам, расположившись рядом с ним за столом, не смягчила ни выражения лица, ни молчания, и отказалась прикоснуться к еде; пока, наконец, то ли случайно, то ли благодаря полученной информации, внимание Тиберия не было привлечено, и, чтобы провести более тщательную проверку, он взял несколько фруктов, которые были ему положены, и своей рукой передал их невестке, произнеся слова похвалы. Этот поступок усилил подозрения Агриппины, и, не попробовав блюдо, она передала его рабам. Тем не менее, Тиберий не сделал никаких явных замечаний: однако он повернулся к матери и заметил, что неудивительно, если он решил принять несколько более строгие меры против дамы, обвинившей его в убийстве с помощью яда. Отсюда и слух, что готовится ее уничтожение, и что императору не хватает смелости совершить это открыто: рассматривался вариант тихого совершения преступления. [55] Sed Caesar quo famam averteret adesse frequens senatoi legatosque Asiae ambigentis quanam in civitate templum staticretur pluris per dies audivit. undecim urbes certabant, pari амбиции, viribus diversae. neque multum distanceia inter se memorabant de vetustate Generis, studio in populum Romanum per bella Persi et Aristonici aliorumque regum. verum Hypaepeni Trallianique Laodicenis ac Magnetibus simul tromissi ut pamum validi; ne Ilienses quidem, cum Parentem urbis Romae Troiam Referrent, nisi antiquitatis gloria pollebant. paulum addubitatum quod Halicarnasii mille et ducentos per annos nullo motu terrae nutavisse sedes suas vivoque in Saxo Fundamenta Templi Adeveraverant. Pergamenos (eo ipso nitebantur) aede Augusto ibi sita satis adeptoscreditum. Ephesii Milesiique, hi Apollinis, illi Dianae caerimonia occupavisse civitates visi. ita Sardianos inter Zmyrnaeosque deliberatum. Sardiani decretum Etrriae recitavere ut consanguinei: nam Tyrrenum Lydumque Atye rege genitos ob multitudinem divisisse gentem; Lydum patriis in terris resedisse, Tyrreno datum novas ut conderet sedes; et ducum e nominibus indita vocabula illis per Asiam, его в Италии; auctamque adhuc Lydorum opulentiam Missis в Graeciam populis cui mox a Pelope nomen. Simul Litteras Imperatorum et icta nobiscum foedera bello Macedonum ubertatemque fluminum suorum, temperiem caeli ac ditiscircum terras memorabant. 55 Чтобы отвлечь критику, Цезарь часто посещал сенат и несколько дней слушал, как депутаты из Азии обсуждали, какой из их городов должен воздвигнуть его храм. Одиннадцать городов соревновались друг с другом, имея одинаковые амбиции, но разные ресурсы. Не слишком отличаясь друг от друга, каждый ссылался на национальную древность и рвение к римскому делу в войнах с Персеем, Аристоником и другими царями. Но Гипепа и Траллес, вместе с Лаодикеей и Магнесией, были обойдены вниманием как неподходящие для этой задачи: даже Илион, хотя и ссылался на Трою как на прародительницу Рима, не имел никакого значения вне славы своего прошлого. Небольшое колебание вызвало заявление галикарнасцев о том, что за двенадцать веков их город не сотрясали землетрясения, и фундамент храма будет покоиться на скале. Пергамцы были опровергнуты своим главным аргументом: у них уже было святилище Августа, и это отличие считалось достаточным. В Эфесе и Милете государственное почитание уже считалось сосредоточенным на культах Дианы и Аполлона соответственно: поэтому обсуждения переключились на Сардис и Смирну. Сардинийцы зачитали указ своей «родственной страны» Этрурии. «В силу своей численности, — объяснили они, — Тиррен и Лид, сыновья царя Атиса, разделили народ. Лид остался на территории своих отцов, Тиррену было поручено основать новое поселение; а азиатская и итальянская ветви народа получили особые титулы от имен двух вождей; дальнейшее укрепление власти Лида произошло с отправкой колонистов на полуостров, который впоследствии получил свое название от Пелопса». В то же время они вспомнили письма римских полководцев, договоры, заключенные с нами в Македонской войне, их обильные реки, умеренный климат и богатство окружающей местности. [56] At Zmymaei repetita vetustate, seu Tantalus Iove ortus illos, sive Thereus divina et ipse stirpe, sive una Amazonum condidisset, Transceree ad ea, quis maxime fidebant, in populum Romanum officiis, Missa navali copyia non modo externa ad bella sed quae in Italia tolerabantur; seque primos templum urbis Romae statuisse, консульство М. Порсио, magnis quidem iam populi Romani rebus, nondum tamen ad summum elatis, stante adhuc Punica urbe et validis per Asiam regibus. Simul L. Sullam testem adferebant, gravissimo in Discrimine Exercitus ob Asperitatem hiemis et penuriam Vetis, cum id Zmyrnam in contionem nuntiatum foret, omnis qui adstabant detraxisse corpori tegmina nostrisque legionibus misisse. ита рогати сентентиам патре Змирнеос прэтулере. censuitque Вибиус Марс ут М'. Lepido, cui ea provincia obvenerat, super numerum legaretur qui templi curam susciperet. et quia Lepidus ipse deligere per strictiam abnuebat, Валериус Насо и преториис сорте миссус est. 56. Депутаты из Смирны, с другой стороны, проследив древность своего города — был ли он основан Танталом, потомком Юпитера; Тесеем, также небесного происхождения; или одной из амазонок — перешли к аргументам, в которых они были наиболее уверены: их благосклонность к римскому народу, которому они посылали свои военно-морские силы на помощь не только в зарубежных войнах, но и в тех, с которыми нам приходилось бороться в Италии; а также они первыми воздвигли храм городу Риму в период (консульство Марка Порция), когда римское могущество действительно было высоким, но еще не достигло своего апогея, поскольку пуническая столица еще существовала, а цари все еще были могущественны в Азии. В то же время Сулла был вызван в качестве свидетеля, чтобы сообщить, что «его армия находилась в крайне критическом положении из-за суровой зимы и нехватки одежды, и достаточно было лишь объявить об этом на публичном собрании в Смирне, и все присутствующие сняли с себя одежду и отправили ее нашим легионам». Соответственно, отцы ордена, выслушав их мнение, отдали предпочтение Смирне. Вибий Марс предложил назначить дополнительного легата, ответственного за храм, Манию Лепиду, которому перешла провинция Азия; и поскольку Лепид скромно отказался делать выбор самостоятельно, Валерий Насон был выбран по жребию среди бывших преторов и отправлен туда. [57] Inter quae diu meditato prolatoque saepius consilio tandem Caesar in Campaniam, specie dedicandi templa apud Capuam Iovi, apud Nolam Augusto, sed certus procul urbe degere. causam abscessus quamquam secutus plurimos auctorum ad Seiani artes rettuli, quia tamen caede eius patrata sex postea annos pari secreto conionxit, plerumque permoveor num ad ipsum Referri verius sit, saevitiam ac libidinem cum factis promeret, locis occultantem erant qui credent in senectute corporis quoque habitum pudori fuisse: quippe illi praegracilis et incurva proceritas, обнаженный кончик волосистой части головы, язвенная болезнь лица ac plerumque medicaminibus interstincta; et Rhodi secreto vitare coetus, recondere voluptates insuerat. traditur etiam matris impotentia extrusum quam dominationis sociam aspernabatur neque depellere poterat, cum dominationem ipsam donum eius accepisset. нам dubitaverat Augustus Germanicum, sororis nepotem et cunctis laudatum, rei Romanae imponere, sed precibus usoris evictus Tiberio Germanicum, sibi Tiberium adcivit. Я не знаю, Августа экспробрабат, репоскебат. 57 Тем временем, после долгих раздумий и частых откладываний своего плана, Цезарь наконец отправился в Кампанию, якобы для того, чтобы освятить один храм Юпитеру в Капуе и один Августу в Ноле, но твердо решив обосноваться далеко от Рима. Что касается мотива его ухода, хотя я, как и большинство историков, связываю его с интригами Сеяна, тем не менее, учитывая тот факт, что его изоляция оставалась столь же полной в течение шести лет после казни Сеяна, я часто склонен сомневаться, не можно ли с большей долей правды отнести это к его собственному импульсу — найти незаметное пристанище для жестокости и похоти, которые его действия провозглашали миру. Были и те, кто считал, что в старости он стал более чувствителен к своей внешности. Ибо он обладал высоким, сутулым и аномально худым телосложением, головой без единого волоска и изъязвленным лицом, покрытым пластырями; В то время как в уединении на Родосе он приобрел привычку избегать общества и наслаждаться жизнью тайком. Также говорится, что он был вынужден отправиться в изгнание из-за властного нрава своей матери, чьего сотрудничества в его власти он не мог терпеть, в то время как невозможно было разорвать отношения с тем, от кого он владел этой властью на правах собственности. Август колебался, ставить ли Германика, внука своей сестры и предмет всеобщей похвалы, во главе Римской империи, но, поддавшись мольбам жены, ввел Германика в семью Тиберия, а Тиберия — в свою собственную: привилегия, о которой старая императрица постоянно вспоминала и к которой стремилась. [58] Profectio arto comitatu fuit: unus senator consulatu functus, Cocceius Nerva, cui legum peritia, eques Romanus praeter Seianum ex inlustribus Curtius Atticus, ceteri liberibus studiis praediti, Ferme Graeci, quorum sermonibus levaretur. Ferebant Periti Caelestium iis motibus Siderum Exxisse Roma Tiberium ut reditus illi negaretur. unde exitii causa multis fuit properum Finem vitae coniectantibus vulgantibusque; neque enim tam incredibilem casum Providebant ut undecim per annos libens patria careret. mox patuit breve confinium artis et falsi veraque quam obscuris tegerentur. нам в урбеме нон регрессурум было сильное изречение: ceterorum nescii egere, cum propinquo rure autlitore et saepe moenia urbis adsidens extremam senectam compleverit. 58 Его отъезд состоялся в скудной свите: один сенатор, занимавший должность консула (юрист Кокцей Нерва), и — помимо Сеяна — один римский всадник высшего ранга, Курций Аттик; остальные были литераторами, главным образом греками, в беседах которых он находил развлечение. Астрологи заявили, что он покинул Рим в результате соединения планет, исключающего возможность возвращения: роковое утверждение для многих, кто пришел к выводу, что конец близок, и публично высказал свои взгляды. Ибо они не предвидели невероятного события, что в течение одиннадцати лет он будет оставаться в добровольном изгнании из своей родины. Вскоре должно было открыться, насколько тесны границы науки и обмана, насколько темна завеса, скрывающая истину. То, что он никогда не вернется в Рим, было сказано не наобум: провидцы, прежде всего, были невежественны; Ибо в соседней стране, на соседних пляжах, часто твердых под городскими стенами, он достиг предела старости. [59] Ac forte illis diebus oblatum Caesari anceps periculum auxit vana слухи praebuitque ipsi materiem cur amicitiae Constantiaeque Seiani magis fideret. vescebantur на вилле cui vocabulum Speluncae mare Amunclanum inter et Fundanos montis nativo in specu. eius os lapsis repente saxis obruit quosdam ministros: hinc metus in omnis et fuga eorum qui convivium Celebrabant. Seianus genu voltuque et manibus super Caesarem suspensus opposuit sese Incidentibus atque ownu tali repertus est a militibus qui subsidio venerant. Майор ex eo et quamquam exitiosa suaderet ut non sui anxius cum fide audiebatur. adsimulabatque iudicis partis adversum Germanici Stirpem, subditis qui Accusatorum Nomina Sustinent Maximeque Insectarentur Neronem Proximum Successioni et, Quamquam Modeta Youventa, plerumque Tamen Quid in Praesentiarum Conduceret Oblitum, Dum a Libertis et Clientibus, Apiscendae Potentiae Property, Extimulator ut - стимуляция ut erectum et fidentem animi ostenderet: velle id populum Romanum, cupere exercitus, neque ausurum contra Seianum qui nunc Patientiam Senis et segnitiam iuvenis iuxta оскорбление. 59 В те дни случилось так, что серьёзный несчастный случай, произошедший с Цезарем, подстегнул эти праздные размышления и дал самому князю повод ещё больше укрепить свою веру в дружбу и непоколебимость Сеяна. Они сидели за столом на вилле, известной как Грот, построенной в естественной пещере между Амикльским заливом и горами Фунди. Внезапный обвал камней у входа засыпал нескольких слуг, что вызвало всеобщую панику и бегство присутствующих гостей. Сеян один склонился над Цезарем, прикрываясь коленями, лицом и руками, и противостоял падающим камням — в таком положении его и обнаружили солдаты, пришедшие им на помощь. Это принесло ему величие, и, каким бы роковым ни был его совет, он, как человек, чьи мысли были не о себе, нашёл доверенного слушателя. По отношению к роду Германика он начал принимать позу судьи, подкупая агентов, чтобы те поддержали обвинителей, а их главная атака была направлена на Нерона, который стоял следующим в очереди на престол и, несмотря на скромность своей молодости, слишком часто забывал о требованиях времени, в то время как его вольноотпущенники и клиенты, стремящиеся к быстрому захвату власти, призывали его проявить мужество и уверенность: — «Именно этого желал народ и жаждали армии, а Сеян, который теперь попирал терпение старика и покорность юноши, не хотел рисковать контрнаступлением!» [60] Haec atque talia audienti nihil quidempravae cogitationis, sed interdum voces procedebant contumaces et inconsultae, quas adpositi custodes, кроме auctasque cum deferrent neque Neroni Defendere Daretur, diversae insuper sollicitudinum formae oriebantur. нам alius случается, eius vitare, quidam salutatione reddita statim averti, plerique inceptum sermonem abrumpere, настойчиво противопоставляется inridentibusque qui Seiano fautores aderant. enimvero Tiberius torvus aut falsum renidens vultu: seu loqueretur seu taceret iuvenis, Crimen ex Silentio, ex voce. ne nox quidem secura, cum uxor vigilias somnos suspiria matri Liviae atque illa Seiano patefaceret; qui fratrem quoque Neronis Drusum traxit in partis, spe obiecta principis loci si Priorem aetate et iam labefactum demovisset. Atrox Drusi ingenium super cupidinem potentiae et solita fratribus odia Accendebatur Invidia Quod Mater Agrippina Promtior Neroni Erat. neque tamen Seianus ita Drusum fovabat ut non in eum quoque semina futuri exitiii meditaretur, gnarus praeferocem et insidiis magis opportunum. 60 На все это и тому подобное он слушал без злобы в душе; но время от времени с него срывались вызывающие и необдуманные фразы; и поскольку их подхватывали и доносили с размахом наблюдатели, расставленные вокруг него, не оставляя ему возможности опровергнуть, помимо этого начинали появляться и другие формы беспокойства. Один человек избегал встречи с ним; некоторые формально приветствовали его, а затем тут же отворачивались; многие прерывали любые попытки завязать разговор; в то время как, напротив, любые сторонники Сеяна, которые оказывались там, стояли на своем и насмехались. Что касается Тиберия, он встречал его либо с мрачным выражением лица, либо с лицемерной улыбкой; говорил ли юноша или молчал, в молчании была вина, в речи – вина. Даже сама ночь не была надежной, поскольку его бодрствование, его сон, его вздохи сообщались его женой матери Ливии, а Ливией – Сеяну; Сеян, по сути, обратил своего брата Друза в свою веру, представив ему перспективу превосходства, как только тот свергнет старшего с и без того шаткого положения. Помимо жажды власти и ненависти, свойственной братьям, дикий нрав Друза был пылал завистью, подобно тому как его мать Агриппина предпочитала Нерона. Тем не менее, забота Сеяна о Друзе была не настолько велика, чтобы даже против него он не обдумывал меры, которые могли бы привести к его гибели: ибо он знал о безрассудной смелости, которая делала его особенно уязвимым для предательства. [61] Fine anni extrare insignes viri Asinius Agrippa, claris maioribus quam vetustis vitaque non degener, et Q. Haterius, familia senatoria, eloquentiae quoad vixit celebratae: monimenta ingeni eius haud perinde retinentur. scilicet impetu magis quam cura vigebat; utque aliorum meditatio et Labor in Posterum valescit, sic Haterii canorum illud et profluens cum ipso simul вымерший est. 61 В конце года ушли из жизни два выдающихся человека: Асиний Агриппа, потомок более почтенного рода, от которого его жизнь не отступила; и Квинт Хатерий, член сенаторской семьи и мастер красноречия, прославившийся при жизни, хотя сохранившиеся свидетельства о его таланте не пользуются таким же уважением. Правда в том, что его сила заключалась скорее в энергии, чем в заботе; и, как учеба и труд других со временем приобретают дополнительную ценность, так и мелодичность и беглость Хатерия угасли вместе с ним самим. [62] М. Лицинио Л. Кальпурнио консулибус ingentium bellorum cladem aequavit malum improvisum: eius initium simul et finis extitit. нам coepto apud Fidenam амфитеатро Atilius quidam libertini Generis, quo Spectaculum Gladiatorum Celebraret, neque Fundamenta Per Solidum Subdidit neque Firmis Nexibus ligneam Compagem Superstruxit, но qui Non Обилие денег, не являющихся муниципальными амбициями, Sed in Sordidam mercedem id negotium quaesivisset. adfluxere avidi talium, imperitante Tiberio procul voluptatibus habiti, virile ac muliebre secus, omnis aetas, ob propinquitatem loci effusius; unde gravior pestis fuit, conferta mole, dein convulsa, dum ruit intus aut in externala effunditur immensamque vim Mortium, Spectaculo Intos Aut qui Circle Adstabant, Praeceps trahit atque operit. et illi quidem quos principium stragis in mortem adflixerat, ut tali sorte, Cruciatum effugere: miserandi magis quos abrupta parte corporis nondum vita deseruerat; qui per diem visu, per noctem ululatibus et gemitu coniuges aut liberos noscebant. iam ceteri fama exciti, hic fratrem, propinquum ille, alius parentes lamentari. etiam quorum diversa de causa amici aut necessarii aberant, pavere tamen; nequedum comperto quos illa vis perculisset, latior ex incerto metus. 62 В консульстве Марка Лициния и Луция Кальпурния потери, сравнимые с жертвами крупных войн, уступили место неожиданной катастрофе. Она началась и закончилась в одно мгновение. Некий Атилий, из числа вольноотпущенников, начавший строить амфитеатр в Фидене для гладиаторских боев, не смог ни заложить прочный фундамент, ни надежно закрепить деревянную конструкцию сверху; причина заключалась в том, что он взялся за это предприятие не из-за избытка богатства и не с целью завоевать расположение горожан, а с расчетом на грязную выгоду. Любители подобных развлечений, лишенные возможности наслаждаться ими при правлении Тиберия, хлынули туда, мужчины и женщины, старые и молодые, поток воды разлился, потому что город находился неподалеку. Это усугубило тяжесть катастрофы, поскольку неуклюжая конструкция обрушилась, разломившись внутрь или провиснув наружу, и погребла огромную толпу людей, наблюдавших за зрелищем или просто стоявших вокруг. Те, кто в первый же миг разрушения погиб, избежали пыток, насколько это было возможно в такой ситуации: больше всего жалели тех, чьи изувеченные тела жизнь еще не покинула, кто днем узнавал своих жен или детей в лицо, а ночью — по их крикам и стонам. Новости принесли на место происшествия отсутствующих — один оплакивал брата, другой — родственника, третий — родителей. Даже те, чьи друзья или родственники покинули дом по другой причине, все еще чувствовали тревогу, и, поскольку еще не было известно, кого унесла катастрофа, неопределенность давала больше поводов для страха. [63] Vt coepere dimoveri obruta, concursus ad exanimos complectentium, osculantium; et saepe certamen si con fusior facies sed par forma aut aetas errorem adgnoscentibus fecerat. quinquaginta hominum milia eo casu debilitata vel obtrita sunt; Cautumque in Posterum Senatus Consulto ne quis Gladiatorium munus ederet Cui Minor Quadringentorum milium Res NEVE Amphitheatrum Imponeretur Nisi Solo Firmitatis spectatae. Atilius in exilium actus est. Ceterum subcentem cladem patuere procerum domus, fomenta et medici passim praebiti, fuitque urbs per illos dies quamquam maesta facie veterum institutis similis, qui magna post proelia saucios largitione et cura sustentabant. 63 Когда начали убирать обломки, стражники бросились к погибшим, обнимая их, целуя, и нередко ссорились из-за них, особенно в тех случаях, когда черты лица были стерты, но сходство форм или возраста приводило к ошибочной идентификации. Пятьдесят тысяч человек были искалечены или раздавлены насмерть в этой катастрофе; и на будущее декретом сената было предусмотрено, что никто с состоянием менее четырехсот тысяч сестерциев не должен устраивать гладиаторские бои, и что амфитеатр не должен строиться иначе как на прочном грунте. Атилий был изгнан. Остается сказать, что на следующий день после катастрофы большие дома были открыты; всем желающим были предоставлены перевязочные материалы и врачи; и Рим в те дни, каким бы трагичным ни был его облик, все же предлагал параллель с практикой древних, которые после поражения на поле боя имели обыкновение щедро и заботливо помогать раненым. [64] Nondum ea clades exoleverat cum ignis richia urbem ultra solitum adfecit, deusto monte Caelio; Feralemque annum ferebant et ominibus adversis susceptum principi consilium opensiae, qui mos vulgo, fortuita ad culpam trahentes, ni Caesar obviam isset tribuendo pecunias ex modo detrimenti. actaeque ei grates apud senatum ab inlustribus famaque apud populum, quia sine амбиции aut proximorum precibus ignotos etiam et ultro Accitos munificentia iuverat. adduntur sendentiae ut mons Caelius in postum Augustus appellaretur, quando cunctiscircum flagrantibus sola Tiberii, чучела sita in domo Iunii senatoris inviolata mansisset. Evenisse id olim Claudiae Quintae eiusque statuam vim ignium bis elapsam maiores apud aedem matris deum consecravisse. Santos Acceptosque Numinibus Claudios et augendam caerimoniam loco in quo tantum in principem Honorem di ostenderint. 64. Беда еще не успела стереться из памяти, как в городе вспыхнул сильный пожар, уничтоживший Целийский холм. «Это был роковой год, и решение государя отсутствовать было принято под зловещей звездой», — так стали говорить люди, превращая, как это свойственно толпе, случайных людей в виновных, когда Цезарь остановил критиков, распределив деньги пропорционально понесенным убыткам. Ему была выражена благодарность: в сенате — знатными людьми; на улицах — голосом народа: ибо, не обращая внимания ни на кого и без заступничества родственников, он щедро помогал даже неизвестным пострадавшим, к которым сам же и обратился. Появились предложения, чтобы Целийский холм отныне называли Августовским, поскольку, когда вокруг все горело, единственным нетронутым остался бюст Тиберия в доме сенатора Юния. «То же самое, — говорили, — случилось прежде с Клавдией Квинтой; статую которой, дважды избежавшую ярости пламени, наши предки посвятили в храме Матери Богов. Род Клавдиев был священен и угоден Небесам, и дополнительную торжественность следует придать земле, на которой боги оказали столь выдающуюся честь государю». [65] Haud fuerit абсурдная торговля montem eum antiquitus Querquetulanum cognomento fuisse, quod talis silvae fecundusque erat, mox Caelium appellitatum a Caele Vibenna, qui dux gentis Etruscae cum auxilium tulisset sedem eam acceperat Tarquinio Prisco, seu quis alius regum dedit: nam scriptores in eo dissentiunt. cetera non ambigua sunt, magnas eas copyas per plana etiam ac foro propinqua habitavisse, unde Tuscum vicum e vocabulo advenarum dictum. 65. Нелишним будет отметить, что холм первоначально назывался «Кверкетуланус» из-за обилия произрастающего на нем дуба, и лишь позже получил титул «Целиус» от Целеса Вибенны, этрусского вождя, который, за участие в походе на помощь Риму, получил этот район в качестве поселения либо от Тарквиния Приска, либо в дар от другого нашего царя. По этому вопросу авторы расходятся во мнениях: остальное не вызывает сомнений — многочисленные войска Вибенны обосновались также на этом уровне и в окрестностях форума, в результате чего улица Тосканская получила свое название от иммигрантов. [66] Sed ut studia procerum et largitio principis adversum casus solacium tlerant, ita accusatorum maior in dies et infestior vis sine levamento Grasbatur; corripueratque Varum Quintilium, divitem et Caesari propinquum, Domitius Afer, Claudiae Pulchrae matris eius осужденный, nullo mirante quad diu egens et parto nuper praemio Male usus plura ad flagitia Accingeretur. Publium Dolabellam socium delationis extitisse Miraculo Erat, quia claris maioribus et Varo conexus suam ipse nobilitatem, suum sanguinem perditum ibat. restitit tamen senatus et opperiendum Emperorem censuit, quod unum Urgentium Malorum suffugium in tempus Erat. 66 Но если добрая воля знати и щедрость императора смогли смягчить последствия несчастных случаев, то насилие доносчиков, становившееся с каждым днем все более яростным и жестоким, бесчинствовало без всякого смягчения. Квинтилий Вар, богатый человек и родственник Цезаря, подвергся нападкам со стороны того же Домиция Афера, который добился осуждения его матери Клавдии Пульхры. Неудивительно было, что Афер, который после многих лет нищеты скандально распорядился недавно полученной наградой, готовился к новым злодеяниям: поразительным было то, что Публий Долабелла выступил в качестве его соучастника в обвинении: ибо, благодаря своему высокому происхождению и родственным связям с Варом, он теперь намеревался уничтожить собственное дворянство и собственную кровь. Однако сенат стоял на своем и решил дождаться императора, единственного пути, предлагавшего временную передышку от надвигающихся ужасов. [67] At Caesar dedicatis per Campaniam templis, quamquam edicto monuisset ne quis quietem eius inrumperet, concursusque oppidanorum disposito milite prohiberentur, perosus tamen municipia etcolonias omniaque in Containerti sita Capreas se in insulam abdidit trium milium freto ab extremis Surrentini promunturii diiunctam. solitudinem eius placuisse maxime crediderim, quoniam importuosum circa mare et vix modicis navigiis pauca subsidia; не следует адпулировать quisquam nisi gnaro custode. caeli tempries hieme mitis obiectu montis quo saeva ventorum arcentur; aestas in favonium obversa et apertocircum pelago peramoena; проспектабатке pulcherrimum sinum, antequam Vesuvius mons ardescens faciem loci verteret. Graecos ea tenuisse Capreasque Telebois места обитания fama tradit. sed tum Tiberius duodecim Villarum Nominibus et Molibus insederat, quanto Intentus Olim Publicas Ad Curas Tanto occultiores in luxus et Malum otium Resolutus. manebat quippe подозрительность и credendi temeritas quam Seianus augere etiam in urbe suetus acrius turbabat non iam occultis adversum Agrippinam et Neronem insidiis. quis additus миль nuntios, introitus, aperta secreta velut в анналис реферебат, ultroque struebantur qui monerent perfugere ad Germaniae exercitus vel celeberrimo fori effigiem divi Augusti amplecti populumque ac senatum auxilio vocare. eaque spreta ab illis, velut parent, obiciebantur. 67 Тем временем Цезарь, после освящения храмов в Кампании, хотя и предупредил народ указом не вторгаться в его личное пространство, и толпы из провинциальных городов держались на расстоянии войсками, соответствующим образом расположенными на территории, тем не менее, проникся такой сильной ненавистью к муниципалитетам, колониям и всему, что находится на материке, что исчез на острове Капрея, который отделен тремя милями пролива от крайней точки Суррентийского мыса. Думаю, главным достоинством этого места было уединение, поскольку оно окружено безгаванным морем с несколькими импровизированными якорными стоянками, едва подходящими для небольших судов, и невозможно высадиться на берег без наблюдения часового. Зимой климат мягкий благодаря горному хребту, который перехватывает холодные порывы ветров; летом дует западный бриз, а окружающее пространство открытого моря доставляет истинное наслаждение; Остров возвышался над прекрасной бухтой, пока активность Везувия не начала менять облик местности. Согласно преданию, Кампания была заселена греческими поселенцами, а Капрея — телебоанцами. Однако в это время островок был занят внушительным комплексом из двенадцати вилл — с двенадцатью названиями — Тиберия; который, некогда поглощенный государственными заботами, теперь с одинаковым рвением предавался скрытым порокам и разгульному праздному времяпрепровождению. Его безрассудство, подозрительность и убежденность сохранялись, и Сеян, который даже в столице обычно поощрял их, теперь еще активнее тревожил его разум; ведь больше не было никакого сокрытия его заговоров против Агриппины и Нерона. Солдаты следовали за ними по пятам и записывали их сообщения, встречи, открытые и тайные дела с точностью летописцев; Более того, агенты даже начали убеждать эту пару укрыться у армий Германии или, в самый многолюдный час на форуме, обнять чучело обожествленного Августа и призвать сенат и народ на помощь. А поскольку они отвергли любые подобные действия, им это приписали как преднамеренные. [68] Юнио Силано и Силио Нерва consulibus foedum anni principium incessittracto in carcerem inlustri equite Romano Titio Sabino ob amicitiam Germanici: neque enim omiserat coniugem liberosque eius percolere, sectator domi, выходит на публику, post tot clientes unus eoque apud bonos laudatus et gravis иниквис. hunc Latinius Latiaris, Porcius Cato, Petilius Rufus, M. Opsius praetura functi adgrediuntur, Cupidine consulatus ad quem non nisi per Seianum aditus; neque Seiani voluntas nisi scelere quaerebatur. compositum inter ipsos ut Latiaris, qui modico usu Sabinum contingebat, strueret dolum, ceteri testes adessent, deinde proccusationem inciperent. igitur Latiaris iacere fortuitos primum sermones, mox laudare Constantiam Quod Non, ut Ceteri, florentis domus amicus adflictam deseruisset; Simul Honora de Germanico, Agrippinam Miserans, Disserebat. et postquam Sabinus, ut sunt molles in Calamitate Mortalium Animi, effudit lacrimas, iunxit questus, audentius iam onerat Seianum, saevitiam, superbiam, spes eius; ne in Tiberium quidem convicio abstinet; iique sermones tamquam vetita miscuissent speciem artae amicitiae fecere. ac iam ultro Sabinus quaerere Latiarem, ventitare domum, dolores suos quasi ad fidissimum deferre. 68. С приходом консульства Юния Силана и Силия Нервы первый год был омрачен позором; и великий римский всадник Титий Сабин был отправлен в темницу, чтобы искупить свою дружбу с Германиком. Ибо он не ослабил своего скрупулезного внимания к вдове и детям умерших, оставаясь их посетителем дома, их спутником на публике — единственным выжившим из множества клиентов, и как таковой был вознагражден восхищением добрых и ненавистью злобных. Он стал объектом нападок со стороны Латина Латиария, Порция Катона, Петилия Руфа и Марка Опсия, бывших преторов, очарованных консульством: должностью, к которой не было пути, кроме как через Сеяна, а любезность Сеяна можно было купить только преступлением. Четверо договорились, что Латиарис, связанный с Сабином некоторой степенью близости, устроит ловушку; остальные должны присутствовать в качестве свидетелей; и только после этого должно быть выдвинуто обвинение. Поэтому Латиарис начал с непринужденных замечаний в разговоре, затем перешел к восхвалению стойкости Сабина, который, в отличие от остальных, не оставил в горе дом, к которому был привязан в период его процветания; одновременно он говорил о Германике с уважением, а об Агриппине — с сочувствием. Затем, когда Сабин, с обычной для человеческого сердца слабостью в горе, разрыдался, сопровождаемый жалобами, Латиарис осмелел и осыпал Сеяна упреками за жестокость, высокомерие и амбиции. Даже Тиберий не избежал наказания, и эти беседы, рассматриваемые как обмен запретными чувствами, создавали видимость близкой дружбы. — И вот, Сабин начал искать общества Латиариса, посещать его дом и изливать свои скорби этому, казалось бы, верному человеку. [69] Консультант quos memoravi quonam modo ea plurium Auditu Acciperentur. nam loco in quem coibatur servanda solitudinis facies; et si pone foris adsisterent, metus visus, sonitus aut forte ortae подозрительный Erat. tectum inter et laquearia tres senatores haud minus turpi latebra quam detestanda Fracee sese abstrumunt, foraminibus et rimis aurem admovent. Interea Latiaris repertum in publico Sabinum, velut Recens Cognita Narraturus, domum et in Cubiculum trahit praeteritaque et Instantia, quorum adfatim copyia, ac novos Terres cumulat. eadem ille et s diutius, quanto maesta, ubi semel prorupere, difficilius reticentur. Property inde Accusatio Missisque Ad Caesarem Litteris Ordinem Fraisis Suumque Ipsi Dedecus narravere. non alias magis anxia et pavens civitas, tegens adversum proximos; congressus, conloquia, notae ignotaeque aures vitari; etiam muta atque inanima, tectum et parietes circumspectabantur. 69. Упомянутые мною партнёры теперь обсуждали способы обеспечения более широкой аудитории для этих разговоров. Ведь место свиданий должно было сохранять атмосферу уединения; и, если бы они стояли за дверями, существовал риск обнаружения взглядом, слухом или случайным подозрением. Между крышей и потолком — засада столь же унизительная, сколь отвратительна была сама уловка — три сенатора втиснулись внутрь и приложили уши к щелям и отверстиям. Тем временем Латиарис обнаружил Сабина на улице и, под предлогом сообщения только что полученных новостей, оттащил его домой и в спальню, где тот перечислил список прошлых и настоящих бед — материала было предостаточно! — сопровождаемый вновь возникшими мотивами ужаса. Сабин ответил в том же духе, но более подробно: ибо горе, однажды переполнившее его, становится труднее подавить. Обвинение теперь было поспешно выдвинуто вперёд; А в письме к Цезарю сообщники раскрыли последовательность заговора, а также собственное унижение. В Риме тревога и паника, замкнутость людей по отношению к своим близким и дорогим людям достигли небывалых масштабов: встречи и беседы, слух друзей и незнакомцев избегались; даже немые и неодушевленные предметы — сами стены и крыши — рассматривались с осторожностью. [70] Sed Caesar sollemnia incipientis anni kalendis Ianuariis epistula precatus vertit in Sabinum, corruptos quosdam libertorum et petitum se assets, ultionemque haud obscure poscebat. nec mora quin decerneretur; et trahebatur Damnatus, Quantum obducta Veste et Adstrictis Faucibus Niti Poterat, Clamitans sic inchoari annum, имеет Seianoжертвы cadere. quo намерение окулос, quo верба несчастный случай, фуга обширность, deseri itinera fora. et quidam regrediebantur ostentabantque se rursum id ipsum paventes quod timuissent. quem enim diem вакуум poena ubi inter Sacra et Vota, quo tempore verbis etiam profanis abstineri mos esset, vincla et laqueus inducantur? не безрассудно Tiberium tantam invidiam adisse: quaesitum meditatumque, ne quid impedire credatur quo minus novi magistratus, quo modo delubra et altaria, sic carcerem reludant. secutae insuper Litterae grates Agentis quod hominem infensum rei publicae punivissent, adiecto trepidam sibi vitam, подозреваемый inimicorum insidias, nullo nominatim compellato; neque tamen dubitabatur в Neronem et Agrippinam Intindi. 70 Однако в письме, прочитанном первого января, Цезарь, после православных молитв о новом году, обратился к Сабину, обвинив его в развращении нескольких своих вольноотпущенников и в замыслах против самого себя; и потребовал мести в выражениях, которые невозможно было истолковать неправильно. Месть была предписана без промедления; и обреченного человека потащили на смерть, и он кричал со всей силой, которую позволял плащ, закрывавший его голову, и петля на шее, что «это были обряды, которые открывали год, это были жертвы, которые истекали кровью, чтобы умилостивить Сеяна!» Куда бы он ни обратил свой взор, куда бы ни доходили его слова, результатом были бегство и опустошение, исход с улицы и форума. Тут и там кто-то возвращался и снова появлялся, бледный от одной только мысли о том, что он проявил тревогу. «В какой день убийцы могли бы бездействовать, когда среди жертвоприношений и молитв, в то время, когда обычай запрещал даже зловещее слово, на сцену выходят цепи и уздечка? Тиберий навлек на себя такую позорную славу не из-за недостатка предусмотрительности: это был преднамеренный и обдуманный поступок, чтобы никто не подумал, что новые магистраты лишены возможности торжественно открыть темницу так же, как они открыли храмы и алтари». — За этим последовало дополнительное письмо: государь был благодарен за то, что они наказали человека, представлявшего опасность для его страны. Он добавил, что его собственная жизнь полна тревог и что он подозревает в предательстве своих врагов. Он никого не назвал по имени; но не было никаких сомнений в том, что эти слова были адресованы Агриппине и Нерону. [71] Ni mihi destinatum foret suum quaeque in annum Referre, avebat animus antire statimque memorare exitus quos Latinus atque Opsius ceterique flagitii eius repertores habuere, non modo postquam Гай Цезарь rerum potitus est sed incolumi Tiberio, qui scelerum ministros ut perverti ab aliis nolebat, ita plerumque satiatus et oblatis в eandemoperamrecentibus veteres et praegravis adflixit: verum имеет atque alias sontium poenas in tempore trademus. tum censuit Asinius Gallus, cuius liberorum Agrippina materera Erat, petendum a principe ut metus suos senatui fatetur amoverique sineret. nullam acque Tiberius, ut rebatur, ex virtutibus suis quam dissimulationem diligebat: eo aegrius accepit recludi quae premeret. Сед митигавит Сейан, нон Галли amore verum ut cunctationes principis opperiretur, gnarus lentum in meditando, ubi prorupisset, tristibus dictis atrocia facta coniungere. Per idem tempus Iulia mortem obiit, quam neptem Augustus convictam прелюбодеяние дамнаверат proieceratque in insulam Trimentm, haud procul Apulislitoribus. illic viginti annis exilium toleravit Augustae ope sustentata, quae florentis privignos cum per occultum subvertisset, misericordiam erga adflictos palam ostentabat. 71 Если бы я не намеревался описывать каждое событие по годам, я бы, вероятно, предвосхитил и сразу же зафиксировал бы исход событий, совершенных Латинием, Опсием и остальными изобретателями этого злодеяния не только после восшествия на престол Гая Цезаря, но и при жизни Тиберия; хотя он и не хотел видеть, как служители его злодеяний уничтожаются другими, он часто уставал от их служения и, когда появлялись новые работники на той же должности, сбивал старых и обременительных. Однако эти и другие наказания виновных я опишу в надлежащее время. Теперь же Асиний Галл, чьей тетей была Агриппина, предложил попросить императора раскрыть свои опасения сенату и разрешить их устранение. Из всех своих добродетелей, как он их считал, ни одна не пользовалась таким уважением, как его умение притворяться; отсюда и досада, с которой он принял эту попытку раскрыть то, что он предпочел скрыть. Однако Сеян успокоил его; не из любви к Галлу, а чтобы дождаться окончания колебаний императора: ибо он знал, что, как бы неторопливо он ни раздумывал, после того как вырывался на свободу, он оставлял мало времени между зловещими словами и безрассудными поступками. Примерно в это время Юлия испустила последний вздох. Осужденная за прелюбодеяние, она была приговорена своим дедом Августом и немедленно депортирована на остров Тример, расположенный недалеко от побережья Апулии. Там она провела двадцать лет в изгнании, поддерживаемая милосердием Августы, которая втайне боролась за своих приемных детей, пока они процветали, и возвещала миру о своем сострадании, когда они падали. [72] Eodem anno Frisii, transrhenanus popolus,pacem exuere, nostra magis avaritia quam obsequii impatientes. tributum iis Drusus iusserat modicum pro angustia rerum, но в usus militaris coria boum penderent, Non Intenta cuiusquam cura quaefirmitudo, quae mensura, donec Olennius e primipilaribus regendis Frisiis impositus terga urorum delegit quorum ad formam acciperentur. id aliis quoque nationalibus arduum apud Germanos difficilius tolerabatur, quis ingentium beluarum fraces saltus, modica domi Armenta Sunt. ac primo boves ipsos, mox agros, postremo corpora coniugum aut liberorum servitio tradebant. hinc ira et questus et postquam non subveniebatur remedium ex bello. rapti qui tributo aderant milites et patibulo adfixi: Olennius infensos fuga praevenit receptus castello cui nomen Flevum; et haud spernenda illic civiumsociarumque manuslitora Oceani praesidebat. 72 В том же году фризы, племя с дальнего берега Рейна, нарушили мир, скорее из-за нашей алчности, чем из-за собственного нетерпения к подчинению. Ввиду ограниченности их ресурсов Друз наложил на них умеренную дань, состоящую из бычьих шкур для военных нужд. Никто не обращал особого внимания на их прочность или размер, пока Оленний, видный центурион, назначенный на фризское правление, не выбрал шкуру зубра в качестве эталона для подаяний. Это требование, достаточно обременительное для любого народа, было менее терпимым в Германии, где леса кишат крупными животными, но одомашненные стада имеют умеренные размеры. Сначала в рабство были переданы только их скот, затем земли, и наконец, тела их жен или детей. Отсюда и негодование и жалобы; затем, поскольку помощь не была оказана, последовал призыв к оружию. Солдаты, поставленные для надзора за выплатой дани, были схвачены и прибиты к виселице. Оленний предотвратил ярость своих жертв, обратившись в бегство и найдя убежище в крепости под названием Флевум, где на побережье Северного моря действовал внушительный отряд римлян и жителей провинции. [73] Quod ubi L. Apronio groundis Germaniae pro praetore cognitum, vexilla legionum e Superiore provincia peditumque et equitum auxiliarium delectos accivit ac simul utrumque exercitum Rheno devectum Frisiis intulit, soluto iam castelli obsidio et ad sua tutanda degressis rebellibus. igitur proxima aestuaria aggeribus et pontibus traducendo graviori agmini Firmat, atque interim repertis vadis alam Canninefatem et quod peditum Germanorum inter nostros merebatcircredi terga hostium iubet, qui iam acie compositi pellunt turmas Socialis equitesque legionum subsidio Missos. tum tres leves когорты ac rursum duae, dein tempore interiecto alarius eques immissus: satis validi si simul incubuissent, per periodlum adventantes neque Constantiam addiderant turbatis et pavore fugientium auferebantur. Cethego Labeoni legato quintae legionis quod reliquum auxiliorum tradit. atque ille dubia suorum re in ancepstractus Missis Nuntiis vim legionum implorabat. prorumpunt quintani ante alios et acri pugna hoste pulso recipiunt cohortis alasque fessas vulneribus. neque dux Romanus ultum iit aut corpora humavit, quamquam multi tribunorum praefectorumque et insignes centuriones cecidissent. mox compertum a transfugis nongentos Romanorum apud lucum quem Baduhennae vocant pugna in Posterum Extracta Confectos, et aliam Quadringentorum Manum Occupata Cruptorigis quondam stipendiari Villa, postquam proditio metuebatur, mutuis ictibus procubuisse. 73. Как только известие достигло Луция Апрония, наместника Нижней Германии, он вызвал отряды легионеров из Верхней провинции, с отборными пехотными и конными подразделениями вспомогательных войск, и одновременно перебросил обе армии вниз по Рейну на фризскую территорию; где осада этой крепости уже была снята, и повстанцы отправились защищать свои владения. Поэтому он проложил надежную дорогу из насыпей и мостов через соседние устья рек, чтобы облегчить проход своих тяжелых колонн; тем временем, когда был обнаружен брод, он отдал приказ кавалерии Каннифате, в рядах которой служила вся германская пехота, обойти противника с тыла; тот, выстроившись в боевой порядок, оттеснил вспомогательные эскадроны и легионерскую конницу, отправленную им на помощь. Затем три легковооруженные когорты, потом еще две, и, наконец, спустя некоторое время, все конные вспомогательные войска были брошены в бой. Силы были достаточно мощными, если бы их атаковали противника одновременно; но, прибывая с интервалами, они не только не вселяли стойкость в разбитые войска, но и были на грани того, чтобы быть унесенными паникой беглецов, когда Апроний передал последних вспомогательных солдат под командование Кетега Лабео, легата пятого легиона. Лабео, чье критическое положение его стороны подвергало серьезной опасности, отправил гонцов с настоятельной просьбой о предоставлении всей численности легионов. Солдаты пятого легиона бросились вперед, опередив остальных, отбросили противника в ожесточенном бою и вывели из строя когорты и кавалерийские эскадроны, истощенные ранами. Римский полководец не предпринял попытки мести и не похоронил своих погибших, хотя и пало значительное число трибунов, префектов и центурионов марки. Вскоре после этого от дезертеров стало известно, что девятьсот римлян, которые затянули борьбу до следующего дня, были отправлены в так называемую рощу Бадухенны; в то время как другой отряд из четырехсот человек, заняв виллу Крупторикса, ранее служившего нам солдатом, был вынужден, опасаясь предательства, погибнуть на мечах друг друга. [74] Clarum inde inter Germanos Frisium nomen, dissimulante Tiberio Damna ne Cui Bellum Permitteret. neque senatus in eo cura an emperii extrema dehonestarentur: pavor internus occuaverat animos cui remedium adulatione quaerebatur. ita quamquam diversis super rebus consulerentur, aram clementiae, aram amicitiae effigiesquecircum Caesaris ac Seiani censuere crebrisque precibus efflagitabant visendi sui copiam facerent. non illi tamen in urbem aut propinqua urbi degressi sunt: satis visum omittere insulam et in proximo Campaniae aspici. eo venire patres, eques, magna pars plebis, anxii erga Seianum cuius durior congressus atque eo per ambitum et societate consiliorum parabatur. satis constabat auctam ei adrogantiam foedum illud in propatulo servitium spectanti; quippe Romae sueti discursus et magnitudine urbis incertum quod quisque ad negotium pergat: ibi Campo autlitore iacentes nullo Discrimine noctem ac diem iuxta gratiam aut fastus ianitorum perpetiebantur donec id quoque vetitum: et revenere in urbem trepidi quos Non Sermone, Non visu dignatus Erat, quidam Male alacres quibus infaustae amicitiae gravis exitus imminebat 74 Таким образом, фризское имя снискало известность в Германии; в то время как Тиберий, вместо того чтобы доверить кому-либо ведение войны, подавил наши потери. Сенат также испытывал другие опасения, помимо вопроса о национальном бесчестии в пределах империи: все были охвачены внутренней паникой, и противоядие искали в подхалимстве. Так, хотя их мнение принималось по совершенно не связанным между собой вопросам, они проголосовали за алтарь Милосердия и алтарь Дружбы со статуями Цезаря и Сеяна по обеим сторонам и, повторяя прошения, заклинали эту пару явиться на всеобщее обозрение. Однако ни один из них не спустился так далеко, как в Рим или окрестности Рима: было сочтено достаточным покинуть свой остров и явиться на ближайший берег Кампании. В Кампанию отправились сенаторы и всадники, вместе с большей частью населения, их тревоги были сосредоточены вокруг Сеяна; Доступ к тем, с кем он общался, становился все труднее, и поэтому их приходилось получать за счет интересов и партнерства в его замыслах. Было совершенно очевидно, что его высокомерие усиливалось при виде этой отвратительной раболепности, столь открыто демонстрируемой. В Риме движение — обычное дело, и размеры города не позволяют определить, для какой цели предназначен прохожий: там, без разбора засоряя равнину или пляж, они день и ночь терпели покровительство или наглость его дворников, пока и эта привилегия не была отменена, и они не вернулись в столицу — те, кого он не оказывал ни словом, ни взглядом, в страхе и трепете; немногие, над которыми висела роковая развязка этой неудачной дружбы, с неуместной радостью в сердце. [75] Ceterum Tiberius neptem Agrippinam Germanico ortam cum coram Cn. Domitio tradidisset, в urbe celebrari nuptias iussit. в Domitio super vetustatem Generis propinquum Caesaribus sanguinem делегерат; имя — aviam Octaviam et per eam Augustum avunculum praeferebat. 75. Что касается остального, Тиберий, лично подарив Гнею Домицию руку своей внучки Агриппины, приказал провести свадебную церемонию в Риме. В Домиции, не говоря уже о древности его семьи, он выбрал кровного родственника Цезарей: ведь он мог похвастаться Октавией как своей бабушкой, а через Октавию — Августом как своим двоюродным дядей. LIBER QVINTVS — КНИГА V [1] Рубеллио и Фуфио консулибус, quorum utrique Geminus cognomentum Erat, Юлия Августа mortem obiit, aetate s extrema, nobilitatis per Claudiam familiam et усыновление Liviorum Iuliorumque clarissimae. primum ei matrimonium et liberi fuere cum Tiberio Nerone, qui bello Perusino profugus period inter Sex. Pompeium ac triumviros pacta в urbem rediit. exim Caesar Cupidine formae aufert marito, incertum an invitam, adeo properus ut ne spatio quidem ad enitendum dato penatibus suis gravidam induxerit. nullam posthac subolem edidit sed sanguini Augusti per coniunctionem Agrippinae et Germanici adnexa communis pronepotes habuit. освящайте domus priscum ad morem, comis ultra quam antiquis feminis probatum, mater impotens, uxor facilis et cum artibus mariti, Simulatione filii bene composita. funus eius хоть, testamen tum diu inritum fuit. Iaudata est pro rostris a G. Caesare pronepote qui mox rerum potitus est. 1. В консульстве Рубеллия и Фуфия, оба носившие прозвище Близнецы, Юлия Августа ушла из жизни в глубокой старости; она принадлежала к роду Клавдиев и была удочерена Ливианским и Юлианским домами, связанными с самой гордой знатью Рима. Ее первым мужем и единственными детьми был Тиберий Нерон, который, будучи изгнан во время Перуанской войны, вернулся в столицу после заключения мира между Секстом Помпеем и триумвиратом. Впоследствии Август, очарованный ее красотой, забрал ее у мужа. Ее сожаления сомнительны, и его поспешность была такова, что, даже не дав ей времени на роды, он привел ее к своему очагу, будучи беременной. После этого у нее не было потомства; но союз Агриппины и Германика создал кровную связь между ней и Августом, так что ее правнуки были общими с принцем. В семейной добродетели она принадлежала к старой школе, хотя ее любезность выходила за рамки того, что одобрялось женщинами старшего поколения. Властная мать, она была покладистой женой и прекрасно дополняла тонкости своего мужа и неискренность своего сына. Ее похороны были скромными, а завещание долгое время оставалось неисполненным: надгробную речь с трибуны произнес ее правнук Гай Цезарь, которому вскоре предстояло занять трон. [2] При Тиберии quod supremis in matrem officiis defuisset, nihil mutata amoenitate vitae, Magnitudinem negotiorum per Litteras Excusavit Honoresque Memoriae Eius Ab Senatu Large Decretos Quasi Per Modetiam Imminuit, Paucis Admodum Receptis et Addito ne Caelestis Religio Decerneretur: sic ипсам малуиссе. quin et parte eiusdem epistulae increpuit amicitias muliebris, Fufium consulem oblique perstringens. is gratia Augustae floruerat, aptus adliciendis feminarum animis, dicax idem et Tiberium acerbis facetiis inridere solitus quarum apud praepotentis in longum memoria est. 2. Тиберий, однако, не меняя привычного уклада своей жизни, в письме сослался на важные дела, объясняя свое пренебрежение последними почестями матери, и, с подобием скромности, сократил щедрые почести, предписанные сенатом в ее память. Крайне мало из них были приняты во внимание, и он добавил условие, что божественные почести не должны присуждаться: таково, как он заметил, было и ее собственное желание. Более того, в части того же послания он обрушился с критикой на «женские дружеские отношения»: косвенное порицание консула Фуфия, который поднялся по службе благодаря благосклонности Августы и, помимо своей способности привлекать внимание женщин, обладал остроумием и привычкой высмеивать Тиберия теми горькими любезностями, которые надолго остаются в памяти правителей. [3] Ceterum ex eo praerupta iam et urgens dominatio: nam incolumi Augusta Erat adhuc perfugium, quia Tiberio inveteratum erga matrem obsequium neque Seianus audebat auctoritati родительский антире: tunc velut frenis exoluti proruperunt Missaeque in Agrippinam ac Neronem lterae quas pridem adlatas et cohibitas ab Augusta credidit vulgus: haud enim multum post mortem eius recitatae sunt. verba inerant quaesita asperitate: sed non Arma, non rerum novarum studium, amores iuvenum et impudicitiam nepoti obiectabat. in nurum ne id quidem confingere ausus, adrogantiam oris et contumacem animum incusavit, magno senatus pavore ac молчание, donec pauci quis nulla exчестно spes (et publica Mala Singulis incaseem gratiae trahuntur) ut Referretur Postulavere, Promptissimo Cotta Messalino cum atroci сентенция. sed aliis a primoribus maximeque a magistratibus trepidahatur: quippe Tiberius etsi infense invectus cetera ambigua reliquerat. 3 В любом случае, с этого момента начался абсолютный и жестокий деспотизм: ибо, пока Августа была жива, у нее оставалось убежище; поскольку почтение к матери было заложено в Тиберии с рождения, Сеян не осмеливался претендовать на первенство над авторитетом родителя. Но теперь, словно освободившись от ограничений, они беспрепятственно вырвались на свободу, и в Рим было отправлено письмо, осуждающее Агриппину и Нерона; в народе сложилось впечатление, что оно было доставлено гораздо раньше и подавлено старой императрицей, поскольку его публично зачитали вскоре после ее смерти. Формулировка была намеренно резкой, но преступления, вменяемые государем своему внуку, были не вооруженным восстанием, не спланированной революцией, а противоестественной любовью и моральной развращенностью. Против своей невестки он не осмелился сфабриковать даже такое обвинение, а обвинил ее в высокомерном языке и непокорном духе; Сенат слушал в глубокой тревоге и молчании, пока несколько человек, которым нечего было надеяться на честность (а общественные несчастья всегда превращаются отдельными лицами в ступеньки к благосклонности), не потребовали внести предложение — Котта Мессалин первым выступил с радикальным решением. Но среди других ведущих членов, и особенно среди магистратов, царила тревога: ибо Тиберий, каким бы резким ни был его выпад, оставил под сомнение все остальное. [4] Fuit in senatu Iunius Rusticus, componendis patrum actis delectus a Caesare eoque Meditationes eius introspicerecreditus. является фатальным quodam motu (neque enim ante sample Constantiae Dederat) seu prava sollertia, dum imminentium oblitus incerta pavet, inserere se dubitantibus ac monere consules ne Relationsem Inciperent; disserebatque brevibus momentis summa verti: posse quandoque domus Germanici exitium paenitentiae esse seni. simul populus effgies Agrippinae ac Neronis gerenscircsistit curiam faustisque in Caesarem ominibus falsas litteras et principe invito exitium domui eius Indi clamitat. ita nihil triste illo die patratum. Ferebantur etiam sub nominibus consularium fictae в Seianum cententiae, exercentibus plerisque per occultum atque eo procacius libidinem ingeniorum. unde illi ira насильственные и криминальные материалы: spretum dolorem principis ab senatu, descivisse populum; audiri lam et legi novas contiones, nova patrum Consulta: quid reliquum nisi ut caperent Ferrum et, quorum Imagines pro vexillis secuti forent, duces Imperialesque Deligerent? 4 В сенате был некий Юлий Рустик, избранный Цезарем для составления официального протокола заседаний, и поэтому ему приписывалась некоторая проницательность в его мыслях. Под влиянием какого-то рокового импульса — ведь он никогда прежде не проявлял признаков храбрости — или, возможно, из-за неправильно примененной проницательности, которая ослепила его перед надвигающимися опасностями и напугала неопределенными, Рустик проник в круг сомневающихся и предостерег консулов от поднятия этого вопроса: «Одно прикосновение, — настаивал он, — может переломить чашу весов в самых серьезных делах: возможно, когда-нибудь исчезновение дома Германика побудит старика к раскаянию». В то же время народ, неся чучела Агриппины и Нерона, окружил курию и, приветствуя Цезаря, кричал, что письмо поддельное и противоречит желанию императора, что против его дома замышляется уничтожение. Поэтому в тот день никакой трагедии не произошло. Также под консульскими именами распространялись вымышленные нападки на Сеяна: авторы в большом количестве проявляли свою капризную фантазию со всей раздражительностью анонимности. Результатом стало разжигание его гнева и предоставление материала для новых обвинений: — «Сенат отверг скорбь своего императора, народ отрекся от своей верности. Уже слушали и изучали нелояльные речи, нелояльные указы Отцов Церкви: что оставалось, кроме как взять меч и выбрать своих генералов и князей в лице тех, чьи статуэтки они использовали в качестве своих знаменосцев?» [5] Igitur Caesar repetitis adversum nepotem et nurum proris increpitaque per edictum plebe, questus apud patres quod Fracee unius senatoris imperatoria maiestas elusa publice foret, integra tamen sibi cuncta postulavit. nec ultra deliberatum quo minus non quidem extrema decernerent (id enim vetitum), sed paratos ad ultionem vi principis impediri testarentur . . . . . . . . . 5. Поэтому Цезарь, повторив скандальные обвинения в адрес своего внука и невестки и обличив народ указом, выразил сенату сожаление по поводу того, «что из-за нечестности одного-единственного члена императорское величие было публично опозорено», но потребовал оставить все дело в его собственных руках. Дальнейшие обсуждения были излишни, и они приступили не к вынесению окончательных приговоров (этот путь был запрещен), а к подтверждению своей готовности к мести, от которой им было отказано по принуждению монарха… LIBER SEXTVS — КНИГА VI [5.6] . . . Quattuor et Quadraginta orationes super ea re habitae, ex quis ob metum paucae, plures aduetudine. . . . . . 'mihi pudorem aut Seiano invidiam adlaturum censui. Versa est fortuna et ille quidem qui colegam etgenerum adsciverat sibi ignoscit: ceteri quem per dedecora fovere cum scelere насекомое. Miserius сидит об amicitiam Accusari и Amicum Accusare Haud Discreverim. нон сырой литатем, нон клементиам cuiusquam experiar sed liber et mihi ipsi probatus antibo periculum. vos obtestor ne memoriam nostri per maerorem quam laeti retineatis, adiciendo me quoque iis qui Fine Egregio Publica Mala Efugerunt». V.6 . . На эту тему было произнесено сорок четыре речи, некоторые из которых были продиктованы тревогой, большинство — привычкой к восхвалению. . . . «…Я считал, что это может привести либо к моему собственному позору, либо к позору Сеяна. Но ситуация изменилась, и пока тот, кто назвал павшего коллегой и зятем, провозглашает собственное оправдание, остальные, которые льстили ему в своем унижении, теперь преследуют его в своем злодействе. Что более жалко — быть привлеченным к ответственности за дружбу или привлекать к ответственности друга, — я не пытаюсь определить. Я не буду испытывать жестокости, не буду испытывать милосердия: будучи свободным человеком, одобренным моей собственной совестью, я буду предвидеть свою опасность. Я заклинаю вас сохранить мою память не больше с печалью, чем с радостью, и добавить меня, еще одно имя, в список тех, кто благодаря знаменательному концу избежал общественного бедствия». [5.7] Tunc Singulos, ut cuique Adistere, Adloqui Animus Erat, retinens aut dimittens partem diei absumpsit, multoque adhuc coetu et cunctis intrepidum vultum eius spectantibus, cum superesse tempus novissimis crederent, Gladio quem sinu abdiderat incubuit. neque Caesar ullis criminibus aut probris defunctum насекомое est, cum in Blaesum multa foedaque incusavisset. V.7 Теперь он проводил часть дня, задерживая или отпуская своих посетителей, когда каждый из них хотел попрощаться с ним или поговорить; и пока собрание еще было многолюдным, пока все взгляды были прикованы к его бесстрашному лицу, и царило убеждение, что до последнего акта еще есть время, он пал на меч, который спрятал в складке одежды. Никакие обвинения или клевета со стороны Цезаря, который выдвинул против Блеза множество отвратительных обвинений, не преследовали его до самой смерти. [5.8] Relatum inde de P. Vitellio et Pomponio Secundo. индексы освещения спорят, claustra aerarii, cui praefectus Erat, et militarem pecuniam rebus novis obtulisse; huic a Considio praetura functo obiectabatur Aelii Galli amicitia, qui punito Seiano in hortos Pomponii quasi fidissimum ad sub sidium perfugisset. neque aliud periclitantibus auxilii quam in fratrum Constantia fuit qui vades extitere. mox crebris prolationibus spem ac metum iuxta gravatus Vitellius petito per speciem studiorum скальпро pro levem ictum venis intulit vitamque aegritudine animi finivit. у Помпония multa morum Elegantia et ingenio inlustri, dum adversam fortunam aequus tolerat, Tiberio superstes fuit. V.8 Далее в поле зрения попали Публий Вителлий и Помпоний Секунд. Первого доносчики обвинили в том, что он предложил ключи от казны, префектом которой он был, вместе с армейским фондом, делу революции; против последнего бывший претор Консидий выдвинул обвинение в дружбе с Элием Галлом, который после казни Сеяна нашел убежище в саду Помпония, считая его самым надежным прибежищем. Их единственной помощью в час опасности была стойкость их братьев, которые выступили в качестве поручителей. Позже, когда заседания за заседаниями откладывались, Вителлий, стремясь избавиться и от надежды, и от страха, попросил перочинный нож на том месте, где хотел писать, слегка надрезал артерию и в сердечном приступе покончил жизнь самоубийством. С другой стороны, Помпоний, человек весьма утонченного характера и блестящих талантов, спокойно переносил неудачи судьбы и пережил Тиберия. [5.9] Placitum posthac ut in reliquos Seiani liberos adverteretur, vanescente quamquam plebis ira ac plerisque per Priora supplicia lenitis. igitur portantur in carcerem, filius imminentium intellegens, puella adeo nescia ut crebro interrogaret quod ob delictum et quo traheretur; neque facturam ultra et posse se puerili verbere moneri. tradunt temporis eius auctores, quia triumvirali supplicio adfici Virginem inauditum habebatur, a carnifice laqueum iuxta compressam; exim oblisis faucibus id aetatis corpora в Gemonias abiecta. V.9 Затем было решено, что выжившие дети Сеяна должны понести наказание, хотя гнев народа почти утих, и большинство мужчин были умиротворены предыдущими казнями. Поэтому их отвели в темницу, мальчик осознавал уготованную ему участь, а девочка была настолько невежественна, что неоднократно спрашивала, в чем заключалось ее преступление и куда ее тащат: она больше не будет делать ничего плохого, и ее можно было отругать обычным детским избиением. Авторы того времени записывают, что, поскольку смертная казнь над девственницей считалась неслыханной, палач изнасиловал ее, держа рядом с ней уздечку: затем их задушили, а их юные тела бросили на Гемонийскую лестницу. [5.10] Per idem tempus Asia atque Achaia exterritae sunt acri magis quam diuturno слухи, Drusum Germanici filium apud Cycladas insulas mox in kontinenti visum. et erat iuvenis haud dispari aetate, quibusdam Caesaris libertis velut adgnitus; per dolumque comitantibus adliciebantur ignari fama nominis et Promtis Graecorum animis ad nova et mira: quippe elapsum custodiae pergere ad paternos exercitus, Aegyptum aut сирийский invasurum, fingebant simul credebantque. iam iuventutis concursu, iam publicis studiis частый абатур, laetus praesentibus et inanium spe, cum Auditum id Poppaeo Sabino: Македония tum Intentus Achaiam quoque curabat. igitur quo vera seu falsa antiret Toronaeum Thermaeumque sinum praefestinans, mox Euboeam Aegaei maris insulam et Piraeum Atticae orae, dein Corinthiense Litus angustiasque Isthmi evadit; marique alio Nicopolim Romanam Coloniam Ingressus, ibi demum cognoscit sollertius interrogatum quisnam foret dixisse M. Silano genitum et multis sectatorum dilapsis восходящий navem tamquam Italiam peteret. scripsitque haec Tiberio neque nos originem Finemve eius rei ultra comperimus. V.10 Примерно в то же время Азия и Ахаия были охвачены паникой из-за слуха, более сильного, чем прочного, о том, что Друз, сын Германика, был замечен на Кикладах, а вскоре после этого и на континенте. На самом деле, был юноша примерно того же возраста, которого, как утверждали несколько вольноотпущенников императора, они узнали. В рамках заговора они стали его эскортом, и невежественные новобранцы начали привлекаться, соблазненные престижем его имени и подпитываемые греческой тягой к новому и странному; ведь рассказ, который они едва успели придумать, тут же поверили, гласил, что он сбежал из-под стражи и направляется в войска своего отца с намерением вторгнуться в Египет или Сирию. Уже став центром сбора молодых добровольцев и народного энтузиазма, он был полон реального успеха и необоснованной надежды, когда эта история дошла до Поппея Сабина. Теперь он был занят в Македонии, но также отвечал за Ахайю. Поэтому, решив заблаговременно рассказать эту историю — правдивую или ложную — он поспешил мимо заливов Торона и Терм, оставив позади эгейский остров Эвбея, Пирей на аттическом побережье, затем коринфское побережье и узкий перешеек Истма, и направился по Ионическому морю в римскую колонию Никополь. Там он наконец обнаружил, что авантюрист, более умело расспросив его о личности, объявил себя сыном Марка Силана; и что, поскольку многие из его сторонников скрылись, он сел на корабль, направлявшийся якобы в Италию. Сабин отправил Тиберию письменный отчет, и у меня нет дополнительной информации о происхождении или конце этого инцидента. [5.11] Exitu anni diu aucta discordia consulum erupit. Nam Trio, facilis capessendis inimicitiis et foro exercitus, ut segnem Regulum ad opprimendos Seiani ministros oblique perstrinxerat: ille nisi Lacesseretur скромные сетчатки нон модо rettudit colegam sed ut noxium coniurationis ad disquisitionem trahebat. multisque patrum orantibus ponerent odia in perniciem itura, mansere infensi ac minitantes donec magistratu abirent. V.11 В конце года хронический конфликт между консулами достиг апогея. Трио, всегда готовый вступить в спор и сведущий в методах суда, косвенно упрекнул Регула за медлительность в подавлении деяний Сеяна; Регул, упорно сохранявший самообладание, за исключением случаев преднамеренной провокации, не только парировал нападки своего коллеги, но и предложил привлечь его к ответственности за преступное соучастие в заговоре; и, несмотря на мольбы многих членов сената о прекращении вражды, обреченной на фатальные последствия, они сохраняли свою враждебную и угрожающую позицию до тех пор, пока не покинули свои посты. [6.1] Сп. Domitius et Camillus Scribonianus consulatum inierant, cum Caesartramisso quod Capreas et Surrentum interluit freto Campaniam praelegebat, ambiguus an urbem Intraret, seu, quia contra destinaverat, speciem venturi simulans. et saepe in propinqua degressus, aditis iuxta Tiberim hortis, saxa rursum et solitudinem maris repetiit pudore scelerum et libidinum quibus adeo indomitis exarserat ut more regio pubem ingenuam stupris pollueret. nec formam tantum et Decora corpora, установленный в его скромном пуэритиаме, in aliis представляет maiorum incitamen tum cupidinis habebat. tuncque primum ignota antea vocabula reperta sunt Sellariorum et spintriarum ex foeditate loci ac multiplici пациента; praepositique servi qui conquirerent pertraherent, dona in Promptos, minas adversum abnuentis, et si retinerent propinquus aut parens, vim raptus suaque ipsi libita velut in captos exercebant. VI.1 Гней Домиций и Камилл Скрибониан прибыли на место консульства, когда Цезарь пересёк пролив между Капреей и Суррентумом и обошёл берега Кампании, сомневаясь, стоит ли ему въезжать в столицу, — или, возможно, колеблясь, потому что решил не приезжать. После частых высадок в соседних пунктах и посещения садов у Тибра он снова обратился к скалам и уединению моря, стыдясь грехов и похотей, неукротимая страсть которых так разгорелась, что он, в царском стиле, осквернил своими развратами детей свободнорождённых родителей. Красота и физическое обаяние были не единственными его побуждениями к распутству, но иногда его также привлекала юношеская скромность, а иногда — благородное происхождение. И вот появились ранее неизвестные имена селлярии и спинтрии, одно из которых происходит от непристойности места, другое — от многогранности пафоса; В то время как рабы, которым было поручено искать и приносить, зарабатывали деньги на жизнь, охотно соглашаясь, угрожали нежелающим, а если родственник или родитель отказывался подчиниться, прибегали к силе, похищению и удовлетворению собственных желаний, словно в захваченном городе. [6.2] В Romae principio anni, quasi recens cognitis Liviae flagitiis ac non pridem etiam punitis, atroces sendentiae dicebantur in effigies quoque ac memoriam eius et bona Seiani ablata aerario ut in fiscum cogerentur, tamquam Referret. Scipiones haec et Silani et Cassii isdem Ferme aut paulum immutatis verbis adeveratione multa censebant, cum repente Togonius Gallus, dum ignobilitatem suam magnis nominibus inserit, per deridiculum Auditur. nam principem orabat deligere senatores ex quis viginti sorte ducti et Ferro Accincti, цитаты curiam inisset, salutem eius Deferent. crediderat nimirum epistulae subsidio sibi alterum ex consulibus poscentis utus a Capreis urbem peteret. Tiberius tamen, ludibria seriis permiscere solitus, egit grates benevolentiae patrum: sed quos omitti posse, quos deligi? semperne eosdem an subinde alios? et почетные автобусы для юношей, частных лиц и магистратов? quam deinde speciem for sumentium in limine curiae гладиолусы? neque sibi vitam tanti si Armis tegenda foret. haec adversus Togonium verbis modans neque ultra abolitionem sententiae suaderet. 2. Но в Риме в начале года, как будто преступления Ливии были недавно выявлены, а не наказаны задолго до этого, предлагались суровые меры даже против её статуй и памяти; в то время как имущество Сеяна должно было быть изъято из казны и конфисковано в пользу императорской казны, как будто существовало какое-то различие. Эти предложения с большим рвением поддерживали, в идентичных или слегка отличающихся формулировках, люди ранга Сципион, Кассий и Силан, когда вдруг Тогоний Галл, будучи ничтожным, вклинился в ряды великих имен, и его слова были услышаны с насмешкой. Он просил императора выбрать несколько сенаторов, двадцать из которых, взятых по жребию и вооруженных, должны были обеспечивать его безопасность всякий раз, когда он входил в курию. Он поверил письму Цезаря, когда потребовал поддержки одного из консулов, чтобы совершить безопасное путешествие из Капреи в Рим. Тем не менее, Тиберий, со свойственной ему склонностью сочетать шутки и серьезность, выразил благодарность за добрую волю Отцов Церкви: — «Но кого можно было обойти стороной — кого выбрать? Должны ли избранные всегда быть одними и теми же, или время от времени меняться? Мужчин с заслуженным опытом или юношей? Частных лиц или чиновников? Наконец, какой бы вид представляли собой его защитники, взяв в руки мечи на пороге курии? И, конечно же, он не считал свою жизнь достойной цены, если бы ей пришлось защищаться оружием». — Этот ответ был намеренно умеренным в своих отсылках к Тогонию и избегал каких-либо намеков, кроме удаления самого предложения. [6.3] В Iunium Gallionem qui censuerat ut praetoriani actis stipendiis ius apiscerentur in quattuordecim ordinibus sedendi насильственный increpuit, velut coram rogitans quid illi cum militibus quos neque dicta imperatoris neque praemia nisi ab mperatore accipere par esset. Repperisse prorsus quod divus Augustus non Providerit: Potius Discordiam et Seditionem a Satellite Quesitam, Qua rudis Animos Nomine Honoris Ad Corrumpendum militiae Morem Propellet? hoc pretium Gallio meditatae adulationis tulit, statim curia, deinde Italia точные; et quia incusabatur facile tole raturus exilium delecta Lesbo, insula nobili et amoena, retrahitur in urbem custoditurque domibus magistratuum. isdem litteris Caesar Sextium Paconianum praetorium perculit magno patrum gaudio, audacem Maleficum, omnium secreta rimantem delectumque ab Seiano cuius ope dolus G. Caesari pararetur. quod postquam patefactum prorupere Concepta Pridem Odia et summum Supplicium Decernebatur Ni Professus Indicium Foret. 3 С другой стороны, Юний Галлий, предложивший, чтобы преторианцы, по окончании службы, получили право на место в Четырнадцати рядах, вызвал яростный упрек: — «Что, — спросил Тиберий, словно обращаясь к нему в лицо, — он имеет отношение к солдатам, которые не имеют права принимать ничего, кроме приказов своего господина или каких-либо наград, кроме наград своего господина? Он, несомненно, наткнулся на нечто, не принятое во внимание обожествленным Августом! Или это был приспешник Сеяна, разжигающий недовольство и мятеж, чтобы номинальным комплиментом подтолкнуть простых людей к нарушению дисциплины?» Такова была награда за нарочитое восхваление Галлия: его немедленно изгнали из сената; позже — из Италии; и, поскольку его обвинили в том, что он легко перенесет изгнание, так как выбрал знаменитый и прекрасный остров Лесбос, его вернули в столицу и содержали под стражей у различных магистратов. В том же письме Цезарь, к большому удовольствию сената, обрушился с критикой на бывшего претора Секстия Пакониана — бесстрашного, коварного, искателя всех человеческих тайн и избранного помощника Сеяна в его заговоре против Гая Цезаря. После этого заявления последовал взрыв давно затаенной ненависти, и окончательное наказание было практически предопределено, когда он предложил стать доносчиком. [6.4] Ut vero Latinium Latiarem ingressus est, обвинитель ac reus iuxta invisi gratissimum spectaculum praebebantur. Latiaris, ut rettuli, praecipuus olimcircveniendi Titii Sabini et tunc luendae poenae primus fuit. inter quae Haterius Agrippa consules anni Prioris Invasit, cur mutua обвинение в намерении nunc silerent: metum prorsus et noxae conscientiam pro foedere haberi; at non patribus reticenda quae audivissent. Regulus manere tempus ultionis seque coram principe executurum; Trio aemulationem inter colegas et si qua discordes iecissent melius oblitterari respon dit. Vrgente Agrippa Sanquinius Maximus e consularibus oravit senatum ne curas imperatoris conquisitis insuper acerbitatibus augerent: sufficere ipsum statusendis remediis. sic Regulo salus et Trioni dilatio exitii quaesita. Haterius invisior fuit quia somno aut libidinosis vigiliis marcidus et ob segnitiam quamvisroughlem principem non metuens inlustribus viris perniciem inter ganeam ac stupra meditabatur. 4 Однако, когда он приступил к разборкам с Латиарием Латиарием, обвинитель и обвиняемый — беспристрастно ненавидимые, — стали самым приятным зрелищем. — Латиарий, как я уже писал, ранее был главным зачинщиком поимки Тития Сабина; и теперь он первым принес искупление. В разгар всего этого Гатерий Агриппа напал на консулов предыдущего года: — «Почему, — спросил он, — после предъявления своих обвинений и встречных обвинений, они теперь молчат? Правда заключалась в том, что они относились к своим страхам и осознанию вины как к союзу; но сенат не мог молчать о заявлениях, которые он выслушал». Регул ответил, что ждет подходящего времени для своей мести и будет отстаивать свою позицию в присутствии императора; Трио же сказал, что эту вражду между коллегами, вместе с любыми словами, которые они могли произнести во время вражды, лучше стереть из памяти. Когда Агриппа настаивал на своем, консул Санквиний Максим умолял членов совета не усугублять заботы императора, вызывая новые неприятности: он был в состоянии самостоятельно прописать лекарство. Для Регула это принесло спасение; для Трио — передышку от гибели: Хатерия ненавидели еще больше, потому что, измученный сном или бессонными часами похоти и настолько вялый, что не боялся императора, как бы велика ни была его жестокость, он, несмотря на свою чревоугодность и распутство, мог замышлять гибель знаменитостей. [6.5] Exim Cotta Messalinus, saevissimae cuiusque sen tentiae auctor eoque inveterata invidia, ubi primum facultas data arguitur pleraque C. Caesarem quasi incestae virilitatis, et cum die natali Augustae inter sacerdotes epularetur, novendialem eam cenam dixisse; querensque de potentia M'. Лепиди ак Л. Аррунтии, cum quibus ob rem pecuniariam disceptabat, addidisse: «illos quidem senatus, me autem tuebitur Tiberiolus meus». Quae cuncta a primoribus civitatis revincebatur iisque Instantibus ad Emperorem Provocavit. nec multo post Litterae adferuntur quibus in modum defensionis, repetito inter se atque Cottam amicitiae principio crebrisque eius officiis Memorials, ne verba prave detorta neu convivalium fabularum simplicitas in Crimen Duceretur Postulavit. 5 Затем Котта Мессалин, отец всех варварских предложений и, следовательно, объект закоренелой неприязни, при первой же возможности оказался обвиненным в том, что неоднократно намекал на то, что пол Гая Цезаря — это открытый вопрос; в том, что обедал со жрецами в день рождения Августы и назвал это мероприятие поминками; в том, что, жалуясь на влияние Мания Лепида и Луция Аррунтия, своих противников в денежном споре, добавил: — «Сенат встанет на их сторону, а мой милый Тиберий — на мою». Все обвинения были доказаны против него людьми, занимавшими самые высокие посты; и, пока они настаивали на своем, он обратился к императору. Вскоре пришло письмо, в котором Тиберий в свою защиту вспоминал истоки дружбы между ним и Коттой, вспоминал его многочисленные заслуги и просил, чтобы злонамеренно извращенные фразы и откровенность застольных разговоров не были превращены в доказательство вины. [6.6] Insigne visum est Earum Caesaris litterarum initium; nam his verbis exorsus est: «quid scribam vobis, patres conscripti, aut quo modo scribam aut quid omnino non scribam hoc tempore, di me deaeque peius perdant quam perire me cotidie sense, si scio». adeo facinora atque flagitia sua ipsi quoque in supplicium verterant. neque frustra praestantissimus sapientiaefirmare solitus est, si recludantur tyrannorum mentes, posse aspici laniatus et ictus, quando ut corpora verberibus, ita saevitia, либидин, малис консультис анимус дилацеретур. quippe Tiberium не удача, не одиночество protegebant quin tormenta pectoris suasque ipse poenas fatetur. 6 Начало этого письма Цезаря было примечательным; ибо он начал следующими словами: — Если я знаю, что вам писать, отцы-призывники, или как это писать, или чего вообще не писать сейчас, пусть боги и богини погубят меня еще более ужасно, чем я чувствую себя погибающим каждый день! Так, несомненно, его преступления и бесчестия стали мучением даже для него самого; и не напрасно первый из мудрецов имел обыкновение утверждать, что если бы души тиранов были вскрыты, то перед глазами предстали бы рваные раны и изранения; ибо, как тело разрывается плетью, так и дух человека разрывается жестокостью, похотью и злыми намерениями. Ибо ни его положение, ни его одиночество не могли спасти Тиберия от того, чтобы самому признаться в мучениях в своей груди и в собственных наказаниях. [6.7] Tum facta patribus potestate staticndi de Caeciliano senatore qui plurima adversum Cottam prompserat, placitum andem poenam inrogari quam in Aruseium et Sanquinium, Accusatores L. Arruntii: quo non aliud Honorificentius Cottae Evenit, qui nobilis quidem set egens ob luxum, per flagitia infamis, Santissimis Arruntii artibus dignitate ultionis aequabatur. Q. Servaeus posthac et Minucius Thermus inducti, Servaeus praetura functus et quondam Germanici Comes, Minucius equestri loco, скромное жилище Seiani amicitia; unde illis major miseratio. contra Tiberius praecipuos ad scelera increpans admonuit C. Cestium patrem dicere senatui quae sibi scripisset, suscepitque Cestius Accusationem. quod maxime exitiabile tulere illa tempora, cum primores senatus infimas etiam delationes exercerent, alii propalam, multi per occultum; не распознает чужеземца в конъюнктисе, друг аб игнотис, quid repens aut vetusstate obscurum: perinde in foro, in convivio, quaqua de re locuti incusabantur, ut quis praevenire et reum destinare propat, pars ad subsidium sui, plures infecti quasi valetudine et contactu. sed Minu cius et Servaeus Damnati Indicibus Accessere. tractique sunt in casum eundem Iulius Africanus e Santonis Gallica civitate, Seius Quadratus: originem non Repperi. neque sum ignarus a plerisque scriptoribus omissa multorum pericula et poenas, dum copia fatiscunt aut quae ipsis nimia et maesta fuerant ne pari taedio lecturos adficerent verentur: nobis pleraque digna cognitu obvenere, quamquam ab aliis incelebrata. 7 Затем Отцам было предоставлено право вынести решение по делу Гая Цецилиана, сенатора, представившего большую часть доказательств против Котты; и было решено, что наказание должно быть таким же, как и в отношении Арусея и Санквиния, обвинителей Луция Аррунтия. Это был самый большой комплимент, когда-либо вынесенный Котте; несомненно, благородный, но нищий из-за своей расточительности и униженный своими пороками, теперь был удостоен такой чести, которая поставила его на один уровень с безупречным характером Аррунтия. Далее на суд были приведены Квинт Сервей и Минуций Терм — Сервей, бывший претор, ранее входивший в свиту Германика; Минуций, всадник. Каждый из них воздержался от злоупотребления дружбой с Сеяном; этот факт снискал им особую симпатию. Тиберий же, обвинив их в хулиганстве, поручил старшему Гаю Цестию повторить сенату то, что он написал сам себе; и Цестий, как и положено, взялся за дело. Это действительно было самым смертоносным бедствием того времени, что видные сенаторы практиковали даже самые низменные формы клеветы, некоторые совершенно открыто, а многие втайне. Не было никакой разницы между чужаком и родственником, между другом и незнакомцем, между событиями сегодняшнего дня и событиями далекого прошлого. Как на форуме, так и за званым ужином, разговор на любую тему карался обвинением: каждый спешил первым оказаться на месте преступления и зарезать свою жертву, иногда в целях самозащиты, обычно заражаясь, казалось бы, заразной болезнью. Однако Минуций и Сервей, будучи признанными виновными, присоединились к доносчикам; И те же самые разрушения коснулись Юлия Африканского из галльской общины Сантонов и Сейя Квадрата, предков которого я не обнаружил. — И я знаю, что опасности и наказания многих людей обходят стороной ряд историков, которые либо теряют надежду из-за обилия материалов, либо опасаются, что длинный и удручающий список, который они сами сочли бы удручающим, может вызвать такое же отвращение у их читателей. Что касается меня, то многое из того, что мне довелось зафиксировать, заслуживает упоминания, хотя и не описано другими. [6.8] Name ea tempestate qua Seiani amicitiam ceteri falso exuerant ausus est eques Romanus M. Terentius, ob id reus, amplecti, ad hunc modum apud senatum ordiendo: 'fortunae quidem meae fortasse minus expediat adgnoscere Crimen quam abnuere: sed utcumque casura res est, Fatebor et Fuisse me Seiano amicum et ut essem expetisse et postquam adeptus eram laetatum. videram colegam patris regendis praetoriis cohortibus, mox urbis et militiae munis simul obeuntem. illius propinqui et adfines Honoribus Augebantur; ut quisque Seiano intimus ita ad Caesaris amicitiam validus: contra quibus infensus esset, metu ac sordibus contextabantur. nec quemquam exemplo adsumo: cunctos qui novissimi consilii expertes fuimus meo unius Discrimine Defenseam. non enim Seianum Vulsiniensem set Claudiae et Iuliae domus partem, quas adfinitate occu paverat, tuum, Caesar, род, tui consulatus socium, tua officia in re publica capessentem colebamus. non est nostrum aestimare quem supra ceteros et quibus de causis extollas: tibi summum rerum iudicium di dedere, nobis obsequii gloria relicta est. spectamus porro quae coram habentur, cui ex te opes Honores, quis plurima iuvandi nocendive potentia, quae Seiano fuisse nemo негаверить. abditos principis sensus et si quid occultius parat exquirere inlicitum, anceps: nec ideo adsequare. ne, patres consscripti, ultimum Seiani diem sed sedecim annos cogi taveritis. etiam Satrium atque Pomponium venerabamur; libertis quoque ac ianitoribus eius notecere pro Magnifico Accipiebatur. следовательно, фунт? неразличимость haec defensio et promisca dabitur? immo iustis terminis dividatur. insidiae in rem publicam, consilia caedis adversum Emperorem puniantur: de amicitia et officiis idem finis et te, Caesar, et nos absolverit». 8 Например, в тот самый период, когда все остальные ложно отрицали дружбу Сеяна, римский всадник Марк Теренций, обвиненный в этом, осмелился принять обвинение: — «В моем бедственном положении, — так гласило его вступление в сенате, — возможно, менее выгодно признаться, чем отрицать обвинение; но, как бы ни сложилась судьба, я признаюсь, что не только был другом Сеяна, но и стремился к его дружбе, и, когда я ее достиг, я радовался. Я видел его в качестве соратника своего отца, командующего преторианскими когортами; а позже — исполняющего как гражданские, так и военные обязанности. Его родственники по крови и браку были удостоены должностей; чем ближе человек был к Сеяну, тем сильнее было его право на дружбу императора; в то время как, напротив, опасность и облик мольбы были тяготеющими участью его врагов. Я не беру никого в качестве образца для своего текста: все, кто, подобно мне, не принимал участия в Его истинный замысел я буду защищать лишь на свой страх и риск. Ибо мы ухаживали не за Сеяном из Вульсинийских, а за членом тех Клавдиев и Юлиев, в которые он вступил благодаря своим союзам; за вашим зятем, Цезарем; за соратником вашего консульства; за агентом, исполнявшим ваши государственные обязанности. Нам не следует спрашивать, кого вы возвышаете над ближним или почему: вы, боги, сделали верховным арбитром вещей; нам же досталась слава повиновения. Более того, мы видим только то, что предстает перед нашими глазами, — человека, который получает от вас богатство и почести, — тех, кто обладает наибольшей властью помогать или причинять вред, — и никто не станет отрицать, что Сеян обладал всем! Искать тайные мысли императора и замыслы, которые он может тайно строить, противозаконно и опасно: да и искатель не обязательно найдет. Отцы-военнослужащие, думайте не о последнем дне Сеяна, а о шестнадцати годах его правления! Мы почитали даже Сатрий и Помпоний; это считалось благородным поступком, если о нас узнали даже его вольноотпущенники и дворники! Что же тогда? Разве такая защита должна быть разрешена всем без разбора? Нет: пусть будет проведена четкая разделительная линия; пусть измена против королевства, планируемое убийство суверена понесут наказание; но когда речь идет о дружбе и ее обязанностях, если мы разорвем их одновременно с вами, мы будем оправданы, Цезарь, вместе с вами!» [6.9] Constantia orationis et quia repertus Erat qui efferret quae omnes animo agitabant eo usque potuere ut accusatores eius, additis quae ante deliquerant, exilio aut morte multarentur. Secutae dehinc Tiberii Litterae по полу. Vistilium praetorium, quem Druso fratri percarum в когорте suam transtulerat. causa offensionis Vistilio fuit, seu composuerat quaedam in Gaium Caesarem ut impudicum, sive ficto habita fides. atque ob id convictu principis Bantus cum senili manuferrum temptavisset, obligat venas; precatus que per codicillos, immiti rescripto venas resolvit. acervatim ex eo Annius Pollio, Appius Silanus Scauro Mamerco simul ac Sabino Calvisio maiestatis postulantur, et Vinicianus Pollioni patri adiciebatur, clari genus et quidam summis Honoribus. contremuerantque patres (nam quotus quisque adfinitatis aut amicitiae tot inlustrium virorum expers Erat?), ni Celsus Urbanae cohortis tribunus, tum inter indexes, Appium et Calvisium Discrimini exemisset. Цезарь Поллион ac Viniciani Scaurique causam ut ipse cum senatu nosceret distulit, datis quibusdam in Scaurum tristibus notis. 9 Твердость этой речи и тот факт, что человек был уличен в произнесении мыслей, которые приходили на ум всему миру, произвели настолько сильное впечатление, что его обвинители, чьи прежние проступки были добавлены к общему списку, были наказаны изгнанием или смертью. Затем последовало письмо от Тиберия, направленное против бывшего претора Секста Вистилия, которого, как близкого друга своего брата Друза, он включил в свою свиту. Основанием для недовольства Вистилием было либо его авторство некоторых нападок на мораль Гая Цезаря, либо ложное заявление, которому поверил император. Исключенный по этой причине из императорского общества, после того как он сначала попробовал кинжал своей дряхлой рукой, он перевязал себе вены, затем отправил письменное ходатайство о помиловании, а получив безжалостный ответ, снова вскрыл их. Далее, в одной группе Анний Поллион и Аппий Силан были обвинены в государственной измене вместе с Мамерком Скавром и Кальвизием Сабином, а Винициан — вместе со своим отцом Поллионом. Все они происходили из знатных семей, занимали высокие государственные должности; и отцы ордена начали дрожать — ведь как мало было людей, не связанных браком или дружбой со столькими знаменитыми людьми! — когда Цельс, трибун городской когорты и теперь один из обвинителей, освободил Аппия и Кальвизия от опасности. Рассмотрение дел Поллиона, Винициана и Скавров было отложено императором до его личного решения совместно с сенатом, хотя упоминание Скавров сопровождалось некоторыми зловещими намеками. [6.10] Ne feminae quidem exsortes periculi. quia occu pandae rei publicae argui non poterant, ob lacrimas incusabantur; necataque est anus Vitia, Fufii Gemini mater, quod filii necem flevisset. haec apud senatum: nec secus apud principem Vescularius Flaccus ac Iulius Marinus ad mortem aguntur, e vetustissimis familyrium, Rhodum secuti et apud Capreas individui, Vescularius insidiarum in Libonem internuntius; Marino participe Seianus Curtium Atticum oppresserat. quo laetius Acceptum sua exampla in Consultores Recidisse. Per idem tempus L. Piso pontifex, rarum in tanta claritudine, fato obiit, nullius servilis cententiae sponte auctor et quoties necessitas ingrueret sapienter modans. Patrem ei Censorium Fuisse Memoravi; aetas ad Octogesimum Annum Processit; Decus Triumperal в Меруэрат Фракии. sed praecipua ex eo gloria quod praefectus urbi recens continuam potestatem et insolentia parendi graviorem mire tempavit. 10 Даже женщины не были застрахованы от опасности. Поскольку их нельзя было обвинить в посягательстве на власть, их обвиняли в слезах; а престарелая Вития, мать Фуфия Гемина, была казнена за то, что плакала при убийстве своего сына. Это произошло в сенате; аналогично, на императорском трибунале Вескулярий Флакк и Юлий Марин были спешно казнены — двое его давних друзей, которые последовали за ним на Родос и в Капрею, не расстались с ним: Вескулярий, его посредник в заговоре против Либо; Марин, соучастник Сеяна в уничтожении Курция Аттика; отсюда и большая радость, когда стало известно, что прецеденты обернулись против своих заговорщиков. Примерно в то же время понтифик Луций Пизон — редкая случайность в одном из периодов его великой славы — умер естественным путем. Он никогда не был добровольным автором каких-либо рабских предложений, но если необходимость оказывалась слишком сильной, он всё же оказывал сдержанное и сдерживающее влияние. Его отец, как я уже упоминал, занимал должность цензора; его жизнь была продлена до восьмидесяти лет; и он заслужил во Фракии честь триумфа. Но его главным отличием была замечательная рассудительность, с которой он, будучи городским префектом, осуществлял свою власть, которая лишь в последнее время стала постоянной и вызывала ещё большую неприязнь из-за отсутствия привычки к послушанию. [6.11] Namque antea profectis domo regibus ac mox magistratibus, ne urbs sine imperio foret in tempus deligebatur qui ius redderet ac subitis mederetur; Feruntque ab Romulo Dentrem Romulium, post ab Tullo Hostilio Numam Marcium et ab Tarquinio Superbo Spurium Lucretium impositos. dein consules mandabant; duratque simulacrum цитаты о латиноамериканских ярмарках, которые консульские узурпаторы. ceterum Augustus bellis Civilibus Cilnium Maecenatem equestris ordinis cunctis apud Romam atque Italiam praeposuit: mox rerum potitus ob Magnitudinem populi ac tarda legum auxilia sumpsit e consularibus qui coerceret servitia et quod civium audacia turbidum, nisi vim metuat. первобытный Мессала Корвинус eam potestatem et paucos inter dies Finem accepit quasi nescius exercendi; tum Taurus Statilius, quamquam proecta aetate, egregie toleravit; dein Piso viginti per annos pariter probatus publico funere ex decreto senatus celebratus est. 11. Раньше, чтобы избежать отъезда из столицы без полной власти, когда царям — или, позже, магистратам — приходилось отсутствовать дома, обычно назначали временного чиновника для председательствования в судах и решения чрезвычайных ситуаций; предание гласит, что Дентер Ромулий был назначен Ромулом, а затем Нума Марций — Туллом Гостилием, и Спурий Лукреций — Тарквинием Супербом. Затем право делегирования перешло к консулам; и отголоски старого порядка сохраняются всякий раз, когда в связи с Латинским праздником префекту поручают исполнять консульские функции. Кроме того, во время гражданских войн Август поставил Килния Мецената из всаднического ордена во главе всех дел в Риме и Италии. Затем, придя к власти, поскольку население было многочисленным, а правовые средства правовой защиты были медлительными, он избрал из числа бывших консулов чиновника, призванного принуждать к повиновению как рабов, так и ту часть свободного населения, чья смелость делает его непокорным, если его не запугать силой. Мессала Корвин первым получил эти полномочия, но через несколько дней лишился их из-за неспособности их осуществлять. Затем Статилий Тавр, несмотря на преклонный возраст, превосходно справлялся со своей ролью; и наконец, Пизон, прослуживший с таким же успехом двадцать лет, был удостоен по указу сената публичных похорон. [6.12] Relatum inde ad patres a Quintiliano tribuno tribuno de libro Sibullae, quem Caninius Gallus quindecimvirum recipi inter ceteros eiusdem vatis et ea de re senatus Consultum postulaverat. quo per discessionem facto Misit Litteras Caesar, modice tribunum increpans ignarum antiqui moris ob iuventam. Gallo exprobrabat quod scientiae caerimoniarumque vetus incerto auctore ante cententiam colegii, non, ut adsolet, lecto per magistros aestimatoque carmine, apud infrequentem senatum egisset. Simul commonefecit, quia multa vana sub nomine celebri vulgabantur. Sanxisse Augustum quem Intra Diem Ad Praetorem Urbanum Deferrentur neque Habere Privatim liceret. quod a maioribus quoque decretum Erat post Exustum Sociali Bello Capitolium, Quaesitis Samo, Ilio, Erythris, per Africam etiam ac Siciliam et Italicascolonias carminibus Sibullae, una seu plures fuer datoque sacerdotibus negotio Quantum Humana ope Potuissent Vera Discernere. igitur tunc quoque notioni quindecimvirum является liber subicitur. 12 Плебейский трибун Квинтилиан внес предложение отцам Церкви относительно книги Сивиллинской пророчицы; Каниний Галл, один из Пятнадцати, потребовал включить ее в число других стихов той же пророчицы и сенатского указа по этому вопросу. Предложение было удовлетворено без обсуждения, после чего император направил письмо, в котором он снисходительно отозвался о трибуне, «чей юный возраст объяснял его незнание старых обычаев»: Галлу он выразил свое недовольство тем, что тот, «давно знакомый с религиозной теорией и ритуалами, на основании сомнительной информации опередил решение своего Коллегии и, прежде чем поэма, как обычно, была прочитана и рассмотрена Мастерами, поднял этот вопрос на малочисленном сенате». Он одновременно напомнил ему, что из-за множества апокрифических произведений, распространявшихся под знаменитым именем, Август назначил день, в течение которого они должны были быть переданы претору Урбана, поскольку частная собственность стала незаконной. — Подобное решение было принято и ранее, после сожжения Капитолия во время Союзнической войны; когда стихи Сивиллы, или Сивилл, в зависимости от случая, были собраны на Самосе, Илионе и в Эритрее, а также в Африке, Сицилии и греко-итальянских колониях; жрецам было поручено отбирать подлинные экземпляры, насколько это было возможно человеческими средствами. Поэтому и в этом случае рассматриваемая книга была передана на рассмотрение Квиндецимвирата. [6.13] Isdem consulibus gravitate annonae iuxta seditionem ventum multaque et pluris per dies in theatro licentius efflagitata quam solitum adversum Emperorem. quis commotus incusavit maistratus patresque quod non publica auctoritate populum coercuissent addiditque quibus ex provinciis et quanto maiorem quam Augustus rei frumentariae copiam advectaret. ita castigandae plebi compositum senatus Consultum prisca severitate neque segnius consules edixere. Silentium Ipsius Non Civile, ut Crederat, sed In Superbiam Accipiebatur. 13 При тех же консулах завышенная цена на зерно едва не привела к бунту; в течение нескольких дней в театре звучали громкие требования, обычно не допускавшиеся по отношению к монарху. Возмущенный этим, он упрекнул магистратов и сенат за то, что они не смогли обуздать население властью государства; и, кроме того, указал на провинции, из которых он импортировал зерно, и на то, что делал это в гораздо больших масштабах, чем Август. В надежде привести народ в порядок, сенат принял резолюцию старомодной строгости; а консулы издали не менее радикальный указ. Молчание самого Тиберия было воспринято не как демократическая сдержанность, как он думал, а как гордость. [6.14] Fine anni Geminius, Цельс, Помпей, equites Romani, cecidere coniurationis crimine; ex quis Geminius prodigentia opum ac mollitia vitae amicus Seiano, nihil ad serium. et Iulius Celsus tribunus in vinclis laxatam catenam etcircdatam in diversum tenens suam ipse cervicem perfregit. в Рубрио Фабато, tamquam desperatis rebus Romanis Parthorum ad misericordiam fugeret, custodes additi. sane is repertus apud fretum Siciliae retractusque per centurionem nullas probilis causas longinquae peregrinationis adferebat: mansit tamen incolumis oblivione magis quam clementia. 14 В конце года римские всадники Геминий, Цельс и Помпей поддались обвинению в заговоре. Один из них, Геминий, из-за своих расточительных трат и изнеженности, безусловно, был другом Сеяна, но без всякой серьезной пользы. Трибун Юлий Цельс, будучи заключенным в тюрьму, ослабил свою цепь, надел ее себе на голову и, потянув за концы, сломал себе шею. С другой стороны, Рубрий Фабат был взят под наблюдение на том основании, что, отчаявшись в положении Рима, он подумывал о бегстве к парфянам. Его, несомненно, обнаружили в окрестностях Сицилийского пролива, и, когда его остановил центурион, он не смог привести никаких убедительных причин своего далекого путешествия. Однако он сохранил жизнь скорее благодаря забвению, чем милосердию. [6.15] Сер. Galba L. Sulla consulibus diu quaesito quos neptibus suis maritos destinaret Caesar, postquam instabat Virginum aetas, L. Cassium, M. Vinicium legit. Род Vinicio oppidanum: Calibus ortus, patre atque avo consularibus, cetera equestri familia Erat, mitis ingenio et comptae facundiae. Cassius plebeii Romae Generis, Verum Antiqui Honoratique и severa Patris Disciplina Eductus облегчают saepius quam industria commendabatur. Хуик Друзиллам, Винисио Юлиам Германико генитас coniungit superque ea re senatui scribit levi cum Honore iuvenum. dein redditis отсутствующий causis admodum vagis flexit ad graviora и offensiones ob rem publicam coeptas, utque Macro praefectus tribunorumque et centurionum pauci secum introirent quoties curiam ingrederetur petivit. factoque big et sine praescriptione Generis aut numeri senatus Consulto ne tecta quidem urbis, adeo publicum consilium numquam adiit, deviis plerumque itineribus ambiens patriam et declinans. 15 В консульстве Сервия Гальбы и Луция Суллы Цезарь, долго размышляя о том, кого из них назначить мужьями для своих внучек, обнаружил, что девушки уже в возрасте, и выбрал Луция Кассия и Марка Виниция. Виниций происходил из сельской семьи: родился в Калесе, его отец и дед были консульского ранга, но в остальном он происходил из всаднической семьи, отличался мягким нравом и был мастером изысканного красноречия. Кассий, происходящий из плебейского, но старого и почётного рода в Риме, воспитанный в строгой отцовской дисциплине, чаще отличался покладистым нравом, чем энергией. Ему и Виницию Тиберий дал замуж Друзиллу и Юлию, дочерей Германика, и написал сенату по этому поводу поверхностную хвалебную речь в адрес молодых людей. Затем, приведя ряд крайне нетактичных причин своего отсутствия, он перешел к более серьезной теме «вражды, нажитой ради блага его страны», и попросил, чтобы префект Макро, а также несколько трибунов и центурионов допускались вместе с ним всякий раз, когда он будет входить в курию. Однако, несмотря на то, что сенат принял всеобъемлющий декрет без каких-либо оговорок относительно состава или численности его эскорта, он ни разу даже не приблизился к крышам Рима, не говоря уже о совещательном собрании государства, а снова и снова, окольными путями, обходил и обходил свой родной город. [6.16] Interea magna vis accusatorum in eos inrupit qui pecunias faenore auctitabant adversum legem dictatoris Caesaris qua de modo credendi possidendique intra Italiam caventur, omissam olim, quia privato usui bonum publicum postponitur. sane vetus urbi faenebre Malum et seditionum discordiarumque creberrima causa eoque cohibebatur antiquis quoque et minus cordis moribus. nam primo duodecim tabulis Sanctum ne quis unciario faenore amplius exerceret, cum antea ex libidine locupletium agitaretur; dein rogatione tribunicia ad semuncias redactum, postremo vetita versura. multisque plebi scitis obviam itum Frasibus quae toties repressae miras per artes rursum oriebantur. sed tum Gracchus praetor, cui ea quaestio Evenerat, multitudine periclitantium subactus rettulit ad senatum, trepidique patres (neque enim quisquam tali culpa vacuus) veniam a principe petivere; et concedente annus in Posterum Sexque Menses Dati quis Secondum iussa legisrationes Families quisque компонент. 16 Тем временем армия обрушилась на тех, кто систематически приумножал свое богатство ростовщичеством, нарушая закон диктатора Цезаря, регулирующий условия предоставления займов и владения собственностью в пределах Италии: мера, от которой давно отказались, поскольку общественное благо стоит на втором месте после частной пользы. Следует признать, что проклятие ростовщичества в Риме укоренилось, являясь постоянным источником мятежа и раздора; и поэтому предпринимались попытки подавить его даже в более старом и менее коррумпированном обществе. Сначала было принято положение Двенадцати таблиц, согласно которому процентная ставка, ранее диктуемая прихотью богатых, не должна превышать одну двенадцатую процента в месяц; позже трибунальная мольба снизила ее до половины этой суммы; и, наконец, узуфрукт был безоговорочно запрещен; в то время как серия плебисцитов была направлена на пресечение мошенничества, которое постоянно подавлялось, лишь с помощью чрезвычайных уловок вновь появлялось. Однако в данном случае претор Гракх, в чью юрисдикцию попало это дело, был вынужден из-за большого количества вовлеченных лиц передать его в сенат; и отцы ордена в тревоге — поскольку ни один член не был свободен от подобного обвинения — попросили у князя снисхождения. Оно было предоставлено; и следующие восемнадцать месяцев были отведены в качестве льготного периода, в течение которого все счета должны были быть скорректированы в соответствии с предписаниями закона. [6.17] Hinc inopia rei nummariae, commoto simul omnium aere Aliino, et quia tot Damnatis bonisque eorum divenditis Signatum argentum Fisco vel aerario attinebatur. ad hoc senatus praescripserat, duas quisque faenoris partis in agris per Italiam conlocaret. были рассмотрены кредиторы в судебном апелляционном судебном порядке, не включенном в список приличия апелляционного суда minuere fidem. ita primo concursatio et preces, dein strepere praetoris tribunal, eaque quae remedio quaesita, venditio et emptio, in contrarium mutari quia faeneratores omnem pecuniam mercandis agris condiderant. copiam vendendi secuta vilitate, quanto quis obaeratior, aegrius distrahebant, multique fortunis provolvebantur; Eversio Rei Families Dignitatem ac Famam Praeceps Dabat, Donec Tulit Opem Caesar Disposito per mensas milies sestertio factaque mutuandi copia sine usuris per trienium, si debitor populo in duplum praediis cavisset. sic refecta fides et paulatim privati quoque Creditores Reperti. neque emptio agrorum exercita ad formam senatus Consulti, acribus, ut Ferme Talia, initiis, incurioso Fine. 17. Результатом стала нехватка денег: не только все долги требовались одновременно, но и после стольких обвинительных приговоров и продаж конфискованного имущества полученные денежные средства оказались заблокированы в казне или императорской казне. Чтобы справиться с этой трудностью, сенат предписал каждому кредитору вложить две трети своего капитала, находящегося под процентами, в земельную собственность в Италии; <должник должен был немедленно погасить эквивалентную часть своего долга.> Однако кредиторы требовали внесения полной суммы, и заемщики не могли из чувства чести отказаться от этого требования. Таким образом, сначала царила суматоха и призывы к помилованию; затем в суде претора разгорелась оживленная деятельность; и сама схема, разработанная в качестве решения — продажа и покупка имений — начала действовать с противоположным эффектом, поскольку ростовщики вывели свой капитал из обращения, чтобы купить землю. Поскольку за перенасыщением рынка последовало падение цен, люди с самыми большими долгами испытывали наибольшие трудности с продажей имущества, и многие были лишены своей собственности. Финансовый крах повлек за собой падение как положения, так и репутации, пока Цезарь не пришел на помощь, распределив сто миллионов сестерциев между различными конторами и предоставив возможность брать беспроцентные займы на три года, если заемщик предоставит государству залог, гарантирующий удвоение стоимости земельной собственности. Таким образом, кредитование было возобновлено, и постепенно стали появляться и частные кредиторы. Покупка имений также осуществлялась не в соответствии с условиями сенаторского указа, энергичное начало, как обычно, сменяющееся небрежным завершением. [6.18] Dein redeunt Priores metus postulato maiestatis Considio Proculo; qui nullo pavore diem natalem celebrans raptus in curiam pariterque Damnatus Interfectusque, et sorori eius Sanciae aqua atque Igni Interdictum Accusante Q. Pomponio. is moribus inquies haec et huiusce modi a se factitari praetendebat ut parta apud principem gratia periculis Pomponii Secundi fratris mederetur. etiam в Помпее Макринам exilium statuitur cuius maritum Argolicum socerum Laconem e primoribus Achaeorum Caesar adflixerat. pater quoque inlustris eques Romanus ac frater praetorius, cum Damnatio Instaret, se ipsi interfecere. datum Erat Crimini Quod Theophanen Mytilenaeum proavum eorum Cn. Magnus inter intimos habuisset, quodque exuncto Theophani caelestis почитает Грецию adulatio tribuerat. 18. Старые страхи вернулись с обвинением в государственной измене Консидия Прокула, который, без зазрения совести празднуя свой день рождения, был немедленно отправлен в сенат и в тот же миг осужден и казнен. Его сестра Санция была лишена доступа к огню и воде, а обвинителем был Квинт Помпоний: беспокойный человек, который утверждал, что целью его действий в этом и подобных случаях было, снискав благосклонность императора, смягчить опасность, исходящую от его брата Помпония Секунда. Изгнание также постигло Помпею Макрину, чей муж Арголик и свекор Лако, двое самых видных людей в Ахайе, были убиты Цезарем. Ее отец, римский всадник высшего ранга, и ее брат, бывший претор, увидев, что их ждет осуждение, покончили жизнь самоубийством. Преступление, вмененное им в вину, заключалось в том, что Феофан Митиленский (прадед Помпеи и ее брата) был причислен к приближенным Помпея, и что после его смерти греческое подхалимство воздало ему почести обожествления. [6.19] Секс после этого. Marius Hispaniarum ditissimus defertur incestasse filiam et saxo Tarpeio deicitur. ac ne dubium haberetur magnitudinem pecuniae malo vertisse, aurariasque eius, quamquam publicarentur, sibimet Tiberius seposuit. inritatusque suppliciis cunctos qui carcere attinebantur Accusati Societatis cum Seiano necari iubet. iacuit immensa strages, omnis sexus, omnis aetas, inlustres ignobiles, dispersi aut aggerati. neque propinquis aut amicis adistere, inlacrimare, ne visere quidem diutius dabatur, sedcirciecti custodes et in maerorem cuiusque Intenti corpora putrefacta adsectabantur, Dum in Tiberim traherentur ubi fluitantia aut ripis adpulsa non cremare quisquam, non contingere. interciderat sortis humanae commercium vi metus, Quantque Saevitia glisceret, Miseratio Arcebatur. 19 После этого Секст Марий, самый богатый человек Испании, был обвинен в инцесте со своей дочерью и сброшен с Тарпейской скалы; а чтобы не осталось сомнений в том, что именно величие его богатства привело к его разорению, его медные и золотые рудники, хотя и были конфискованы в пользу государства, были оставлены Тиберием для себя. И поскольку казни разжигали его аппетит, он приказал казнить всех лиц, находящихся под стражей по обвинению в соучастии с Сеяном. На земле лежала огромная гекатомба жертв: всех полов, всех возрастов; знаменитых и малоизвестных; разбросанных или сваленных в кучи. Родственникам и друзьям не разрешалось стоять рядом, оплакивать их или даже долго смотреть на них; Но кордон часовых, в глазах которых читалась скорбь каждого наблюдателя, сопровождал гниющие туши, которые тащили к Тибру, где они должны были плыть по течению или прибиться к берегам, и никто не осмеливался предать их огню или прикоснуться к ним. Связи нашей общей человечности были разорваны силой ужаса; и перед каждым проявлением жестокости сострадание отступало. [6.20] Sub idem tempus Г. Цезарь, Discedenti Capreas avo Comes, Клавдиам, М. Силани filiam, coniugio accepit, immanem animum subdola сдержанность tegens, нон проклятие матрис, нон экзитио фракрум рупта voce; Qualem diem Tiberius induisset, pari ownu, haud multum distanceibus verbis. unde mox scitum Passieni oratoris dictum percrebuit neque meliorem umquam servum neque deteriorem dominum fuisse. Non omiserim praesagium Tiberii de Servio Galba tum consule; quem Accitum et diversis Sermonibus Pertemptatum Postremo Graecis verbis in Hanc Sententiam Adlocutus 'et Tu, Galba, quandoque degustabis Imperium' Seram Ac Brevem Potentiam Significans, Scientia Chaldaeorum Artis, cuius apiscendae otium apud Rhodum, magistrum Thrasullum habuit, peritiam eius hoc modo expertus. 20 Примерно в то же время Гай Цезарь, сопровождавший своего деда в отъезде в Капрею, принял в жены Клавдию, дочь Марка Силана. Его чудовищный характер скрывался за лицемерной скромностью: ни слова не вырвалось у него при вынесении приговора матери или уничтожении братьев; какое бы настроение ни принимал Тиберий в тот день, отношение его внука было таким же, и слова его не сильно отличались. Отсюда и эпиграмма оратора Пассиена — что мир никогда не знал лучшего раба и худшего господина. Не могу не упомянуть пророчество Тиберия относительно Сервия Гальбы, тогдашнего консула. Он вызвал его, провел с ним беседы на самые разные темы и, наконец, обратился к нему на греческом языке со словами: «И ты, Гальба, однажды вкусишь вкус власти»: намек на запоздалую и недолговечную силу, основанную на знании халдейского искусства, приобретенном им благодаря праздности Родоса и наставлениям Трасилла. Способности своего наставника он проверил следующим образом. [6.21] Консультируйтесь по поводу вопросов, касающихся переговоров, Edita Domus Parte Ac Liberti Unius Conscientia utebatur. is litterarum ignarus, corpore valido, per avia ac derupta (nam saxis domus imminet) praeibat eum cuius artem experiri Tiberius statuisset et regredientem, si vanitatis aut Frasum suspicio incesserat, in subiectum mare praecipitabat ne index arcani существования. igitur Thrasullus isdem rupibus inductus postquam percontantem commoverat, imperium ipsi et futura sollerter patefaciens, interrogatur an suam quoqueogenicem horam comperisset, quem tum annum, qualem diem haberet. ille positussiderum ac spatia dimensus haerere primo, dein pavescere и Quantum Introspiceret magis ac magis trepidus admirationis et metus, postremo exclamat ambiguum sibi ac prope ultimum Discrimen Instare. tum complexus eum Tiberius praescium perculorum et incolumem for gratatur, quaeque dixerat oracli vice accipiens inter intimos amicorum tenet. 21 Для всех консультаций по таким вопросам он использовал самую высокую часть своей виллы и доверенные услуги одного вольноотпущенника. Вдоль бездорожья и изрезанных высот (ибо дом возвышается над скалой) этот неграмотный и крепкий проводник вел астролога, чье искусство Тиберий решил изучить, и по возвращении, если возникало подозрение в некомпетентности или мошенничестве, сбрасывал его в море, чтобы тот не предал тайну. Затем Трасилла, которого привела та же каменистая тропа, после того как он произвел впечатление на своего собеседника ловкими откровениями о своей будущей империи и о будущем, спросили, определил ли он свой собственный гороскоп — каков был характер этого года — каков был облик этого дня. Диаграмма, которую он нарисовал, показывающая положение и расстояния звезд, сначала заставила его задуматься; затем он проявил признаки страха: чем внимательнее он изучал, тем сильнее было его трепетное волнение между удивлением и тревогой; И наконец он воскликнул, что его настигла сомнительная, почти окончательная, кризисная ситуация. Его тут же обнял Тиберий, который, поздравив его с тем, что он предсказал опасность и вот-вот избежит её, принял его предсказания как истину пророчества и оставил его в числе своих ближайших друзей. [6.22] Sed mihi haec act talia audienti in incerto iudicium est fatone res Mortalium et necessitate immutabili an forte volvantur. quippe sapientissimos veterum quique sectam eorum aemulatur diversos reperies, ac multis insitam мнения нон инициа ностри, нон файнем, нон деник гоминес дис курэ; ideo creberrime tristia in bonos, laeta apud deteriores esse. contra alii fatum quidem congruere rebus putant, sed non e vagis stellis, verum apud principia et nexus naturalium causarum; ac tamen choiceem vitae nobis relinquunt, quam ubi elegeris, certum imminentium ordinem. neque mala vel bona quae vulgus putet: multos qui contactari adversis videantur Beatos, at plerosque quamquam magnas per opes miserrimos, si illi Gravem Fortunam Constanter Tolerent, hi prospera inconsulte utantur. ceterum plurimis смертный нон eximitur quin primo cuiusque ortu ventura destinentur, sed quaedam secus quam dicta sint cadere Fallaciis ignara dicentium: ita corrumpi fidem artis cuius clara documenta et antiqua aetas et nostra tulerit. quippe a filio eiusdem Thrasulli praedictum Neronis imperium in tempore memorabitur, ne nunc incepto longius abierim. 22 Что касается меня, то, слушая это и подобные повествования, мое суждение колеблется. Управляется ли революция человеческих вещей судьбой и неизменной необходимостью, или же случайностью? Вы обнаружите, что мудрейшие из древних и связанные с их учениями принципы находятся в полном противоречии; у многих из них твердое убеждение, что Небеса не заботятся ни о нашем происхождении, ни о нашем конце, ни, в конце концов, о человечестве, и что таким образом невзгоды постоянно настигают добро, в то время как процветание обитает среди зла. Другие, напротив, считают, что, хотя, безусловно, существует судьба, согласующаяся с событиями, она не исходит от блуждающих звезд, а должна искаться в принципах и процессах естественной причинности. Тем не менее, они оставляют нам свободу выбора жизни: однако сделанный выбор определяет будущее. И они утверждают, что зло и добро не являются тем, что представляет себе толпа: многие, кто кажутся жертвами неблагоприятных обстоятельств, счастливы; Численность населения крайне мала, несмотря на обилие богатств — при условии, что первые стойко переносят удары судьбы, а вторые распоряжаются её благосклонностью неразумно. Однако у большинства людей непоколебима вера в то, что будущее человека предопределено в момент его рождения; но порой пророчество искажается событиями, нечестностью пророка, который говорит неизвестно что; и таким образом подрывается авторитет искусства, наиболее яркие свидетельства которого были представлены как в древнем мире, так и в нашем. Ибо предсказание правления Нерона, сделанное сыном этого самого Трасилла, будет рассказано в надлежащее время: сейчас я не хочу слишком отклоняться от темы. [6.23] Isdem consulibus Asinii Galli mors vulgatur, quem egestate cibi peremptum haud dubium, sponte vel necessitate incertum habebatur. Consultusque Caesar an sepeliri sineret, non erubuit Permittere ultroque incusare casus qui reum abstulissent antequam coram убедитьretur: scilicet medio triennio defuerat tempus subeundi iudicium consulari seni, tot consularium parenti. Drusus deinde extinguitur, cum se miserandis alimentis, mandendo e cubili tomento, nonum ad diem detinuisset. tradidere quidam praescriptum fuisse Macroni, si Arma Ab Seiano Temptarentur, Extractum custodiae iuvenem (название в Palation attinebatur) ducem populo imponere. mox, quia incedebat for ut nuru ac nepoti conciliaretur Caesar, saevitiam quam paenitentiam maluit. 23. При том же консульстве смерть Асиния Галла стала общеизвестной. То, что он умер от голода, не вызывало сомнений; однако вопрос о том, умер ли он по собственной воле или по принуждению, оставался неясным. Цезарь, когда его спросили, разрешает ли он похоронить его, не стеснялся дать разрешение и даже специально выражал сожаление по поводу несчастных случаев, которые унесли жизнь обвиняемого до того, как он был осужден в его собственном присутствии. Иными словами, за три года не хватило времени, чтобы этот престарелый консул, отец стольких сыновей-консулов, предстал перед судом! Затем скончался Друз, проживший восемь полных дней, жалким образом пережевывая наполнитель своего матраса. Было высказано предположение, что Макро приказал, если Сеян поднимет оружие, вывести юношу из-под стражи (он был заключен во дворце) и поставить его во главе народа. Затем, когда распространился слух о том, что Цезарь собирается помириться со своей невесткой и внуком, он предпочел жестокость раскаянию. [6.24] Quin et invectus in defunctum probra corporis, exitiabilem in suos, infensum rei publicae animum obiecit recitarique Factorum Dictorumque Eius Descripta Per dies iussit, quo Non Aliud Atrocius visum: Adstitisse tot per Annos, qui vultum, Gemitus, occultum etiam murmur. exciperent, et potuisse avum audire, legeret, in publicum promere vix fides, nisi quod Attii centurionis et Didymi liberti epistulae servorum nomina praeferebant, ut quis egredientem Cubaculo Drusum pulsaverat, exterruerat. etiam sua verba centurio saevitiae plena, tamquam egregium, vocesque deficientis adiecerat, quis primo [alienationem mentis simulans] quasi per dementiam funesta Tiberio, mox, ubi exspes vitae fuit, meditatas compositasque diras imprecabatur, ut, quem ad modum nurum filiumque fratris et nepotes domumque omnem caedibus complevisset, ita poenas nomini generique maiorum et posteris exolveret. препятствующий quidem patres specie detestandi: sed penetrabat pavor et admiratio, callidum olim et tegendis sceleribus obscurum hucconfidiae venisse ut tamquam dimotis parietibus ostenderet nepotem sub verbere centurionis, inter servorum ictus extrema vitae alimenta frustra orantem. 24 Более того, он обрушился с ругательствами на покойного, упрекая его в противоестественных пороках и чувствах, пагубных для его семьи и опасных для государства; и приказал зачитывать ежедневный реестр его поступков и высказываний. Это считалось верхом злодеяния. То, что столько лет наблюдатели находились рядом с ним, чтобы подслушивать его взгляды, вздохи, даже полуразборчивые бормотания, и что его дед выдержал все это, все это прочитал и обнародовал, могло бы показаться невероятным, если бы не тот факт, что в отчетах центуриона Аттия и вольноотпущенника Дидима фигурировали имена того или иного раба, который бил или терроризировал принца всякий раз, когда тот пытался покинуть свою комнату. Центурион даже добавил свои собственные жестокие замечания в качестве подтверждения своей правоты; Вместе с предсмертными словами своего пленника, который начал с того, что в явном бреду проклял Тиберия, а затем, когда вся надежда на жизнь исчезла, обрушил на него задумчивое и формальное проклятие: что, как он убил свою невестку, сына своего брата, своих внуков и залил кровью весь свой дом, так и он должен понести наказание, подобающее имени и роду своих предков и своему потомству. Отцы Церкви прервали их, притворно изображая ужас: на самом деле их охватил ужас и изумление от того, что, некогда столь проницательный, столь непроницаемый в сокрытии своих преступлений, он достиг такой степени уверенности, что мог, словно, сравнять с землей стены своего дворца и выставить своего внука под бичом центуриона, среди ударов рабов, тщетно молящих о самых необходимых вещах для жизни. [6.25] Nondum is dolor exoleverat, cum de Agrippina Auditum, quam interfecto Seiano spe sustentatam provixisse reor, et postquam nihil de saevitia remittebatur, voluntate угасший, nisi si negatis alimentis adsiulatus est Finis qui videretur sponte sumptus. Enimvero Tiberius foedissimis criminationibus exarsit, impudicitiam споры и др Asinium Gallum прелюбодеяние, eiusque morte ad taedium vitae compulsam. sed Agrippina aequi impatiens, dominandi avida, virilibus curis feminarum vitia exuerat. eodem die defunctam, quo biennio ante Seianus poenas luisset, memoriaeque id prodendum addidit Caesar iactavitque quod non laqueo strangulata neque in Gemonias proiecta foret. actae ob id grates decretumque ut quintum decimum kal. Novembris, utriusque necis die, per omnis annos donum Iovi Sacretur. 25 Эта трагедия еще не стёрлась из памяти, когда пришли известия об Агриппине; она, после смерти Сеяна, продолжала, как я полагаю, жить, потому что её поддерживала надежда, а затем, поскольку жестокость не прекращалась, погибла по собственной воле, если только ей не лишали пищи, так что её смерть имела признаки, которые можно было принять за самоубийство. Несомненно одно: Тиберий разразился отвратительной клеветой, обвиняя её в нецеломудрии и прелюбодеянии с Асинием Галлом, смертью которого она была доведена до отчаяния. Однако Агриппина, нетерпимая к равенству и жаждущая власти, потопил женскую слабость в мужских амбициях. Цезарь преследовал её, утверждая, что она умерла в тот самый день, когда двумя годами ранее Сеян искупил свои преступления, — факт, который следует помнить; и он с гордостью упомянул, что её не задушили и не бросили на Гемонову лестницу. Была выражена благодарность за проявленную милость, и было постановлено, что восемнадцатого октября, в день обоих убийств, должно быть совершено жертвоприношение Юпитеру на все последующие годы. [6.26] Haud multo post Cocceius Nerva, continuus principi, omnis divini humanique iuris sciens, integro status, corpore inlaeso, moriendi consilium cepit. quod ut Tiberio cognitum, adsidere, causas requirere, addere preces, fateri postremo Grave Conscientiae, Grave Famae Suae, si proximus amicorum nullis moriendirationibus vitam fugeret. aversatus sermonem Nerva abstinentiam cibi coniunxit. Ferebant gnari cogitationum eius, quanto propius Mala Rei Publicae Viseret, ira et metu, Dum Intempatus, Dum Intemptatus, Честность Finem voluisse. Ceterum Agrippinae pernicies, quod vix credibile, Plancinam traxit. нупта олим Сп. Pisoni et palam laeta morte Germanici, cum Piso caderet, precibus Augustae nec minus inimicitiis Agrippinae defensa Erat. ut odium et gratia desiere, ius valuit; petitaque criminibus haud ignotis sua manu sera magis quam immerita supplicia persolvit. 26. Немного позже Коккей Нерва, неразлучный друг императора, сведущий во всех законах, как божественных, так и светских, сохранивший своё положение и здоровье, принял решение умереть. Тиберий, узнав об этом, сел рядом с ним, расспросил его о причинах, начал умолять и в конце концов признался, что это будет серьёзным делом для его совести и серьёзным делом для его репутации, если ближайший из его друзей сбежит от жизни без уважительной причины. Отказавшись от всякого общения, Нерва продолжал воздерживаться от еды до самого конца. Те, кто был знаком с его мыслями, говорили, что, потрясённый увиденными бедствиями своей страны, он в негодовании и страхе, оставаясь невредимым и невредимым, решил уйти из жизни достойно. В качестве продолжения, разрушение Агриппины, хотя и кажется маловероятным, привело к падению Планцины. Некогда замужем за Гнеем Пизоном и открыто ликовала по поводу смерти Германика, после падения мужа она была спасена благодаря заступничеству Августы и, в не меньшей степени, вражде Агриппины. Когда и ненависть, и благосклонность утихли, восторжествовала справедливость: ей предъявили обвинения, печально известные всему миру, и она собственноручно понесла наказание, более запоздалое, чем незаслуженное. [6.27] Tot luctibus funesta civitate pars maeroris fuit quod Iulia Drusi filia, quondam Neronis uxor, denupsit in domum Rubellii Blandi, cuius avum Tiburtem equitem Romanum plerique meminant. extremo anni mors Aelii Lamiae funere censorio celebrata, qui administratae сирийцы представляют себе тандем exolutus urbi praefuerat. род illi Decorum, вивида сенектус; et non permissa provincia dignationem addiderat. exim Flacco Pomponio сириец про претора несуществующего речитатанта Caesaris Litterae, quis incusabat egregium quemque et regendis exercitibus idoneum abnuere id munus seque ea necessitudine ad preces cogi per quas consularium aliqui capessere provincias adigerentur, oblitus Arruntium ne in Hispaniam pergeret decimum iam annum attineri. obiit eodem anno et M'. Lepidus de cuius moderatione atque sapientia in Prioribus libris satis conlocavi. neque nobilitas diutius демонстранда est: quippe Aemilium genus fecundum bonorum civium, et qui eadem familia cordis moribus, inlustri tamen fortuna egere. 27 Среди всех скорбей печального королевства, сопутствующим сожалением было то, что Юлия, дочь Друза и бывшая жена Нерона, теперь вышла замуж за представителя рода Рубелия Бланда, деда которого многие помнили как римского всадника из Тибура. В самом конце года смерть Элия Ламии, чье запоздалое освобождение от призрачного управления Сирией сопровождалось назначением на должность городского префекта, была отмечена похоронами, устроенными цензорами. Он был благородного происхождения, жизнерадостного возраста, и лишение его провинции придало ему дополнительное достоинство. Затем, по случаю смерти Помпония Флакка, пропретора Сирии, было зачитано письмо от императора, который жаловался, что каждый выдающийся человек, способный командовать армиями, отказывается от этой обязанности; и его нужда была настолько велика, что он был вынужден умолять, надеясь, что кто-нибудь из бывших консулов сможет взять на себя обязанности наместника; При этом он не вспомнил, что уже десятый год подряд Аррунтия держали дома, опасаясь, что он отправится в Испанию. В том же году умер Маний Лепид, умеренности и мудрости которого я достаточно посвятил в предыдущих книгах. И его благородство не требует долгих пояснений: Эмилианский род был богат патриотами, и те представители этой семьи, которые отличались деградацией характера, тем не менее, сыграли свою роль с блеском своего высокого положения. [6.28] Пауло Фабио Л. Vitellio consulibus post longum saeculorum ambitum avis phoenix in Aegyptum venit praebuitque materiem doctissimis indigenarum et Graecorum multa super eo miraculo disserendi. de quibus congruunt et plura ambigua, sed cognitu non абсурда promere libet. крестец Soli id животное и руда ac отличительная пиннарум при прочих равных условиях avibus разнообразное согласие, которое формирует eius effinxere: de numero annorum varia traduntur. maxime vulgatum quingentorum spatium: sunt qui adeverent mille Quadringentos sexaginta unum interici, Prioresque alites Sesoside primum, post Amaside доминирующий, dein Ptolemaeo, qui ex Macedonibus tertius regnavit, in civitatem cui Heliopolis nomen advolavisse, multo ceterarum volucrum comitatu novam фацием мирантий. sed antiquitas quidem obscura: inter Ptolemaeum ac Tiberium minus ducenti quinquaginta anni fuerunt. unde non nulli falsum hunc phoenicem neque Arabum e terris credidere, nihilque узурпировать ex his quae vetus memoria Firmavit. confecto quippe annorum numero, ubi mors propinquet, suis in terris struere nidum eique vimogenicem adfundere ex qua fetum oriri; et primam Adulto curam sepeliendi patris, neque id temere sed sublato murrae pondere temptatoque per longum iter, ubi par oneri, par meatui sit, subire patrium corpus inque Solis aram perferre atque adolere. haec incerta et fabulosis aucta: ceterum aspici aliquando в Египте eam volucrem no ambigitur. 28. Во время консульства Павла Фабия и Луция Вителлия, спустя долгие века, птица, известная как феникс, посетила Египет и снабдила учёных этой страны и Греции материалом для долгих рассуждений о чуде. Я предлагаю изложить пункты, в которых они совпадают, а также большее число сомнительных, но не слишком абсурдных, чтобы их не заметить. То, что это существо священно для солнца и отличается от других птиц своей головой и пестростью оперения, признают те, кто изобразил его облик; что касается продолжительности его появления, то предания расходятся. Общепринятое число — пятьсот; но есть и те, кто утверждает, что его визиты происходят с интервалом в 1461 год, и что именно во времена правления сначала Сесосиса, затем Амасиса и, наконец, Птолемея (третьего из Македонской династии) три более ранних феникса прилетели в город Гелиополис в сопровождении большого эскорта обычных птиц, пораженных новизной своего появления. Но хотя древность неясна, между Птолемеем и Тиберием прошло менее двухсот пятидесяти лет: отсюда и поверье, что это был поддельный феникс, не происходящий с земли Аравии и не следующий ни одному из обычаев, подтвержденных древней традицией. Ибо, как гласит легенда, когда его годы истекают и смерть не за горами, он строит гнездо в своей стране и оказывает на него репродуктивное влияние, из которого вылупляется птенец, чья первая забота по достижении зрелости — похоронить своего отца. И это дело выполняется не случайно, а, собрав достаточное количество мирры и доказав это дальним полетом, как только он становится способен справиться со своей ношей и предстоящим испытанием, он поднимает труп своего отца, переносит его к Алтарю Солнца и предает огню. — Детали неясны и приукрашены легендой; но то, что птица иногда появляется в Египте, не вызывает сомнений. [6.29] At Romae caede continua Помпоний Лабеон, quem praefuisse Moesiae rettuli, per abruptas venas sanguinem effudit; aemulataque est coniunx Paxaea. нам подсказывают, что я моди мортес, метус карнификис фациебат, и кто виа проклята публикация бонис сепультура прохибебантур, еорум, который представляет собой человеческое тело, манебант завещание, претиум фестинанди. sed Caesar Missis ad senatum litteris disseruit morem fuisse maioribus, quoties dirimerent amicitias, interdicere domo eumque Finem gratiae ponere: id se repetivisse in Labeone, atque illum, quia Male administratae provinciae aliorumque criminum urgebatur, culpam invidia velavisse, frustra conterrita uxore, quam etsi nocentem periculi tamen expertem fuisse. Mamercus dein Scaurus rursum postulatur, insignis nobilitate et orandis causis, vita prorosus. nihil hunc amicitia Seiani, sed labefecit haud minus validum ad exitia Macronis odium, qui easdem artes occultius exercebat detuleratque аргументум tragoediae a Scauro scriptae, additis versibus qui in Tiberium flecterentur: verum ab Servilio et Cornelio Accusatoribus Adulterium Liviae, Magorum Sacra обьектабантур. Scaurus, ut dignum veteribus Aemiliis, Damationem antiit, hortante Sextia uxore, quae incitamentum mortis et particeps fuit. 29 Но в Риме резня продолжалась без перерыва; и Помпоний Лабеон, о чьем правлении в Мёзии я упоминал ранее, вскрыл себе вены и истек кровью, а его примеру последовала его жена Паксея. Ибо эти способы умирания стали популярны из-за страха перед палачом и из-за того, что человек, законно осужденный, лишался своего имущества и права на погребение; в то время как тот, кто выносил приговор самому себе, получал такую награду за свою скорость, что его тело хоронили, а его волю уважали. Однако Цезарь в письме, адресованном сенату, объяснил, что «у наших предков был обычай, как только они разрывали дружбу, заключать договор с нарушителем о передаче своего дома в ведение правонарушителя и тем самым прекращать дружеские отношения. К этому методу он сам вернулся в случае с Лабео: но Лабео, обвиненный в ненадлежащем управлении своей провинцией, а также по другим пунктам, скрывал свою вину, оклеветав своего государя и внушив безосновательный ужас своей жене, которая, хотя и была виновна, все же не подвергалась опасности». Затем последовало второе обвинение Мамерка Скавра, отличавшегося происхождением и талантом адвоката, но при жизни — отверженным. Его падение произошло не из-за дружбы с Сеяном, а из-за чего-то столь же разрушительного — ненависти к Макро, который занимался тем же искусством с исключительной секретностью и заложил основу для сюжета трагедии, написанной Скавром; Из которого он добавил ряд стихов, которые можно было бы сослаться на Тиберия. Однако обвинения, выдвинутые самими обвинителями, Сервилием и Корнелием, касались прелюбодеяния с Ливией и пристрастия к магическим обрядам. Скавр, следуя примеру древних Эмилиев, предотвратил свое осуждение, чему способствовала его жена Секстия, которая была пособницей и соучастницей его смерти. [6.30] Act tamen Accusatores, si facultas incideret, poenis adficiebantur, ut Servilius Corneliusque perdito Scauro famosi, quia pecuniam a Vario Ligure omittendae delationis ceperant, insulas interdicto igni atque aqua demoti sunt. et Abudius Ruso functus aedilitate, dum Lentulo Gaetulico, sub quo legioni praefuerat, periculum Facessit Quod is Seiani filium Generum Destinasset, ultro Damnatur atque urbe exigitur. Gaetulicus ea tempestate Superioris Germaniae Legiones curabat mirumque amorem adsecutus Erat, effusae clementiae, modicus severitate et proximo quoque exercitui per L. Apronium socerum non ingratus. unde fama consstans ausum mittere ad Caesarem Litteras, adfinitatem sibi cum Seiano haud sponte sed consilio Tiberii coeptam; Perinde se quam Tiberium Falli Potuisse, neque errorem eundem illi sine Fracee, aliis exitio habendum. sibi fidem integram et, si nullis insidiis peteretur, mansuram; преемник нон-алитер, квам-индиций-мортис, акцептурум. твердый велут foedus, quo Princeps ceterarum rerum poteretur, ipse provinciam retineret. haec, mira quamquam, fidem ex eo trahebant quod unus omnium Seiani adfinium incolumis multaque gratia mansit, reputante Tiberio publicum sibi odium, extremam aetatem magisque fama quam vi stare res suas. 30 И всё же его обвинители, если им предоставлялась возможность, подвергались суровому наказанию. Так, Сервилий и Корнелий, печально известные разорением Скавра, были отстранены от огня и воды и заключены на островах за принятие денег Вария Лигуса в качестве платы за отказ от прокламации. Так же и Абудий Русо, бывший эдил, угрожая преследованием Лентула Гаэтулика, под командованием которого он командовал легионом, на том основании, что тот выдал руку его дочери за сына Сеяна, сам был осужден и изгнан из Рима. Гаэтулик в то время командовал легионами Верхней Германии и завоевал их расположение как офицер, отличавшийся большой милосердием, осторожностью в отношении суровости и, благодаря своему тестю Луцию Апронию, не являвшийся неприемлемым даже для следующего войска. Отсюда и устойчивая традиция, согласно которой он осмелился отправить письмо Цезарю, указывая на то, что «его связь с Сеяном началась не по его собственной воле, а по совету Тиберия. Ему самому было так же легко обмануться, как и Тиберию; и одну и ту же ошибку не следует считать безобидной в одном случае и фатальной в другом. Его верность была нерушима, и, если бы его не подвергли вероломному нападению, он так и остался бы: преемник, которого он не стал бы брать иначе, как предзнаменование своей гибели. Лучше всего было бы ратифицировать своего рода договор, согласно которому император обладал бы верховной властью в других местах, в то время как сам он сохранил бы свою провинцию». Эта история, хотя и примечательная, приобрела достоверность благодаря тому факту, что из всех родственных связей Сеяна только Гаэтулик остался невредимым и пользовался большим расположением; Тиберий же размышлял о том, что он стал объектом всеобщей ненависти, что его дни сочтены и что его судьба зависела скорее от престижа, чем от реальной силы. [6.31] К. Честио М. Сервилио консулибус нобилес Парти в urbem venere, ignaro rege Artabano. is metu Germanici fidus Romanis, aequabilis in suos, mox superbiam in nos, saevitiam in Popularis sumpsit, fretus bellis quae secunda adversumcircuiectas nationales exercuerat, et senectutem Tiberii ut inermem despiciens avidusqueArmeniae, cui defuncto rege Artaxia Arsacen liberorum suorum veterrimum imposuit, addita contumelia et Missis qui gazam a Vonone relictam в Сирии, Киликийской репосеренте; Simul Veteres Persarum ac Macedonum terminos seque invasurum, принадлежащий Киро и пост Александро, для ванилоквентиама с минами iaciebat. sed Partthis mittendi secretos nuntios validissimus auctor fuit Sinnaces, insigni familia ac perinde opibus, et proximus huic Abdus ademptae virilitatis. non despectum id apud barbaros ultroque potentiam habet. ii adcitis et aliis primoribus, quia neminem gentis Arsacidarum summae rei imponere poterant, interfectis ab Artabano plerisque aut nondum Adultis, Phraaten regis Phraatis filium Roma poscebant: nomine tantum et auctore opus [ut] sponte Caesaris ut genus Arsacis ripam apud Евфрат цернеретур. 31 В консульстве Гая Цестия и Марка Сервилия ряд парфянских вельмож добрались до столицы без ведома царя Артабана. Этот князь, верный Риму и умеренный по отношению к своим подданным, в то время как Германика ему следовало опасаться, вскоре принял высокомерное отношение к нам и жестокое отношение к своим соотечественникам. Ибо он был воодушевлен успешными походами, которые он провел против окружающих народов; он презирал преклонный возраст Тиберия, считая его уже неспособным к оружию; и он жаждал Армении, на трон которой (после смерти Артаксия) посадил своего старшего сына Арсака, усугубляя и без того оскорбительную ситуацию тем, что послал послов за сокровищами, оставленными Вононом в Сирии и Киликии. В то же время он хвастливо и угрожающе упоминал старые границы Персидской и Македонской империй и свое намерение захватить территории, сначала принадлежавшие Киру, а затем Александру. Однако самым влиятельным сторонником отправки тайной миссии парфянами был Синнак, человек из известной семьи и соответствующего богатства; а после него — евнух Абдус: ибо среди варваров такое положение влечёт за собой не презрение, а реальную власть. В их советы были приняты и другие магнаты; затем, поскольку они не могли вручить корону отпрыску Арсаков, многие из которых были убиты Артабаном, а другие были несовершеннолетними, они потребовали от Рима Фраата, сына царя Фраата: — «Нужно было только имя и разрешение — только чтобы с разрешения Цезаря потомок Арсаков появился на берегу Евфрата!» [6.32] Cupitum id Tiberio: ornat Phraaten accingitque paternum ad fastigium, destinata retinens, consiliis et astu res externas moliri, Arma procul habere. interea cognitis insidiis Artabanus tardari metu, modo cupidine vindictae inardescere. et barbaris cunctatio servilis, statim exequi regium videtur: valuit tamen utilitas, ut Abdum specie amicitiae vocatum ad epulas lento veneno inligaret, Sinnacen dissimulatione ac donis, simul per negotia moraretur. et Phraates apud сирийский дум омисо культу Романо, cui per tot annos insueverat, instituta Parthorum sumit, patriis moribus impar morbo absumptus est. sed not Tiberius omisit incepta: Tiridaten sanguinis eiusdem aemulum Artabano рецептрандаеке Armye Hiberum Mithridaten deligit conciliatque fratri Фарасмани, который завоевал родовую империю; et cunctis quae apud Orientem parabantur L. Vitellium praefecit. eo de homine haud sum ignarus sinistram в urbe famam, pleraque foeda memorari; ceterum regendis provinciis prisca virtute egit. unde regressus et formidine G. Caesaris, знакомьтесь с Claudii turpe в образце servitium mutatus apud posteros adulatorii dedecoris habetur, cesseruntque prima postremis, et bona iuventae senectus flagitiosa oblitteravit. 32 Именно этого желал Тиберий; и, верный своему правилу манипулировать внешними делами с помощью политики и хитрости, не прибегая к оружию, он предоставил Фраату средства и снаряжение для восшествия на престол своего отца. Тем временем заговор стал известен Артабану, которого то сдерживали страхи, то разжигала жажда мести. Для варваров нерешительность — порок раба, немедленные действия — качество царя: однако целесообразность возобладала настолько, что Абдус, под видом дружбы, был приглашен на пир и выведен из строя медленным ядом, в то время как Синнак был задержан предлогами, подарками и одновременно постоянной работой. В Сирии Фраат, отказавшийся от римского образа жизни, к которому он привык годами, чтобы соответствовать парфянским обычаям, оказался неспособен к обычаям своей родины и был сражен болезнью. Тем не менее, Тиберий отказался отказаться от своих планов. В Тиридате (члене того же рода) он нашел конкурента Артабану; в качестве вернувшего Армению он выбрал иберийского Митридата и примирил его с братом Фарасманом, который носил корону их родины; а в качестве руководителя всех своих восточных проектов он назначил Луция Вителлия. Этот человек, как мне известно, имел зловещую репутацию в Риме и является героем многих позорных историй; тем не менее, будучи правителем провинций, он действовал с первозданной честностью. Затем последовало его возвращение; и из-за страха перед Калигулой и близости с Клавдием он впал в отвратительную раболепность и сегодня рассматривается как пример подобострастного бесчестия: его начало забыто в конце, добродетели его молодости стерты скандалами его эпохи. [6.33] При ex regulis предшествующем Митридате Фарасманеме perpulit dolo et vi conatus suos iuvare, repertique cordores ministros Arsacis multo auro ad scelus cogunt; simul Hiberi magnis copyis Armym inrumpunt et urbe Artaxata potiuntur. quae postquam Artabano cognita, filium Oroden ultorem parat; dat Parthorum copyas, mittit qui auxilia mercede facerent: contra Pharasmanes adiungere Albanos, Accire Sarmatas, quorum sceptuchi utrimque donis Acceptis more gentico diversa induere. sed Hiberi locorum potentes Caspia через Сарматам в Raptim effundunt Армении. at qui Parthi adventabant, facile arcebantur, cum alios incessus hostis clausisset, unum reliquum mare inter et extremos Albanorum montis aestas impediret, quia Flatibus Etesiarum Impletur vada: hibernus auster revolvit fluctus pulsoque introrsus freto brevia Litorum nudantur. 33 Из вождей Митридат первым склонил Фарасмана к поддержке своих попыток обманом и силой; были обнаружены подкупщики, которые за высокую цену в золоте искушали слуг Арсака к убийству. Одновременно иберы в большом количестве вторглись в Армению и захватили город Артаксата. Как только весть достигла Артабана, он подготовил своего сына Орода к роли мстителя, передал ему парфянские войска и послал людей нанять вспомогательные войска. Фарасман ответил, заключив союз с албанцами и призвав сарматов, чьи «покровители», верные национальному обычаю, приняли дары обеих сторон и вступили в противоположные лагеря. Иберы же, контролировавшие важные позиции, поспешно перебросили своих сарматов в Армению по Каспийской дороге: тех, кто продвигался на поддержку парфян, без труда остановили; Другие перевалы были перекрыты противником, а оставшийся, между морем и оконечностью албанских гор, был непригоден для прохода летом, так как мелководье затопляется этезийскими ветрами. Зимой волны отступают под действием южных ветров, и отступление воды внутрь обнажает пляж. [6.34] Временный Oroden sociarum inopem auctus auxilio Pharasmanes vocare ad pugnam et detrectantem incessere, adequitare castris, infensare pabula; ac saepe modum obsidiistationibus cingebat, donec Parthi contumeliarum insolentes окольный regem poscerent proelium. atque illis sola in equite vis: Pharasmanes et pedite valebat. имя Hiberi Albanique saltuosos locos incolentes duritiae Patientiaeque magis insuevere; Feruntque se Thessalis ortos, qua tempestate Iaso post avectam Medeam genitosque ex ea liberos inanem mox regiam Aeetae vacuosque Colchos repetivit. multaque de nomine eius et oraclum Фрикси, празднующий; nec quisquam ariete Saricificaverit, Credito Vexisse Phrixum, sive id Animal seu navis insigne fuit. ceterum derecta utrimque acie Parthus imperium Orientis, claritudinem Arsacidarum contraque ignobilem Hiberum mercennario milite disserebat; Pharasmanes integros semet a Parthico dominatu, quanto maiora peterent, плюс Decoris victores aut, si terga Darent, flagitii atque periculi laturos; simul horridam suorum aciem, picta auro medorum agmina, hinc viros, inde praedam ostendere. 34 Тем временем Ород остался без союзников; и Фарасман, имея сильные подкрепления, начал вызывать его на бой и беспокоить, когда тот отступал, подъезжая к его лагерям и разоряя места сбора продовольствия. Часто он окружал его аванпостами, почти как при формальной осаде; пока парфяне, непривычные к таким дерзостям, не окружили царя и не потребовали битвы. Их единственной силой была конница: Фарасман был грозен и в пехоте, ибо жизнь в горном районе воспитала иберов и албанцев в исключительной выносливости и стойкости. Они утверждают, что произошли из Фессалии, в то время, когда Ясон, после ухода Медеи с детьми, которых она ему родила, несколько позже вернулся в пустой дворец Ээта и безцарское царство Колхиды. Его имя сохранилось во многих их учениях, включая оракул Фрикса; и, поскольку существует поверье, что Фрикса нёс баран (независимо от того, обозначает ли это слово животное или носовую фигуру корабля), приносить его в жертву недопустимо. Однако, когда с обеих сторон был выстроен боевой порядок, парфянин рассуждал об империи Востока и блеске дома Арсаков в противовес малоизвестному иберийцу и его наёмникам: Фарасман призвал свои войска помнить, что они никогда не чувствовали парфянского ига; что чем выше их возвышенность, тем больше чести они получат от победы, и тем больше позора и опасности, если они повернутся спиной. В то же время он указал на своё собственное мрачное войско и на мидийские колонны, украшенные золотом: «с одной стороны — люди, с другой — добыча». [6.35] Enimvero apud Sarmatas non una vox ducis: se quisque stimulant ne pugnam per sagittas sinerent: impetu et comminus praeveniendum. виды variae hinc bellantium, cum Parthus sequi vel fugere pari arte suetus distraheret turmas, spatium ictibus quaereret, Sarmatae omisso arcu, quo brevius валентный, contisgladiisque ruerent; modo equestris proelii more frontis et tergi vices, aliquando ut conserta acies corporibus et pulsu Armum pellerent pellerentur. iamque et Albani Hiberique prensare, detrumere, ancipitem pugnam hostibus facere, quos super eques et propioribus vulneribus pedites adflictabant. inter quae Pharasmanes Orodesque, dum strenuis adunt aut dubitantibus subveniunt, conspicui eoque gnari, clamore telis equis concurrunt, Instantius Pharasmanes; нам vulnus за галеам адегит. nec iterare valuit, praelatus equo et fortissimis satellitum protegentibus saucium: fama tamen occisi falsocredita exterruit Parthos victoriamque concessere. 35 Однако в рядах сарматов речь не ограничивалась лишь вождем: человек призывал человека не допускать сражения лучников; лучше предугадывать события атакой и рукопашной схваткой! Вследствие этого, столкновение приобрело множество аспектов. Парфяне, привыкшие преследовать или убегать с одинаковым мастерством, рассредоточили свои эскадроны и маневрировали, чтобы освободить место для своих стрелковых отрядов; сарматы же, игнорируя свои луки ближнего боя, бросились вперед с пиками и мечами. Порой наступление и отступление чередовались в традиционном стиле кавалерийского боя: затем, словно в строю, бойцы сражались лицом к лицу, со звоном стали, отбиваясь и отбиваясь. Затем появились албанцы и иберы, схватив врага, сбив его с оседла и поставив в двойное положение между всадниками, наносящими удары сверху, и пехотой, наносящей более точные удары снизу. Тем временем Фарасман и Ород оказывали поддержку решительным и помощь колеблющимся. Эти заметные фигуры узнали друг друга: крик, вызов на метание копий — и они бросились в атаку, Фарасман — с большей яростью, ранив противника сквозь шлем. Повторить удар ему не удалось: конь унес его слишком далеко, а храбрейшие гвардейцы вмешались, чтобы защитить раненого принца. Тем не менее, ложное сообщение о его смерти деморализовало парфян, и они признали победу. [6.36] Mox Artabanus tota mole regni ultum iit. peritia locorum ab Hiberis melius pugnatum; nec ideo abscedebat, ni Contractis legionibus Vitellius et subdito слухи tamquam Mesopotamiam invasurus metum Romani belli fecisset. tum omissa Армения versaeque Artabani res, inliciente Vitellio desererent regem saevum in Pape et Adversis Proeliorum Exitiosum. igitur Sinnaces, quem antea infensum memoravi, patrem Abdagaesen aliosque occultos consilii et tunc continuis cladibus Promptiores ad dectionem trahit, adfluentibus paulatim qui metu magis quam benevolentia subiecti repertis auctoribus sustlerant animum. nec iam aliud Artabano reliquum quam si qui externorum corpori custodes aderant, suis quisque sedibus extorres, quis neque boni intellectus neque mali cura sed mercede aluntur ministri sceleribus. его adumptis in longinqua et contermina Scythiae fugam maturavit, spe auxilii, quia Hyrcanis Carmaniisque per adfinitatem innexus Erat: atque interim posse Parthos абсентиум aequos, praesentibus mobilis, ad paenitentiam mutari. 36 Прежде чем Артабан решил отомстить, используя всю мощь своей империи, иберы, благодаря своему знанию страны, одержали верх в кампании; но, несмотря на это, он не проявлял никаких признаков отступления, если бы Вителлий, собрав легионы и распространив слух о предстоящем вторжении в Армению, не вселил в него страх перед римской войной. За этим последовала эвакуация из Армении и крах положения Артабана, поскольку Вителлий соблазнил своих подданных оставить царя, безжалостного в мирное время и смертельно невезучего на поле боя. Поэтому Синнак, чья враждебность, как я уже упоминал, возникла раньше, побудил своего отца Абдагеса поднять восстание вместе с другими, причастными к этому плану и теперь более готовыми к действиям из-за череды поражений; к ним постепенно присоединился поток новобранцев, чье подчинение было вызвано скорее страхом, чем доброй волей, и чей боевой дух поднялся с появлением ответственных лидеров. Теперь у Артабана не осталось ничего, кроме нескольких иностранцев, выполнявших функции его телохранителей — бездомных и безземельных людей, представителей класса, не понимающего ни добра, ни зла, а лишь являющегося соучастниками преступлений. Взяв их с собой, он поспешно бежал в отдаленные районы, граничащие со Скифией, где надеялся, что его брачные связи с гирканцами и карманцами найдут ему союзников: в это время парфяне, терпимые к князьям в их отсутствие и непостоянные в их присутствии, могли бы обратиться к пути покаяния. [6.37] At Vitellius profugo Artabano et flexis ad novum regem Popularium Animis, hortatus Tiridaten parata capessere, robur legionumsociarumque ripam ad Euphratis ducit. Sacrificantibus, cum hic more Romano suovetaurilia Daret, ille equum placando amni adornasset, nuntiavere accolae Euphraten nulla imbrium vi sponte et immensum attolli, simul albentibus spumis in modum diadematis sinuare orbis, auspicium prosperi transgressus. quidam callidius интерпретабантур initia conatus secunda neque diuturna, quia eorum quae terra caelove portenderentur certior fides, fluminum instabilis natura simul ostenderet omina raperetque. sed ponte navibus effecto tromissoque exercitu primus Ornospades multis equitum milibus in castra venit, exul quondam et Tiberio, cum Delmaticum bellum conceret, haud inglorius auxiliator eoque civitate Romana donatus, mox repetita amicitia regis multo apud eum Honore, praefectus Campis qui Евфрат и Тигр inclutis amnibuscircuflui Mesopotamiae nomen acceperunt. neque multo post Sinnaces auget copyas, et columen partium Abdagaeses gazam et paratus regios adicit. Vitellius ostentasse Romana Arma satis ratus monet Tiridaten primoresque, hunc, Phraatis avi et altoris Caesaris quaeque utrubique pulchra meminerit, illos, obsequium in regem, reverentiam in nos, decus quisque suum et fidem retinerent. exim cum legionibus в сирийском ремеавите. 37 Но Вителлий, когда Артабан бежал, а настроения его соотечественников склонялись к смене правителя, посоветовал Тиридату воспользоваться предоставленной возможностью и повел лучшие легионы и вспомогательные войска к берегу Евфрата. Во время жертвоприношения, пока римлянин приносил национальное подношение Марсу, а парфянин готовил коня, чтобы умиротворить реку, жители окрестностей принесли весть о том, что Евфрат, без всякого дождя, самопроизвольно поднялся на значительную высоту; в то же время, белеющая пена закручивалась в круги, словно диадема — предзнаменование счастливого перехода. Другие дали более умелое толкование: первые результаты предприятия будут благоприятными, но мимолетными; ибо предзнаменования, данные землей или небом, имели более надежную гарантию, но реки, неустойчивые по своей природе, являли предзнаменование и в тот же миг смывали его. Однако, когда был построен мост из лодок и армия заняла позиции, первым в лагере появился Орноспад во главе нескольких тысяч всадников. Когда-то изгнанник и не бесславный соратник Тиберия во время подавления далматической войны, он был вознагражден предоставлением римского гражданства; позже он восстановил дружбу царя, пользовался его расположением и занимал должность правителя равнин, которые, окруженные знаменитыми реками Тигром и Евфратом, получили название Месопотамии. Вскоре войска Тиридата пополнились Синнаком; а Абдагес, опора его дела, добавил сокровища и принадлежности короны. Вителлий, убежденный, что демонстрации римского оружия было достаточно, дал совет Тиридату и знати: Тиридату следовало помнить о своем деде Фраате, своем приемном отце Цезаре и великих качествах обоих; последнее – чтобы сохранить их послушание королю, уважение к нам, личную честь и добрую волю. Затем он вернулся с легионами в Сирию. [6.38] Quae duabus aestatibus gesta coniunxi quo requie scerete animus a Domesticis Malis; non enim Tiberium, quamquam triennio post caedem Seiani, quae ceteros mollire solent, tempus preces satias mitigabant, quin incerta vel abolita pro gravissimis et recentibus puniret. eo metu Fulcinius Trio ingruentis Accusatores haud perpessus supremis tabulis multa et atrocia in Macronem ac praecipuos libertorum Caesaris comosuit, ipsi fluxam senio mentem et continuo abscessu velut exilium obiectando. Quae ab heredibus occultata recitari Тиберий иуссит, пациенты, свободные от иностранцев, ostentans и contemptor suae infamiae, an scelerum Seiani diu nescius mox quoquo modo dicta vulgari Malebat veritatisque, cui adulatio officit, per probra saltem gnarus fieri. isdem diebus Граниус Марциан, сенатор, постулат C. Graccho maiestatis, vim vitae suae attulit, Tariusque Gratianus praetura functus lege eadem extremum ad supplicium Damnatus. 38 Я объединил события двух летних сезонов, чтобы дать разуму передышку от бытовых ужасов. Ибо, несмотря на три года, прошедшие со дня казни Сеяна, ни время, ни молитвы, ни насыщение, влияния, смягчающие чужие сердца, не могли смягчить Тиберия или остановить его политику мести за полудоказанные или забытые проступки как за гнусные и недавно совершенные преступления. Это встревожило Фульциния Трио; и, вместо того чтобы пассивно ожидать неминуемого нападения обвинителей, он составил в своем последнем завещании длинное и ужасающее обвинение Макро и главных императорских вольноотпущенников, и насмехался над их господином, демонстрируя умственную дряхлость старости и фактическое изгнание из-за своего постоянного отсутствия. Наследники хотели бы скрыть этот отрывок: Тиберий приказал прочитать его в знак своей терпимости к свободе других и в презрении к собственной дурной славе; Возможно, он так долго не знал о преступлениях Сеяна, что теперь предпочел предать огласке нападки, какими бы убедительными они ни были, и, если не иным образом, посредством оскорблений, чтобы узнать ту истину, которую подавляет поклонение. — В те же дни сенатор Граний Марциан, обвиненный Гаем Гракхом в измене, покончил с собой; а Тарий Грациан, занимавший пост претора, был приговорен по тому же закону к окончательной казни. [6.39] Nec dispares Trebelleni Rufi et Sextii Paconiani exitus: nam Trebellenus sua manu cecidit, Paconianus in carcere ob carmina illic in principem factitata strangulatus est. haec Tiberius non mari, ut olim, divisus neque per longinquos nuntios accipiebat, sed urbem iuxta, eodem ut die vel noctis interiectu litteris consulum rescriberet, quasi aspiciens undantem per domos sanguinem aut manus carnificum. Fine Anni Poppaeus Sabinus concessit vita, modicus originis, principum amicitia consulatum ac triumtale decus adeptus maximisque provinciis per quattuor et viginti annos impositus, nullam ob eximiam artem sed quod par negotiis neque supra Erat. 39. Требеллен Руф и Секстий Пакониан закончили свою жизнь примерно одинаково: Требеллен покончил жизнь самоубийством, а Пакониан был задушен в тюрьме за стихи, которые он там сочинил против правителя. — Эти вести Тиберий получил не так, как прежде, через разделяющее море и не через гонцов издалека, а прямо под стенами Рима, где в тот же день или с перерывом в одну ночь он мог написать свой ответ на консульские доклады и почти не всматриваться в кровь, льющуюся в домах его жертв, или в деяния своих палачей. В конце года Поппей Сабин испустил последний вздох. Скромного происхождения, благодаря дружбе императоров он получил консульство и триумфальные почести, и двадцать четыре года правил обширными провинциями, не благодаря каким-либо выдающимся способностям, а лишь потому, что справлялся со своими делами, и не более того. [6.40] Квинт Плавтий Секс. Папиний консулирует секвентур. eo anno neque quod L. Aruseius * * * morte adfecti forent, aduetudine malorum ut atrox advertebatur, sed exterruit quod Vibulenus Agrippa eques Romanus, cum perorassent Accusatores, in ipsa curia depromptum sinu venenum hausit prolapsusque ac moribundus festinatis lictorum manibus in carcerem raptus est faucesque iam exanimis laqueo vexatae. ne Tigranes quidem, Армения quondam potitus ac tunc reus, nomine regio supplicia civium effugit. at C. Galba consularis et duo Blaesi voluntario exitu cecidere, Galba tristibus Caesaris ltteris provinciam sortiri запретус: Blaesis sacerdotia, integra eorum domo destinata, conulsa distulerat, tunc ut vacua contulit in alios; quodsignum mortis intellexere et executi sunt. et Aemilia Lepida, quam iuveni Druso nuptam rettuli, crebris criminibus maritum Intestabilis, quamquam intestabilis, tamen impunita agebat, dum superfuit pater Lepidus: post a delatoribus corripitur ob servumladerum, nec dubitabatur de flagitio: ergo omissa defensione Finem vitae sibi posuit. 40 Затем последовало консульство Квинта Плавтия и Секста Папиния. В этом году ужасы стали настолько привычными, что ни помилование Луция Арусея, ни смертная казнь… и… не были восприняты как зверство; но был момент ужаса, когда в самом здании сената римский всадник Вибулен Агриппа, после того как его обвинители завершили представление доказательств, вытащил яд из складок своей мантии, проглотил его и, умирая, был быстро доставлен в темницу ликторами, а его горло — хотя он уже перестал дышать — терзали уздечкой. Даже Тигран, некогда монарх Армении, а теперь обвиняемый, не был спасен своим царским титулом от участи римских граждан. С другой стороны, консул Гай Гальба вместе с двумя Блезами покончил жизнь самоубийством. Гальба был лишен права на получение провинции зловещим посланием Цезаря; в случае с Блезами, предназначенные им до того, как семья лишилась главы, священство было отложено Тиберием после удара; теперь он считал их вакантными и передал другим — предзнаменование смерти, которое было понято и исполнено. То же самое произошло и с Эмилией Лепидой, о браке которой с молодым Друзом я уже писал. После преследования мужа чередой клеветнических обвинений она осталась жива, ненавидимая, но безнаказанная, в то время как ее отец Лепид выжил; затем доносчики напали на нее по обвинению в прелюбодеянии с рабыней. В ее вине не было никаких сомнений; поэтому она отказалась от защиты и покончила с собой. [6.41] Per idem tempus Clitarum natio Cappadoci Archelao subiecta, quia nostrum in modum deferre census, pati tributa adigebatur, in iuga Tauri montis abscessit locorumque ingenio sese contra imbellis regis copias tutabatur, donec M. Trebellius legatus, a Vitellio praeside сирийцев cum quattuor milibus legionariorum et delectis auxiliis Missus, duos Collis quos barbari insederant (minori Cadra, alteri Davara nomen est) operibuscircdedit et erumpere ausos Ferro, ceteros siti ad deditionem coegit. At Tiridates volentibus Partthis Nicephorium et Anthemusiada ceterasque urbes, quae Macedonibus sitae Graeca vocabula узурпатор, Halumque et Artemitam Parthica oppida recepit, certantibus gaudio qui Artabanum Scythas inter eductum ob saevitiam execrati, как Tiridatis ingenium Romanas per artes sperabant. 41 Примерно в это же время киеты, племя, подчиненное Архелаю Каппадокийскому, стремясь соответствовать римским обычаям, вернули свое имущество и подчинились дани, переселились на высоты Таврического хребта и, благодаря благоприятным условиям местности, оказали сопротивление невоинственным войскам царя; до тех пор, пока легат Марк Требеллий, посланный Вителлием из своей провинции Сирия с четырьмя тысячами легионеров и отборным отрядом вспомогательных войск, не обошел две горы, занятые варварами (меньшая известна как Кадра, другая как Давара), и не заставил их сдаться — тех, кто осмеливался совершить вылазку, мечом, остальных — жаждой. Тем временем, с согласия парфян, Тиридат захватил Никифорий, Антемусий и другие города македонского происхождения, носившие греческие названия, вместе с парфянскими городами Галус и Артемита; Воодушевление было велико, поскольку Артабан, получивший скифское образование, был осужден за свою жестокость, и была надежда, что римская культура смягчила характер Тиридата. [6.42] Plurimum adulationis Seleucenses induere, civitas potens, saepta muris neque in barbarum corda sed conditoris Seleuci retinens. trecenti opibus aut sapientia delecti ut senatus, sua populo vis. et quoties concordes agunt, spernitur Parthus: ubi dissensere, dum sibi quisque contra aemulos subsidium vocant, Accitus in partem adversum omnis valescit. id nuper Acciderat Artabano Regnante, qui plebem primoribus tradidit ex suo usu: nam populi imperium iuxta libertatem, paucorum dominatio regiae libidini propior est. simul probra in Artabanumfundebant, materna origine Arsaciden, cetera degenerem. Тиридат rem Seleucensem populo разрешен. mox Consultans quonam die sollemnia regni capesseret, Litteras Phraatis et Hieronis qui validissimas praefecturas obtinebant accipit, brevem moram precantium. placitumque opperiri viros praepollentis, atque interim Ctesiphon sedes imperii petita: sed ubi diem ex die prolatabant, multis coram et adprobantibus Surena patrio more Tiridaten insigni regio evinxit. 42 Крайность восхищения продемонстрировала могущественная община Селевкии, города, окруженного стенами, который, верный памяти своего основателя Селевка, не впал в варварство. Триста членов, избранных за богатство или мудрость, образуют сенат: народ имеет свои собственные прерогативы. Пока два сословия находятся в единстве, парфянин игнорируется: если они сталкиваются, каждый призывает на помощь против своего соперника; и чужеземец, призванный спасти часть, побеждает целое. Это произошло недавно во время правления Артабана, который преследовал собственные цели, принося население в жертву аристократам: ибо верховенство народа сродни свободе; между господством меньшинства и прихотью монарха расстояние невелико. Теперь они праздновали прибытие Тиридата почестями, оказываемыми царям древности, а также нововведениями, которых в более позднюю эпоху было больше: одновременно они осыпали Артабана оскорблениями, называя его Арсакидом по материнской линии, но в остальном — низшей крови. — Тиридат передал управление Селевкией демократии; затем, когда он обсуждал, какой день назначить для формального принятия власти, он получил письма от Фраата и Иерона, занимавших два важнейших сатрапии, с просьбой о небольшой отсрочке. Было решено дождаться людей их высокого положения, и в промежутке был осуществлен переезд в резиденцию в Ктесифоне. Однако, поскольку день за днем они все еще медлили, Сурена, под аплодирующие толпы, в традиционном стиле возложил царскую диадему на чело Тиридата. [6.43] Ac si statim Interiora ceterasquenationes petivisset, oppressa cunctantium dubitatio et omnes in unum cedebant: adsidendo castellum, in quod pecuniam et paelices Artabanus contulerat, dedit spatium exuendi pacta. nam Phraates et Hiero et si qui alii delectum capiendodiademati diem haut concelebraverant, pars metu, quidam invidia in Abdagaesen qui tum aula et novo rege potiebatur ad Artabanum vertere; isque in Hyrcanis repertus est, inluvie obsitus et alimenta arcu expediens. ac primo tamquam dolus pararetur territus, ubi data fides reddendae dominationi venisse, adlevatur animum et quae repentina mutatio exquirit. tum Hiero pueritiam Tiridatis increpat, neque penes Arsaciden imperium sed inane nomen apud imbellem externa mollitia, vim in Abdagaesis domo. 43 И если бы он сразу двинулся вглубь страны и к оставшимся племенам, он бы преодолел сомнения колеблющихся, и народ стал бы его собственностью; но, окружив крепость, в которой Артабан раздал свои деньги и гарем, он дал передышку, в течение которой можно было отказаться от достигнутых договоренностей. Ибо Фраат и Иерон, вместе с другими, не принявшими участия в торжествах дня, назначенного для принятия диадемы, некоторые из-за страха, другие из-за зависти к Абдагесу (теперь правителю двора и новокоронованному царю), перешли на сторону Артабана; которого обнаружили в Гиркании, покрытого грязью, добывающего себе хлеб насущный луком. Его первоначальное испуганное ожидание предательства сменилось облегчением при торжественном заверении, что они пришли, чтобы вернуть его на трон, и он поинтересовался причиной внезапной перемены. Затем Иерон обрушился с критикой на юношеские годы Тиридата: — «Не Арсакид правил: этот незначительный титул носил слабак, чья чужеземная женственность не позволяла ему владеть мечом; власть принадлежала дому Абдагесов». [6.44] Sensit vetus regnandi falsos in amore odia non Fingere. nec ultra moratus quam dum Scytharum auxilia conciret, pergit properus et praeveniens inimicorum astus, amicorum paenitentiam; не переживайте педорем ут вульгум несчастье рекламе. Non Fraus, Non Preces, Nihil Omissum quo ambiguos Inliceret, Promti Firmarentur. Iamque multa manu propinqua Seleuciae adventabat, cum Tiridates simul fama atque ipso Artabano perculsus distrahi consiliis, iret contra an bellum cunctatione Trataret. quibus proelium et festinati casus плацебант, disiectos et longinquitate itineris fessos ne animo quidem satis ad obsesquium couisse disserunt, proditores nuper hostesque eius quem rursum foveant. verum Abdagaeses regrediendum в Месопотамии censebat, ut amne obiecto, Armeniis interim Elymaeisque et ceteris a tergo excitis, aucti copiissocialibus et quas dux Romanus misisset fortunam temptarent. ea cententia valuit, quia plurima auctoritas penes Abdagaesen et Tiridates ignavus ad pericula Erat. sed fugae specie Discessum; ac principio a gente Arabum facto ceteri domos abeunt vel in castra Artabani, donec Tiridates cum paucis в Сирии, revectus pudore proditionis omnis exolvit. 44. Ветеран-монарх понял, что, если они были лживы в любви, то не были лицемерны в своей ненависти. Дождавшись лишь сбора вспомогательных войск в Скифии, он вышел в поле боя с такой скоростью, что это сбивало с толку козни его врагов и колебания его друзей: он сохранил свою неприглядность, способную привлечь толпу благодаря их симпатиям. Ни обман, ни мольбы — ничто, что могло бы соблазнить сомневающихся или укрепить решимость, — не было оставлено без внимания. Он уже приближался к окраинам Селевкии во главе многочисленного войска, когда Тиридат, встревоженный одновременно известием об Артабане и лично присутствием Артабана, начал колебаться между двумя планами: контрнаступлением или стратегией задержки. Сторонники сражения и быстрого решения своей судьбы утверждали, что эти разрозненные и измученные отряды даже в мыслях не могли сплотиться в верное целое, будучи еще вчера предателями и врагами того самого князя, чье дело они снова отстаивали. Абдагаэс, однако, советовал вернуться в Месопотамию, где за речной преградой они могли бы за это время собрать армян, элимейцев и другие народы, находившиеся у них в тылу, а затем, усиленные отрядами своих союзников и любыми войсками, которые мог бы отправить римский полководец, подвергнуть свою судьбу испытанию. Эта точка зрения возобладала, поскольку доминирующее влияние оказывал Абдагаэс, а Тиридат не питал желания рисковать. Но отступление было осуществлено в стиле бегства, и, подавая пример арабским племенам, остальные отправились домой или в лагерь Артабана. пока наконец Тиридат с несколькими слугами не вернулся в Сирию и не освободил всех от позора дезертирства. [6.45] Idem annus gravi igne urbem adficit, deusta parte circi quae Aventino contigua, ipsoque Aventino; quod Damnum Caesar ad Gloriam vertit exolutis domuum et insularum pretiis. milies sestertium in munificentia conlocatum, tanto Acceptius in vulgum, quanto modicus privatis aedificationibus ne publice quidem nisi duo Opera Struxit, templum Augusto et scaenam Pompeiani theatri; eaque perfecta, презрение к амбициям является per senectutem, haud dedicavit. sed aestimando cuiusque detrimento quattuor progeneri Caesaris, Cn. Домиций, Кассий Лонгин, М. Виниций, Рубеллий Бландус delecti additusque nominatione consulum П. Петроний. et pro ingenio cuiusque quaesiti decretique in principem Honores; quos omiserit receperitve incerto fuit ob propinquum vitae Finem. neque enim multo post supremi Tiberio consules, Cn. Ацерроний К. Понтий, magistratum occepere, nimia iam potentia Macronis, qui gratiam G. Caesaris numquam sibi ignoream acrius in dies fovebat impuleratque post mortem Claudiae, quam nuptam ei rettuli, uxorem suam Enniam imitando amorem iuvenem inlicere pactoque matrimonii vincire, nihil abnuentem, dum dominationis apisceretur; нам etsi commotus ingenio Simulationum tamen falsa in sinu avi perdidicerat. 45 В том же году столицу постиг сильный пожар: часть Цирка, примыкающая к Авентину, сгорела вместе с самим Авентином. Цезарь же обратил это бедствие в свою славу, выплатив полную стоимость разрушенных особняков и многоквартирных домов. В этот акт щедрости было вложено сто миллионов сестерциев, что тем более устраивало народ, что он был далек от расточительности в строительстве для себя; в то время как, даже по публичному отчету, он возвел только два сооружения: храм Августа и сцену театра Помпея, и в каждом случае он либо был слишком презираем популярности, либо слишком стар, чтобы освятить их после завершения. Для оценки убытков различных претендентов были назначены четыре мужа внучек Цезаря: Гней Домиций, Кассий Лонгин, Марк Виниций и Рубеллий Бланд. Публий Петроний был добавлен по назначению консулов. Почести, различавшиеся в зависимости от изобретательности их авторов, придумывались и присуждались государю. Какие из них он отвергал или принимал, оставалось неизвестным, поскольку конец его дней был близок. Вскоре после этого последние консулы Тиберия, Гней Ацерроний и Гай Петроний, вступили в должность. К этому времени влияние Макро достигло небывалых высот. Никогда не пренебрегая расположением Гая Цезаря, он теперь с возрастающей энергией добивался его расположения; а после смерти Клавдии, о помолвке которой с принцем уже упоминалось ранее, он уговорил свою жену Эннию очаровать юношу насмешкой о любви и связать его обещанием брака. Калигула не возражал ни против каких условий, лишь бы взойти на трон: ибо, несмотря на свой буйный нрав, он, тем не менее, у колен своего деда в совершенстве овладел искусством лицемерия. [6.46] Gnarum hoc principi, eoque dubitavit de tradenda re publica, primum inter nepotes, quorum Druso genitus sanguine et caritate propior, sed nondum pubertatem ingressus, Germanici filio robur iuventae, vulgi studia, eaque apud avum odii causa. etiam de Claudio agitanti, quod is composita aetate bonarum artium cupiens Erat, imminuta mens eius obstitit. sin extra domum преемник quaereretur, ne memoria Augusti, ne nomen Caesarum in ludibria et contumelias verterent metuebat: quippe illi non perinde curae gratia praesentium quam in posteros ambitio. mox incertus animi, fesso corpore consilium cui impar Erat Fato Permisit, iactis tamen vocibus per quas intellegeretur providus futurorum; namque Macroni non abdita ambage occidentem ab eo deseri, orientem spectari exprobravit, et G. Caesari, forte orto sermone L. Sullam inridenti, omnia Sullae vitia et nullam eiusdem virtutem habiturum praedixit. simul crebris cum lacrimis majorem ex nepotibus complexus, truci alterius vultu, 'occides hunc tu' inquit 'et te alius'. Сед гравесценте valetudine nihil и libidinibus omittebat, в терпеливом твердом симулансе одиноком избегании медицинских искусств atque eos qui post tricesimum aetatis annum ad internoscenda corpori suo utilia vel noxia Alieni Consilii Indigerent. 46 Император знал об этом и поэтому колебался относительно престолонаследия — прежде всего, между своими внуками. Из них потомок Друза был ему ближе по крови и привязанности, но еще не достиг половой зрелости: сын Германика обладал энергией юности, но также и любовью множества людей — и это, наряду с его дедом, было поводом для ненависти. Даже Клавдий, с его уравновешенным возрастом и стремлением к культуре, попал под подозрение: препятствием была его психическая нестабильность. Однако, если бы преемника искали вне императорской семьи, он опасался, что память об Августе — имя Цезарей — может быть обращена к насмешкам и презрению. Ведь забота о Тиберии заключалась не столько в том, чтобы пользоваться популярностью в настоящее время, сколько в том, чтобы завоевать одобрение потомков. Вскоре, психически нерешительный, физически истощенный, он оставил решение, выходящее за рамки его компетенции, на волю судьбы; хотя из его уст вырвались замечания, подразумевающие предвидение будущего. Ибо, с нетрудно догадаться, он упрекнул Макро за то, что тот пренебрег закатом и обратил свой взор на восходящее солнце; а Калигуле, который в какой-то непринужденной беседе насмехался над Луцием Суллой, он предсказал, что тот будет обладать всеми пороками Суллы, но без добродетелей Суллы. В то же время, со слезами на глазах, он обнял младшего из своих внуков; затем, увидев поникший взгляд другого: — «Ты убьешь его, — сказал он, — и другого себя». И все же, несмотря на ухудшающееся здоровье, он не скрыл подробностей своего распутства: он стремился выдать выносливость за силу; и он всегда презирал искусство врачей и людей, которые после тридцати лет жизни нуждались в совете незнакомца, чтобы отличить полезные для их организма вещи от вредных. [6.47] Interim Romae futuris etiam post Tiberium caedibus semina iaciebantur. Laelius Balbus Acutiam, P. Vitellii quondam uxorem, maiestatis postulaverat; Qua Damnata cum praemium Accusatori Decerneretur, Юний Отон трибун плебей интерцессит, unde illis odia, mox Othoni exitium. dein multorum amoribus famosa Albucilla, cui matrimonium cum Satrio Secundo coniurationis indice fuerat, defertur impietatis in principem; conectebantur ut conscii et прелюбодеяние eius Cn. Домиций, Вибий Марс, Л. Аррунтий. de claritudine Domitii выше memoravi; Marsus quoque vetustis Honoribus et Inlustris Studiis Erat. sed testium interrogationi, tormentis servorum Macronem praesedisse commentarii ad senatum Missi Ferebant, nullaeque in eos Emperoris Litterae подозрительно, недействителен ac fortasse ignaro ficta pleraque ob inimicitias Macronis notas in Arruntium. 47 Тем временем в Риме сеялись семена кровопролития, которому суждено было пережить Тиберия. Лелий Бальб выдвинул обвинение в государственной измене против Акутии, бывшей жены Публия Вителлия. После её осуждения уже собирались назначить награду обвинителю, когда плебейский трибун Юний Отон воспротивился его вето: отсюда и вражда между ними, которая позже закончилась гибелью Отона. Затем Альбукилла, прославившаяся множеством любовников и в своё время вышедшая замуж за Сатрия Секунда, разоблачителя заговора, была привлечена к ответственности за нарушение благочестия по отношению к государю: в обвинении в качестве её сообщников и прелюбодеев фигурировали Гней Домиций, Вибий Марс, Луций Аррунций. О благородстве Домиция я уже упоминал выше; Марс также мог претендовать на родовые почести, а также на некоторые литературные заслуги. Однако в документах, направленных в сенат, указывалось, что Макро председательствовал на допросе свидетелей и пытках рабов; а отсутствие обычного письма императора против обвиняемых породило подозрение, что большая часть доказательств была сфабрикована во время его болезни и, возможно, без его ведома, из-за известной враждебности префекта к Аррунцию. [6.48] Igitur Domitius defensionem meditans, Marsus tamquam inediam destinavisset, produxere vitam: Arruntius, cunctationem et moras suadentibus amicis, Non eadem omnibus Decora Repitit: sibi satis aetatis neque aliud paenitendum quam quod inter ludibria et pericula anxiam senectam toleravisset, diu Seiano, nunc Macroni, semper alicui potentium invisus, non culpa sed ut flagitiorum impatiens. sane paucos ad sumrema principis dies posse vitari: quem ad modum evasurum imminentis iuventam? an, cum Tiberius post tantam rerum experientiam vi dominationis convulsus et mutatus sit, G. Caesarem vix finita pueritia, ignarum omnium aut pessimis innutritum, meliora capessiturum Macrone duce, qui ut deterior ad opprimendum Seianum delectus plura per scelera rem publicam contextavisset? перспектива iam se acrius servitium eoque fugere simul acta et Instantia. haec vatis in modum dictitans venas resolvit. documento sequentia erunt bene Arruntium morte usum. Albucilla inrito ictu ab semet vulnerata iussu senatus in carcerem Fertur. stuprorum eius ministri, Carsidius Sacerdos praetorius ut in insulam deportaretur, Pontius Fregellanus amitteret ordinem senatorium, et eaedem poenae in Laelium Balbum decernuntur, id quidem a laetantibus, quia Balbus truci eloquentia habebatur, Promptus adversum insontis. 48. Таким образом, Домиций и Марс продолжали жить — первый изучал свою защиту, второй, по-видимому, стремился к самоистязанию голодом. Аррунций, которому друзья советовали медлить и откладывать дела, ответил, что «не всем подобает одно и то же. Он прожил достаточно долго, и единственное, о чем он сожалел, это то, что в старости он терпел тревоги среди опасностей и злодеяний, долгое время ненавидимый Сеяном, теперь Макро, всегда тем или иным из могущественных, не по своей вине, а потому что ему не терпелись злодеяния. Правда, он мог бы пережить несколько дней до кончины правителя: но как избежать надвигающейся молодости правителя? Или, если абсолютная власть могла бы потрясти и изменить характер Тиберия после его богатого опыта в делах, должен ли Гай Цезарь, едва вышедший из юношеского возраста, ничего не знающий ни о чем и воспитанный среди худшего, стремиться к лучшему под руководством Макро, который был выбран, как худший злодей из этой пары, чтобы сокрушить Сеяна, и который терзал государство преступлениями, более многочисленными, чем его собственные?» Уже сейчас он предвидел ещё более тяжёлое рабство, и по этой причине бежал одновременно и от прошлого, и от будущего». Так, говоря с пророческим акцентом, он вскрыл себе вены. — Что Аррунтий поступил правильно, умерев позже, покажет дальнейшая история. Альбуцилла, нанеся себе безрезультатную рану, была отправлена в темницу по приказу сената. Из тех, кто служил её возлюбленным, Карсидий Сацердос, бывший претор, был приговорён к депортации на остров, Понтий Фрегеллан — к лишению сенаторского звания; те же наказания были вынесены и против Лаэлия Бальба: по крайней мере, один приговор был вынесен с радостью, поскольку его считали мастером едкого красноречия — вечно готовым врагом невинности. [6.49] Isdem diebus Секс. Papinius consulari familia repentinum et информированный выход делегит, iacto in praeceps corpore. causa ad matrem Referebatur, quae pridem repudiata adsentationibus atque luxu perpulisset iuvenem ad ea quorum effugium non nisi morte inveniret. igitur Accusata in Senatu, quamquam genua patrum advolveretur luctumque communem et magis imbecillum tali super casu feminarum animum aliaque in eundem dolorem maesta et miseranda diu хорька, urbe tamen in decem annos запрета est, Donec Minor filius lubricum iuventae Exiret. 49 В эти дни Секст Папиний, член консульской семьи, выбрал внезапный и непристойный конец, выбросившись из окна. Мотив был приписан его матери, давно разведенной, которая, льстя его склонности к разгулу, предположительно довела юношу до крайности, от которой он не мог получить потомства, кроме смерти. Представ перед сенатом, хотя она и бросилась на колени перед Отцами и долго доказывала общее наследие горя и большую слабость женского сердца при таком ударе, а также многое другое в том же мучительном ключе, ей, тем не менее, было запрещено находиться в столице в течение десяти лет, пока ее младший сын не оставит позади скользкий период юности. [6.50] Iam Tiberium corpus, iam vires, nondum dissimulatio deserebat: idem animi rigor; проповедь ac vultu Intentus Quaesita Interdum Comitate Quamvis Manifestam Defionem Tegebat. mutatisque saepius locis tandem apud promunturium Miseni consedit in Villa cui L. Lucullus quondam dominus. illic eum adpropinquare supremis tali modo comertum. Erat medicus arte insignis, nomine Charicles, non quidem regere valetudines principis solitus, consilii tamen copiam praebere. является velut propria ad negotia digrediens et per speciem officii manum complexus pulsum venarum attigit. neque fefellit: имя Тиберия, incertum an offensus tantoque magis iram premens, instaurari epulas iubet Discumbitque ultra solitum, quasi Honori abeuntis amici tribueret. Charicles tamen labi Spiritum nec Ultra Biduum Duraturum Macroni Firmavit. inde cuncta conloquiis inter praesentis, nuntiis apud legatos et exercitus festinabantur. септимум децим кал. Aprilis interclusa anima Creditus est Mortalitatem Exlevisse; et multo gratantum concursu ad capienda imperii primordia G. Цезарь egrediebatur, cum repente adfertur redire Tiberio vocem ac visus vocarique qui recreandae defitioni cibum adferrent. pavor hinc in omnis, et ceteri passim dispergi, se quisque maestum aut nescium Fingere; Цезарь in Silentium Fixus a summa spe novissima ожидающий. Macro intrepidus opprimi senem iniectu multae Vetis iubet Discedique Ab Limine. sic Tiberius finivit Octavo et septuagesimo aetatis anno. 50 К этому времени здоровье и силы Тиберия начали ослабевать, но способность к лицемерию еще не иссякла. Непреклонный ум оставался; по-прежнему энергичный в словах и взглядах, он время от времени пытался скрыть явное ослабление за смирением, притворяясь общительным. После нескольких смен места жительства он наконец обосновался на мысе Мизенум, в вилле, которая когда-то принадлежала Луцию Лукуллу. Там выяснилось, что он близок к смерти. Был врач, известный в своем деле, по имени Харикл, который обычно не лечил болезни императора, а предоставлял ему возможность посоветоваться с ним. Уходя под предлогом личных дел, он пожал руку Цезарю, по-видимому, в знак уважения, и пощупал пульс. Прием был обнаружен. Тиберий — возможно, обиженный и поэтому изо всех сил стараясь скрыть свой гнев — приказал продолжить ужин и, якобы в знак благодарности уходящему другу, оставался за столом дольше обычного часа. Тем не менее, Харикл заверил Макро, что дыхание ухудшается и что он не проживет больше пары дней. Немедленно были спешно завершены все приготовления: на встречах, если присутствовали все стороны; курьерами, в случае генералов и армий. 16 марта, из-за остановки дыхания, считалось, что он отдал долг природе; и Гай Цезарь, в окружении ликующей толпы, покидал виллу, чтобы приступить к предварительным делам империи, когда внезапно пришло известие, что к Тиберию возвращаются речь и зрение, и он просит кого-нибудь принести ему еду, чтобы восстановить силы после обморока. Последовала всеобщая паника: остальные начали разбегаться во все стороны, на каждом лице изображалось горе или невежество; Только Цезарь, застывший в молчании, стоял, обессиленный от вершины надежды и ожидая худшего. Макро, не теряя мужества, приказал задушить старика под грудой постельного белья, а все остальные покинули порог. — Так Тиберий скончался на семьдесят восьмом году жизни. [6.51] Pater ei Nero et utrimque origo gentis Claudiae, quamquam mater in Liviam et mox Iuliam familiam Acceptibus transierit. casus prima ab infantia ancipites; nam proscriptum patrem exul secutus, ubi domum Augusti privignus introiit, multis aemulisconflicatus est, dum Marcellus et Agrippa, mox Gaius Luciusque Caesares viguere; etiam frater eius Drusus prosperiore civium amore Erat. sed maxime in lubrico egit Accepta in matrimonium Iulia, impudicitiam uxoris tolerans aut declinans. dein Rhodo regressus vacuos principis penatis duodecim annis, mox rei Romanae Arbitium tribus Ferme et viginti obtinuit. morum quoque tempora illi diversa: egregium vita famaque quoad privatus vel in imperiis sub Augusto fuit; occultum ac subdolum fingendis virtutibus donec Germanicus ac Drusus superfuere; idem inter bona malaque mixtus incolumi matre; intestabilis saevitia sed obtectis libidinibus dum Seianum dilexit timuitve: postremo in scelera simul ac dedecora prorupit postquam remoto pudore et metu suo tantum ingenio utebatur. 51. Сын Нерона, он с обеих сторон вел свое происхождение от дома Клавдиевых, хотя его мать, в результате последовательных актов усыновления, перешла в семьи Ливиан, а позже — Юлиан. С самого раннего детства он познал опасности судьбы. Сначала изгнанный слуга изгнанного отца, он вошел в дом Августа в качестве пасынка; затем ему пришлось бороться с многочисленными соперниками во времена расцвета Марцелла и Агриппы, а позже — Гая и Луция Цезаря; даже его брат Друз был счастливее в любви своих соотечественников. Но его положение стало наиболее шатким после того, как он перешел на сторону Юлии, когда ему приходилось терпеть или избегать неверности своей жены. Затем последовало возвращение с Родоса; и он был правителем бездетного императорского дома в течение двенадцати лет, а затем арбитром римского мира фактически в течение двадцати трех лет. Его характер, опять же, имеет свои отдельные эпохи. В его жизни и славе был благородный период, когда он жил как рядовой гражданин или высокопоставленный чиновник при Августе; затем последовал непостижимый и лицемерный период лицемерных добродетелей, пока оставались Германик и Друз: пока была жива его мать, он все еще представлял собой смесь добра и зла; пока он любил или боялся Сеяна, его ненавидели за жестокость, но его похоть была скрыта; наконец, когда исчезли сковывающие его стыд и страх, и оставалось лишь следовать своим собственным склонностям, он беспристрастно погрузился в преступление и бесславие. LIBER VNDECIMVS — КНИГА XI [1] * * * nam Valerium Asiaticum, bis consulem, fuisse quondam premiumum eius credidit, pariterque hortis inhians, quos ille a Lucullo cooptos insigni greatia extollebat, Suillium Accusandis utrisque immittit. adiungitur Sosibius Britannici педагог, который qui per speciem benevolentiae moneret Claudium savere vim atque opes principibus infensas: praecipoum auctorem Asiaticum interficiendi G. Caesaris non extimuisse contione in populi Romani fateri gloriamque facinoris ultro petere; clarum ex eo in urbe, Didita per Provincias Fama Parare Iter Ad Germanicos Exercitus, Quando genitus Viennae multisque et validis propinquitatibus subnixus turbare gentilis Nations Promptum Haberet. и Клавдий нигил ультра скрутатус цитис кум милитибус тамквам оппримендо белло Криспинум претории префектум мисит, а quo repertus est apud Baias vinclisque inditis in urbem raptus. 1. ...Ибо она считала, что Валерий Азиатик, дважды консул, был её любовником; и, поскольку она одинаково желала садов, которые Лукулл разбил, и которые Азиатик украшал показным великолепием, она натравила Суиллия на эту пару. С ним был связан наставник Британника, Сосибий; Клавдий, якобы из добрых побуждений, предупредил Клавдия о необходимости быть начеку в отношении власти и кошелька, которые не сулили императорам ничего хорошего: — «Азиатик, главный инициатор убийства Гая Цезаря, не побоялся признать свою причастность к собранию римского народа и даже присвоить себе славу убийства. Известный в Риме и имевший репутацию, распространившуюся по провинциям, он готовился к походу против армий Германика; потому что, будучи рожденным в Вьенне и поддерживаемым множеством влиятельных связей, он имел все возможности для того, чтобы посеять смуту среди народов своей родины». Клавдий не стал проводить дальнейших проверок, но, словно желая предотвратить назревающую войну, на полной скорости отправил отряд солдат под командованием преторианского префекта Криспина, который нашел Азиатика в Байе, заковал его в кандалы и доставил в столицу. [2] Neque data senatus copyia: внутри кубического аудита, Мессалина корам и Суиллио коррупционный милитум, quos pecunia et stupro in omne flagitium obstrictos спорбат, exim прелюбодеяние Poppaeae, postremum mollitiam corporis obiectante. ad quod victo quietio prorupit reus et 'interroga' inquit: 'Suilli, filios tuos: virum esse me Fatebuntur'. ingressusque defensionem, commoto maiorem in modum Claudio, Messalinae quoque lacrimas excivit. quibus abluendis Cubaculo egrediens monet Vitellium ne elabi reum sineret: ipsa ad perniciem Poppaeae festinat, subditis qui Terre Carceris Ad voluntariam mortem Propelrent, Adeo ignaro Caesare ut paucos post dies epulantem apud se maritum eius Scipionem percontaretur cur sine uxore discubuisset, atque ille functam Fato Answereret. 2. Доступ в сенат также был запрещен: его допрос был слышен в спальне, в присутствии Мессалины, где Суиллий излагал обвинения: коррупция в армии, которая, по его утверждению, была связана за деньги — и даже хуже — всяческой позорной мерзостью; прелюбодеяние с Поппеей; и, наконец, сексуальная женоподобность. Последнее обвинение оказалось слишком суровым для немногословного подсудимого: — «Спроси своих сыновей, Суиллий, — выпалил он; — они признаются мне, человек!» Вступив в его защиту, он глубоко тронул Клавдия и даже вызвал слезы у Мессалины; выйдя из комнаты, чтобы смыть их, она предостерегла Вителлия, чтобы тот не упустил пленницу. Сама она поспешно принялась за уничтожение Поппеи и подкупила агентов, чтобы те загнали ее в темницу под угрозу смерти; неведение Цезаря было настолько полным, что, когда ее муж Сципион обедал с ним несколько дней спустя, он спросил, почему тот занял его место без жены, и получил ответ, что она ушла из жизни. [3] Sed Advisori super absolutione Asiatici flensVitellius, Memorial vetusstate amicitiae utque Antoniam principis matrem pariter observavissent, dein percursis Asiatici in rem publicam officiis недавние действия против британской милиции, quaeque alia conciliandae misericordiae videbantur, liberum mortis ariantium ei разрешение; et secuta sunt Claudii verba in andem clementiam. hortantibus dehinc quibusdam inediam et lenem exitum, remittere beneficium Asiaticus ait: et usurpatis quibus insueverat exercitationibus, lauto as corpore, hilare epulatus, cum se честный вызов Tiberii vel impetu G. Caesaris перитурум dixisset quam quod Fracee Muliebri et impudico Vitellii ore caderet, вены exolvit, viso tamen ante rogo iussoque Transferri Partem in aliam ne opacitas arborum Vape ignis minueretur: tantum illi securitatis novissimae fuit. 3. Когда же Клавдий обратился к нему за советом относительно оправдания Азиатика, Вителлий со слезами на глазах вспомнил их давнюю дружбу и ту же преданность, которую они проявляли к матери монарха, Антонии. Затем, перечислив заслуги Азиатика перед государством, его недавние действия в борьбе против бриттов и все остальное, что, казалось, могло вызвать сострадание, он предложил предоставить ему свободу выбора способа смерти; и Клавдий последовал с тем же милосердным заявлением. Когда некоторые из его друзей посоветовали постепенную смерть от голода, Азиатик заметил, что отказывается от этой милости; выполнил гимнастические упражнения, которые стали для него привычными; принял ванну; пообедал в хорошем настроении; и, заметив, что было бы более достойно погибнуть от коварства Тиберия или нападения Гая Цезаря, чем от женского обмана и похотливого языка Вителлия, вскрыл себе артерии; Но перед этим он посетил свой погребальный костер и отдал приказ перенести его на другое место, чтобы его деревья с их тенистой листвой не пострадали от жара. Таково было его полное спокойствие до самого конца! [4] Vocantur post haec patres, pergitque Suillius addere reos equites Romanos inlustris, quibus Petra cognomentum. at causa necis ex eo quod domum suamMnesteris et Poppaeae congressibus praebuissent. verum nocturnae quietis виды alteri obiecta, tamquam vidisset Claudium spicea corona evinctum spicis Retro conversis, eaque Imagine gravittem annonae praedixisset. quidam pampineam coronam albentibus foliis Visam Atque Ita Internatum Tradidere, vergente Autumno mortem Principis ostendi. Illud haud ambigitur, qualicumque insomnio ipsi fratrique perniciem adlatam. sestertium quindecies et insignia praeturae Crispino decreta. adiecit Vitellius sestertium decies Sosibio, quod Britannicum praeceptis, Claudium consiliis iuvaret. rogatus sendentiam et Scipio, 'cum idem' inquit 'de admissis Poppaeae centiam quod omnes, putate me idem dicere quod omnes', элегантный темперамент inter coniugalem amorem et senatoriam necessitatem. 4 Затем были созваны Отцы Церкви; и Суиллий приступил к тому, чтобы добавить в список обвиняемых двух римских всадников высшего ранга, по прозвищу Петра. Причиной смерти стало утверждение, что они предоставили свой дом в качестве места свиданий Мнестеру и Поппее. Однако один из них был обвинен в видении во время ночного сна: он видел Клавдия, увенчанного пшеничной диадемой с перевернутыми колосьями, и, основываясь на этом видении, предсказал нехватку зерна. Некоторые утверждают, что увиденное им было виноградным венком с побелевшими листьями; он истолковал это как предзнаменование смерти императора на закате осени. Не оспаривалось то, что это был сон, каким бы он ни был, который принес гибель ему самому и его брату. Криспину было выделено полтора миллиона сестерциев вместе с наградами претора. Вителлий предложил Сосибию еще миллион за помощь Британику по его указаниям и Клавдию по его советам. Сципион, которого также попросили высказать свое мнение, ответил: «Поскольку я думаю так же, как и все думают о проступках Поппеи, считайте, что я говорю то же, что и все!» — изящный компромисс между супружеской любовью и сенаторским долгом. [5] Continuus inde et saevus accusandis reis Suillius multique audaciae eius aemuli; нам cuncta legum et magistratuum munia in se trahens Princeps materiam praedandi patefecerat. nec quicquam publicae mercis tam venale fuit quam advocatorum perfidia, adeo ut Samius, insignis eques Romanus, Quadringentis nummorum milibus Suillio datis et cognita praevaricatione Ferro in domo eius incubuerit. igitur incipiente C. Silio consule designato, cuius de potentia et exitio in tempore memorabo, consurgunt patres legemque Cinciam flagitant, qua Cavetur Antiquitus ne quis ob causam orandam Pecuniam Donumve Accipiat. 5 И вот Суиллий, непоколебимый и безжалостный, продолжал свои преследования, и его смелость находила множество подражателей: ибо концентрация всех юридических и магистратских функций в руках суверена открыла широкое поле для грабителей. И ничто другое не продавалось так откровенно, как предательство адвокатов: настолько, что Самий, знатный римский всадник, заплатив Суиллию четыреста тысяч сестерциев и обнаружив его в сговоре с противниками, покончил жизнь самоубийством в доме своего советника. Поэтому, следуя примеру назначенного консула Гая Силия, чью власть и чье падение я опишу позже, Отцы восстали все вместе, требуя применения закона Цинции с его древним положением, согласно которому никто не должен принимать ни деньги, ни дары за защиту дела. [6] Deinde obstrepentibus iis quibus ea contumelia parabatur, discors Suillio Silius acriter incubuit, veterum oratorum exempla references qui famam et posteros praemia eloquentiae cogitavissent. pulcherrimam alioquin et bonarum artium principem sordidis Ministryiis foedari; ne fidem quidem integram manere uhi magnitudo questuum spectetur. quod si in nullius mercedem negotia agantur pauciora fore: nunc inimicitias accusationes, odia et iniurias foveri, ut quo modo vis morborum pretia medentibus, sic fori tabes pecuniam advocatisferat. meminissent Asinii, Messalae ac recentiorum Arruntii et Aesernini: ad summa protectos incorrupta vita et facundia. talia dicente consule designato, constientibus aliis, parabatur sendentia qua lege repetundarum tenerentur, cum Suillius et Cossutianus et ceteri qui non iudicium, quippe in manifes, sed poenam statui videbant, circistunt Caesarem ante acta deprecantes. 6 Затем, когда члены общества, для которых предназначалось клеймо, начали протестовать, Силий, который расходился во мнениях с Суиллием, обрушился с резкой критикой и вспомнил пример старых ораторов, которые считали славу и будущее единственной наградой за красноречие: — «То, что в противном случае было бы самым прекрасным и выдающимся из свободных искусств, было унижено корыстной службой: даже добросовестность не могла остаться незатронутой, когда речь шла о размере гонорара. Если бы судебные процессы велись так, чтобы никто от них не получал выгоды, судебных процессов было бы меньше: в нынешнем положении дел вражда и обвинения, вражда и несправедливость разжигались, чтобы, подобно тому как распространение болезней приносило награду врачу, так и коррупция в судах приносила деньги адвокату. Пусть вспомнят Асиния, Мессалу и, из современных, Аррунтия и Эзернина: они достигли вершин своей профессии, не запятнав свою жизнь и красноречие!» После того, как назначенный консул выступил в этом ключе, а другие выразили согласие, были предприняты шаги по составлению резолюции, предусматривающей привлечение нарушителей к ответственности по закону о вымогательстве. В этот момент Суиллий, Коссутиан и остальные, понимая, что для них это голосование подразумевает не суд — их вина была слишком очевидна для этого, — а наказание, окружили императора, умоляя о амнистии за прошлое. [7] Et postguam adnuit, agere incipiunt: quem illum tanta superbia esse ut aeternitatem famae spe praesumat? usui et rebus subsidium praeparari ne quis inopia advocatorum potentibus obnoxius sit. neque tamen eloquentiam gratuito contingere: omitti curas familis ut quis se Alienis negotiis намеревался. multos militia, quosdam exercendo agros tolerare vitam: nihil a quoquam expeti nisi cuius fructus ante Providerit. facile Asinium et Messalam, inter Antonium et Augustum bellorum praemiis Refertos, aut ditium Familiarum Heredes Aeserninos et Arruntios Magnum Animum Induisse. Prompta sibi exampla, quantis mercedibus P. Clodius aut C. Curio contionari soliti sint. se modicos senatores qui quieta re publica nulla nisi pacis emolumenta sterent. cogitaret plebem quae toga enitesceret: sublatis studiorum pretiis etiam studia peritura. но минус декор haec, это имело frustra dicta Princeps ratus, capiendis pecuniis posuit modum usque ad dena sestertia quem egressi repetundarum tenerentur. 7. После его согласия они начали излагать свою позицию: — «Где тот человек, чья самонадеянность позволяла ему надеяться на вечную славу? Помощь была доступна и самим подсудимым, чтобы никто не оставался на милость сильных из-за отсутствия адвоката. Но красноречие не было счастливой случайностью, ничего не стоившей: личные дела приходили в упадок по мере того, как человек занимался делами других. Многие зарабатывали на жизнь военной службой; немало — обработкой своих поместий: никто не брался за какое-либо дело, если не был уверен, что оно принесет ему прибыль. Асинию и Мессале, пресыщенным наградами за дуэль между Антонием и Августом, или наследникам богатых родов — Эзернину, Аррунцию и им подобным — было легко принять позу великодушия: у них самих были очевидные прецеденты в наградах, которые обычно вручали Публий Клодий или Гай Курион…» их проповеди. Лично они были сенаторами скромного достатка, которые в мирном состоянии не искали ничего, кроме благ мира: пусть он подумает и о простом народе, который прославился своим облачением! Если бы награды за изучаемое ими искусство были отменены, то и само искусство погибло бы». — Император, посчитав, что эти доводы, хоть и менее возвышенные, все же не бесполезны, установил максимальную плату в десять тысяч сестерциев; те, кто превышал ее, должны были быть привлечены к ответственности за вымогательство. [8] Sub idem tempus Митридат, quem imperitasse Armeniis iussuque G. Caesaris vinctum memoravi, monente Claudio in regnum remeavit, fisus Pharasmanis opibus. is rex Hiberis idemque Mithridatis frater nuntiabat discordare Parthos summaque imperii ambigua, minora sine cura haberi. nam Gotarzes inter pleraque saeva necem fratri Artabano coningique ac filio eius paraverat, unde metus [eius] in ceteros, et accivere Vardanen. ille, ut Erat Magnis ausis Promptus, biduo tria milia stadiorum invadit ignarumque et exterritum Gotarzen proturbat; neque cunctatur quin proximas praefecturas corripiat, solis Seleucensibus dominationem eius abnuentibus. in quos ut patris sui quoque defores ira magis quam ex usu praesenti Accensus, implitur obsidione urbis validae et munimentis obiecti amnis muroque et commeatibusfirmatae. временный Gotarzes Daharum Hyrcanorumque opibus auctus bellum renovat, coactusque Vardanes omittere Seleuciam Bactrianos apudcampos castra contulit. 8. Почти одновременно Митридат, о чьем правлении в качестве армянского короля и аресте по приказу Калигулы я уже упоминал, последовал совету Клавдия и вернулся в свое царство, полагаясь на власть Фарасмана. Этот князь, царь Иберии и брат Митридата, продолжал утверждать, что парфяне разделились между собой — корона была под вопросом, и даже незначительные дела оставались без внимания. Ибо Готарз, среди своих многочисленных жестокостей, организовал убийство своего брата Артабана, его жены и сына, в результате чего остальные встревожились и призвали Вардана. Тот, с присущей ему готовностью к крупным авантюрам, преодолел три тысячи стадий за два дня; обратил ничего не подозревающего и испуганного Готарза в бегство и без колебаний захватил ближайшие сатрапии — только Селевкия отказалась признать его верховенство. Меньше руководствуясь соображениями непосредственной выгоды, чем гневом на общину, которая также покинула его отца, он помешал себе осадой могущественного города, защищенного преградой в виде реки, укрепленного и снабженного провизией. Тем временем Готарз, усиленный войсками дахов и гирканцев, возобновил военные действия; а Вардан, вынужденный покинуть Селевкию, расположил свой двор напротив него на равнинах Бактрии. [9] Tunc отвлекает Orientis viribus et quonam inclinarent incertis, casus Mithridati datus est occupandi Armym, vi militis Romani ad excindenda castellorum ardua, simul Hibero exercitu Campos Persultante. nec enim restitere Armenii, fuso qui proelium ausus Erat Demonacte praefecto. paululum cunctationis attulit rexminoris Armye Cotys, versis illuc quibusdam procerum; dein litteris Caesaris coercitus, et cuncta in Mithridaten fluxere, atrociorem quam novo regno conduceret. в Парти императорах, включая pugnam parrent, foedus repente iaciunt cognitis Popularium Insidiis Quas Gotarzes Fratri Patefecit; congressique primo cunctanter, dein complexi dextras apud altaria deum pepigere s Fradem inimicorum ulcisci atque ipsi inter se concedere. potiorque Vardanes visus retinendo regno: at Gotarzes ne quid aemulationis isteret penitus in Hyrcaniam abiit. regressoque Vardani deditur Seleucia septimo post decionem anno, not sine dedecore Parthorum quos una civibas tam diu eluserat. 9 Этот момент, когда силы Востока были разделены и еще не было ясно, в чью сторону склонится чаша весов, дал Митридату возможность захватить Армению благодаря энергии римских войск, разрушивших горные крепости, в то время как иберийская армия захватила равнины; ибо туземцы не оказали сопротивления после разгрома префекта Демонакса, который рисковал вступить в битву. Небольшая задержка была вызвана Котисом, царем Малой Армении, к которому обратилась часть вельможи: затем он был подавлен депешей Цезаря, и поток нахлынул на Митридата, который проявил больше суровости, чем способствовало стабильности его нового трона. — Тем временем, когда парфянские военачальники готовились к битве, они внезапно заключили соглашение по поводу раскрытия ими национального заговора, о котором Готарз рассказал своему брату. Они встретились, сначала с неохотой; Затем, сложив правые руки, они поклялись перед алтарями богов отомстить за предательство своих врагов и пойти на уступки друг другу. Вардан считался более подходящим кандидатом на сохранение короны: Готарз, чтобы избежать всякой возможности соперничества, удалился в глубины Гиркании. После возвращения Вардана Селевкия капитулировала на седьмом году после восстания; не без некоторого бесчестия для парфян, которым так долго противостоял один-единственный город. [10] Exim validissimas praefecturas invisit; и рецепт редкий армянский avebat, ни a Vibio Marso, сирийское легато, bellum minitante cohibitus foret. atque interim Gotarzes paenitentia concessi regni et vocante nobilitate, cui in темп durius servitium est, contrahit copyas. et hinc contra itum ad amnem Erinden; в cuius transgressu multum certato pervicit Vardanes, prosperisque proeliis medias nationales subegit ad flumen Sinden, quod Dahas Ariosque disterminat. ibi modus rebus secundis positus: nam Parthi quamquam victores longinquam militiam aspernabantur. igitur extructis monimentis, quibus opes suas testabatur nec cuiquam ante Arsacidarum tributa illis de gentibus parta, regreditur ingens gloria atque eo свирепость и субъектная непереносимость; qui dolo ante composito incautum venationique Inentum Interfecere, primam intra iuventam, sed claritudine paucos inter senum regum, si perinde amorem inter Popularis quam metum apud hostis quaesivisset. урожденная Vardanis turbatae Parthorum res inter ambiguos quis in regnum acciperetur. multi ad Gotarzen inclinabant, quidam ad Meherdaten prolem Phraatis, obsidio nobis datum: dein praevaluit Gotarzes; potitusque regiam per saevitiam ac luxum adegit Parthos re s mittere ad principem Romanum occultas preces, quis Permitti Meherdaten patrium ad fastigium orabant. 10 Вардан посетил главные сатрапии и горел желанием вернуть Армению, когда его остановила угроза войны со стороны Вибия Марса, легата Сирии. Тем временем Готарз, раскаявшись в уступке престола и приглашенный знатными людьми, чья вассальная зависимость всегда более обременительна в мирное время, собрал войско. На другом берегу контрнаступление привело Вардана к реке Эринд. Жестокая борьба на переправе закончилась его полной победой, и в ходе успешных действий он покорил промежуточные племена до Синда, который образует границу между дахами и арианами. Там его триумфы подошли к концу, поскольку парфяне, хотя и одержали победу, не были настроены на дальний поход. Следовательно, воздвигнув ряд памятников, свидетельствующих о его могуществе и о том, что ни один Арсакид до него не взимал дань с этих народов, он вернулся, полный славы, и поэтому еще более высокомерный и деспотичный по отношению к своим подданным; который, совершив заранее спланированный акт предательства, убил его, когда тот был невнимательен и поглощен охотой, — принца, еще совсем молодого, но прославленного, который стремился к любви своего народа так же, как и к страху своих врагов, не имея себе равных среди немногих опытных царей. Убийство Вардана повергло парфян в смятение, поскольку не было единого мнения относительно его преемника. Многие склонялись к Готарзу; некоторые — к потомку Фраата, Мехердату, которого мы отдали в заложники. Тогда Готарз одержал победу, захватил дворец и, благодаря своей жестокости и разврату, заставил парфян отправить тайное прошение римскому императору с просьбой освободить Мехердата, чтобы тот взошел на престол своих предков. [11] Isdem consulibus ludi saeculares Octingentesimo post Romam conditam, quarto et sexagesimo quam Augustus ediderat, spectati sunt. utriusque principisrationes praetermitto, satis narratas libris quibus res imperatoris Domitiani composui. nam is quoque edidit ludos saecularis iisque Intius adfui sacerdotio quindecimvirali praeditus ac tunc praetor; quod non iactantia Refero sed quia collegio quindecimvirum antiquitus ea cura et magistratus potissimum exequebantur officia caerimoniarum. sedente Claudio circensibus ludis, cum pueri nobiles equis ludicrum Troiae inirent interque eos Britannicus Emperore genitus et L. Domitius усыновил mox in imperium et cognomentum Neronis adcitus, благоволил плебису акриору в Domitium loco praesagii Acceptus est. vulgabaturque adfuisse infantiae eius dracones in modum custodum, fabulosa et externis miraculis adsimilata: nam ipse, haudquaquam sui detractor, unam omnino anguem в кубикуло висам narrare solitus est. 11. Под тем же консульством, спустя восемьсот лет после основания Рима и шестьдесят четыре года после их представления Августом, состоялось представление Светских игр. Расчеты, использованные двумя князьями, я опускаю, поскольку они достаточно подробно объяснены в книгах, которые я посвятил правлению Домициана. Ибо он тоже представил Светские игры, и, будучи в то время обладателем пятидесяти вероисповедания жречества и претором, я следил за ними с необычайной тщательностью: факт, который я вспоминаю не из тщеславия, а потому что издавна эта ответственность лежала на Пятнадцати, и потому что именно магистратам, в частности, доставалась задача исполнения обязанностей, связанных с религиозными церемониями. Во время присутствия Клавдия на Цирценских играх, когда кавалькада юношей из знатных семей открыла имитацию Троянской битвы, среди которых были сын императора Британик и Луций Домиций — вскоре усыновленный наследником престола и получивший имя Нерон, — более бурные аплодисменты народа в адрес Домиция были восприняты как пророческие. Также существовала распространенная легенда о том, что змеи охраняли его в младенчестве, словно стражи: басня, переработанная так, чтобы напоминать чужеземные чудеса, поскольку Нерон — явно не склонный к самобичеванию — говорил, что в его спальне была замечена лишь одна змея. [12] Verum inclinatio populi supererat ex memoria Germanici, cuius illa reliqua suboles virilis; et matri Agrippinae miseratio augebatur ob saevitiam Messalinae, quae semper infesta et tunc commotior quo minus strueret crimina et accusatores novo et fuori proximo amore distinebatur. имя в C. Silium, iuventutis Romanae pulcherrimum, ita exarserat ut Iuniam Silanam, nobilem feminam, matrimonio eius exturbaret vacuoque Adultero poteretur. neque Silius flagitii aut periculi nescius Erat: sed certo si abnueret Exitio et Non nulla Falli Spe, Simul Magnis Praemiis, operire futura et praesentibus frui pro solacio habebat. illa non futim sed multo comitatu ventitare domum, egressibus adhaerescere, largiri opes Honores; postremo, velut translata iam fortuna, servi liberti paratus principis apud adulterum visebantur. 12 Однако память о Германике оставила у него остатки популярности как у единственного оставшегося в семье представителя мужского пола; и росло сочувствие к его матери Агриппине ввиду преследований со стороны Мессалины, которая, всегда бывшая ее врагом и теперь более чем обычно возбужденная, была удержана от выдвижения обвинений и обвинений только новой любовью, граничащей с безумием. Ее страсть к Гаю Силию, самому красивому из римских юношей, разгорелась так сильно, что она выгнала его знатную жену, Юнию Силану, из-под крыши мужа и вступила во владение теперь уже ничем не ограниченного прелюбодея. Силий не был слеп ни к скандалу, ни к опасности, но, поскольку отказ был неминуемой смертью, поскольку была хоть какая-то надежда избежать разоблачения, и поскольку награда была велика, он утешал себя, закрывая глаза на будущее и наслаждаясь настоящим. Мессалина, не пытаясь скрыться, непрестанно приходила в дом с толпой приближенных; вне дома она держалась за него; На него осыпали богатством и почестями; наконец, словно передача власти завершилась, рабов, вольноотпущенников и предметы дворцовой обстановки увидели в доме прелюбодея. [13] В Claudius matrimonii sui ignarus et munia censoria usurpans, theatralem populi lasciviam severis edictis increpuit, quod in Publium Pomponium consularem (is carmina scaenae dabat) inque feminas inlustris probra iecerat. et lege lata saevitiam Creditorum coercuit, ne in mortem Parentum Pecunias Filiis Familiesum Faenori Darent. Fontisque Aquarum Simbruinis Collibus Deductos urbi Intulit. ac novas Litterarum Formas Addidit Vulgavitque, Comperto Graecam quoque Litteraturam Non Simul Coeptam Absolutamque. 13. Клавдий же, не зная о своем собственном брачном положении и поглощенный цензурными обязанностями, в строгих указах осудил вольность, проявляемую народом в театрах, которая направлялась на консула Публия Помпония (он сочинял пьесы для сцены) и на нескольких знатных людей. Законодательным путем он пресек вымогательство со стороны кредиторов, запретив займы несовершеннолетним, подлежащие погашению после смерти отца; он привез родниковую воду с холмов Симбруины и доставил ее в столицу; а, обнаружив, что даже греческий алфавит не был начат и завершен одновременно, он изобрел и подарил миру несколько дополнительных латинских символов. [14] Primi per figuras Animalium Aegyptii sensus Mentis Effingebant (ea antiquissima monimenta memoriae humanae impressa saxis cernuntur), et litterarum semet Inventors Perhibent; inde Phoenicas, quia mari praepollebant, intulisse Graeciae gloriamque adeptos, tamquam repererint quae acceptos. quippe fama est Cadmum classe Phoenicum vectum rudibus adhuc Graecorum populis artis eius actorem fuisse. quidam Cecropem Atheniensem vel Linum Thebanum et temporibus Troianis Palamedem Argivum memorant sedecim litterarum formas, mox alios ac praecipuum Simoniden ceteras Repperisse. в Италии этруски аб Коринтио Демарато, аборигены Аркада аб Эвандро дидисерунт; et forma Litteris Latinis quae veterrimis Graecorum. sed nobis quoque paucae primum fuere, deinde additae sunt. quo exemplo Claudius tres Litteras Adiecit, quae usui imperitante eo, post oblitteratae, aspiciuntur etiam nunc in aere +publico+ dis plebiscitis per fora ac templa fixo. 14. Египтяне в своих изображениях животных были первыми, кто представлял мысль символами: эти самые ранние документы человеческой истории видны и сегодня, отпечатанные на камне. Они также называют себя изобретателями алфавита: по их мнению, из Египта финикийцы, преобладавшие на море, привезли эти знания в Грецию и получили признание за открытие того, что они заимствовали. Ведь предание гласит, что именно Кадм, прибывший с финикийским флотом, обучил этому искусству еще нецивилизованные греческие народы. Другие рассказывают, что Кекроп из Афин (или Лин из Фив) и, в троянскую эпоху, Паламед из Аргоса изобрели шестнадцать букв, остальные были добавлены позже разными авторами, в частности Симонидом. В Италии этруски переняли этот урок у коринфянина Демарата, аборигены — у Эвандера Аркадского; и по форме латинские символы идентичны символам самых ранних греков. Но и в нашем случае первоначальное количество было небольшим, и дополнения были внесены впоследствии: прецедент для Клавдия, который добавил еще три буквы, которые были в моде во время его правления, затем вышли из употребления, но до сих пор встречаются на официальных бронзовых статуях, установленных на форумах и в храмах. [15] Rettulit deinde ad senatum super collegio haruspicum, ne vetustissima Italiae disciplina per desidiam exolesceret: saepe adversis rei publicae temporibus Accitos, quorum monitu redintegratas caerimonias et in posterum rectius habitas; первобытные Etruriae sponte aut patrum Romanorum impulsu retinuisse scientiam et in familias propagasse: quod nunc segnius fieri publica circa bonas artes socordia, et quia externae superstitiones valescant. et laeta quidem in praesens omnia, sed benignitati deum gratiamrefendam, ne ritus Sacrorum inter ambiguaculti per prospera oblitterarentur. factum ex eo senatus Consultum, viderent pontifices quae retinenda Firmandaque Haruspicum. 15 Затем он обратился к сенату с вопросом об основании коллегии прорицателей, чтобы «древнейшее искусство Италии не исчезло из-за их лени. Часто в периоды общественных невзгод они приглашали прорицателей, по совету которых религиозные обряды возобновлялись и в будущем соблюдались с большей строгостью; в то время как этрусские вельможи, добровольно или по настоянию римского сената, поддерживали это искусство и распространяли его в некоторых семьях. Теперь же эта работа велась более небрежно из-за общественного безразличия ко всем либеральным достижениям в сочетании с распространением чуждых суеверий. На данный момент, действительно, все процветало; но они должны были проявить свою благодарность благосклонности Небес, убедившись, что священные ритуалы, соблюдаемые во время опасности, не были забыты в дни процветания». Соответственно, был принят сенатский указ, предписывающий понтификам рассмотреть, какие пункты в дисциплине гаруспиков необходимо сохранить или укрепить. [16] Eodem anno Cheruscorum gens regem Roma petivit, amissis per interna bella nobilibus et uno reliquo stirpis regiae, qui apud urbem habebatur nomine Italicus. paternum huic genus e Flavo fratre Arminii, mater ex Actumero principe Chattorum Erat; ipse forma Decorus et Armis equisque в patrium nostrumque morem exercitus. igitur Caesar auctum pecunia, additis stipatoribus, hortatur gentile decus magno animo capessere: illum primum Romae ortum nec obsidem, sed civem ire externum ad imperium. ac primo laetus Germanis adventus atque eo quod nullis discordiis imbutus pari in omnis studio ageret celebrari, coli, modo comitatem et tempantiam, nulli invisa, saepius vinolentiam ac libidines, grata barbaris, узурпаторов. iamque apud proximos, iam longius clarescere, cum potentiam eius подозреваемые, которые фракционируют, дискедант и conterminos populos ac testificantur adimi veterem Germaniae libertatem et Romanas opes insurgere. adeo neminem isdem in terris ortum qui principem locum impleat, nisi Exploratoris Flavi потомства super cunctos attollatur? frustra Arminium praescribi: cuius si filius hostili in Solo Adultus in regnum venisset, posse extimesci, infectum alimonio servitiocultu, omnibus externis: at si paterna Italico mens esset, non alium infensius Arma contra patriam ac deos penatis quam parentem eius exercuisse. 16 В том же году племя херусков обратилось в Рим с просьбой о царе, поскольку внутренние распри истребили их знать, и из царского дома остался один представитель, которого оставили в Риме и который носил имя Италик. По отцовской линии он происходил от брата Арминия, Флавия, а его мать была дочерью вождя хаттанов Актумеруса; сам он был красивым мужчиной, обученным оружию и верховой езде как по германской, так и по римской системе. Поэтому Цезарь выделил ему деньги, добавил эскорт и призвал его с достоинством приступить к семейным почестям: — «Он был первым человеком, родившимся в Риме, и не заложником, а гражданином, отправившимся на иностранный престол». Действительно, поначалу его прибытие было встречено германцами с энтузиазмом; А поскольку он не испытывал никакой партийной неприязни и проявлял одинаковое стремление угодить всем, вокруг принца, который иногда практиковал безобидные причуды вежливости и сдержанности, но чаще — пьянство и невоздержанность, столь любимые варварами, стекались поклонники. Его слава уже начала достигать и превосходить соседние государства, когда, ревностно оберегая его власть, люди, процветавшие на междоусобицах, направились к соседним племенам и там подтвердили свои слова: — «Древняя свобода Германии отнималась, а римская власть росла. Разве было так бесспорно, что не было ни одного человека, родившегося на той же земле, что и они, способного занять княжеский пост, если бы этот отпрыск разведчика Флавуса не был возвышен над всеми ними? Бессмысленно было бы упоминать имя Арминия. Если бы сын Арминия вернулся к власти после воспитания во вражеской стране, они вполне могли бы опасаться юноши, зараженного чужеземным воспитанием, рабством и одеждой, — одним словом, всем чужим! Что касается Италика, то, если у него был соответствующий семейный характер, никто не вел более непримиримую войну против страны и дома, чем его отец!» [17] Его atque talibus magnas copyas coegere, nec pauciores Italicum sequebantur. non enim inrupisse ad invitos sed accitum memorabat, quando nobilitate ceteros anteiret: virtutem experirentur, an dignum se patruo Arminio, avo Actumero praeberet. nec patrem Rubori, quod fidem adversus Romanos volentibus Germanis sumptam numquam omisisset. falso libertatis vocabulum obtendi ab iis qui privatim degeneres, in publicum exitiosi, ninil spei nisi per discordias habeant. адстрепебат huic alacre vulgus; et magno inter barbaros proelio victor rex, dein secunda fortuna ad superbiam prolapsus pulsusque ac rursus Langobardorum opibus refectus per laeta per adversa res Cheruscas adflictabat. 17 Этими и подобными призывами они собрали большое войско; и последователи Италика тоже не уступали ему: — «Он не взял штурмом нежелавший народ, а был призван потому, что по своему знатному положению превосходил соперников: пусть проверят его храбрость и увидят, достоин ли он своего дяди Арминия, своего деда Актумеруса! И он не позавидовал своему отцу — он никогда не отказывался от обязательств перед Римом, которые заключил с согласия немцев. Имя свободы использовалось как нечестный предлог людьми, которые, будучи сами низкородными и проклятием для королевства, не имели никакой надежды, кроме как на гражданские разногласия». Толпа зааплодировала, и в битве, великой, как это бывает в варварских сражениях, победа досталась царю. Затем, опьяненный успехом, он впал в высокомерие, был изгнан, затем во второй раз восстановлен в правах лангобардским войском и, как в процветании, так и в невзгодах, оставался бичом херускского народа. [18] Per idem tempus Chauci nulla dissensione domi et morte Sanquinii alacres, dum Corbulo adventat, lesserem Germaniam incursavere duce Gannasco, qui nationale Canninefas, auxiliare stipendium Merus, post transfuga, levibus navigiis praedabundus Gallorum maxime oram Vastabat, non ignarus ditis et et имбеллис ессе. в Корбуло провинциам вход великий кум кура и мох слава, cui principium illa militia fuit, triremis alveo Rheni, ceteras navium, ut quaeque habiles, per aestuaria et fossas adegit; luntribusque hostium depressis et exturbato Gannasco, ubi praesentia satis composita sunt, legiones operum et Laboris ignavas, populationibus laetantis, veterem ad morem reduxit, ne quis agmine decederet nec pugnam nisi iussus iniret. Stationes vigiliae, diurna nocturnaque munia inarmis agitabantur; Feruntque militem quia vallum non Accinctus, atque alium quia pugione tantum Accinctus Foderet, morte punitos. quae nimia et incertum an falso iacta originem tamen e severitate ducis traxere; намерение и великое правонарушение непреодолимое scias cui tantum asperitatis etiam adversus levia credebatur. 18 В тот же период ковчеги, не тревожимые внутренними распрями и обрадованные смертью Санквиния, предотвратили прибытие Корбулона, совершив набег на Нижнюю Германию под предводительством Ганнаска — потомственного каннифана, некогда служившего вспомогательному офицеру на римской службе, затем дезертира, а теперь возглавлявшего пиратский флот лёгких судов, занимавшихся главным образом разорением побережья Галлии, с богатством мирных общин которой он был хорошо знаком. Однако, войдя в провинцию, Корбулон, проявив крайнюю осторожность и вскоре приобретя ту великую репутацию, которая восходит к этой кампании, вывел свои триремы по Рейнскому каналу, а остальные суда, в зависимости от их осадки, — по устьям рек и каналам. Потопив вражеские лодки, он высадил Ганнаска и, надлежащим образом уладив дела на месте, отозвал легионы, столь же вялые в своих трудах и обязанностях, сколь и рьяные в грабеже, к старому кодексу с его запретами на выход из строя на марше или начало боя без приказа. Работа на передовых постах и в качестве часовых, дневные и ночные обязанности, выполнялись под ружьем; и известно, что двое солдат были наказаны смертью: один за рытье земли для вала без личного оружия, другой — за то, что делал это только с кинжалом. Какими бы преувеличенными и, возможно, ложными ни были эти рассказы, их отправной точкой все же является суровость командира; и человека, которому приписывалась такая строгость в отношении мелочей, можно смело считать строгим и, в случае серьезных проступков, неумолимым. [19] Ceterum — это террористические военные действия, враждебные в различных проявлениях: nos virtutem auximus, barbariferociam infregere. et natio Frisiorum, post rebellionem clade L. Apronii coeptam infensa aut Male fida, datis obsidibus consedit apud agros a Corbulone descriptos: idem senatum, magistratus, leges imposuit. ac ne iussa exuerent praesidium immunivit, Missis qui maiores Chaucos ad deditionem pellicent, simul Gannascum dolo adgrederentur. nec inritae aut degeneres insidiae fuere adversus transfugam et violatorem fidei. sed cacde eius motae Chaucorum mentes, et Corbulo semina rebellionis praebebat, ut laeta apud plerosque, ita apud quosdam sinistra fama. Cur Hostem conciret? adversa in rem publicam casura: sin prospere egisset, formidolosum paci virum insignem et ignavo principi praegravem. igitur Claudius adeo novam in Germanias vim prohibuit ut Referri Praesidia cis Rhenum iuberet. 19 Однако внушаемый им ужас имел противоположные последствия как для солдат, так и для врага: для нас это означало возрождение мужества, для варваров — ослабление уверенности. Так, фризский клан, враждебный или недовольный после восстания, начавшегося после поражения Луция Апрония, дал заложников и поселился в резервации, выделенной Корбуло, который также навязал им сенат, магистратство и законы. Чтобы предотвратить неисполнение своих приказов, он построил укрепленный пост в этом районе, одновременно отправив агентов, чтобы убедить Великого Хаука сдаться и устроить покушение на жизнь Ганнаска. Ловушка оказалась не бесполезной и, против дезертера и нарушителя веры, бесчестной; тем не менее, убийство Ганнаска поколебало нрав Хауков, и Корбуло сеял семена восстания. Поэтому эта новость, хотя и была приемлема для многих, некоторыми была воспринята как зловещая: — «Зачем он заводит врага? Любые потери лягут на государство: если ему сопутствует успех, то выдающийся солдат, невыносимый для нервного императора, представляет угрозу миру». — Поэтому Клавдий так твердо запретил новую агрессию против Германии, что приказал вывести наши гарнизоны на западный берег Рейна. [20] Я кастра в враждебных соло моленти Corbuloni eae Litterae Redduntur. ille re subita, quamquam multa simul offunderentur, metus ex Emperore, contemptio ex barbaris, ludibrium apudsocias, nihil aliud prolocutus quam 'beatos quondam duces Romanos', Signum Receptui Dedit. ut tamen миль otium exueret, inter Mosam Rhenumque trium et viginti milium spatio fossam perduxit, qua incerta Oceani vitarentur. insignia tamen Triumphi indulsit Caesar, quamvis bellum negavisset. Nec multo post Курций Руфус eundem Honorem Adipiscitur, который в агропромышленном комплексе Маттиако отшельник specus quaerendis venis argenti; unde tenuis fructus nec in longum fuit: at legionibus cum Damno Labor, effodere rivos, quaeque in aperto gravia, humum infra moliri. quis subactus Miles, et quia pluris per provincias similia tolerabantur, Componit occultas Litteras Nomine Exercituum, Precantium Imperatorem, UT, quibus Permissurus esset Exercitus, Triumphalia ante tribueret. 20 Корбулон уже готовился к размещению на вражеской территории, когда было доставлено депеша. Он был застигнут врасплох; но, хотя на его голову обрушилось множество последствий — опасность со стороны императора, презрение со стороны варваров, насмешки со стороны провинциалов — он не сделал ни слова, кроме: «Счастливы римские полководцы, пришедшие раньше меня!» и дал сигнал к отступлению. Однако, чтобы занять войска, он проложил канал длиной двадцать три мили между Маасом и Рейном, что позволило ему избежать опасностей Северного моря. Цезарь, хотя и отказал ему в войне, тем не менее удостоил его триумфального звания. Вскоре того же отличия добился и Курций Руф, открывший шахту в поисках серебряных жил в районе Маттиума. Прибыль была незначительной и недолгой, но легионы понесли большие убытки из-за работ по прокладке водотоков и строительству подземных выработок, что было бы достаточно сложно и на открытом воздухе. Измученные напряжением — а также тем, что подобные трудности испытывали многие провинции — солдаты составили частное письмо от имени армий, умоляя императора, когда тот задумает доверить армию генералу, заранее удостоить его триумфальных почестей. [21] De origine Curtii Rufi, quem Gladiatore genitum quidam prodidere, neque falsa prompserim et vera exequi pudet. postquam adolevit, sectator quaestoris, cui Africa obtigerat, dum in oppido Adrumeto vacuis per medium diei porticibus secretus agitat, oblata eispecies muliebris ultra modum humanum et Audita est vox 'tu es, Rufe, qui in hanc provinciam pro consule venies. tali omine in spem sublatus degressusque in urbem largitione amicorum, simul acri ingenio quaesturam et mox nobilis inter candidatos praeturam principis suffragio adequitur, cum hisce verbis Tiberius dedecus natalium eius velavisset: «Курций Руфус видетур михи ex se natus». longa post haec senecta, et adversus Superiores tristi adulatione, adrogansminoribus, inter pares difficilis, consulare imperium, триумфальные знаки ac postremo Africam obtinuit; atque ibi defunctus Fatale Praesagium Implevit. 21 Что касается происхождения Курция Руфа, которого некоторые описывают как сына гладиатора, я не стал бы распространять ложь и мне стыдно исследовать истину. Достигнув совершеннолетия, он присоединился к свите квестора, которому была выделена Африка, и в городе Адруметум, слоняясь в одиночестве в пустующей аркаде в полуденную жару, перед ним появилась женщина сверхчеловеческих размеров, и раздался голос: «Ты, Руф, тот, кто придет в эту провинцию в качестве проконсула». С таким предзнаменованием, вселяющим надежду, он отправился в столицу и, благодаря щедрости друзей и собственной силе характера, получил должность квестора, а затем — несмотря на конкурентов из числа патрициев — должность претора, положенную по рекомендации императора; ибо Тиберий скрыл позор его происхождения замечанием: «Курция Руфа я считаю своим собственным творением». Впоследствии, прожив долгую жизнь и угрюмо пресмыкаясь перед вышестоящими, высокомерно относясь к нижестоящим, нетерпимо среди равных, он занимал консульские должности, носил знаки триумфа и, наконец, побывал в Африке; и, умерев там, исполнил предначертанную ему судьбу. [22] Interea Romae, nullis palam neque cognitis mox causis, Cn. Nonius eques Romanus Ferro Accinctus Reperitur in Coetu Salutantum Principem. nam postquam tormentis dilaniabatur, de se non infitiatus conscios non edidit, in certum an occultans. Isdem consulibus P. Dolabella censuit Spectaculum Gladiatorum per omnis annos celebrandum pecunia eorum qui quaesturam adipiscerentur. apud maiores virtutis id praemium fuerat, cunctisque civium, si bonis artibus fiderent, licitum petere magistratus; ac ne aetas quidem distinguebatur quin prima iuventa consulatum et dictaturas inirent. sed quaestores regibus etiam tum imperantibus instituti sunt, quod lex curiata ostendit ab L. Bruto repetita. mansitque consulibus potestas deligendi, Donec cum quoque Honorem Populus Mandaret. creatique primum Валерий Потит и Эмилий Мамерк sexagesimo tertio anno post Tarquinios точных, ut rem militarem comitarentur. dein gliscentibus negotiis duo additi qui Romae current: mox duplicatus numerus, stipendiaria iam Italia et accedentibus provinciarum vectigalibus: post lege Sullae viginti creati supplendo senatui, cui indicia tradiderat. et quamquam equites iudicia рецептрависсент, quaestura tamen ex dignitate candidatorum aut облегчить tribuentium gratuito concedebatur, donec cententia Dolabellae velut venundaretur. 22 Тем временем в Риме, по причинам, неясным ни тогда, ни впоследствии установленным, римский всадник Гней Ноний был обнаружен с мечом у пояса среди толпы на императорском приеме. Израненный мучителем, он признал свою вину, но не назвал сообщников: скрывал ли он кого-либо из них, неизвестно. При тех же консулах Публий Долабелла предложил ежегодно проводить гладиаторские бои за счет тех, кто получил квесторскую должность. У наших предков должность была наградой за заслуги, и все граждане, уверенные в своих способностях, могли законно претендовать на магистратуру; не было даже возрастного различия, исключающего возможность вступления в консульство или диктатуру в юном возрасте. Сама квесторская должность была учреждена еще при правлении царей, о чем свидетельствует возобновление закона о куриате Луцием Брутом; И право выбора оставалось за консулами, пока эта должность, как и все остальные, не перешла в ведение народа. Первые выборы, через шестьдесят три года после изгнания Тарквиниев, состоялись в отношении Валерия Потита и Эмилия Мамерка в качестве финансовых чиновников, прикрепленных к армии на поле боя. Затем, по мере роста их обязанностей, к ним добавились еще двое, которые заняли должности в Риме; и вскоре, когда Италия стала плательщиком налогов, а доходы поступали из провинций, число членов снова удвоилось. Еще позже, по закону Суллы, было назначено двадцать человек с целью пополнения сената, членам которого он передал юрисдикцию в уголовных судах; и даже когда эта юрисдикция была вновь принята на себя всадниками, должность квестора по-прежнему предоставлялась бесплатно, в соответствии с достоинством кандидатов или по снисхождению избирателей, пока по предложению Долабеллы она фактически не была выставлена на аукцион. [23] А. Вителлио Л. Vipstano consulibus cum de supplendo senatu agitaretur primoresque Galliae, quae Comata appellatur, foedera et civitatem Romanam pridem adsecuti, ius adipiscendorum in urbe Honorum Expertent, multus ea super re variusque слухи. et studiis diversis apud principem certabatur Adseverantium non adeo aegram Italiam ut senatum suppeditare urbi suae nequiret. suffecisse olim indigenas consanguineis populis nec paenitere veteris rei publicae. quin adhuc memorari exampla quae priscis moribus ad virtutem et gloriam Romana indoles prodiderit. an parum quod Veneti et Insubres curiam inruperint, nisi coetus Alienigenarum velut captivitas inferatur? quem ultra Honorem Residuis Nobilium, aut si quis quis pauper e latio senator foret? oppleturos omnia divites illos, quorum avi proavique hostilium nationalum duces exercitus nostros Ferro vique ceciderint, divum Iulium apud Alesiam obsederint. недавнее время: quid si memoria eorum moreretur qui sub Capitolio et arce Romana manibus eorundem perissent satis: fruerentur sane vocabulo civitatis: insignia patrum, Decora magistratuum ne vulgarent. 23 В консульстве Авла Вителлия и Луция Випсания обсуждался вопрос о пополнении численности сената, и видные граждане Галлии Коматы, как её называют, которые задолго до этого получили федеративные права и римское гражданство, претендовали на привилегию занимать должности магистратов в столице. Комментарии по этому поводу были многочисленными и разнообразными; В императорском совете дебаты велись оживленно с обеих сторон: — «Италия, — утверждалось, — еще не настолько умирает, чтобы не иметь возможности предоставить совещательный орган своей столице. Было время, когда римский сенат был достаточен для народов, чья кровь была родной; и они не стыдились старой республики. Да и сегодня люди цитируют образцы добродетели и славы, которые при старой системе римский характер даровал миру! Разве мало того, что венецианцы и инсубрийцы захватили курию штурмом, если только они не приведут армию иностранцев, чтобы придать ей вид взятого города? Какие почести останутся у реликвий их знати или у бедного сенатора из Лациума? Все будет погребено под властью тех богатых людей, чьи деды и прадеды, командуя враждебными племенами, сокрушали наши армии сталью и сильной рукой и осаждали обожествленного Юлия в Алезии. Но это были недавние события! Что, если вспомнится о тех, кто пытался сорвать освященную до небес добычу с Капитолия и цитадели Рима? Пусть они, конечно же, наслаждаются званием граждан: но знаки отличия Отцов Церкви, слава магистратур — этого им нельзя опошлять!» [24] Его atque talibus haud permotus Princeps et statim contra disseruit et vocato senatu ita exorsus est: 'maiores mei, quorum antiquissimus Clausus origine Sabina simul in civitatem Romanam et in familias patriciorum adcitus est, hortantur uti paribus consiliis in re publica capessenda, Transferendo huc quod usquam egregium fuerit. neque enim ignoro Iulios Alba, Coruncanios Camerio, Porcios Tusculo, et ne vetera scrutemur, Etruria Lucaniaque et omni Italia in senatum accitos, postremo ipsam ad Alpis promotam ut non modo Singuli viritim, sed terrae, gentes in nomen nostrum, объединенные. Tunc Solida Domi Quies et Adversos Externa floruimus, cum Transpadani in Civitatem Recepti, cum Specie Deductarum Per Orbem Terrae Legionum Additis Provincialium validissimis Fesso Imperial Subventum est. num Paenitet Balbos ex Hispania nec rninus insignis Viros e Gallia Narbonensi Transivisse? manent posteri eorum nec amore in hanc patriam nobis concedunt. quid aliud exitio Lacedaemoniis et Atheniensibus fuit, quamquam Armis Pollerent, nisi quod victos pro Alienigenis Arcebant? at conditor nostri Romulus tantum sapientia ценит ut plerosque populos eodem die hostis, dein civis habuerit. advenae in nos regnaverunt: libertinorum filiis magistratus mandare non, ut plerique Falluntur, repens, sed Priori populo factitatum est. at cum Senonibus pugnavimus: scilicet Vulcsi et Aequi numquam adversam nobis aciem instruxere. capti a Gallis sumus: sed et Tuscis obsides dedimus et Samnitium iugum subiimus. act tamen, si cuncta bella Recenseas nullum breviore spatio quam adversus Gallos confectum: continua inde ac fida pax. iam moribus artibus adfinitatibus nostris mixti aurum et opes suas inferant potius quam separati habeant. omnia, patres conscripti, quae nunc vetustissima creduntur, nova fuere: plebeii magistratus post patricios, Latini post plebeios, ceterarum Italiae gentium post Latinos. inveterascet hoc quoque, et quod hodie exemplis tuemur, inter exempla erit». 24. Не убедившись в правоте этих и подобных аргументов, император не только изложил свои возражения сразу же, но и, созвав сенат, обратился к нему следующим образом: — «В моих собственных предках, старший из которых, Клаус, сабинянин по происхождению, одновременно стал гражданином и главой патрицианского дома, я нахожу побуждение применять ту же политику в своем управлении, перенося сюда все истинные достоинства, где бы они ни находились. Ибо я знаю, что Юлии пришли к нам из Альбы, Корунканы — из Камерия, Порки — из Тускула; что — не вдаваясь в древность — в сенат были избраны члены из Этрурии, из Лукании, со всей Италии; и что, наконец, сама Италия была расширена до Альп, чтобы не просто отдельные лица, а страны и национальности образовали единое целое под именем римлян. День стабильного мира внутри страны и победы за рубежом наступил, когда округа за рекой По были приняты в гражданство, И, воспользовавшись тем фактом, что наши легионы были рассредоточены по всему миру, мы присоединили к ним самых крепких из провинциалов и оказали помощь измученной империи. Стоит ли сожалеть о том, что бальбы перешли из Испании, и о семьях, столь же выдающихся, из нарбонской Галлии? Их потомки остались; и они не уступают нам в любви к своей родине. Что еще оказалось губительным для Лакедемона и Афин, несмотря на их мощь в оружии, как не их политика держать побежденных в стороне как чужеземцев? Но проницательность нашего основателя Ромула была такова, что он несколько раз сражался и натурализовал народ в течение одного дня! Чужеземцы были царями над нами: присвоение званий магистратам сыновьям вольноотпущенников — это не новинка, как это обычно ошибочно считают, а частая практика старого государства. — «Но мы сражались с сенонами». — Тогда, по-видимому, вольски и эквисты никогда не выстраивали против нас боевой порядок. — «Нас захватили галлы». — Но мы также отдавали заложников тосканцам и принимали иго самнитов. — И все же, если вы взглянете на все наши войны, ни одна не закончилась за более короткий срок, чем война против галлов: с тех пор царит непрерывный и верный мир. Теперь, когда обычаи, культура и брачные узы слились с нами, пусть они принесут к нам свое золото и свои богатства, вместо того чтобы удерживать их за чертой! Все, отцы-призывники, что сейчас считается в высшей степени старым, было новым: плебейские магистраты следовали за патрициями; латынь — за плебеями; магистраты из других народов Италии — за латышами. Наши нововведения тоже станут частью прошлого, и то, что мы сегодня защищаем прецедентами, будет занимать место среди прецедентов». [25] Orationem principis secuto patrum Consulto primi Aedui senatorum in urbe ius adepti sunt. datum id foederi antiquo et quia soli Gallorum fraternitatis nomen cum populo Romano узурпатор. Isdem diebus in numerum patriciorum adcivit Caesar vetustissimum quemque e senatu aut quibus Clari Parentes Fuerant, Paucis iam Reliquis Familyum, quas Romulus maiorum и L. Brutus Minorum gentium Appellaverant, исчерпывает etiam как диктатор Цезаря Lege Cassia и Princeps Augustus Lege Saenia Sublegere; laetaque haec in rem publicam munia multo gaudio censoris inibantur. famosos proris quonam modo senatu depelleret anxius, mitem et recens repertam quam ex severitate prisca rationem adhibuit, monendo secum quisque de se Consultaret peteretque ius exuendi ordinis: facilem eius rei veniam; et motos senatu excusatosque simul propositurum ut iudicium censorum ac pudor sponte cedentium permixta ignominiam mollirent. ob ea Vipstanus consul rettulit patrem senatus appellandum esse Claudium: quippe promiscum patris patriae cognomentum; nova in rem publicam заслуга нон usitatis vocabulis Honoranda: sed ipse cohibuit consulem ut nimium adsentantem. condiditque lustrum quo censa sunt civium quinquagies novies centena Octoginta Quattuor Milia septuaginta Duo. isque illifinis inscitiae erga domum suam fuit: haud multo post flagitia uxoris noscere ac punire adactus est ut deinde ardesceret in nuptias incestas. 25 После речи императора последовала резолюция Отцов Церкви, и эдуи первыми получили сенаторские права в столице: это была уступка давнему договору и их положению единственной галльской общины, носившей титул братьев римского народа. Примерно в то же время Цезарь принял в состав патрициев всех сенаторов исключительно долгого срока или знатного происхождения: к тому времени осталось мало семей из Большого и Малого домов, как их называли Ромул и Луций Брут; и даже те, кто был избран для заполнения пустоты в соответствии с законами Кассиана и Сены диктатором Цезарем и императором Августом, были исчерпаны. Здесь у цензора появилась задача, связанная с народом, и он с радостью взялся за нее. Как же отстранить членов с вопиюще скандальной репутацией, он колебался; Однако он принял недавно введенный мягкий метод, предпочтя его методу, характерному для старых суровых традиций, посоветовав каждому нарушителю самостоятельно рассмотреть свое дело и подать заявление на отказ от своего звания: разрешение будет предоставлено без колебаний; и он опубликует имена изгнанных и освобожденных от наказания вместе, так что позор будет смягчен отсутствием различий между цензурным осуждением и скромностью добровольного отречения. В ответ консул Випстан предложил называть Клавдия Отцом Сената: — «Титул Отца Отечества ему придется разделить с другими: новые заслуги перед государством следует удостаивать необычных выражений». Но он лично остановил консула, посчитав, что тот перегибает палку с лестью. Он также закрыл люструм, перепись населения показала 5 984 072 гражданина. И вот настал конец его семейной слепоте: вскоре он стал замечать и мстить за излишества своей жены — только для того, чтобы впоследствии сгореть за кровосмесительный союз. [26] Я Мессалина способствовал прелюбодеянию в fastidium versa ad incognitas libidines profluebat, cum abrumpi dissimulationem etiam Silius, sive Fatali vaecordia an imminentium periculorum remedium ipsa pericula ratus, призывал: quippe non eo ventum ut senectam principis opperirentur. insontibus innoxia consilia, flagitiis manifestis subsidium ab audacia petendum. adesse conscios paria metuentis. se caelibem, orbum, nuptiis et takeando Britannico paratum. mansuram andem Messalinae potentiam, addita securitate, si praevenirent Claudium, ut insidiis incautum, ita irae propum. segniter eae voces Acceptae, non amore in maritum, sed ne Silius summa adeptus sperneret Adulteram scelusque inter ancipitia probatum veris mox pretiis aestimaret. nomen tamen matrimonii concupivit ob magnitudinem infamiae cuius apud prodigos novissima voluptas est. nec ultra Ожидание, что квам дум жертвует грацией Клавдий Остиам proficisceretur, cuncta nuptiarum sollemnia celebrat. 26 К этому времени легкость супружеской измены приелась Мессалине, и она начала тянуться к неизведанным развратам, когда сам Силий, ослепленный своей судьбой или, возможно, убежденный, что противоядием от надвигающейся опасности является сама опасность, начал настаивать на снятии маски: — «Они не были вынуждены ждать старости императора: размышления были безобидны только для невинных; обнаруженная вина должна была позаимствовать помощь у безрассудства. У них были сообщники с теми же мотивами страха. Он сам был безбрачным, бездетным, готовился к браку и усыновлению Британника. Мессалина сохранила бы свою власть неизменной, если бы у нее был спокойный ум, если бы они только смогли опередить Клавдия, который, если и медлителен в защите от предательства, то быстро гневается». Она восприняла его слова с холодом, подобающим не нежности к мужу, а опасению, что Силий, которому больше нечего было покорять, может отвергнуть свою любовницу и осознать всю тяжесть преступления, оправданного в час опасности. Однако ради той возвышенной бесчестий, которая является последним наслаждением распутника, она жаждала имени жены; и, дождавшись лишь отъезда Клавдия в Остию для совершения жертвоприношения, она отпраздновала все торжества бракосочетания. [27] Haud sum ignarus fabulosum visum iri tantum ullis Mortium securitatis fuisse in civitate omnium gnara et nihil reticente, nedum consulem designatum cum uxore principis, praedicta die, adhibitis qui obsignarent, velut suscipiendorum liberorum causa convenisse, atque illam audisse auspicum verba, subisse,жертвенность apud deos; discubitum inter convivas, oscula complexus, noctem denique actam licentia coniugali. sed nihil compositum miraculi causa, verum Audita scriptaque Senioribus Tradam. 27. Мне кажется невероятным, что в городе, осведомленном обо всем и ничего не скрывающем, люди могли чувствовать себя в такой безопасности; тем более невероятно, что в назначенный день, в присутствии свидетелей, скрепляющих договор, назначенный консул и жена императора встретились для заявленного намерения заключить законный брак; что женщина выслушала слова предзнаменований, приняла покрывало, принесла жертву перед Небесами; что оба обедали с гостями, целовались и обнимались, и, наконец, провели ночь в брачном союзе. Но я не добавил ничего удивительного: все, что я запишу, будет устным или письменным свидетельством моих старших коллег. [28] Igitur domus principis inhorruerat, maximeque quos penes potentia et, si res verterentur, formido, non iam secretis conloquiis, sed aperte fremere, дум histrio кубический принцип principis инсультаверит, dedecus quidem inlatum, sed excidium procul afuisse: nunc iuvenem nobilem dignitate formae, vi mentis ac propinquo consulatu maiorem ad spem Accingi; nec enim occultum quid post рассказ о матримониуме суперэссет. subibat sine dubit, metus reputantis hebetem Claudium et uxori devinctum multasque mortes iussu Messalinae patratas: rursus ipsa facilitas imperatoris fiduciam dabat, si atrocitate criminis praevaluissent, posse opprimi Damnatam ante quam ream; Сед в eo различении Verti, Si Defensio Audiretur, utque clausae aures etiam convitenti forent. 28. По императорскому двору прокатилась дрожь. В частности, власть имущие, опасаясь нарушения установленного порядка, выразили свое негодование уже не в частных беседах, а без всякого притворства: — «Пока актер осквернял императорскую спальню, унижение могло быть нанесено, но разрушение все еще было далеко. Теперь же, со своим величественным видом, силой духа и предстоящим консульством, молодой вельможа готовился к еще большей цели — ведь последствия такого брака не были загадкой!» Страх, несомненно, охватил их, когда они подумали о браке Клавдия, его неволе с женой и многочисленных убийствах, совершенных по указу Мессалины. И все же, сама покорность императора давала основания для уверенности в том, что, если им удастся одержать победу благодаря чудовищности обвинения, они смогут сокрушить ее, добившись ее осуждения до суда. Но, как они поняли, решающим вопросом было, выслушает ли Клавдий ее защиту и смогут ли они закрыть ему уши даже на ее признание. [29] Ac primo Callistus, iam mihi circa necem G. Caesaris narratus, et Appianae cacdis molitor Narcissus fagrantissimaque eo in tempore gratia Pallas agitavere, num Messalinam secretis minis depellerent amore Silii, cuncta alia dissimulantes. dein metu ne ad perniciem ultro traherentur, desistunt, Pallas per ignaviam, Callistus Prioris quoque regiae peritus et potentiam cautis quam acribus consiliis tutius haberi: perstitit Narcissus, solum id immutans ne quo sermone praesciam criminis et accusatoris faceret. ipse ad поводы намерения, longa apud Ostiam Caesaris mora, duas paelices, quarum is corpori maxime insueverat, largitione ac promissis et uxore deiecta plus potentiae ostentando perpulit delationem subire. 29 Вначале Каллист (о котором я уже упоминал в связи с убийством Гая Цезаря), вместе с Нарциссом, организатором убийства Аппиана, и Палласом, находившимся тогда в самом расцвете его расположения, обсуждали возможности отвлечь Мессалину от ее романа с Силием с помощью частных угроз, скрывая при этом все остальные обстоятельства. Затем, чтобы неудача не привела к их собственной гибели, Паллас и Каллист отказались от своих планов; Паллас — из-за трусости; другой — потому что также обладал глубокими знаниями о последнем дворе и считал, что власть более надежно удерживается осторожными, чем энергичными советами. Нарцисс остался непреклонен, внеся лишь одно изменение в план: не должно было быть никакой встречи, чтобы предупредить ее об обвинении или об обвинителе. Сам же, выискивая возможности, пока Цезарь долго задерживался в Остии, он, используя подарки, обещания и демонстрации власти, которая достанется им после падения жены, склонил двух наложниц, к объятиям которых Клавдий был наиболее привычен, взяться за дело порабощения. [30] Exim Calpurnia (id paelici nomen), ubi datum secretum, genibus Caesaris provoluta nupsisse Messalinam Silio exclamat; Simul Cleopatram, quae id opperiens adstabat, a comperisset допрос, atque illa adnuente cieri Narcissum postulat. is veniam in praeteritum petens quod ei Vettios, Plautios dissimulavisset, nec nunc adulteria obiecturum ait, ne domum servitia et ceteros fortunae paratus reposceret. frueretur immo his set redderet uxorem rumperetque tabulas nuptialis. 'an discidium' inquit 'tuum nosti? nam matrimonium Silii vidit populus et senatus et миль; ac ni prope agis, tenet urbem maritus». 30 В качестве следующего шага Кальпурния — так звали эту женщину — добилась личной аудиенции и, упав на колени к Цезарю, воскликнула, что Мессалина вышла замуж за Силия. Тут же она спросила Клеопатру, которая стояла рядом, готовая ответить на вопрос, слышала ли она эту новость; и, получив от неё знак согласия, попросила позвать Нарцисса. Он, моля о прощении за прошлое, в котором он молчал перед своим господином о Веттии, Плавтии и им подобных, сказал, что даже сейчас он не станет упрекать госпожу за её прелюбодеяния, тем более возвращать дворец, рабов и прочие атрибуты императорского сана. Нет, Силий может наслаждаться этим, но пусть он вернёт невесту и расторгнет брачный договор! «Вы знаете, — потребовал он, — о вашем разводе? Ведь нация, сенат и армия видели брак Силия; и, если вы не примете меры поскорее, новый муж захватит Рим!» [31] Tum potissimum quemque amicorum vocat, primumque rei frumentariae praefectum Turranium, post Lusium Getam praetorianis impositum percontatur. quis fatentibus certatim ceteri обстоятельства, ирет в кастре, фирма преториас когортис, секьюритати анте квам виндиктае консулерет. satis constat co pavore offusum Claudium ut identidem interrogaret an ipse imperii potens, an Silius privatus esset. at Messalina, но не псевдоним solutior luxu, Adulto Autumno Simulacrum Vindemiae для дома празднования. urgeri prela, fluere lacus; et feminae pellibus Accinctae Adsultabant ut Sacrificantes vel Insanientes Bacchae; ipsa crine fluxo thyrsum quatiens, iuxtaque Silius hedera vinctus, gerere cothurnos, iacere caput, strepentecircum procaci choro. Ferunt Vettium Valentem lascivia in praealtam arborem conisum, interrogantibus quid aspiceret, responseisse tempestatem ab Ostia atrocem, sive coeperat ea вида, seu forte lapsa vox in praesagium vertit. 31 Цезарь созвал своих главных друзей и, в первую очередь, допросил Туррания, главу зернового отдела; затем преторианского командующего Лусия Гету. Они признали правду; и из остальной части круга донесся гул голосов: — «Он должен посетить лагерь, убедиться в верности стражи, посоветоваться со своей охраной, прежде чем совершить месть». Клавдий, несомненно, был настолько ошеломлен своим ужасом, что время от времени спрашивал, не император ли он сам — не является ли Силий частным лицом. Но Мессалина никогда не давала себе такой свободы в своих похождениях. Осень была в самом разгаре, и она устраивала импровизированное винное пиршество на территории поместья. Нажимали на прессы, били чаны; а рядом с ними женщины в кожаных поясах скакали, словно вакханки, возбужденные жертвоприношением или безумием. Она сама была там с растрепанными волосами и развевающимся тирсом; Рядом с ней Силий, в венке из плюща, в сапогах-бушку, вскидывал голову, а вокруг него раздавался шум бесшабашного хора. Рассказывают, что Веттий Валент, в каком-то странном настроении, забрался на высокое дерево и на вопрос: «Что он увидел?» ответил: «Ужасную бурю над Остией» — то ли что-то подобное действительно происходило, то ли случайно упавшее слово превратилось в пророчество. [32] Non слухи interea, sed undique nuntii incedunt, qui gnara Claudio cuncta et venire Promptum ultioni Adferrent. igitur Messalina Lucullianos in hortos, Silius dissimulando metu ad munia fori digrediuntur. при прочих равных условиях passim dilabentibus adfuere centuriones, inditaque sunt vincla, ut quis repiebatur in publico aut per latebras. Messalina tamen, quamquam res adversae consilium eximerent, ire obviam et aspici a marito, quod saepe subsidium habuerat, haud segniter намеревался совершить неправильное действие с Britannicus и Octavia in complexam patris pergerent. et Vibidiam, Virginum Vestalium vetustissimam, oravit pontificis maximi auris adire, clementiam expetere. atque interim, tribus omnino comitantibus — id repente solltudinis Erat — spatium urbis pedibus emensa, vehiculo, quo purgamenta hortorum eripiuntur, Ostiensem viam intrat nulla cuiusquam misericordia quia flagitiorum deformitas praevalebat. 32 Тем временем не только слухи, но и гонцы со всех сторон спешили, сообщая, что Клавдий всё знает и уже в пути, жаждущий мести. Поэтому они разошлись: Мессалина — в сады Лукулла; Силий — чтобы скрыть свой страх — на службу на форуме. Остальные расступались по дороге, когда появлялись центурионы и заковывали их в кандалы, как только их находили, одних на виду, других — в укрытии. Мессалина, хотя катастрофа не давала покоя, тут же решила пойти по пути, который так часто оказывался её спасением: встретиться с мужем и предстать перед ним. Она также передала, что Британик и Октавия должны отправиться прямо в объятия своего отца. Кроме того, она умоляла Вибидию, старшую весталку, обратиться к Верховному Понтифику и там ходатайствовать о милосердии. За это время, в сопровождении трех спутников (так внезапно и полно она оказалась в одиночестве), она пешком преодолела весь город, затем села в повозку, использовавшуюся в качестве контейнера для садового мусора, и пошла по Остианской дороге, не встретив ни малейшего сочувствия, поскольку все ее страдания были перевешены ужасом совершенных ею преступлений. [33] Trepidabatur nihilo minus a Caesare: quippe Getae praetorii praefecto haud satis fidebant, ad честный seu prava iuxta levi. ergo Нарцисс, adumptis quibus idem metus, non aliam spem incolumitatis Caesaris adfirmat quam si ius militum uno illo die in aliquem libertorum Transferret, seque Offert Suscepturum. ac ne, dum in urbem vehitur, ad paenitentiam a L. Vitellio et Largo Caecina mutaretur, in eodem gestamine sedem poscit adsumiturque. 33. Совершенно такое же волнение царило и на императорской стороне; поскольку к преторианскому коменданту Гете не испытывали безоговорочного доверия, он одинаково легкомысленно относился как к добру, так и к злу. Поэтому Нарцисс, заручившись поддержкой других, разделявших его тревогу, официально заявил, что нет никакой надежды спасти императора, если только на этот день командование войсками не будет передано одному из вольноотпущенников; эту ответственность он предложил взять на себя. Кроме того, чтобы Клавдий, во время транспортировки в город, не поддался влиянию Луция Вителлия и Цецины Ларг, он потребовал место в той же носилках и занял его вместе с ними. [34] Crebra post haec fama fuit, inter diversas principis voces, cum modo incusaret flagitia uxoris, aliquando ad memoriam coniugii et infantiam liberorum revolveretur, non aliud prolocutum Vitellium quam •o facinus! о Сселус! instabat quidem Narcissus aperire ambages et veri copiam facere: sed non ideo pervicit quin suspensa et quo ducerentur inclinatura Responseeret exemploque eius Largus Caecina uteretur. et iam Erat inspectu Messalina clamitabatque audiret Octaviae et Britannici matrem, cum obstrepere обвинитель, Silium et nuptias Referens; simul codicillos libidinum indexes tradidit, quis visus Caesaris averteret. не только несколько постов, предлагающих ингредиенты, но и нарциссы aoveri eos iussisset. Vibidiam depellere nequivit quin multa cum invidia flagitaret ne indefensa coniunx exitio dartur. igitur Auditurum Principem et for diluendi criminis facultatem responseit: iret interim virgo et Sacra capesseret. 34 Позднее распространилась устойчивая традиция, согласно которой, среди противоречивых замечаний императора, который в один момент обрушивался с ругательствами на распущенность своей жены, а в следующий — возвращался к воспоминаниям о своей супружеской жизни и младенчестве своих детей, Вителлий лишь воскликнул: «Ах, преступление — злодеяние!» Правда, Нарцисс уговаривал его объяснить свою загадку и одарить их правдой; но настойчивость была тщетна; Вителлий отвечал бессвязными фразами, которые можно было интерпретировать по-разному, и его примеру последовала Цецина Ларг. И вот появилась Мессалина. Она плакала, обращаясь к императору с просьбой выслушать мать Октавии и Британника, когда голос обвинителя раздался в ответ на рассказ Силия и о браке: в то же время, чтобы отвести взгляд Цезаря, он передал ему записки, разоблачающие ее распутство. Вскоре после этого, при въезде в Рим, дети от этого союза уже собирались явиться, когда Нарцисс приказал их выпроводить. Вибидию он не смог оттолкнуть и помешать ей в гневе потребовать, чтобы жену не отдавали без защиты на верную смерть. Поэтому он ответил, что император выслушает ее и будут возможности опровергнуть обвинение; тем временем Деве Марии было бы полезно пойти и заняться своими религиозными обязанностями. [35] Mirum inter haec Silentium Claudi, Vitellius ignaro propior: omnia liberto oboediebant. patefieri domum Adulteri Atque Illuc Deduci Imperatorem Iubet. ac primum in вестибуло effigiem patris Silii Consulto senatus abolitam demostrat, tum quidquid avitum Neronibus et Drusis in pretium propri cessisse. incensumque et ad minas erumpentem castris infert, parata contione militum; apud quos praemonente Narcisso pauca verba fecit: nam etsi iustum dolorem pudor impediebat. continuus dehinc cohortium clamor nomina reorum et poenas flagitantium; admotusque Silius tribunali non defensionem, non moras temptavit, precatus ut mors acceleraretur. eadem Constantia et inlustres equites Romani [cupido maturae necis fuit.] et Titium Proculum, custodem a Silio Messalinae datum et indicium Offerentem, Vettium Valentem исповедум и Pompeium Vrbicum ac Saufeium Trogum ex consciis tradi ad supplicium iubet. Decrius quoque Calpurnianus vigilum praefectus, Sulpicius Rufus ludi procurator, Iuncus Vergilianus сенатор eadem poena adfecti. 35 На протяжении всего разбирательства Клавдий хранил странное молчание, Вителлий выглядел бессознательным: всё двигалось по воле вольноотпущенника. Он приказал открыть особняк прелюбодея и проводить туда императора. Сначала он указал в вестибюле на чучело — запрещённое сенаторским указом — старшего Силия; затем он продемонстрировал, как фамильные реликвии Нерона и Друзов были реквизированы в качестве платы за бесчестие. Когда император разозлился и начал угрожать, он отвёл его в лагерь, где было заранее запланировано массовое собрание войск. После предварительной речи Нарцисса он произнёс несколько слов: ибо, как и его негодование, стыд не позволял ему высказаться. Затем последовал долгий крик когорт, требующих назвать имена и наказать преступников. Представ перед трибуналом, Силий не пытался ни защищаться, ни медлить, и попросил ускорить смертную казнь. Его твердость была подражаема ряду римских всадников высшего ранга. Титий Прокул, назначенный Силием «хранителем» Мессалины и давший показания, был приговорен к казни вместе с Веттием Валентом, который признался, и их сообщниками Помпеем Урбиком и Сауфеем Трогом. Такое же наказание было применено также к Декрию Кальпурниану, префекту городской стражи; к Сульпицию Руфу, прокуратору школы гладиаторов; и к сенатору Юнку Вергилиану. [36] Solus Mnester cunctationem attulit, dilaniata Veste clamitans aspiceret verberum notas, reminisceretur vocis, qua se obnoxium iussis Messalinae dedisset: aliis largitione aut spei Magnitudine, sibi ex necessitate culpam; nec cuiquam ante pereundum fuisse si Silius rerum poteretur. commotum his et pronum ad misericordiam Caesarem perpulere liberti ne tot inlustribus viris interfectis histrioni consuleretur: sponte an coactus tam magna peccavisset, nihil Referre. ne Trauli quidem Montani equitis Romani defensio recepta - это скромная ювента, sed corpore insigni, Accitus ultro noctemque inter unam a Messalina proturbatus Erat, paribus lasciviis ad cupidinem et fastidia. Suillio Caesonino et Plautio Laterano mors remittitur, huic ob patrui egregium meritum: Caesoninus vitiis Protectus est, tamquam in illo foedissimo coetu passus muliebria. 36 Лишь Мнестер вызвал некоторое колебание, разорвав свою одежду и позвав Клавдия взглянуть на следы от плети и вспомнить фразу, которой он отдал его в распоряжение Мессалины. «Другие согрешили из-за щедрости, основанной на больших надеждах; он — из-за нужды; и никто не погиб бы раньше, если бы Силий получил империю». Цезарь был тронут и склонился к милосердию; но вольноотпущенники решили, что после стольких казней великих он не пощадит ни одного участника: когда преступление было настолько гнусным, не имело значения, было ли оно добровольным или вынужденным. Даже защита римского всадника Траула Монтана не была принята. Скромный, но удивительно красивый юноша за одну ночь получил неожиданное приглашение и отказ от Мессалины, которая была столь же капризна в своих желаниях, как и в своих презрениях. В случаях с Суиллием Цезонином и Плавтием Латеранским смертный приговор был отменен. Последний был обязан выдающейся службе своего дяди: Суиллия же защитили его пороки, поскольку в ходе этого позорного поражения он проявил себя совершенно не по-мужски. [37] Временная Мессалина Лукуллианис в hortis prolatare vitam, componere preces, non nulla spe et aliquando ira: tantum inter extrema superbiae gerebat. ac ni caedem eius Narcissus propeavisset, verterat pernicies in Accusatorem. nam Claudius domum regressus et tempestivis epulis delenitus, ubi vino incaluit, iri iubet nuntiarique miserae (hoc enim verbo usumferunt) dicendam ad causam postera die adesset. quod ubi Auditum et languescere ira, redire amor ac, si cunctarentur, propinqua nox et uxorii cubuli memoria timebantur, prorumpit Narcissus denuntiatque centurionibus et tribuno, qui aderat, exequi caedem: ita Emperorem Iubere. custos et exctore e libertis Euodus datur; isque raptim in hortos praegressus Repperit Fusam Humi, Adsidente Matre Lepida, quae florenti filiae haud concors supremis eius necessitatibus ad miserationem evicta erat suadebatque ne percussorem opperiretur: transisse vitam neque aliud quam morti decus quaerendum. sed animo per libidines cordo nihil fairtum inerat; lacrimaeque et questus inriti ducebantur, cum impetu venientium pulsae fores adstititque tribunus per Silentium, at libertus increpans multis et servilibus proris. 37 Тем временем в садах Лукулла Мессалина боролась за жизнь и составляла прошение; не без надежды, а временами — из-за той дерзости, которую она сохранила в своем отчаянии — не без негодования. В самом деле, если бы Нарцисс не поспешил с ее отправкой, вся гибель обрушилась бы на голову обвинителя. Клавдий, вернувшись домой и успокоенный ранним обедом, немного разгорячился от вина и дал указание кому-нибудь пойти и сообщить «бедной женщине» — именно эту фразу, как говорят, он использовал, — что она должна явиться на следующий день, чтобы защитить свое дело. Слова были замечены: его гнев начал утихать, любовь возвращалась; и, если бы они подождали дольше, появилась бы причина для беспокойства в приближающуюся ночь с ее воспоминаниями о брачном чертоге. Соответственно, Нарцисс выбежал из комнаты и приказал присутствующим центурионам и трибуну привести казнь в исполнение: указания пришли от императора. Эвод, один из вольноотпущенников, получил поручение предотвратить побег и проследить за тем, чтобы дело было сделано. Спеша в Сады раньше остальных, он обнаружил Мессалину, лежащую ничком на земле, а рядом с ней сидела её мать Лепида, которая, отчужденная от дочери в расцвете сил, в последней нужде смирилась с её нетерпением и теперь советовала ей не ждать убийцу: «Жизнь кончена, и всё, что можно было сделать, — это соблюдать приличия в смерти». Но чести не было места в этой развращенной похотью душе, и слёзы и причитания были напрасны, когда дверь выломали нахлынувшие, и над ней молча стоял трибун, а вольноотпущенник обрушивал на неё поток рабских оскорблений. [38] Tunc primum fortunam suam introspexit Ferrumque Acceptit, quod frustra ingulo aut pectori per trepidationem admovens ictu tribuni transigitur. концессум тела матри. Nuntiatumque Claudio epulanti perisse Messalinam, not Отличие от чужого человека. nec ille quaesivit, poposcitque poculum et solita convivio celebrvit. ne secutis quidem diebus odii gaudii, irae tristitiae, ullius denique humani adfectus Signa Dedit, non cum laetantis Accusatores aspiceret, non cum filios maerentis. iuvitque oblivionem eius senatus censendo nomen et effigies privatis ac publicis locis demovendas. decreta Narcisso quaestoria insignia, levissimum fastidii eius, cum super Pallantem et Callistum ageret, +honesta quidem, sed ex quis deerrima orerentur [tristitiis multis]. 38 Теперь она впервые осознала свое положение и схватила сталь. В волнении она безрезультатно прикладывала ее к горлу, а затем к груди, когда трибун пронзил ее насквозь. Тело было передано ее матери; и Клавдию за столом сообщили, что Мессалина погибла: от ее собственной руки или от руки постороннего человека — не уточнялось. Вопрос не был задан: он попросил чашу и продолжил пир. Даже в последующие дни он не проявлял ни признаков ненависти, ни радости, ни гнева, ни печали, ни, в конце концов, каких-либо человеческих эмоций; ни когда видел, как ликуют обвинители, ни когда видел, как оплакивают его дети. Его забывчивости способствовал сенат, который постановил убрать имя и статуи императрицы из частных и общественных мест. Награды квесторства были присуждены Нарциссу: безделушки гордости того, кто выдавал себя выше Паллады и Каллиста! . . . . . . Это, конечно, достойные поступки, но им суждено было привести к худшим последствиям. . . . . . LIBER DVODECIMVS — КНИГА XII [1] Caede Messalinae conulsa principis domus, orto apud libertos certamine, quis deligeret uxorem Claudio, caelibis vitae inleranti et coniugum imperiis obnoxio. другие несовершеннолетние ambitu feminae exarserant: suam quaeque nobilitatem formam opes contendere ac digna tanto matrimonio ostentare. sed maxime ambigebatur inter Lolliam Paulinam M. Lollii consularis et Iuliam Agrippinam Germanico genitam: huic Pallas, illi Callistus fautores aderant; at Aelia Paetina e familia Tuberonum Narcisso fovebatur. ipse huc modo, modo illuc, ut quemque suadentium audierat, proptus, discordantis in consilium vocat ac promere sendentiam et adicererationes iubet. 1. Казнь Мессалины потрясла императорский двор: за этим последовал конфликт среди вольноотпущенников, которые должны были выбрать супругу для Клавдия, с его нетерпением к безбрачию и покорностью под властью жены. Не менее ожесточенной была и конкуренция среди женщин: каждая выставляла напоказ свое благородство, обаяние и богатство, рекламируя себя как достойную этого возвышенного союза. Однако главный вопрос стоял между Лоллией Паулиной, дочерью консула Марка Лоллия, и Юлией Агриппиной, дочерью Германика. Последняя пользовалась покровительством Паллады; первая — Каллиста; а Элия Паэтина, представительница рода Туберо, пользовалась благосклонностью Нарцисса. Император, который попеременно склонялся то к одной, то к другой, в зависимости от того, кого он выслушал последним адвокатом, созвал спорящих на совет и приказал каждому высказать свое мнение и привести свои доводы. [2] Narcissus vetus matrimonium, filiam communem (nam Antonia ex Paetina Erat), nihil in penatibus eius novum disserebat, si sueta coniunx rediret, haudquaquam novercalibus odiis visura Britannicum, Octaviam, proxima suis pignora. Callistus improbatam longo discidio, ac si rursum adsumeretur, eo ipso superbam; longeque rectius Lolliam induci, quando nullos liberos genuisset, вакуумная эмуляция и привигнис родительский локо футурам. at Pallas id maxime in Agrippina laudare quod Germanici nepotem secum traheret, dignum prorsus imperatoria fortuna: stirpem nobilem et familiae [iuliae] claudiaeque postos coniungeret, ne femina expertae fecunditatis, integra iuventa, claritudinem caesarum aliam in domum fret. 2. Нарцисс рассуждал о своем раннем браке, о дочери, благословившей этот союз (ибо Антония была дочерью Паэтины), о том, что возвращение супруги, которая будет относиться к Британнику и Октавии — клятвам любви, следующим по важности после ее собственных, — не повлечет за собой никаких нововведений в его семейной жизни, кроме мачеховской неприязни. Каллист считал, что ее давний развод дисквалифицирует ее, и, если ее вернут, сам факт возвращения будет склонен к высокомерию. Гораздо мудрее было бы привести Лоллию, которая, поскольку никогда не знала материнства, будет защищена от ревности и сможет занять место родителя для своих приемных детей. Паллас в своей хвалебной речи в адрес Агриппины настаивал на том, что она привела с собой внука Германика, который вполне заслуживал императорского положения: пусть правитель объединит к себе знаменитый род, потомков Юлианской и Клавдиевой династий, и позаботится о том, чтобы принцесса, обладающая проверенной плодовитостью и еще в юном возрасте, не перенесла славу Цезарей в другую семью! [3] Praevaluere haec adiuta Agrippinae inlecebris: ad eum per speciem necessitudinis crebro ventitando pellicit patruum ut praelata ceteris et nondum uxor potentia uxoria iam uteretur. нам ubi sui matrimonii certa fuit, struere maiora nuptiasque Domitii, quem ex Cn. Ahenobarbo genuerat, et Octaviae Caesaris filiae moliri; quod sine scelere perpetrari non poterat, quia L. Silano desponderat Octaviam Caesar iuvenemque et alia clarum insigni Triumphalium et Gladiatorii muneris greatia protulerat ad studia vulgi. sed nihil arduum videbatur in animo principis, cui non iudicium, not odium Erat Nisi Indita et iussa. 3 Его доводы возобладали, чему способствовали соблазны Агриппины. В ходе череды визитов, прикрываясь близкими родственными связями, она так эффективно очаровала своего дядю, что вытеснила своих соперников и заняла более выгодное положение, используя власть жены. Убедившись в своем замужестве, она начала усиливать свои планы и интриговать, добиваясь брака между Домицием, своим сыном от Гнея Агенобарба, и дочерью императора Октавией. Достичь этого результата было непросто, поскольку Цезарь выдал Октавию замуж за Луция Силана и представил юношу (известного и другими титулами) благосклонному вниманию толпы, украсив его триумфальными знаками отличия и устроив великолепное гладиаторское шоу. Тем не менее, казалось, не было непреодолимых трудностей в характере принца, который не проявлял ни одобрения, ни неприязни, за исключением случаев, когда это было предписано ему приказом. [4] Игитур Вителлий, nomine censoris servilis Fallacias obtegens inruentiumque dominationum provisor, quo gratiam Agrippinae pararet, consiliis eius implicari, Ferre Crimina in Silanum, cuius sane Decora et procax soror, Юния Кальвина, haud multum ante Vitellii nurus fuerat. hinc initium обвинение; fratrumque non incestum, sed incustoditum amorem ad infamiam traxit. et praebebat Caesar auris, Accipiendis Adversus Generum Sugiousibus Caritate Filiae Promtior. at Silanus insidiarum nescius ac forte eo anno praetor, repente per edictum Vitellii ordine senatorio movetur, quamquam lecto pridem senatu lustroque condito. simul adfinitatem Claudius diremit, adactusque Silanus eiurare magistratum, et reliquus praeturae умирает в Eprium Marcellum conlatus est. 4 Таким образом, Вителлий, умело скрывая свои раболепные козни за титулом цензора и обладая пророческим взглядом на надвигающиеся тирании, пытался завоевать расположение Агриппины, отождествив себя с её замыслом и выдвинув обвинения против Силана, чья сестра — правда, прекрасная и своенравная — до недавнего времени была его собственной невесткой. Это дало ему повод для обвинения, и он истолковал его позорным образом братскую любовь, которая не была инцестуозной, но была беззащитной. Цезарь прислушался, привязанность к дочери усилила его готовность питать сомнения в отношении её будущего мужа. Силан, ничего не зная о заговоре и, как оказалось, будучи претором на этот год, был внезапно по указу Вителлия отстранён от сенатского сана, хотя список уже давно был составлен, а люструм закрыт. В то же время Клавдий отменил предложенный союз: Силан был вынужден оставить свой пост магистра, а оставшийся срок его преторства был передан Эприю Марцеллу. [5] К. Помпейо Q. Veranio consulibus pactum inter Claudium et Agrippinam matrimonium iam fama, iam amore inlicitofirmabatur; necdum celebrare sollemnia nuptiarum audebant, nullo exemplo deductae in domum patrui fratris filiae: quin et incestum ac, si sperneretur, ne in Malum Publicum erumperet metuebatur. nec ante omissa cunctatio quam Vitellius suis artibus id perpetrandum sumpsit. percontatusque Caesarem an iussis populi, a auctoritati senatus cederet, ubi ille unum se civium et consensui imparem responseit, opperiri in palatium iubet. ipse curiam ingreditur, summamque rem publicam agi obtestans veniam dicendi ante alios exposcit orditurque: gravissimos principis Labores, quis orbem terrae capessat, egere adminiculis ut Domestica cura vacuus in commune consulat. quod porroчестность цензуры mentis levamentum quam adsumere coniugem, prosperis dubiisque sociam, cui cogitationes intimas, cui parvos liberostradat, non luxui aut voluptatibus aduefactus, sed qui prima ab iuventa legibus obtemperavisset. 5 В консульстве Гая Помпея и Квинта Верания союз Клавдия и Агриппины уже укрепился вдвойне слухами и запретной любовью. Однако им пока не хватало смелости отпраздновать свадебные торжества, поскольку не существовало прецедента для введения ребенка брата в дом ее дяди. Более того, эти отношения были инцестом; и, если бы этот факт был проигнорирован, опасались, что это приведет к национальной катастрофе. Колебания прекратились только тогда, когда Вителлий взялся добиться желаемого результата своими собственными методами. Он начал с того, что спросил Цезаря, подчинится ли тот воле народа? — авторитету сената? Получив ответ, что он гражданин среди граждан и не способен противостоять их единой воле, он приказал ему ждать внутри дворца. Сам он вошел в курию. Утверждая, что под угрозой находятся жизненно важные интересы страны, он потребовал разрешения выступить первым и начал с заявления о том, что «чрезвычайно обременительные обязанности монарха, включавшие управление целым миром, нуждаются в поддержке, чтобы он мог продолжать свои размышления на благо общества, не отвлекаясь на внутренние заботы. И что может быть лучшим утешением для этого поистине ханжеского духа, чем взять в жены женщину, его соратницу в радостях и горестях, которой можно было бы доверить его сокровенные мысли и маленьких детей принца, не привыкшего к распутству и удовольствиям, но с ранней юности подчинявшегося закону?» [6] Postquam haec favourabili oratione praemisit multaque patrum adentatio sequebatur, capto rursus initio, quando maritandum principem cuncti suaderent, deligi oportere feminam nobilitate puerperiis Sanctimonia Insignem. nec diu anquirendum quin Agrippina claritudine Generis anteiret: datum ab ea fecunditatis Experimentum et congruere artes faires. id vero egregium, quod provisu deum vidua iungeretur principi sua tantum matrimonia experto. audivisse a parentibus, vidisse ipsos abripi coniuges ad libita Caesarum: procul id a praesenti скромность. staticretur immo documentum, quo uxorem Emperor Acciperet. at enim nova nobis in fratrum filias coniugia: sed aliis gentibus sollemnia, neque lege ulla запрета; et sobrinarum diu ignorata tempore addito percrebuisse. morem accommodari prout conducat, et for hoc quoque in iis quae mox usurpentur. 6. После этого привлекательного предисловия, сопровождавшегося лестными выражениями согласия со стороны присутствующих, он сделал новую отправную точку: — «Поскольку все советовали императору жениться, выбор должен был пасть на женщину, отличающуюся благородным происхождением, опытом материнства и чистотой характера. Не потребовалось долгих расспросов, чтобы убедить их в том, что в блеске своей семьи Агриппина занимает первое место: она доказала свою плодовитость, и ее моральные качества гармонировали с остальными. Но самым отрадным моментом было то, что, по воле провидения, союз будет заключен между вдовой и принцем, не имевшим опыта супружеской жизни, кроме своей собственной. Они слышали от своих отцов и видели своими глазами, как жен отнимали по прихоти цезарей: такое насилие было далеко от упорядоченности нынешнего устройства. Фактически, они должны были создать прецедент, благодаря которому император принял бы свою супругу из числа римского народа! — Тем не менее, брак с Можно сказать, что рождение ребенка от брата было в Риме чем-то новым. — Но в других странах это было нормой и не запрещалось никаким законом; в то время как браки с двоюродными братьями и сестрами, столь долгое время неизвестные, с течением времени стали распространенными. Обычаи приспособились к требованиям практической пользы, и это нововведение тоже войдет в число норм завтрашнего дня. [7] Haud defuere qui certatim, si cunctaretur Caesar, vi acturos testificantes erumperent curia. conglobatur promisca multitudo populumque Romanum eadem orare clamitat. некий Клавдий, ультра ожидающий очевидного, apud forum praebet se gratantibus, senatumque ingressus decretum postulat quo iustae inter patruos fratrumque filias nuptiae etiam in postum staticentur. nec tamen repertus est nisi unus talis matrimonii cupitor, Alledius Severus eques Romanus, quem plerique Agrippinae gratia impulsum ferebant. versa ex eo civitas et cuncta feminae oboediebant, non per lasciviam, ut Messalina, rebus Romanis inludenti. adductum et quasi virile servitium: palam severitas ac saepius superbia; nihil domi impudicum, nisi dominationi expediret. купидо аури имменса обтентум хабебат, квази субсидиум регно параретур. 7. Члены парламента не остались без внимания и поспешили из курии, с ликующими заявлениями, что, если император заколеблется, они пойдут силой. Разношерстная толпа собралась вместе и кричала, что такова и молитва римского народа. Не ожидая больше, Клавдий встретил их на Форуме, предложил себя в качестве их поздравительного подарка, затем вошел в сенат и попросил декрет, узаконив на будущее также союзы дядей с дочерьми их братьев. Тем не менее, был обнаружен лишь один сторонник такой формы брака — римский всадник Алледий Север, мотивом которого, как обычно говорили, было желание завоевать расположение Агриппины. — С этого момента ситуация изменилась, и все стало подчиняться воле женщины — но не той женщины, которая, как Мессалина, с распущенностью обращалась с Римской империей как с игрушкой. Это была жесткая, почти мужская тирания: на публике царила аскетичность и нередко высокомерие; дома — никаких следов распущенности, если только это не способствовало укреплению власти. Безграничная страсть к золоту имела оправдание в том, что она была призвана создать оплот деспотизма. [8] Die nuptiarum Silanus mortem sibi conscivit, sive eo usque spem vitae produxerat, seu delecto die augendam ad invidiam. Calvina soror eius Italia pulsa est. addidit Claudius Sacra ex legibus Tulli regis piaculaque apud lucum Dianae per pontifices danda, inridentibus cunctis quod poenae procurationesque incesti id temporis exquirerentur. at Agrippina ne malis tantum facinoribus Notesceret veniam exilii pro Annaeo Seneca, simul praeturam impetrat, laetum in publicum rata ob claritudinem studiorum eius, utque Domitii pueritia tali magistro adolesceret et consiliis eiusdem ad spem dominationis uterentur, quia Seneca fidus in Agrippinam memoria beneficii et infensus Claudio dolore iniuriae credebatur. 8 В день свадьбы Силан покончил жизнь самоубийством; сохранил ли он надежду на жизнь до этого момента, или же дата была выбрана намеренно, чтобы усилить ненависть к его смерти. Его сестра Кальвина была изгнана из Италии. Клавдий, кроме того, предписал жертвоприношения в соответствии с законодательством царя Тулла и искупительные обряды, которые должны были совершаться понтификами в роще Дианы; этот выбор времени для раскрытия наказаний и очищений за инцест вызвал всеобщее насмешки. Агриппина же, чтобы не быть обязанной своей репутацией исключительно преступлению, добилась для Аннея Сенеки отмены ссылки вместе с должностью претора: она полагала, что его литературная слава сделает этот поступок популярным в стране; в то же время она стремилась найти столь же выдающегося наставника для Домиция в период его перехода от детства к юности и воспользоваться его советами в их планах по захвату трона. Считалось, что Сенека был привязан к Агриппине из-за воспоминаний о её доброте и озлоблен на Клавдия из-за обиды, которую тот ему причинил. [9] Placitum dehinc non ultra cunctari, sed designatum consulem Mammium Pollionem ingentibus promissis inducunt sendentiam expromere, qua oraretur Claudius despondere Octaviam Domitio, quod aetati utriusque non абсурдно и maiora patefacturum Erat. Поллион имел disparibus verbis ac nuper Vitellius censet; унылая Октавия, ac super Priorem necessitudinem sponsus iam et gener Domitius aequari Britannico studiis matris, arte eorum quis ob Accusatam Messalinam ultio ex filio timebatur. 9 Было принято решение не откладывать это дальше; и назначенный консул Маммий Поллион, под влиянием необычайных обещаний, выдвинул предложение, умоляющее Клавдия выдать Октавию замуж за Домиция: соглашение, достаточно правдоподобное с учетом их возраста и способное открыть путь к более высоким целям. Поллион предложил свое решение почти в тех же формулировках, которые недавно использовал Вителлий; последовала помолвка Октавии; и Домиций — который, помимо прежних родственных связей с императором, теперь стал его обещанным зятем — начал уравнивать себя с Британником благодаря рвению своей матери и хитрости тех, кто в обмен на обвинение Мессалины опасался мести ее сына. [10] Per idem tempus legati Parthorum ad expetendum, ut rettuli, Meherdaten Missi senatum ingrediuntur mandataque in hunc modum incipiunt: non se foederis ignaros nec defione a familia Arsacidarum venire, set filium Vononis, nepotem Pharaatis accersere adversus dominationem Gotarzis Nobilitati plebique iuxta inlerandam. iam fratres, iam propinquos, iam longius sitos caedibus исчерпаны; adici coniuges gradidas, liberos parvos, dum socors domi, bellis infaustus ignaviam saevitia tegat. veterem sibi ac publice coeptam nobiscum amicitiam, et subveniendum sociis virium aemulis cedentibusque per reverentiam. ideo regum obsides liberos dari ut, si Domestici Imperiali Taedeat, сидеть regressus ad principem patresque, quorum moribus aduefactus rex melior adcisceretur. 10 Примерно в это же время парфянские посланники, отправленные, как я уже упоминал, с просьбой о возвращении Мехердата, вошли в сенат и начали со следующего заявления о своем поручении: — «Они не были неведомы существовавшему договору и не пришли с восстанием против рода Арсакидов: они призывали сына Вонона, внука Фраата, чтобы тот исправил тиранию Готарза, которая была невыносима как для знати, так и для простолюдинов. Уже братья, близкие родственники, дальние связи были уничтожены его кровопролитием; к этому списку добавлялись беременные жены и младенцы; в то время как он, бездействуя дома и терпя неудачи на поле боя, пытался замаскировать свою трусость жестокостью. С нами их связывала давняя дружба, начавшаяся по национальному соглашению, и нашей задачей было помочь союзной стране, которая соперничала с нашей мощью, но из уважения позволяла нам занимать первенство. Целью передачи сына Суть привилегий королей, взятых в заложники за своих отцов, заключалась в том, что, если правительство внутри страны становилось невыносимым, можно было обратиться к императору и сенату, и на трон мог быть призван более просвещенный правитель, проникнутый их нравами. [11] Vbi haec atque talia dissertavere, incipit orationem Caesar de fastigio Romano Parthorumque obsequiis, seque divo Augusto adaequabat, petitum ab eo regem Referens omissa Tiberii memoria, quamquam is quoque miserat. addidit praecepta (etenim aderat Meherdates), ut non dominationem et servos, sed rectorem et civis cogitaret, clementiamque ac iustitiam, quanto ignota barbaris, tanto laetiora capesseret. hinc против ad legatos превозносит laaudibus alumnum urbis, spectatae ad id скромности: act tamenferenda regum ingenia neque usui crebrasmutates. rem Romanam huc satietate gloriae proectam ut externis quoque gentibus quietem velit. datum posthac C. Cassio, qui сирийские власти, deducere iuvenem ripam ad Euphratis. 11 В ответ на эти и подобные заявления император начал речь о римском превосходстве и признаках почтения, проявленных Парфией. Он утверждал о равенстве с обожествлённым Августом, к которому, как он указал, они обращались с просьбой о царе; но он не упомянул Тиберия, хотя тот тоже посылал своих правителей. Поскольку Мехердат присутствовал, он добавил несколько афоризмов: — «Пусть он формирует представление не о деспотизме и рабах, а о правителе и гражданах, и проявляет милосердие и справедливость — качества, неизвестные варварам, и поэтому вдвойне желанные». Затем, обратившись к депутатам, он восхвалил приёмного сына города, «который до сих пор всячески доказывал свою умеренность. Тем не менее, с характером царей приходилось мириться, и частые смены власти не приносили пользы. Рим, в своём пресыщении славой, достиг стадии, когда он желал спокойствия как для чужеземных государств, так и для себя самого». Затем Гаю Кассию, наместнику Сирии, было поручено сопроводить юношей к берегу Евфрата. [12] Ea tempestate Cassius ceteros praeminebat peritia legum: nam militares artes per otium ignotae, industriosque aut ignavos pax in aequo tenet. ac tamen Quantum sine bello dabatur, revocare priscum morem, exercitare legiones, cura provisu perinde agere ac si Hostis ingrueret: ita dignum maioribus suis et familia Cassia per illas quoque gentis celebrata. igitur excitis quorum desententia petitus rex, positisque castris apud Zeugma, unde maxime pervius amnis, postquam inlustres Parthi rexque Arabum Acbarus advenerat, monet meherdaten barbarorum impetus acris cunctatione languescere aut in perfidiam mutari: ita urgeret coepta. quod spretum Fracee Acbari, qui iuvenem ignarum et summam fortunam in luxu ratum multos per dies attinuit apud oppidum Edessam. et vocante Carene Rapidasque res ostentante, si Citi Advenissent, Non Comminus Mesopotamiam, sed flexu Armamam Petivit, id temporis importunam, quia hiems occipiebat. 12 В тот период Кассий не имел себе равных как юрист: ибо военное искусство теряется в спокойном мире, а мир объединяет в себе человека действия и ленивца. Тем не менее, насколько это было возможно, он восстановил старый кодекс дисциплины, постоянно тренировал свои легионы и действовал с той же тщательностью и предусмотрительностью, как если бы враг был рядом: по его мнению, это было единственно достойным поведением его рода и семьи Кассианов, которая снискала известность даже в тех краях. Соответственно, он созвал тех, кто предложил выдвинуть кандидатуру царя; разбил лагерь в Зевгме, наиболее удобном месте для переправы через реку; и, после прибытия парфянских магнатов и арабского принца Акбара, предостерег Мехердата, что энтузиазм варваров, хотя и живой, с задержкой угасает или перерастает в предательство: пусть же он продолжит свой поход. Совет был проигнорирован из-за нечестности Акбара, который день за днем удерживал неопытного юношу, отождествлявшего царскую власть с распутством, в городе Эдессе. Даже когда его пригласил Карен, указавший, что все будет легко, если они прибудут быстро, он выбрал не короткий путь в Месопотамию, а окольный путь в Армению, которая в то время была недоступна из-за наступления зимы. [13] Exim nivibus et montibus fessi, postquamcampos propinquabant,copiis Carenis adiunguntur,tramissoque amne Tigri permeant Adiabenos, quorum rex Izates societatem Meherdatis palam induerat, in Gotarzen per occulta et magis fida inclinabat. sed capta в транзитных городах Нинос, vetustissima sedes Assyriae, [et] castellum insigne fama, quod postremo inter Darium atque Alexandrum proelio Persarum illic opes conciderant. interea Gotarzes apud montem, cui nomen Sanbulos, vota dis loci suscipiebat, praecipua religiee Herculis, qui tempore stato per quietem monet sacerdotes ut templum iuxta equos venatui adornatos sistant. equi ubi pharetras telis onustas accepere, per saltus vagi nocte demum vacuis pharetris multo cum anhelitu redeunt. rursum deus, qua silvas pererraverit, nocturno visu demostrat, reperiunturque fusae passimferat. 13 Наконец, когда, измученные снегами и горами, они приблизились к равнинам, они соединились с войсками Каренов и, переправившись через Тигр, прошли через страну Адиабенов, царь которых, Изат, публично заключил союз с Мехердатом, а втайне, с большей искренностью, склонился к Готарзу. Однако, проходя мимо, они захватили Ниневию, историческую столицу Ассирии, вместе с крепостью, известной как место, где Персидская империя пала в последней битве между Дарием и Александром. — Тем временем Готарз на горе Санбул приносил обеты местным божествам; главным культом был культ Геракла, который через определенные промежутки времени предупреждает своих жрецов во сне, чтобы они поставили рядом с его храмом несколько лошадей, приспособленных для охоты. Эти звери, снабжённые колчанами, полными стрел, беспрепятственно бегают по лесным полянам и возвращаются лишь ночью, тяжело дыша и с опустошёнными колчанами. Во втором ночном видении бог указывает путь, по которому он шёл через лес, и вдоль всего этого пути обнаруживаются дикие звери, разбросанные по земле. [14] Ceterum Gotarzes, nondum satis aucto exercitu, flumine Corma pro munimento uti, et quamquam per Insectationes et nuntios ad proelium vocaretur, nectere moras, locos mutare et Missisruptoribus exuendam ad fidem hostis emercari. ex quis Izates Adiabeno, mox Acbarus Arabum cum exercitu abscedunt, levitate gentili, et quia Experimentis cognitum est barbaros malle Roma petere reges quam habere. at Meherdates validis auxiliis nudatus, ceterorum proditione подозреваемый, quod unum reliquum, rem in casum, смеют proelioque experiri statuit. другие категории detrectavit pugnam Gotarzes deminutis hostibusferox; concursumque magna caede et ambiguo eventu, donec Carenem profligatis obviis longius evectum целое число a tergo globuscircveniret. tum omni spe perdita Meherdates, promissa Parracis paterni clientis secutus, dolo eius vincitur traditurque victori. atque ille non propinquum neque Arsacis de gente, sed Alienigenam et Romanum increpans, auribus decisis vivere iubet, ostentui clementiae suae et in nos dehonestamento. dein Gotarzes morbo obiit, Accitusque in regnum Vonones Medos tum praesidens. nulla huic prospera aut adversa quis memoraretur: brevi et inglorio imperio perfunctus est, resque Parthorum in filium eius Vologesen translatae. 14. Готарз, чья армия ещё не достигла достаточной численности, использовал реку Корма в качестве естественного барьера и, несмотря на насмешливые призывы к битве, продолжал вносить задержки, менять места дислокации и, посылая подкупщиков, добиваться предательства своих врагов. Сначала Изат и отряды Адиабены, затем Акбар с арабскими войсками, отправились в путь, в соответствии с легкомыслием своего народа и с тем фактом, который был доказан опытом: варвары скорее стремятся получить своих царей из Рима, чем удержать их. Лишившись этих могущественных вспомогательных войск и опасаясь предательства со стороны остальных, Мехердат выбрал единственный оставшийся путь и решил поставить свою судьбу на испытание оружием. Готарз, воодушевлённый ослаблением противника, не отказался от сражения, и армии встретились, с большими потерями и сомнительным успехом; Пока Карен, сломивший противостоящие ему силы, не зашёл слишком далеко в своём наступлении и не был отрезан свежими войсками с тыла. Потеряв всякую надежду, Мехердат поверил обещаниям вассала своего отца, Парраса, и, совершив вероломство, был закован в цепи и сдан победителю; тот, упрекая его в том, что он не родственник и не член арсакийской династии, а чужеземец и римлянин, отрезал ему уши и приказал жить — это было признанием его собственной милости и нашего бесчестия. Затем последовала смерть Готарза от болезни, и на престол был возведён Вонон, тогдашний наместник Мидии. Ни успехов, ни поражений, которые заслуживали бы упоминания, не было: он завершил своё короткое, бесславное и формальное правление, и Парфянская империя перешла к его сыну Вологесу. [15] У Митридата Боспоранский amissis opibus vagus, postquam Didium ducem Romanum roburque exercitus abisse cognoverat, relictos in novo regno Cotyn iuventarudem et paucas cohortium cum Iulio Aquila equite Romano, spretis utrisque concirenationes, inlicere perfugas; postremo exercitu coacto regem Dandaridarum exturbat imperioque eius potitur. quae ubi cognita et iamque Bosporum invasurus habebatur, diffisi propriis viribus Aquila et Cotys, quia Zorsines Siracorum rex hostilia resumpserat, externas et ipsi gratias quaesivere Missis Legatis ad Eunonen qui Aorsorum genti praesidebat. nec fuit in arduo societas potentiam Romanam против восстания Митридатона ostentantibus. igitur pepigere, equestribus proeliis Eunones certaret, obsidia urbium Romani capesserent. 15 Тем временем Митридат Босфорский, странник после потери трона, узнал, что римский полководец Дидий ушёл с основной частью своей армии, оставив молодого и простодушного Котиса в своём новом царстве с несколькими когортами под командованием римского всадника Юлия Аквилы. Презирая обоих, он принялся собирать племена и привлекать дезертеров: наконец, собрав армию, он изгнал царя Дандаридов и захватил его владения. Когда это стало известно и вторжение в Босфор ожидалось ежедневно, Аквила и Котис — сомневаясь в собственных силах, поскольку сиракский князь Зорсин возобновил военные действия — последовали его примеру и обратились за внешней поддержкой, отправив послов к могущественному аорсийскому князю Эвнону. Союз не представлял особых трудностей, поскольку они могли продемонстрировать мощь Рима, противостоящего мятежному Митридату. Поэтому было решено, что Эвнону будет поручено командовать кавалерией, а римлянам — осада всех городов. [16] Tunc composito agmine incedunt, cuius frontem et terga Aorsi, media cohortes et Bosporani tutabantur nostris in Armis. sic pulsus hostis, ventumque Sozam, oppidum Dandaricae, quod Desertum a Mithridate ob ambiguos Popularium Animos Obtineri Relicto ibi Praesidio visum. exim в Сиракосе pergunt, et transgressi amnem Pandam в обход urbem Vspen, editam loco et moenibus ac fossis munitam, nisi quod moenia non saxo sed cratibus et vimentis ac media humo adversum inrumpentis valida erant; eductaeque altius turres facibus atque Hastis Turba Bant Obsessos. ac ni proelium nox diremisset, coepta patrataque expugnatio eundem intra diem foret. 16 Затем они двинулись объединёнными силами: фронт и тыл удерживали аорсы, центр – когорты и боспорские войска, вооружённые по нашему образцу. В таком порядке они нанесли противнику поражение и достигли Созы, города Дандарики, эвакуированного Митридатом, который, учитывая сомнительные симпатии населения, было сочтено целесообразным обезопасить, оставив гарнизон. Затем они двинулись к Сиракам и, переправившись через Панду, осадили Успе, город, построенный на возвышенности и укреплённый стенами и рвами – недостатком было то, что стены были не каменными, а плетёными изгородями с землёй между ними, поэтому они были слишком слабы для атаки, в то время как наши осадные башни, благодаря своей большей высоте, дезориентировали гарнизон, обстреливая его факелами и копьями. Фактически, если бы бой не был прерван ночью, начало и конец атаки уложились бы в один день. [17] Postero misere legatos, veniam liberis corporibus orantis: servitii decem milia Offerebant. quod aspernati sunt victores, quia trucidare deditos saevum, tantam multitudinem custodia cingere arduum: belli potius iure caderent, datumque militibus qui scalis evaserant Signum Caedis. excidio Vspensium metus ceteris iniectus, nihil tutum ratis, cum Arma, munimenta, impediti vel eminentes loci amnesque et urbes iuxta perrumperentur. igitur Zorsines, diu pensitato Mithridatisne rebus extremis an patrio regno consuleret, postquam praevaluit gentilis utilitas, datis obsidibus apud effigiem Caesaris procubuit, magna gloria exercitus Romani, quem incruentum et victorem tridui itinere afuisse ab amne Tanai constitit. В результате regressu dispar fortuna fuit, quia navium quasdam quae mari remeabant inlitora Taurorum delatascircurvenere barbari, praefecto cohortis et plerisque auxiliarium interfectis. 17 На следующий день были отправлены депутаты, чтобы запросить условия для свободного населения, но предложив десять тысяч рабов. Победители отвергли это предложение на том основании, что массовое убийство сдавшихся людей было жестокостью и крайне сложно содержать кольцо охраны вокруг такого множества: лучше бы они погибли по законам войны! И войска, поднявшиеся по лестницам, не получили сигнала к пощаде. Уничтожение жителей Успе вызвало смятение во всей стране; безопасность считалась невозможной, когда армии и укрепления, высокие или труднопроходимые местности, реки и города одинаково не могли остановить врага. Поэтому Зорсинес, долго размышляя, что ему следует предпринять в первую очередь: отчаянное положение Митридата или интересы своего родового царства, когда-то интересы его народа одержали верх, дал заложников и пал ниц перед изображением Цезаря — к большой славе римской армии, которая, бесспорно, бескровно и победоносно достигла точки в трех днях пути от Танаиса. Однако во время их отступления судьба изменилась: несколько кораблей — они возвращались морем — были доставлены к Таврическому побережью и там окружены варварами, которые убили префекта одной когорты и многих вспомогательных солдат. [18] Interea Mithridates nullo in Armis Subsidio Consultat cuius Misericordiam Experiretur. брат Котис, продитор олим, deinde hostis, metuebatur: Romanorum nemo id auctoritatis aderat ut promissa eius magni penderentur. ad Eunonen Convertit, propriis odiis [non] infensum et recens coniuncta nobiscum amicitia validum. igiturcultu vultuque quam maxime ad praesentem fortunam comparato regiam ingreditur genibusque eius provolutus «Митридат» inquit «terra marique Romanis per tot annos quaesitus sponte adsum: utere, ut voles, prole magni Achaemenis, quod mihi solum hostes non abstulerunt». 18 В промежутке, поскольку помощи с оружием не было, Митридат размышлял, чью милость он должен проверить. Его брат Котис, некогда предатель, а затем и явный враг, внушал недоверие; и, что касается римлян, то на месте событий не было никого достаточно авторитетного, чтобы его обещания имели большой вес. Он обратился к Эвнону, который не был озлоблен на него личной враждой и чья власть возросла благодаря недавно завязавшейся дружбе с нами. Приспособив свою одежду и черты лица к своему нынешнему положению, он вошел во дворец и упал на колени перед царем со словами: — «Митридат, которого римляне искали столько лет по суше и по морю, здесь по собственной воле. Используй, как хочешь, потомка великого Ахемена — единственное звание, которого мои враги не лишили меня». [19] У Eunones claritudine viri, мутация возобновилась и пресе haud degeneri permotus, adlevat supplicem laudatque quod gentem Aorsorum, quod suam dextram petendae veniae delegerit. simul legatos Litterasque ad Caesarem in hunc modum mittit: populi Romani Imperialibus, Magnarum Nationum Regibus Primam Ex Similitudine Fortunae Amicitiam, sibi et Claudio etiam communionem victoriae esse. bellorum egregios finis quoties ignoscendo transigatur: sic Zorsini victo nihil ereptum. про Митридата, quando gravius mereretur, non potentiam neque regnum precari, sed ne Triumaretur neve poenas capite exenderet. 19. Эвнон, тронутый славой этого человека, переменами в его судьбе и его недвусмысленной молитвой, возвысил просителя и похвалил его за то, что тот выбрал аорский народ и свою правую руку, к которым обратился с просьбой о помиловании. В то же время он отправил легацию к Цезарю с письмом следующего содержания: — «Между императорами римской нации и царями великих царств дружба возникла из сходства рангов: между ним и Клавдием существовало также партнерство в победе. Благороднейшей целью войны было урегулирование путем помилования; и именно так Зорсин был побежден, но не ограблен. За Митридата, который заслуживал более сурового обращения, он не просил ни власти, ни царской власти, а лишь того, чтобы его не вели в триумф и чтобы он не искупил свои проступки жизнью». [20] У Клавдия, quamquam nobilitatibus externis mitis, dubitavit tamen accipere captivum pacto salutis an repetere Armis rectius foret. hinc dolor iniuriarum et libido vindictae adigebat: sed disserebatur contra suscipi bellum avio itinere, importuoso mari; ad hoc regesferocis, vagos populos, solum frugum egenum, taedium ex mora, pericula ex properiantis, modicam victoribus ladem ac multum infamiae, si pellerentur. quin adriperet et servaret exulem, cui inopi quanto longiorem vitam, tanto plus supplicii for. его permotus scripsit Eunoni, meritum quidem novissima exampla Mithridaten, nec sibi vim ad exequendum deese: verum ita maioribus placitum, quanta pervicacia in hostem, tanta beneficentia adversus supplices utendum; название «Триумфы королевского народа» — целостные достижения. 20 Однако Клавдий, хотя и был снисходителен к иностранным правителям, все же сомневался, что предпочтительнее: принять пленника под гарантию безопасности или вернуть его с оружием в руках. К второму варианту его подтолкнули обида на причиненные ему обиды и желание отомстить; однако с другой стороны утверждалось, что «он будет вести войну в стране без дорог и на море без гаваней. Подумайте также о воинственных царях, их кочевых народах, неплодородной земле; о скуке, возникающей из-за задержки, об опасностях, возникающих из-за спешки; о скромных лаврах победы, о явном позоре поражения! Лучше воспользоваться предоставленной возможностью и пощадить изгнанника, для которого любое продление его нищей жизни будет продолжением наказания». Впечатленный этими доводами, он написал Эвнону: «Митридат, правда, заслужил последние наказания; и он не был не в силах их наложить; но его предки придерживались принципа проявлять к просителям столько же милосердия, сколько и упорства против врага: ибо именно за счет непобежденных народов и монархий зарабатывались триумфы». [21] Traditus posthac Mithridates vectusque Romam per Iunium Cilonem, procuratorem Ponti,ferocius quam pro fortuna disseruisse apud Caesarem Ferebatur, elataque vox eius in vulgum hisce verbis: 'non sum remissus ad te, sed reversus: vel si non credis, dimitte et quaere'. vultu quoque interrito permansit, cum rostra iuxta custodibuscircumdatus visui populo praeberetur. consularia insignia Ciloni, Aquilae praetoria decernuntur. 21 Митридат был в надлежащее время передан и доставлен в Рим Юнием Цилоном, прокуратором Понта. Рассказывают, что он выступил перед императорским трибуналом с таким настроем, который не соответствовал его положению, и одна фраза стала известна общественности: «Меня не вернули вам; я возвращаюсь. Если вы сомневаетесь, отпустите меня и приведите меня!» Его лицо не утратило бесстрашия даже тогда, когда его выставили на всеобщее обозрение рядом с Рострой, в окружении стражников. — Цилону были присвоены консульские награды, Аквиле — звание преторианца. [22] Isdem consulibus atrox odii Agrippina ac Lolliae infensa, quod secum de matrimonio principis certavisset, molitur crimina et accusatorem qui obiceret Chaldaeos, magos interrogatumque Apollinis Clarii simulacrum super nuptiis Emperoris. exim Claudius inaudita rea multa de claritudine eius apud senatum praefatus, sorore L. Volusii genitam, maiorem ei patruum Cottam Messalinum esse, Memmio quondam Regulo nuptam (nam de G. Caesaris nuptiis Consulto reticebat), addidit perniciosa in rem publicam consilia et materiem sceleri detrahendam: proin publicatis bonis cederet Italia. ita quinquagies sestertium ex opibus immensis exuli relictum. et Calpurnia inlustris femina pervertitur, quia formam eius laudaverat Princeps, nulla libidine, sed fortuito sermone, unde ira Agrippinae citra ultima stetit. в Lolliam mittitur tribunus, a quo ad mortem adigeretur. Damnatus et lege repetundarum Cadius Rufus Accusantibus Bithynis. 22 В том же консульстве Агриппина, яростно ненавидящая Лоллию и разгневанная на неё как на соперницу за руку императора, организовала её преследование и обвинительный акт по обвинениям в связях с халдеями и магами, а также в обращении к изображению Кларианского Аполлона за информацией о браке государя. По этому поводу Клавдий — не выслушав подсудимую — произнёс в сенате длинное вступление по поводу её родовых отличий, указав, что её мать была сестрой Луция Волусия, её двоюродного деда Котты Мессалина, которая сама была невестой Меммия Регула (её брак с Калигулой был намеренно сокрыт); затем добавил, что её планы вредны для государства и её следует лишить средств, предназначенных для злодеяний: поэтому лучше всего конфисковать её имущество и выслать её из Италии. Соответственно, из её огромного состояния было выделено пять миллионов сестерциев на содержание её ссылки. Кальпурния, женщина высокого положения, также постигла участь погибнуть, потому что Клавдий восхвалял её внешность не из любовных соображений, а в непринужденной беседе, так что гнев Агриппины не достиг крайних последствий: в случае с Лоллией был послан трибун, чтобы заставить её покончить жизнь самоубийством. Другим осуждением стал Кадий Руф по закону о вымогательстве, обвинение было выдвинуто вифинянами. [23] Galliae Narbonensi ob egregiam in patres reverentiam datum ut senatoribus eius provinciae non exquisita principis cententia, iure de Sicilia haberetur, res suas invisere liceret. Ituraeique et Iudaei defunctis regibus Sohaemo atque Agrippa provinciae Zealande additi. Salutis augurium quinque et septuaginta annis omissum repeti ac deinde continuari placitum. et pomerium urbis auxit Caesar, more prisco, quo iis qui protulere imperium etiam terminos urbis propagare datur. nec tamen duces Romani, quamquam magnis nationalibus subactis, узурпатор nisi L. Sulla et divus Augustus. 23 За образцовое почтение к сенату Нарбонская Галлия пользовалась такими привилегиями, что членам сената из этой провинции было предоставлено право, аналогичное праву Сицилии, посещать свои владения, не спрашивая предварительно согласия императора. Итурея и Иудея после смерти своих правителей, Сохема и Агриппы, были присоединены к провинции Сирия. Было принято решение о возобновлении и продолжении действия Авгурии безопасности, не использовавшейся последние семьдесят пять лет. Цезарь также расширил померий в соответствии со старым обычаем, согласно которому расширение империи дает право аналогичным образом расширять границы города: право, однако, которое даже после завоевания могущественных народов не осуществлялось ни одним римским полководцем, кроме Луция Суллы и обожествленного Августа. [24] Regum in eo ambitio vel gloria varie vulgata: sed initium condendi, et quod pomerium Romulus posuerit, noscere haud абсурдный реор. igitur a foro boario, ubi aereum tauri simulacrum aspicimus, quia id genus Animalium aratro subditur, sulcus designandi oppidi coeptus ut magnam Herculis aram amplecteretur; inde certis spatiis interiecti lapides per ima montis Palatini ad aram Consi, mox curias veteres, tum ad sacellum Larum, inde forum Romanum; forumque et Capitolium non a Romulo, sed Tito Tatio additum urbi credidere. mox pro fortuna pomerium auctum. et quos tum Claudius terminos posuerit, facile cognitu et publicis actis perscriptum. 24 Что касается тщеславия или славы различных царей в этом отношении, то приводятся разные сведения; но первоначальное основание и характер померия, установленный Ромулом, представляются мне разумным предметом исследования. Итак, от Боарийского форума, где вид открывается на медного быка, объясняется его использованием в плуге, была проложена борозда для разметки города, включающая большой алтарь Геракла. От этой точки через равные промежутки вдоль подножия Палатинского холма до алтаря Консуса, затем до старой курии, затем снова до святилища Ларов, а после этого до Римского форума. Считалось, что форум и Капитолий были пристроены к городу не Ромулом, а Титом Татием. Позже померий разросся вместе с национальным богатством: границы, определенные Клавдием, легко идентифицируются и зафиксированы в официальных документах. [25] C. Antistio M. Suillio consulibus усыновление в Domitium auctoritate Pallantis festinatur, qui obstrictus Agrippinae ut conciliator nuptiarum et mox stupro eius inligatus, стимуляция Claudium consuleret rei publicae, Britannici pueritiam roborecircdaret: sic apud divum Augustum, quamquam nepotibus subnixum, viguisse privignos; а Тиберио супер проприам стимпем Германикум адсумптум: se quoque accingeret iuvene partem curarum capessituro. его выселение из трехлетнего периода maiorem natu Domitium filio anteponit, habita apud senatum oratione eundem in quem a liberto acceperat modum. adnotabant periti nullam antehac усыновлен между патрициосами Клаудиосами реперири, eosque ab Atto Clauso continuos duravisse. 25 В консульстве Гая Антистия и Марка Суиллия усыновление Домиция было ускорено влиянием Палласа, который, будучи обрученным с Агриппиной в качестве представителя в её браке, а затем связанным с ней беззаконной любовью, постоянно подстрекал Клавдия заботиться о благополучии страны и обеспечить юным годам Британника надёжную защиту: — «Так в семье божественного Августа, хотя у него были внуки, на которых он мог положиться, его пасынки пришли к власти; у Тиберия были свои дети, но он усыновил Германика; пусть Клавдий также обзаведётся молодым партнёром, который возьмёт на себя часть его обязанностей!» Император уступил давлению и предоставил Домицию, с учётом его трёхлетнего старшинства, преимущество перед своим сыном, воспроизведя в своей речи перед сенатом аргументы, приведённые его вольноотпущенником. Эксперт отметил, что до этого не было никаких следов усыновления в патрицианской ветви рода Клавдиевых, которая существовала непрерывно со времен Аттуса Клауса и последующих поколений. [26] Ceterum actae principi grates, quaesitiore in Domitium adulatione; rogataque lex qua in familiam Claudiam et nomen Neronis transiret. augetur et Agrippina cognomento Augustae. quibus patratis nemo adeo expers misericordiae fuit quem non Britannici fortuna maerore adficeret. desolatus paulatim etiam servilibus Ministryiis perintem pestiva novercae officia in ludibrium vertebat, intellegens falsi. neque enim segnem ei fuisse indolemferunt, sive verum, seu periculis commendatus retinuit famam sine Experimento. 26. Однако благодарность была возвращена государю; Домицию была оказана более изысканная лесть; и был принят закон, предусматривающий его усыновление в семью Клавдиевых и присвоение ему титула Нерона. Сама Агриппина была удостоена титула Августы. Когда сделка завершилась, никто не был настолько лишен жалости, чтобы не испытывать угрызений совести по поводу участи Британника. Постепенно лишившись услуг самих рабов, мальчик стал презирать назойливые настойчивые просьбы своей мачехи, лицемерие которой он понимал. Ибо слухи приписывают ему не недостаток ума, возможно, правдиво, а возможно, благодаря сочувствию, вызванному его опасностями, он сохранил репутацию, которая так и не была проверена на практике. [27] Сед Агриппина quo vim suam sociis quoque nationalibus ostentaret in oppidum Vbiorum, in quo genita Erat, ветераны колониамке deduci impetrat, cui nomen inditum e vocabulo ipsius. AC forte Acciderat ut Eam Gentem Rhenum transgressam avus Agrippa in fidem Acciperet. Isdem temporibus in Superiore Germania trepidatum adventu Chattorum latrocinia agitantium. dein P. Pomponius legatus auxiliaris Vangionas ac Nemetas, addito equite alario, [immittit>, monitos ut anteirent populatores vel dilapsis improvisicircumeruntur. et secuta consilium ducis industria militum, divisique in duo agmina, qui laevum iter petiverant recens reversos praedaque per luxum usos et somno graviscircuvenere. aucta laetitia quod quosdam e clade Variana Quadragesimum post annum servitio exemerant. 27 Агриппина, с другой стороны, чтобы продемонстрировать свою силу и в провинциях, организовала основание колонии ветеранов в городе Убии, где она родилась. Поселение получило свое название от ее имени; и, по иронии судьбы, именно ее дед Агриппа оказал римскую защиту племени во время его миграции через Рейн. В тот же период в Верхней Германии разразилась паника из-за вторжения чаттанских мародеров. После этого легат Публий Помпоний послал вспомогательных вангионов и неметов, поддерживаемых союзной конницей, с инструкциями остановить налетчиков или, если они рассеются, окружить и застать их врасплох. План полководца был поддержан активностью войск. Они разделились на две колонны; одна из которых, двигаясь налево, окружила недавно вернувшийся отряд грабителей, которые, растратив добычу, отсыпались. Ликование мужчин усилилось от того, что спустя сорок лет им удалось освободить из рабства нескольких выживших после катастрофы на Варианском корабле. [28] At qui dextris et propioribus compendiis ierant, obvio hosti et aciem auso plus cladis faciunt, et praeda famaque onusti ad montem Taunum revertuntur, ubi Pomponius cum legionibus opperiebatur, si Chatti cupidine ulciscendi casum pugnae praeberent. illi metu ne hinc Romanus, inde Cherusci, cum quis aeternum discordant,circrederentur, legatos in urbem et obsides Misere; decretusque Pomponio Triumphalis honos, modica pars famae eius apud posteros in quis carminum gloria praecellit. 28 Их спутники, выбравшие более короткий путь справа, нанесли врагу, встретившему их, более серьёзные потери, и рискнули вступить в открытое сражение. Нагруженные добычей и почестями, они вернулись на высоты Таунуса, где их ждал Помпоний с легионами, надеясь, что хатты, жаждущие мести, предоставят ему возможность для битвы. Однако, опасаясь оказаться между римлянами с одной стороны и своими вечными противниками, херусками, с другой, они отправили в Рим делегацию с заложниками, и Помпонию были пожалованы триумфальные почести: лишь малая часть его славы в глазах потомков, для которых слава его стихов стоит выше. [29] Per idem tempus Vannius Suebis a Druso Caesare impositus pellitur regno, prima imperii aetate clarus Acceptusque Popularibus, mox diuturnitate in superbiam mutans et odio Accolarum, simul Domesticis Discordiis Circleventus. auctores fuere Vibilius Hermundurorum rex et Vangio ac Sido sorere Vannii geniti. не иначе как Клавдий, quamquam saepe oratus, Arma Certantibus Barbaris interposuit, Tutum Vannio Perfugium Promittens, si Pelleretur; scripsitque Palpellio Histro, qui Pannoniam praesidebat, legionem ipsaque e provincia lecta auxilia pro ripa componere, subsidio victis eterrorem adversus victores, ne fortuna elati nostram quoquepacem turbarent. nam vis innumera, Lugii aliaeque gentes, adventabant, fama ditis regni, quod Vannius triginta per annos praedationibus et vectigalibus auxerat. ipsi manus propria pedites, eques a Sarmatis Iazugibus Erat, impar multitudini hostium, eoque castellis sese defensare bellumque ducere staticrat. 29 Примерно в то же время Ванний, навязанный свевам Друзом Цезарем, был изгнан из своего царства. Уважаемый и любимый соотечественниками в первые годы своего правления, затем, благодаря непрерывной власти, извращенный до тирании, он теперь пал жертвой ненависти соседей в сочетании с внутренними раздорами. Виновниками его падения были Вибилий, царь Гермундуров, а также Вангио и Сидо, дети его собственной сестры. Клавдий, хотя к нему часто обращались, не стал вмешиваться в конфликт между враждующими варварами, а пообещал Ваннию безопасное убежище в случае его изгнания и написал правителю Паннонии, Палпеллию Хистеру, с просьбой разместить один легион с отобранным отрядом вспомогательных войск из самой провинции на берегу Дуная, чтобы тот оказал поддержку побежденным и сдержал завоевателей, дабы в эйфории от успеха они не нарушили римский мир. Надвигалась бесчисленная орда — лукийцы и другие племена, привлеченные славой богатой монархии, которую Ванний в течение тридцати лет раздувал своими грабежами и вымогательствами. Собственные пехотные войска царя и его конница, набранная из сарматских язигов, не могли сравниться по численности с врагом; поэтому он решил укрепиться в своих крепостях и затянуть поход. [30] Sed Iazuges obsidionis impatilees et proximos per Campos vagi necessitudinem pugnae attulere, quia Lugius Hermundurusque illic ingruerant. igitur degressus castellis Vanniusfunditur proelio, quamquam rebus adversis laudatus quod et pugnam manu capessiit et corpore adverso vulnera excepit. ceterum ad classem в Danuvio opperientem perfugit; secuti mox clientes et Acceptis agris в Паннонии locati sunt. regnum Vangio ac Sido inter se partivere, egregia adversus nos fide, subiectis, suone an servitii ingenio, dum adipiscerentur dominationes, multa caritate, et maiore odio, postquam adepti sunt. 30 Однако язиги, нетерпеливо уставшие от заточения, рассредоточились по прилегающим равнинам и сделали битву неизбежной, поскольку лугийцы и гермундуры там бросились в атаку. Ванний, соответственно, спустился из своих крепостей и потерпел поражение в сражении, заслужив, несмотря на неудачу, похвалу за то, что сражался мечом в руке и принимал раны на себя. Тем не менее, он искал убежища у флотилии, ожидавшей его на Дунае: его вассалы, которые быстро последовали за ним, получили земельный надел и поселились в Паннонии. Вангио и Сидо разделили между собой царство и проявили к нам достойную преданность: подданные — будь то из-за их собственной природы или из-за деспотизма — любили их, пока они завоевывали власть, и ненавидели, когда власть была завоевана. [31] В Британии P. Ostorium pro praetore turbidae res excepere, излияния в agrum sociarum hostibus eo насильственный, quod novum ducem exercitu ignoto et coepta hieme iturum obviam non rebantur. ille gnarus primis eventibus metum aut fiduciam gigni, citas cohortis rapit et caesis qui restiterant, disiectos consectatus, ne rursus conglobarentur infensaque et infida pax non duci, non militi requiem разрешений, detrahere Arma подозреваемых cunctaque castris Avonam [inter] et Sabrinam fluvios cohibere парат. quod primi Iceni abnuere, valida gens nec proeliis contusi, quia societatem nostram volentes accesserant. hisque actoribuscircuiectaenationes locum pugnae delegere saeptum agresti aggere et aditu angusto, ne pervius equiti foret. ea munimenta dux Romanus, quamquam sine robore legionum Socialis copyas ducebat, perrumpere adgreditur et distributis cohortibus turmas quoque peditum ad munia Accingit. Tunc dato Signo Perfringunt Aggerem suisque claustris impeditos turban. atque illi conscientia rebellionis et obsaeptis effugiis multa et clara facinora fecere: qua pugna filius legati M. Ostorius servati civis decus meruit. 31 Тем временем в Британии пропретор Публий Осторий столкнулся с неспокойным приемом, поскольку враг вторгся на территорию наших союзников с такой силой, которая усиливалась из-за их убеждения, что новый командующий не выйдет на поле боя с неопытной армией и с наступлением зимы. Осторий, понимая, что первые результаты порождают страх или уверенность, быстро двинул свои когорты вперед, подавил сопротивление, преследовал разрозненные отряды и — чтобы избежать второго перегруппирования, за которым должен был последовать мрачный и нелояльный мир, не дающий покоя ни генералу, ни его войскам — приготовился разоружить подозреваемых и запугать весь округ по эту сторону Трента и Северна. Первыми начали проявлять беспокойство ицены, могущественное сообщество, еще не сломленное в бою, поскольку они добровольно присоединились к нашему союзу. По их предложению окружающие племена выбрали для поля боя позицию, защищенную грубым валом с узким подходом, предназначенным для защиты от конницы. Римский полководец, несмотря на то, что командовал вспомогательными силами, не обладавшими силой легионов, и распределял когорты по соответствующим позициям, превратил даже свои конные эскадроны в пехоту. Затем, по сигналу, они прорвали вал и повергли врага, скованного собственными заграждениями, в смятение. Британцы, с чувством вины за восстание и с закрытыми путями отступления, совершили множество замечательных подвигов; а во время сражения сын легата, Марк Осторий, получил награду за спасение жизни римлянина. [32] Ceterum clade Icenorum compositi qui bellum inter etpacem dubitabant, et ductus in Decangos exercitus. вастати агри, praedae passim actae, нон ausis aciem hostibus, vel si ex occulto carpere agmen temptarent, punito dolo. iamque ventum haud procul mari, quod Hiberniam insulamspectat, cum ortae apud Brigantas discordiae retraxere ducem, Destinis certum, ne nova moliretur nisi Prioribus Firmatis. et Brigantes quidem, paucis qui Arma coeptabant interfectis, in reliquos data venia, resedere: Silurum gens non atrocitate, non clementia mutabatur, quin bellum exerceret castrisque legionum premenda foret. id quo Promptius veniret, Colonia Camulodunum valida ветеранорум manu deducitur in agros captivos, subsidium adversus rebellis et imbuendis sociis ad officia legum. 32. После поражения иценов все, кто колебался между войной и миром, успокоились, и армия была направлена против кеанги. Страна была опустошена, повсюду собрана добыча, а враг отказывался рисковать войной, или, если он предпринимал скрытную попытку напасть на марширующие колонны, его предательство наказывалось. И вот Осторий находился в пределах досягаемости моря, обращенного к Ирландии, когда вспышка мятежа среди бригантов напомнила о предводителе, твердо решившем предпринимать новые завоевания только после того, как он обеспечит себе старые. Восстание бригантов, правда, утихло после казни горстки людей, начавших военные действия, и помилования остальных; но ни суровость, ни милосердие не обратили силурийское племя, которое продолжило борьбу и было подавлено путем создания легионерского лагеря. Для достижения этого результата на завоеванных землях в Камулодунуме был основан крупный отряд ветеранов, которые должны были служить оплотом против восстаний и приучать дружественных туземцев к их юридическим обязанностям. [33] Itum inde in Siluras, super propriamferociam Carataci viribus confisos, quem multa ambigua, multa prospera extulerant ut certeros Britannorum Emperores praemineret. sed tum astu locorum Frade Prior, vi militum низший, Transfert Bellum в Ordovicas, additisque quipacem nostram metuebant, novissimum casum experitur, sumpto ad proelium loco, ut aditus abscessus, cuncta nobis importuna et suis in melius essent, hinc montibus arduis, et si qua clementer accedi poterant, in modum valli saxa praestruit: et praefluebat amnis vado incerto, catervaeque Armatorum pro munimentis constiterant. 33 Затем двинулся марш против силуров, чья природная смелость усиливалась уверенностью в доблести Каратака; многочисленные успехи Каратака, частичные или полные, возвысили его над другими британскими вождями. Но в этот раз, благодаря коварному характеру местности, хотя и уступавшей в военной мощи, он мудро перенес место сражения на территорию Ордовиков; где, после того как к нему присоединились все, кто опасался римского мира, он решил испытать последний шанс. Место, выбранное для сражения, было таким, где подходы, выходы, все местные особенности были бы неблагоприятны для нас и выгодны для его собственных войск. С одной стороны холмы поднимались отвесно; и везде, где можно было достичь точки пологим подъемом, путь был заблокирован камнями, образующими своего рода вал. Вдоль фронта протекала река с опасным бродом, и отряды воинов занимали позиции перед оборонительными сооружениями. [34] Ad hoc gentium ductorescircirehortari,firmare animos minuendometu,accendenda spe aliisque belli incitamentis: enimvero Caratacus huc illuc volitans illum diem, illam aciem testabatur aut certificaterandae libertatis aut servitutis aeternae initium fore; vocabatque nomina maiorum, qui dictatorem Caesarem pepulissent, quorum virtute vacui a securibus et tributis intemperata coniugum et liberorum corpora retinerent. haec atque talia dicenti adstrepere vulgus, gentili quisque religione obstringi, non telis, non vulneribus cessuros. 34 Кроме того, вожди племен обходили воинов, обращаясь к ним с речами и поддерживая их боевой дух, успокаивая страх, вселяя надежду и применяя различные средства, используемые в войне. Что касается Каратака, он метался туда-сюда, заявляя, что этот день — это поле — станет прелюдией к обретению ими свободы или вечному рабству. Он призывал имена их предков, которые отразили нападение диктатора Цезаря, и благодаря доблести которых они были защищены от топоров и дани, и до сих пор сохраняли неприкосновенность своих жен и детей. — На эти призывы и подобные им толпа кричала «согласие», и каждый мужчина дал племенную клятву не уступать ни оружию, ни ранам. [35] Obstupefecit ea alacritas ducem Romanum; simul obiectus amnis, additum vallum, imminentia iuga, nihil nisi atrox et propugnatoribus frequens terrebat. sed миль proelium poscere, cuncta vurtute expugnabilia clamitare; praefectique [et] tribuni paria disserentes ardorem exercitus намеренный. Тум Осторий, осмотрительность, которая непроницаема, что извращена, из-за амнезии, было труднее уклониться. ubi ventum ad aggerem, dum Missilibus certabatur, плюс vulnerum in nos et pleraeque caedes oriebantur: postquam facta testudineгрубеет и сообщает saxorum compages отвлекает парк комминус ациес, decedere barbari in iuga montium. sed eo quoque inrupere Ferentarius gravisque миль, illi telis adsultantes, hi conferto gradu, turbatis contra Britannorum ordinibus, apud quos nulla loricarum galearumve tegmina; et si auxiliaribus resterent, Gladiis ac pilis legionariorum, si huc verterent, spathis et hastis auxiliarium sternebantur. Clara ea victoria fuit, captaque uxor et filia Carataci fratresque in deditionem Accepti. 35 Этот пыл смутил римского полководца; его также пугали река, разделявшая эти места, пристроенный вал, возвышающиеся холмы, отсутствие хоть одного укрытия, не огороженного защитниками. Но солдаты настаивали на битве; против храбрости, кричали они, нет неприступного места; и префекты и трибуны, используя те же слова, усиливали рвение армии. Осмотрев местность, чтобы обнаружить ее непроходимые и уязвимые места, Осторий возглавил рвущиеся войска и без труда переправился через реку. Когда мы достигли насыпи, пока борьба велась метательным оружием, большая часть ранений и многочисленные потери достались нам. Но образовалась оборонительная полоса; и, как только грубая и бесформенная груда камней была разрушена и дело дошло до равного боя в ближнем бою, варвары отступили на вершины холмов. Однако даже там в бой вмешались лёгкие и тяжёлые войска: первые вели перестрелки, используя дротики, вторые приближались, в то время как ряды британцев напротив пребывали в полном беспорядке: у них не было защиты в виде нагрудников и шлемов; если они оказывали сопротивление вспомогательным войскам, их поражали мечи и копья легионеров; если же они вступали в бой с легионерами, то падали под фальшионами и копьями вспомогательных войск. Это была знаменательная победа; жена и дочь Каратака были взяты в плен, а его братьям разрешили сдаться. [36] Ipse, utferme intuta sunt adversa, cum fidem Cartimanduae reginae Brigantum petivisset, vinctus ac victoribus traditus est, nono post anno quam bellum в Britannia coeptum. unde fama eius evecta insulas et proximas provincias pervagata per Italiam quoque celebrabatur, avebantque visere, quis ille tot per annos opes nostras sprevisset. ne Romae quidem ignobile Carataci nomen Erat; et Caesar dum suum decus extollit, addidit gloriam victo. vocatus quippe ut ad insigne spectaclum populus: stetere in Army Praetoriae когорты Campo qui Castra Praeiacet. tunc incedentibus regiis clientulis phalerae Torces Queque Bellis Externis Quesiverat Traducta, Mox Fratres et Coniunx et Filia, Postremo ipse ostentatus. ceterorum preces degeneres fuere ex metu: at non Caratacus aut vultu demisso aut verbis misericordiam requirens, ubi tribunali adstitit, in hunc modum locutus est. 36 Сам Каратак — ибо невзгоды редко находят убежище — после того, как обратился за защитой к бригантской царице Картимандуа, был арестован и передан победителям на девятом году войны в Британии. Благодаря этому сопротивлению его репутация вышла за пределы островов, распространилась на ближайшие провинции и стала известна в самой Италии, где все с любопытством наблюдали за тем, что это за человек, который столько лет презирал нашу власть. Даже в Риме имя Каратака не было лишено чести; и Цезарь, пытаясь приумножить свой авторитет, добавил значимости побежденным. Народ был приглашен, словно на какое-то знаменательное зрелище; преторианские когорты стояли под оружием на ровной местности перед своим лагерем. Затем, пока мимо проходили смиренные вассалы царя, украшения, ожерелья и трофеи, добытые им в зарубежных войнах, были продемонстрированы; затем были выставлены напоказ его братья, жена и дочь; Наконец, он сам. Остальные склонились перед недостойными мольбами, продиктованными страхом; но со стороны Каратака не было ни унылого взгляда, ни слова, призывающего к состраданию. Прибыв в суд, он произнес следующие слова: — [37] «Si quanta nobilitas et fortuna mihi fuit, tanta rerum prosperarum moderatio fuisset, amicus potius in hanc urbem quam captus venissem, neque dedignatus esses claris maioribus ortum, plurimis gentibus imperitantem foedere [in]pacem Accipere». Praesens sors mea ut mihi informations, sic tibi Magnifica est. habui equos viros, Arma Opes: quid mirum si haec invitus amsi? nam si vos omnibus imperitare vultis, sequitur ut omnes servitutem accipiant? si statim deditus traderet, neque mea fortuna neque tua gloria inclaruisset; et supplicium mei oblivio sequeretur: at si incolumem servaveris, aeternum exmpler clementiae ero». ad ea Caesar veniam ipsique et coniugi et fratribus tribuit. atque illi vinclis absoluti Agrippinam quoque, haud procul alio submitu conspicuam, isdem quibus principem laaudibus gratibusque venerati sunt. novum sane et moribus veterum insolitum, feminam Signis Romanis Praesidere: ipsa semet parti a maioribus suis imperii sociam ferebat. 37 «Если бы мое происхождение и мой ранг соответствовали моей умеренности в успехах, я бы вошел в этот город скорее как друг, чем как пленник; и вы бы не презирали принять в мирный союз царя, происходящего от знаменитых предков и правящего многими народами. Моя нынешняя участь, если для меня это унижение, то для вас — слава. У меня были кони и люди, оружие и богатства: что удивительного, если я потерял их в муках? Ибо если вы хотите править миром, значит ли это, что мир должен приветствовать рабство? Если бы меня привели к вам после того, как я сдался без боя, о моем падении и о вашем триумфе почти ничего не было бы слышно: наказание меня повлечет за собой забвение; но сохраните меня в живых, и я буду вечным напоминанием о вашей милости». Ответом стало помилование Цезаря для принца, его жены и его братьев; А заключенные, освобожденные от цепей, также выразили свое почтение Агриппине — видной фигуре в другом трибунале неподалеку — в тех же выражениях похвалы и благодарности, которые они использовали по отношению к императору. Это, безусловно, было нововведением, беспрецедентным в древних обычаях, что женщина должна была предстать перед римскими знаменами: это было заявлением о ее праве на участие в империи, созданной ее предками. [38] Vocati posthac patres multa et Magnifica super captivitate Carataci disseruere, neque minus id clarum quam quod Syphacem P. Scipio, Persen L. Paulus, et si qui alii vinctos reges populo Romano ostendere. центентур Осторио триумфальные знаки, просперис и ид ребус эус, mox ambiguis, sive amoto Carataco, квази debellatum foret, минус намерение apud nos militia fuit, sive Hostes miseratione tanti regis acrius ad ultionem exarsere. praefectum castrorum et legionarias cohortis extruendis apud Siluras praesidiis relictascircundunt. ac ni cito nuntiis ex castellis proxi mis subventum foret copyarum obsidio occidione obcubuissent: praefectus tamen et Octo centuriones acpromtissimus quisque e manipulis cecidere. nec multo post pabulantis nostros Missasque ad subsidium turmas расточительный. 38. Отцы ордена, собравшиеся позже, произнесли длинные и пышные речи по случаю взятия Каратака — «события столь же славного, как и демонстрация римскому народу Сифакса Публием Сципионом, Персея Луцием Павлом и других царей в оковах другими полководцами». Триумфальные знаки отличия были вручены Осторию; чья судьба, до сих пор не омраченная, теперь стала сомнительной — возможно, потому что после отстранения Каратака наша энергия на поле боя ослабла в убеждении, что война выиграна, или, возможно, сочувствие к их великому царю разожгло врагу рвение отомстить за него. Лагерный префект и несколько легионерских когорт, оставленных для строительства гарнизонных постов на силурийской территории, подверглись нападению со всех сторон; и, если бы подкрепление быстро не прибыло к осажденным войскам из соседних фортов — о чем их предупредил гонец — они бы погибли до последнего человека. В итоге префект пал вместе с восемью центурионами и самыми смелыми рядовыми солдатами. — Вскоре после этого и римский отряд фуражиров, и эскадроны, отправленные ему на помощь, были полностью разгромлены. [39] Tum Ostorius cohortis expeditas opposuit; nec ideo fugam sistebat, ni legiones proelium excepissent: Earum robore aequata pugna, dein nobis pro meliore fuit. effugere Hostes Tenui Damno, Quia Inclinabat умирает. crebra hinc proelia et saepius in modum latrocinii per saltus per paludes, ut cuique sors aut virtus, temere proviso, ob iram ob praedam, iussu et aliquando ignaris ducibus. ac praecipua Silurum pervicacia, quos accendebat vulgata imperatoris Romani vox, ut quondam Sugambri excisi aut in Gallias traiecti forent, ita Silurum nomen penitus extinguendum. igitur duas auxiliaris cohortis avaritia praefectorum incautius populantis intercepere; spoliaque et captivos largiendo ceteras quoque nationales ad dectionem trahebant, cum taedio curarum fessus Ostorius concessit vita, laetis hostibus, tamquam ducem haud spernendum etsi non proelium, at certe bellum absumpsisset. 39 Затем Осторий вмешал свои легкие когорты; но даже это не смогло остановить бегство, пока в бой не вступили легионы. Их сила сравняла счет в борьбе, которая в конце концов обернулась в нашу пользу; враг избежал серьезных потерь, когда день подходил к концу. Последовали частые сражения, как правило, нерегулярного характера, в лесах и болотах; исход которых определялся личной удачей или храбростью; случайными или заранее спланированными; мотивированными страстью или грабежом; по приказу, а иногда и без ведома вождей. Особенно выделялось упрямство силуров, которых разгневало широко повторяемое замечание римского полководца о том, что, как когда-то сугамбры были истреблены или переселены в галльские провинции, так и имя силуров должно быть раз и навсегда искоренено. Соответственно, они отрезали две вспомогательные когорты, которые из-за алчности своих офицеров слишком неосторожно опустошали страну; И, преподнося в дар добычу и пленных, они вовлекали в восстание и остальные племена, когда Осторий, сломленный изнурительным грузом тревог, отдал дань уважения природе; к радости врага, который считал, что, возможно, это была не битва, но, безусловно, кампания, которая устранила полководца, которого невозможно было презирать. [40] At Caesar cognita morte legati, ne provincia sine rectore foret, A. Didium suffecit. is prope vectus non tamen integras res invenit, adversa interim legionis pugna, cui Manlius Valens praeerat; auctaque et apud hostis eius rei fama, quo venientem ducem exterrerrent, atque illo augente Audita, ut maior laus compositis et, si duravissent, venia iustior tribueretur. Silures id quoque Damnum Intulerant Lateque Persultabant, Donec Adcursu Didii Pellerentur. sed post captum Caratacum praecipuus scientia rei militaris Venutius, e Brigantum civitate, ut supra memoravi, fidusque diu et Romanis Armis Defensus, cum Cartimanduam reginam matrimonio teneret; mox orto discidio et statim bello etiam adversus nos hostilia induerat, sed primo tantum inter ipsos certabatur, callidisque Cartimandua artibus fratrem ac propinquos Venutii intercepit. inde Accensi Hostes, стимуляция игноминии, ne feminae imperio subderentur, valida et lecta Armis iuventus regnum eius invadunt. quod nobis praevisum, et Missae auxilio cohortes acre proelium fecere, cuius initio ambiguo finis laetior fuit. neque dispari eventu pugnatum a legione, cui Caesius Nasica praeerat; имя Дидиуса было отмечено gravis et multa copia Honorum для министра в возрасте и Arcere Hostem Satis Habebat. haec, quamquam a duobus pro praetoribus pluris per annos gesta, coniunxi ne divisa haud perinde ad memoriam sui valerent: ad temporum ordinem redeo. 40 Получив известие о смерти легата, Цезарь, не желая оставлять провинцию без наместника, назначил на эту должность Авла Дидия. Несмотря на быструю переправу, он обнаружил, что ситуация ухудшилась, поскольку легион под командованием Манлия Валента потерпел поражение. Сообщения о случившемся были преувеличены: среди врага — в надежде встревожить полководца по его прибытии; самим полководцем — который преувеличивал услышанную версию — в надежде получить дополнительную поддержку, если он уладит беспорядки, и более законное оправдание, если беспорядки продолжатся. В этом случае, опять же, поражение было нанесено силурами, и они совершали свои набеги повсюду, пока не были отбиты прибытием Дидия. Однако после взятия Каратака лучшим знатоком военного искусства был бригантин Венутий, о чьем бригантском происхождении упоминалось ранее. Он долгое время был верен и пользовался защитой римского оружия во время своего брака с царицей Картимандуей: затем последовал развод, за которым последовала немедленная война, и он распространил свою враждебность на нас. Однако поначалу борьба ограничивалась этой парой; и Картимандуя ловко заманила в ловушку брата и родственников Венуция. Разъяренная ее поступком и обиженная позорной перспективой подчиниться власти женщины, враг — могущественный отряд молодых и отборных воинов — вторгся в ее царство. Это событие было предвидено нами, и посланные на помощь когорты вступили в ожесточенное сражение, с сомнительными результатами вначале, но более радостным завершением. Конфликт имел аналогичную ситуацию и в случае с легионом, которым командовал Цезий Насика; поскольку Дидий, отсталый в возрасте и полный почестей, довольствовался тем, что действовал через своих подчиненных и держал врага на расстоянии. — Эти операции, хотя и проводились двумя владельцами в течение нескольких лет, я описал последовательно, чтобы, рассматривая их по отдельности, они не оставили неадекватного впечатления в памяти. Я возвращаюсь к хронологическому порядку. [41] Ти. Клаудио Квинтум Сервио Корнелио Orfito consulibus virilis toga Neroni maturata quo capessendae rei publicae habilis videretur. et Caesar adulationibus senatus libens cessit ut vicesimo aetatis anno consulatum Нерон iniret atque временный назначенный проконсульский империй extra urbem haberet ac Princeps iuventutis appellaretur. additum nomine eius donativum militi, congiarium plebei. et ludicro dircensium, quod adquirendis vulgi studiis edebatur, Britannicus in praetexta, Нерон триумфальный Весте Травекти Сунт: Spectaret populus hunc Decore Imperatorio, Illum puerili Hawaii, ac perinde fortunam utriusque praesumeret. simul qui centurionum tribunorumque sortem Britannici miserabantur, remoti fictis causis et alii per speciem Honoris; etiam libertorum si quis incorrupta fide, depellitur tali chancee. obvii inter se Nero Britannicum nomine, ille Domitium salutavere. quod ut discordiae initium Agrippina multo questu ad maritum defert: sperni quippe усыновление, quaeque censuerint patres, iusserit populus, inter penatis abrogari; ac nisi pravitas tam infensa docentium arceatur, извержение в общественных местах. commotus его квази-криминибус оптимум quemque educatorem filii exilio aut morte adficit datosque a noverca custodiae eius imponit. 41 Во время консульства Тиберия Клавдия, в его пятый срок, и Сервия Корнелия, Нерону преждевременно была вручена мужественная тога, чтобы он выглядел достойным политической карьеры. Цезарь с удовольствием уступил льстивым просьбам сената, который желал, чтобы Нерон занял пост консула на двадцатом году своей жизни, а в промежутке, в качестве назначенного консула, занимал проконсульскую власть за пределами столицы и носил титул Князя Юности. К этому добавилось пожертвование войскам и щедрость народу, оба под его именем; в то время как на играх в Цирке, устроенных для того, чтобы завоевать расположение толпы, мимо проезжал Британик в юношеских белых и пурпурных одеждах, Нерон — в триумфальных одеждах. «Пусть народ созерцает одного в знаках верховного командования, другого в его ребяческих нарядах, и предвосхищает судьбы этой пары!» В то же время все центурионы и трибуны, проявившие симпатию к судьбе Британника, были отстранены от должности, некоторые по фиктивным основаниям, другие под предлогом повышения по службе. Даже немногие вольноотпущенники с безупречной преданностью были уволены под следующим предлогом. На встрече двух юношей Нерон приветствовал Британника по имени, а сам был встречен как «Домиций». Представив этот инцидент как первый признак раздора, Агриппина с громкими жалобами сообщила об этом своему мужу: — «Акт об усыновлении был нарушен, решение Отцов и мандат народа были отменены в домашнем очаге! И если они не устранят пагубное влияние тех, кто внушал этот дух вражды, это приведет к общественной катастрофе». Встревоженный этими намеками на обвинения, император отправил в ссылку или казнил лучшего из наставников своего сына и передал его под опеку заместителей, предоставленных его мачехой. [42] Nondum tamen summa moliri Agrippina audebat, ni praetoriarum cohortium cura exolverentur Lusius Geta et Rufrius Crispinus, quos Messalinae memores et liberis eius devinctos credebat. igitur distrahi когорта ambitu duorum et, si ab uno regerentur, Intiorem for Disciplinam Adeverante uxore, Transfertur Mode Cohortium ad Burrum Afranium, egregiae militaris famae, gnarum tamen cuius sponte praeficeretur. suum quoque fastigium Agrippina extollere altius: carpento Capitolium ingredi, qui honos sacerdotibus et Saris antiquitus concessus veneratio nem augebat feminae, quam Emperore genitam, sororem eius qui rerum potitus sit et coniugem et matrem fuisse, unicum ad hunc diem examplum est. inter quae praecipuus prougnator eius Vitellius, validissima gratia, aetate extrema (adeo incertae sunt potentium res) обвинение коррипитура, deferente Юнио Лупо сенатора. is crimina maiestatis et cupidinem imperii obiectabat; praebuissetque auris Caesar, nisi Agrippinae minis magis quam precibus mutatus esset, ut accusatori aqua atque igni interdiceret. hactenus Vitellius voluerat. 42 Однако Агриппине пока не хватало смелости для решающей попытки, если только она не освободит от командования преторианскими когортами Лусия Гету и Руфрия Криспина, которых она считала верными памяти Мессалины и которые были присягнувшими на верность делу её детей. Соответственно, заявив мужу, что когорты разделены интригующим соперничеством этой пары и что дисциплина будет строже, если они будут находиться под одним командованием, Агриппина получила командование от Афрания Бурра, который обладал высочайшей репутацией солдата, но прекрасно понимал, кому обязан своим назначением. Агриппина также стремилась к возвышению собственного достоинства: она начала въезжать в Капитолий в карете; и эта честь, с древних времен предназначенная для жрецов и святых предметов, усилила почтение к женщине, которая и по сей день не имеет себе равных как дочь императора и сестра, жена и мать императора. Тем временем ее главный защитник, Вителлий, на пике своего влияния и в почтенном возрасте — столь шаткое положение могущественных — предстал перед судом по обвинению, выдвинутому сенатором Юнием Лупом. Обвинения, которые он предъявил, касались государственной измены и заговоров против империи, и Цезарь, несомненно, прислушался бы к ним, если бы молитвы, или, скорее, угрозы Агриппины не склонили его к формальному объявлению прокурора вне закона: Вителлий больше этого не желал. [43] Multa eo anno prodigia Evenere. insessum diris avibus Capitolium, crebris terrae motibus prorutae domus, ac дум latius metutur, trepitatione vulgi инвалидус, который обрити; frugum quoque egestas et orta ex eo Fames in Prodigium Accipiebatur. nec occulti tantum questus, sed iura reddentem Claudiumcircvasere clamoribus turbidis, пульсирующий в экстремальных условиях для части vi urgebant, donec militum globo infensos perrupit. quindecim dierum alimenta urbi, Non Amplius Superfuisse Constitit, Magnaque Deum Benignitate et Modedia hiemis rebus extremis subventum. at Hercule Olim Italia legionibus longinquas in provincias commeatus portabat, nec nunc infecunditate Laboratur, sed Africam potius et Aegyptum exercemus, navisbusque et casibus vita populi Romani permissa est. 43. В течение года произошло много чудес. Зловещие птицы заняли свои места на Капитолии; дома были опрокинуты повторяющимися землетрясениями, и, по мере распространения паники, слабые были растоптаны ногами в страхе толпы. Нехватка зерна, опять же, и последовавший за этим голод были истолкованы как сверхъестественное предупреждение. Жалобы не всегда шептались. Клавдий, заседавший на суде, был окружен дикой, шумной толпой и, будучи оттеснен в самый дальний угол Форума, подвергся там жестокому давлению, пока с помощью отряда войск не прорвался сквозь враждебную толпу. Было установлено, что в столице запасов хватит не более чем на пятнадцать дней; и кризис был смягчен только особой милостью богов и мягкостью зимы. И все же, Бог знает, в прошлом Италия экспортировала припасы для легионов в отдаленные провинции; Проблема бесплодия сейчас не в нас, но мы отдаем предпочтение земледелию в Африке и Египте, а жизнь римской нации поставлена на карту на грузовых судах и случайностях. [44] Eodem anno bellum inter Armenios Hiberosque exortum Parthi quoque ac Romanis gravissimorum inter se motuum causa fuit. genti Parthorum Vologeses imperitabat, materna origine ex paelice Graeca, concessu fratrum regnum adeptus; Hiberos Pharasmanes vetusta possesione, Armenios frater eius Mithridates obtinebat opibus nostris. Erat Pharasmanis filius nomine Radamistus, Decora proceritate, vi corporis insignis et patrias artis edoctus, claraque inter accolas fama. is modicum Hiberiae regnum senecta patris detineriferocius crebriusque iactabat quam ut cupidinem occultaret. igitur Pharasmanes iuvenem potentiae Promptum et studio Popularium Accinctum, vergentibus iam annis suis metuens, aliam ad spem trahere et Armym ostentare, pulsis Partthis datam Mithridati a semet memorando: sed vim Differentam et potiorem dolum quo incautum opprimerent. ita Radamistus simulata adversus patrem discordia tamquam novercae odiis impar pergit ad patruum, multaque ab eo comitate in speciem liberumcultus primores Armeniorum ad res novas inlicit, ignaro et ornante insuper Mithridate. 44 В том же году вспышка войны между армянами и иберами привела также к очень серьезному нарушению отношений между Парфией и Римом. Парфянский народ теперь находился под властью Вологеса, который по материнской линии был потомком греческой наложницы и получил корону с согласия своих братьев: Иберия находилась под властью своего старого господина Фарасмана; Армения — при нашей поддержке — под властью его брата Митридата. У Фарасмана был сын по имени Радамист, высокий и красивый, отличающийся физической силой, сведущий в национальных делах и пользующийся большим уважением у соседних народов. То, что скромное царство Иберия удерживалось от него благодаря упорству его отца, он говорил слишком смело и слишком часто, чтобы его желания оставались неподдельными. Поэтому Фарасман, испытывавший опасения по поводу молодого человека, жаждущего власти и пользующегося симпатией страны, в то время как его собственные годы уже подходили к концу, попытался склонить его к другим амбициям, указав на Армению, которую, как он заметил, изгнав парфян, сам же и отдал Митридату. Однако сила должна подождать: предпочтительнее была какая-нибудь уловка, которая позволила бы застать его врасплох. Радамист, после притворного разрыва с отцом, заявил, что не может противостоять ненависти мачехи, и отправился к своему дяде; тот отнесся к нему с исключительной добротой, как к своему собственному ребенку, и незаметно, и даже с почестями, начал склонять армянских вельмож к революции. [45] Reconciliationis specie adumpta regressusque ad patrem, quae Fradee Confici Potuerint, Prompta Nuntiat, и так далее. временный Pharasmanes belli causas confingit: proelianti sibi adversus regem Albanorum et Romanos auxilio vocanti fratrem adversatum, eamque iniuriam excidio ipsius ultum iturum; одновременно магнас копиас филио традидит. ille inruptione subita territum exutumque Campis Mithridaten compulit in castellum Gorneas, tutum loco ac praesidio militum, quis Caelius Pollio praefectus, centurio Casperius praeerat. nihil tam ignarum barbaris quam machinamenta et astus oppugnationum: at nobis ea pars militiae maxime gnara est. ita Radamistus frustra vel cum Damno temptatis munitionibus obssidium incipit; et cum vis neglegeretur, avaritiam praefecti emercatur, obtestante Casperio, ne socius rex, ne Armenia donum populi Romani scelere et pecunia verterentur. postremo quia multitudinem hostium Pollio, iussa patris Radamistus obtendebant, pactus indutias abscedit, ut, nisi Pharasmanen bello absterruisset, Vmmidium Quadratum praesidem сирийцы doceret quo в статусе Армении foret. 45 Приняв облик примирившегося сына, он вернулся к отцу и объявил, что всё, чего удалось добиться обманным путём, готово: оставшееся нужно добыть оружием. Тем временем Фарасман придумал предлоги для войны: — «Во время конфликта с царём Албании его просьба о помощи Рима была встречена сопротивлением его брата, и теперь он отомстит за эту обиду своей гибелью». В то же время он поручил своему сыну большое войско; тот внезапным нападением вывел из равновесия Митридата, выбил его из равнин и заставил укрыться в Горнее, крепости, защищённой особенностями местности, с гарнизоном под командованием префекта Целия Поллиона и центуриона Касперия. Ничто так совершенно незнакомо варварам, как методы и приёмы осады — раздел военного дела, прекрасно нам знакомый. Таким образом, после нескольких безрезультатных или даже более серьезных атак на укрепления, Радамист начал блокаду; затем, поскольку сила была проигнорирована, он подкупил алчность префекта, хотя Касперий протестовал против подрыва, совершаемого с помощью вины и золота, союзного монарха и Армении, подаренной ему римским народом. Наконец, когда Поллион продолжал ссылаться на численное превосходство противника, а Радамист — на приказы своего отца, он договорился о перемирии и ушел с намерением либо отговорить Фарасмана от похода, либо ознакомить правителя Сирии Уммидия Квадрата с положением дел в Армении. [46] Digressu centurionis velut custode exolutus praefectus hortari Mithridaten ad sanciendum foedus, coniunctionem fratrum ac Priorem aetate Pharasmanen et cetera necessitudinum nomina Referens, quod filiam eius in matrimonio haberet, quod ipse Radamisto socer esset: non abnuere Pacem Hiberos, quamquam in tempore validiores; et satis cognitam Armeniorum perfidiam, не включающий в себя субсидии quam castellum commeatu egenum: ne dubia tentare Armis quam incruentas condiciones mallet. cunctante ad ea Митридат и подозреваемый префекти consiliis, quod paelicem regiam polluerat inque omnem libidinem venalis habebatur, Casperius interim ad Pharasmanen pervadit, utque Hiberi obsidio decedant expostulat. ille propalam incerta et saepius molliora Responseens, secretis nuntiis monet Radamistum obpugnationem quoquo modo celerare. augetur flagitii merces, et Pollio occulta испорченные impellit milites utpacem flagitarent seque praesidium omissuros minitarentur. qua necessitate Митридат diem locumque foederi accepit castelloque egreditur. 46 После ухода центуриона префект лишился своего стражника и теперь настаивал на заключении договора с Митридатом. Он подробно остановился на братских узах, на почтенном возрасте Фарасмана, на других родственных титулах, — на том факте, что тот был женат на дочери своего брата и сам являлся тестем Радамиста. «Иберы, — сказал он, — хотя на данный момент и были более сильной стороной, не были против мира. Он уже достаточно хорошо знаком с армянским предательством, и его единственной защитой была плохо снабженная крепость. Пусть он не выбирает сомнительный опыт вооруженного боя вместо бескровного договора!» Несмотря на эти доводы, Митридат колебался — совет префекта вызывал подозрения, поскольку тот соблазнил одну из царских наложниц и считался способным на любое злодеяние за деньги — но Касперий в это время отправился к Фарасману и потребовал, чтобы иберы сняли осаду. Публично ответы царя были расплывчатыми и обычно безликими; в частном порядке он через курьера предупредил Радамиста, чтобы тот поспешил с осадой любыми средствами. Соответственно, плата за бесчестие была увеличена; а тайным подкупом Поллион убедил войска потребовать мира под угрозой оставления крепости. У Митридата теперь не оставалось выбора; он принял предложенное место и день для заключения договора и покинул крепость. [47] Ac primo Radamistus in amplexus eius effusus simulare obsequium, socerum ac parentem appellare; adicitius iurandum, нон ферро, нон ферро, нон венено вим адлатурум; simul in lucum propinquum trahit, provisum illicжертвенность paratum dictitans, ut diis testibus paxfirmaretur. mos est regibus, цитаты в societatem coeant, подразумевают dextras pollicesque inter se vincire nodoque praestringere: mox ubi sanguis in artus [se] extremos suffuderit, levi ictu cruorem eliciunt atque invicem lampunt. id foedus arcanum habetur quasi mutuo cruore Sacratum. sed tunc qui ea vincla admovebat, decidisse simulans genua Mithridatis invadit ipsumque prosternit; simulque concursu plurium iniciuntur catenae. ac compede, quod dedecorum barbaris, trahebatur; mox quia vulgus duro imperio habitum, probra ac verbera намерение. et erant contra qui tantam fortunae commutationem miserarentur; secutaque cum parvis liberis coniunx cuncta lamentatione complebat. diversis et contectis vehiculis abduntur, dum Pharasmanis iussa exquirerentur. illi Cupido Regni Fratre et Filia Potior Animusque Sceleribus Paratus; визуализировать тамен консульит, не открывая интерфейс. et Radamistus, quasi iuris iurandi memor, non Ferrum, Non venenum in sororem et patruum expromit, sed proiectos in humum et Veste multa gravique opertos necat. filii quoque Mithridatis quod caedibus родительум inlacrimaverant trucidati sunt. 47 Первым делом Радамист бросился ему в объятия с показной преданностью и обратился к нему как к тестю и отцу. Затем он поклялся, что ни сталью, ни ядом не воспользуется против его жизни. В тот же миг он поспешил его в соседнюю рощу, где, как он сообщил, был подготовлен ритуальный аппарат, чтобы их мир мог быть утвержден перед богами-подтверждающими. Процедура в случае встречи двух царей для заключения союза состоит в том, чтобы соединить их правые руки, связать большие пальцы и затянуть узел; затем, когда кровь прильнет к конечностям, небольшой надрез дает ей выход, и каждый принц по очереди слизывает ее. К такому соглашению, скрепленному и дополнительно скрепленному кровью, придается мистический характер. Но в этот раз тот, кто заковывал его в оковы, притворился, что поскользнулся, и, схватив Митридата за колени, поверг его ничком: в тот же миг к нему подбежало множество людей и заковало его в кандалы. Его стащили за оковы, что для варваров было величайшим унижением; и вскоре народ, испытавший на себе суровость его власти, начал осыпать его оскорблениями и ударами. С другой стороны, некоторые пожалели его за столь резкую перемену судьбы; а его жена, пришедшая с маленькими детьми, наполнила всеобщее сетование. Заключенных спрятали в отдельных крытых повозках, пока не выяснились приказы Фарасмана. Желание короны для него было важнее брата и дочери, и его нрав был склонен к преступлениям: тем не менее, он проявил заботу о своих глазах, не приказав убить их в своем присутствии. Радамист, по-видимому, слишком помня о своей клятве, не достал ни стали, ни яда для уничтожения своей сестры и дяди, а приказал бросить их на землю и задушить под тяжелой грудой одежды. Сыновья Митридата также были убиты, поскольку они пролили слезы по поводу убийства своих родителей. [48] At Quadratus cognoscens proditum Mithridaten et regnum ab interfectoribus obtineri, vocat consilium, docet acta et an ulcisceretur Consultat. paucis decus publicum curae, plures tuta disserunt: omne scelus externum cum laetitia habendum; Semina etiam odiorum iacienda, ut saepe principes Romani andem Armym specie largitionis turbandis barbarorum animis praebuerint: poteretur Radamistus Male Partis, Dum Invisus Infamis, Quando id magis ex usu quam si cum gloria adeptus foret. in Hanc Sententiam Itum. ne tamen adnuisse facinori viderentur et diversa Caesar iuberet, Missi ad Pharasmanen nuntii ut abscederet a finibus Armeniis filiumque abstraheret. 48. Квадрат, узнав, что Митридат был предан, а его царство захвачено убийцами, созвал совет, изложил ему обстоятельства произошедшего и попросил высказать мнение о том, следует ли ему принимать карательные меры. Некоторые проявили некоторую заботу о национальной чести; большинство же призвало к безопасности: — «Преступления иностранцев в целом следует приветствовать с удовольствием; даже хорошо сеять семена ненависти, точно так же, как во многих случаях римский император, якобы из щедрости, отдавал эту Армению, лишь чтобы поколебать нравы варваров. Пусть Радамист удерживает свои незаконно нажитые богатства, пока он удерживает их ценой ненависти и бесчестия: это лучше для нас, чем если бы он завоевал их славой!» Это мнение было принято. Однако, чтобы избежать впечатления попустительства преступлению, когда императорские приказы могли бы иметь противоположный эффект, к Фарасману были отправлены гонцы с просьбой эвакуировать армянскую территорию и забрать сына. [49] Erat Cappadociae procurator Юлий Палигн, ignavia animi et deridiculo corporis iuxta despiciendus, sed Claudio perquam familis, cum privatus olim talke scurrarum iners otium oblectaret. является Paelignus auxiliis provincialium Contractis tamquam рецептатурус Armamam, Dum Socialos magis Quam Hostis Praedatur, Abscessu suorum et incursantibus barbaris praesidii egens ad Radamistum venit; donisque eius evictus ultro regium insigne sumere cohortatur sumentique adest actor et satelles. quod ubi turpi fama divulgatum, ne ceteri quoque ex Paeligno coniectarentur, Helvidius Priscus legatus cum legione mittitur rebus turbidis pro tempore ut consuleret. igitur prope montem Taurum transgressus moderatione plura quam vi composuerat, cum rediret по-сирийски iubetur ne initium belli adversus Parthos Existeret. 49. Прокуратором Каппадокии был Юлий Пелигн, человек, вдвойне презренный из-за умственной незрелости и гротескности тела, однако находившийся в самых близких отношениях с Клавдием в годы уединения, когда развлекал свой вялый досуг обществом шутов. Пелигн собрал провинциальное ополчение с явным намерением вернуть Армению; но, пока он грабил наших подданных, отдавая предпочтение им перед врагом, уход его войск оставил его беззащитным перед варварскими набегами, и он отправился к Радамисту, щедростью которого был настолько поражен, что добровольно посоветовал ему принять царский герб и помог ему в этом, выступив в роли покровителя и сателлита. Неприятные слухи об этом инциденте распространились; И чтобы дать понять, что не всех римлян следует судить по знамени Пелигнуса, легат Гельвидий Приск был отправлен с легионом для урегулирования напряженной ситуации в зависимости от обстоятельств. Соответственно, после поспешного перехода через гору Тавр он урегулировал больше вопросов умеренностью, чем силой, и ему было приказано вернуться в Сирию, чтобы не спровоцировать войну с Парфяном. [50] Нам Вологезес казум вторжением Армениие обвениссе ратус, что майорибус суис обладает экстернус рекс флагитио обтинерет, контраит копиас фратремке Тиридатен выводит в regnum parat, ne qua pars domus sine imperio ageret. incessu Parthorum sine acie pulsi Hiberi, urbesque Armeniorum Artaxata et Tigranocerta iugum accepere. deinde atrox hiems et parum provisi commeatus et orta ex utroque tabes perpellunt Vologesen omittere praesentia. vacuamque rursus Armym Radamistus invasit, truculentior quam antea, tamquam adversus defores et in tempore rebellaturos. Atque illi quamvis servitio sueti Patientiam abrumpunt Armisque Regiam Surveniunt. 50. Вологей, убежденный, что настал момент для нападения на Армению, чье имущество, ранее принадлежавшее его предкам, теперь узурпировано иностранным монархом за совершенное преступление, собрал войско и приготовился посадить на трон своего брата Тиридата, чтобы ни одна ветвь его рода не осталась без царства. Парфянское вторжение отбросило иберов без формального сражения, и армянские города Артаксата и Тигранокерта приняли иго. Затем суровая зима, недостаточное снабжение и эпидемия, вызванная этими причинами, вынудили Вологея покинуть место боевых действий; и Армения, снова оставшись без господина, была занята Радамистом, еще более воинственным по отношению к народу предателей, которых он считал неизбежными мятежниками при первой же возможности. Это был народ, привыкший к рабству; но терпение иссякло, и они окружили дворец с оружием в руках. [51] Nec aliud Radamisto subsidium fuit quam pernicitas equorum, quis seque et coniugem abstulit. sed coniunx gradida primam utcumque fugam ob metum hostilem et mariti caritatem toleravit; post festinatione continua, ubi quati матка и внутренние органы вибрируют, orare ut morte честный contumeliis captivitatis eximeretur. ille primo amplecti adlevare adhortari, modo virtutem admirans, modo timore aeger ne quis relicta poteretur. postremo насильственная любовь и фацинорум нон рудис дестрингит ацинацен vulneratamque ripam ad Araxis trahit, flumini tradit ut corpus etiam auferretur: ipse praeceps Hiberos ad patrium regnum pervadit. временный Зенобиам (id mulieri nomen) placida in eluvie spirantem ac vitae Manifestam Advertere Pastores, et dignitate Formae haud degenerem reputantes obligant vulnus, agrestia medicamina adhibent cognitoque nomine et casu in urbem Artaxata Ferunt; unde publica cura deducta ad Tiridaten comiterque, кроме культуры региона, где обитает est. 51 Единственным спасением для Радамиста стала скорость коней, которые унесли его и его жену прочь. Однако его жена была беременна; и хотя страх перед врагом и любовь к мужу поддерживали ее более или менее на первых этапах бегства, вскоре, когда непрерывный галоп сотрясал ее утробу и вибрировал по всему телу, она начала молить о достойной смерти, чтобы спастись от унижений плена. Сначала он обнимал ее, поддерживал, воодушевлял, то удивляясь ее храбрости, то содрогаясь от страха при мысли о том, чтобы оставить ее во власти другого. Наконец, побежденный своей любовью и не чуждый актам насилия, он выхватил саблю, оттащил ее, истекающую кровью, к берегу Аракса и, намереваясь убрать даже ее труп, бросил ее на произвол судьбы: сам же стремительно промчался к своему родному царству Иберия. Тем временем Зенобию (так звали его жену) заметили несколько пастухов в тихом захолустье. Она еще дышала и подавала признаки жизни. Утверждая, что ее происхождение обусловлено ее знатным внешним видом, они перевязали ей рану, применили народные средства и, узнав ее имя и несчастье, отвезли ее в город Артаксата; оттуда, благодаря любезности местных жителей, ее сопроводили в Тиридат, где после радушного приема ей оказали царские почести. [52] Фаусто Сулла Сальвио Отон консулибус Фурий Скрибониан в exilium agitur, quasi Finem principis per Chaldeos scrutaretur. adnectebatur crimini Vibia mater eius, ut casus Prioris (nam relegata Erat) нетерпеливы. отец Скрибонани Камиллус Арма для перемещения в Далмацию; idque ad clementiam trahebat Цезарь, quod stirpem hostilem iterum conservaret. neque tamen exuli longa posthac vita fuit: morte fortuita an per venenum потухший esset, ut quisque credidit, vulgavere. de mathematicis Italia pellendis factum senatus Consultum atrox et inritum. laudati dehinc oratione principis qui ob angustias familis ordine senatorio sponte cederent, мотив qui remanendo impudentiam paupertati adicerent. 52 В консульстве Фауста Суллы и Сальвия Отона Фурий Скрибониан был изгнан по обвинению в расследовании судьбы правителя с помощью астрологов: его мать Вибидия также была привлечена к ответственности за то, что не смирилась со своей прежней авантюрой — она была приговорена к изгнанию. Камилл, отец Скрибониана, взял в руки оружие в Далмации: этот факт император приписал своей милосердности, поскольку он во второй раз пощадил этот враждебный род. Однако изгнание было недолгим: вопрос о том, умер ли он естественной смертью или от отравления, решался сплетниками в соответствии с их различными убеждениями. Изгнание астрологов из Италии было предписано радикальным и бессильным указом сената. Затем последовала речь императора, в которой он похвалил всех, кто добровольно отказался от сенаторского звания из-за стесненных обстоятельств: тех, кто, оставаясь в сенаторском сане, лишь усугублял бедность, он сместил. [53] Inter quae refert ad patres de poena feminarum quae coniungerentur; statuiturque ut ignaro domino ad id prolapsae in servitute, sin consensisset, pro libertis haberentur. Палланти, quem repertorem eius Relationsis ediderat Цезарь, знаки претории и центии квинквагиес сестерциум ценсуит назначенного консула Бареа Соранус. additum a Scipione Cornelio grates publice повестки дня, quod regibus Arcadiae ortus veterrimam nobilitatem usui publico отложить seque inter ministros principis haberi sineret. adseveravit Claudius Contentum Honore Pallantem Intra Priorem Paupertatem Subsistere. et fixum est [aere] publico senatus Consultum quo libertinus sestertii ter milies обладатель antiquae parsimoniae laaudibus cumulabatur. 53 В то же время он представил Отцам Церкви предложение о наказании женщин, вышедших замуж за рабов; было решено, что любая женщина, допустившая подобную ошибку без ведома владельца раба, должна считаться находящейся в рабстве; если же владелец дал на это разрешение, она должна быть отнесена к категории вольноотпущенниц. Предложение о том, чтобы Паллас, которого Цезарь назвал автором своего предложения, получил преторианские знаки отличия и пятнадцать миллионов сестерциев, было внесено назначенным консулом Бареа Сораном. Корнелий Сципион добавил, что ему следует выразить национальную благодарность, поскольку, будучи потомком царей Аркадии, он отложил свое прежнее дворянство ради общественного блага и позволил считать себя одним из слуг императора. Клавдий передал, что Паллас, довольный этой честью, отказался отступать от своей прежней честной бедности. А на официальной медной табличке был выгравирован сенаторский указ, восхваляющий старосветскую бережливость вольноотпущенника, владельца трехсот миллионов сестерциев. [54] At non frater eius, cognomento Felix, pari moderatione agebat, я придем Iudaeae impositus et cuncta Malefacta sibi impune ratus tanta potentia subnixo. sane praebuerant Iudaei speciem motus orta seditione, postquam * * * congnita caede eius haud obtemperatum esset, manebat metus ne quis principum eadem imperitaret. atque interim Felix intempestivis remediis delicta accendebat, aemulo ad deterrima Ventidio [Cumano>, cui pars provinciae habebatur, ita divisis ut huic Galilaeorum natio, Felici Samaritae parerent, discordes olim et tum contemptu regentium minus coercitis odiis. igitur raptare inter se, immittere latronum globos, componere insidias et aliquando proeliis congredi, spoliaque et praedas ad procuratores Referre. hique primo laetari, mox gliscente pernicie cum Arma Militum interiecissent, caesi milites; arsissetque bello provincia, ni Quadratus сирийский ректор субвениссет. nec diu adversus Iudaeos, qui in necem militum proruperant, dubitatum quin capite poenas luerent: Cumanus et Felix cunctationem adferebant, quia Claudius causis rebellionis Auditis ius staticndi etiam de procuratoribus dederat. sed Quadratus Felicem inter iudices ostentavit, receptum in трибунал, quo studia Accusantium Defererentur; Damnatusque flagitiorum quae duo deliquerant Cumanus, et quies provinciae reddita. 54 Однако подобной умеренности не проявил его брат, по прозвищу Феликс; он некоторое время занимал пост наместника Иудеи и считал, что с таким влиянием все злодеяния будут пустяковыми. Евреи, правда, проявили признаки недовольства в бунте, спровоцированном требованием Гая Цезаря установить его собственное изображение в Храме; и хотя известие о его убийстве сделало соучастие ненужным, оставался страх, что какой-нибудь император может издать аналогичный указ. В этот период Феликс поощрял преступность, используя ошибочные методы, худшим примером чему послужил Вентидий Коман, его коллега из другой половины провинции, которая была настолько разделена, что жители Галилеи подчинялись Вентидию, а Самарии — Феликсу. Эти районы давно враждовали, и теперь их вражда была менее сдержанной, поскольку они могли презирать своих регентов. Соответственно, они преследовали друг друга, натравливали свои отряды разбойников, время от времени сражались на поле боя и относились к прокураторам со своими трофеями и награбленным. Сначала они радовались; затем, когда разрастание беспорядков вынудило их вмешаться, войска были разбиты, и провинция была бы охвачена войной, если бы не вмешательство Квадрата, правителя Сирии. Что касается евреев, которые зашли так далеко, что пролили кровь регулярных солдат, то долгое время не было сомнений в применении смертной казни: Куман и Феликс оказались в еще более затруднительном положении, поскольку Клавдий, узнав о мотивах восстания, уполномочил Квадрата самим разобраться с делом прокураторов. Однако Квадрат выставил Феликса среди судей, поскольку его допуск в трибунал был призван охладить рвение его обвинителей: Куман был осужден за проступки обоих, и в провинцию вернулось спокойствие. [55] Nec multo post agrestium Cilicumnationes, quibus Clitarum cognomentum, saepe et alias commotae, tunc Troxobore duce montis asperos castris cepere atque inde decursu inlitora aut urbes vimculturaloribus et oppidanis ac plerumque in mercatores et navicularios audebant. obsessaque civitas Anemuriensis, et Missi e Сирии в subsidium equites cum praefecto Curtio Severo turbantur, quod duricircum loci peditibusque ad pugnam idonei equestre proelium haud patiebantur. dein rex eius orae Antiochus blandimentis adversum plebem, мошенничество в ducem cum barbarorum copias dissociasset, Troxobore paucisque primoribus interfectis ceteros clementia composuit. 55 Вскоре после этого племена диких киликийцев, известные под названием киеты, которые уже неоднократно нарушали мир, под предводительством Трохобора расположились лагерем на своих крутых холмах; и, спускаясь к побережью или городам, осмеливались нападать на крестьян и горожан, а очень часто и на купцов и капитанов кораблей. Город Анемурий был осажден; и отряд конницы, посланный ему на помощь из Сирии под командованием префекта Курция Севера, был обращен в бегство, поскольку пересеченная местность в окрестностях, хотя и подходила для пехотного боя, не допускала конных сражений. В конце концов Антиох — в царство которого входила эта часть побережья — уговорами расторг союз варварских войск и, казнив Трохобора и нескольких вождей, помиловал остальных. [56] Sub idem tempus inter lacum Fucinum amnemque Lirim perrupto monte, quo greatia operis a pluribus viseretur, lacu in ipso navale proelium adornatur, ut quondam Augustus structo trans Tiberim stagno, sed levibus navigiis et smalle copia ediderat. Claudius triremis Quadiremisque et undeviginti hominum milia Armavit, cincto ratibus ambitu, ne vaga effugia forent, act tamen spatium amplexus ad vim remigii, gubernantium artes, impetus navium et proelio solita. в когорте ratibus praetoriarum manipuli turmaeque adstiterant, antepositis propugnaculis ex quis catapultae ballistaeque tenerentur. reliqua lacus classiarii tectis navibus obtinebant. ripas et collis montiumque edita in modum theatri multitudo innumera complevit, proximis e municipiis et alii urbe ex ipsa, visendi cupidine aut officio in principem. ipse insigni paludamento neque procul Agrippina chlamyde aurata praesedere. pugnatum quamquam inter sontis fortium virorum animo, ac post multum vulnerum occidioni exempti sunt. 56 Примерно в это же время был завершен проход туннеля в горе между озером Фуцин и рекой Лирис; и, чтобы впечатляющий масштаб сооружения мог быть показан большему числу посетителей, на самом озере было организовано морское сражение по образцу более раннего зрелища, устроенного Августом — хотя и с использованием легких судов и меньшего отряда — в его искусственной лагуне, примыкающей к Тибру. Клавдий оснастил триремы, квадриремы и девятнадцать тысяч бойцов: ладьи он окружил плотами, чтобы не оставлять несанкционированных путей отступления, но оставил достаточно места в центре, чтобы продемонстрировать силу гребли, мастерство рулевых, скорость галер и обычные события сражения. На плотах были размещены роты и эскадры преторианских когорт, прикрытые бруствером, с которого они могли управлять своими катапультами и баллистами; остальную часть озера заняли морские пехотинцы на палубных судах. Берега, холмы, горные хребты образовали своего рода театр, вскоре заполненный бесчисленным множеством людей, привлеченных из соседних городов, а частично и из самой столицы, любопытством или уважением к правителю. Он и Агриппина председательствовали, один в великолепном военном плаще, другой — неподалеку — в греческой мантии из золотой парчи. Битва, хотя и была битвой преступников, велась с духом и мужеством свободных людей; и, после того как пролилось много крови, участники сражения избежали уничтожения. [57] Sed perfecto spectaculo apertum aquarum iter. incuria operis manifeta fuit, haud satis depressi ad lacus im vel media. eoque tempore interiecto altius effossi specus, et contrahendae rusum multitudini Gladiatorum Spectaculum Editur, inditis pontibus pedestrem ad pugnam. quin et convivium effluvio lacus adpositum magna formidine cunctos adfecit, quia vis aquarum prorumpens proxima trahebat, ulterioribus aut fragore et sonitu exterritis. simul Agrippina trepidatione principis usa ministrum operis Narcissum incusat cupidinis ac praedarum. nec ille reticet, impotentiam muliebrem nimiasque spes eius аргументы. 57 Однако по завершении зрелища проход был открыт для воды. Небрежность сразу же проявилась в строительстве туннеля, который не был проложен ни до максимальной, ни даже до средней глубины озера. Поэтому был предоставлен промежуток времени для очистки канала до более низкого уровня; и, с целью собрать вторую толпу, на понтонах, подготовленных для пехотного сражения, было устроено гладиаторское представление. Даже был устроен пир у выхода из озера; однако это привело лишь к всеобщей панике, поскольку вырывающийся поток воды унес прилегающие участки сооружения, а те, кто находился дальше, испытали либо настоящий шок, либо ужас, вызванный грохотом и эхом. В тот же момент Агриппина, воспользовавшись волнениями императора, обвинила Нарцисса, как руководителя этого замысла, в алчности и растрате. Его было не остановить, и он ответил нападками на её женскую властность и чрезмерные амбиции. [58] Д. Юнио К. Haterio consulibus sedecim annos natus Нерон Октавиам Caesaris filiam в браке акцепит. utque studiisчестность [et] eloquentiae gloria enitesceret, causa Iliensium suscepta Romanum Troia demissum et Iuliae sturipis auctorem Aeneam aliaque haud procul fabulis vetera facunde executus perpetrat, ut Ilienses omni publico muneresolvertur. eodem oratore Bononiensicoloniae igni haustae subventum centies sestertii largitione. reddita Rhodiis libertas, adempta saepe autfirmata, prout bellis externis meruerant aut domi seditione deliquerant; tributumque Apamensibus terrae motu convulsis в пятилетнем периоде ремиссума. 58 В консульстве Децима Юния и Квинта Хатерия Нерон, в шестнадцать лет, принял в жены дочь императора Октавию. Желая прославиться своими щедрыми заслугами и красноречием, он встал на защиту Илиона, с изяществом опираясь на троянское происхождение римской нации; на Энея, родоначальника рода Юлиев; на другие предания, не слишком далекие от легенд; и добился освобождения общины от всех общественных обязательств. Благодаря его усилиям колония Бонония, уничтоженная пожаром, получила помощь в виде десяти миллионов сестерциев; родосцы вернули себе свободы, которые так часто лишались или подтверждались в зависимости от баланса между их военной службой за границей или подрывными действиями на родине; а Апамея, пострадавшая от землетрясения, была освобождена от дани на следующие пять лет. [59] At Claudius saevissima quaeque promere adigebatur eiusdem Agrippinae artibus, quae Statilium Taurum opibus inlustrem hortis eius inhians pervertit Accusante Tarquitio Prisco. legatus — это Tauri Africam imperio proconsulari regentis, postquam revenant, pauca repetundarum crimina, ceterum Magicas Superstitiones obiectabat. nec ille diutius falsum Accusatorem, indignas sordis perpessus vim vitae suae attulit ante sendentiam senatus. Таркиций тамен курия точный est; quod patres odio delatoris contra ambitum Agrippinae pervicere. 59 Клавдий, напротив, был вынужден демонстрировать крайнюю жестокость, по-прежнему из-за коварных интриг Агриппины. Статилий Тавр, чье богатство было известно, а сады пробуждали ее алчность, был разорен обвинением, выдвинутым Тарквитием Приском. Он был легатом Тавра, когда тот правил Африкой с проконсульской властью, и теперь, по их возвращении, обвинил его в нескольких растратах, но еще серьезнее — в пристрастии к магическим суевериям. Не потерпев больше лживого обвинителя и недостойного унижения, Тавр покончил жизнь самоубийством перед лицом вердикта сената. Тем не менее, Тарквитий был исключен из курии — этот факт Отцы Церкви, в своей ненависти к доносчику, довели до конца, несмотря на интриги Агриппины. [60] Eodem anno saepius Audita vox principis, parem vim rerum habendam a procuratoribus suis iudicatarum ac si ipse statuisset. ac ne fortuito prolapsus videretur, senatus quoque Consulto cautum plenius quam antea et uberius. nam divus Augustus apud equestris qui Aegypto praesiderent lege agi decretaque eorum proinde haberi iusserat ac si magistratus Romani constituissent; mox alias per provincias et in urbe pleraque concessa sunt quae olim a praetoribus noscebantur: Claudius omne ius tradidit, de quo toties seditione aut Armis certatum, cum Semproniis rogationibus equester ordo in Ownere iudiciorum locaretur, aut rursum Serviliae leges senatui iudicia красный, Мариуск и Сулла olim de eo vel praecipue bellarent. sed tunc ordinum diversa studia, et quae vicerant publice valebant. C. Оппиус и Корнелий Бальб primi Caesaris opibus potuere condiciones pacis et arbitria belli трактаре. Matios posthac et Vedios et cetera equitum Romanorum praevalida nomina Referre nihil attinuerit, cum Claudius libertos quos rei Families Praefecerat sibique et legibus adaequaverit. 60 Несколько раз в этом году император, как сообщается, заявлял, что решения, вынесенные его прокураторами, должны иметь такую же юридическую силу, как если бы они исходили от него самого. Чтобы это мнение не было воспринято как случайная неосторожность, сенатским указом были приняты соответствующие меры — более обширные и полные, чем прежде. Ибо один из орденов обожествленного Августа наделил судебными полномочиями членов всаднического ордена, управлявших Египтом; их решения стали иметь такой же статус, как если бы они были сформулированы национальными магистратами. Позже, как в других провинциях, так и в Риме, большое количество дел, до тех пор находившихся в ведении преторов, были аналогичным образом переданы; и теперь Клавдий полностью передал судебную власть, которая так часто оспаривалась путем мятежа или оружия — когда, например, семпронийские мольбы передавали всадническому ордену контроль над судами; или сервилийские законы возвращали эти суды сенату; или когда, во времена Мария и Суллы, этот вопрос фактически стал главной причиной военных действий. Но тогда соперничество велось между классами, и результаты победы были общепризнанными. Гай Оппий и Корнелий Бальб были первыми, кто, при поддержке могущества Цезаря, смог добиться для своей провинции условий мира или разрешения войны. Не имело бы смысла упоминать их преемников, Матия или Ведия, или другие слишком влиятельные имена римских всадников, когда вольноотпущенники, которых он поставил во главе своего личного состояния, теперь были Клавдием возведены в равенство с ним самим и с законом. [61] Rettulit dein de immunitate Cois tribuenda multaque super antiquitate eorum memoravit: Argivos vel Coeum Latonae parentem vetustissimos insulaeculturales; mox adventu Aesculapii artem medendi inlatam maximeque inter postos eius celebrem fuisse, nomina Singulorum Referens et quibus quisque aetatibus viguissent. quin etiam dixit Xenophontem, cuius scientia ipse uteretur, eadem familia ortum, precibusque eius dandum ut omni tributo vacui in Posterum Coi Sacram et tantum dei ministram insulam insulam colerent. neque dubium habetur multa eorundem in populum Romanum Merita sociasque victorias potuisse tradi: sed Клавдий облегчает одиночество, что уни концессерат nullis extrinsecus adiumentis velavit. 61 Далее он предложил предоставить иммунитет жителям Коса. О его древней истории он мог многое рассказать: — «Первыми обитателями острова были аргивяне, — сказал он, — или, возможно, Кой, отец Латоны. Затем прибытие Эскулапа принесло искусство исцеления, которое приобрело наивысшую известность среди его потомков» — здесь он привел имена потомков и эпохи, в которые они все процветали. «Ксенофонт, — снова заметил он, — к знаниям которого он сам обращался, происходил из того же рода; и, в качестве уступки его молитвам, жители Коса должны были быть освобождены от всех видов дани в будущем и им должно было быть позволено арендовать свой остров как освященное место, подчиненное только своему богу». Несомненно, можно было бы привести множество примеров заслуг островитян перед Римом и побед, в которых они принимали участие; Но Клавдий отказался скрывать за внешними средствами услугу, которую он с присущей ему любезностью оказал отдельному человеку. [62] В Византии данные dicendi copia, cum magnitudinem onerum apud senatum deprecarentur, cuncta repetivere. orsi a foedere, quod nobiscum Icerant, qua tempestate bellavimus adversus regem Macedonum, cui ut degeneri Pseudophilippi vocabulum impositum, Missas posthac copyas in Antiochum Persen Aristonicum et piratico bello adiutum Antonium memorabant, quaeque Sullae aut Lucullo aut Pompeio obtulissent, mox недавнее время в заслугах Цезаря, quando ea loca Insiderent quae transmeantibus terra marique ducibus exercibusque, simul vehendo commeatu opportuna forent. 62 С другой стороны, византийцы, получившие аудиенцию и протестовавшие в сенате против непосильного бремени своих обязанностей, перечислили всю свою историю. Начиная с договора, заключенного с нами в день нашей войны против македонского царя, чье сомнительное происхождение принесло ему имя псевдофилипп, они упомянули войска, посланные против Антиоха, Персея и Аристоника; свою помощь Антонию в пиратской войне; свои предложения помощи Сулле, Лукуллу и Помпею в разное время; затем свои недавние услуги цезарям — услуги, ставшие возможными благодаря тому, что они занимали район, удобно расположенный для переброски генералов и армий по суше и по морю, а также для доставки припасов. [63] Namque artissimo inter Europam Asiamque divortio Byzantium in extrema Europa posuere Graeci, quibus Pythium Apollinem consulentibus, ubi conderent urbem, redditum oraculum est, quaererent sedem caecorum terris adversam. ea ambage Chalcedonii monstrabantur, quod Priores illuc advecti, praevisa locorum utilitate, peiora legissent. quippe Byzantium Fertili Solo, fecundo Mari, quia vis piscium immensa Pontum erumpens et obliquis subter undas saxis exterrita omisso alteriuslitoris flexu hos ad portus defertur. unde primo quaestuosi et opulenti; Post Magnitudine Onerum Ursente Finem aut modum orabant, adnitente principe, qui Thraecio Bosporanoque bello recens fessos iuvandosque rettulit. ita tributa в пятилетнем ремиссе. 63 Именно на самом краю Европы, в самой узкой части вод, отделяющих континент от Азии, греки основали Византию; посоветовавшись с Пифийским Аполлоном, где основать город, они получили совет от оракула «искать дом напротив страны слепых». Эта загадка указала на жителей Халкедона, которые прибыли на это место раньше них, заранее оценили возможности этого места и решили выбрать худший вариант. Ведь Византия обладает плодородной почвой и богатым морем, поскольку огромные стаи рыбы, встревоженные, выплывая из Эвксинской реки, подводными скалами, мчатся вдоль извилистого азиатского побережья и направляются к противоположным гаваням. Таким образом, возникло процветающее и богатое сообщество; но теперь, под бременем финансовых трудностей, они обратились за освобождением от налогов или скидкой и получили поддержку императора; которые указали сенату, что они были недавно истощены фракийской и боспорской войнами и имеют право на компенсацию. Поэтому их дань была отменена на следующие пять лет. [64] М. Асинио М'. Acilio consulibusmutatem rerum in deterius portendi cognitum est crebris prodigiis. Signa ac tentoria militum igne caelesti arsere; fastigio Capitoliiexamen apium insedit; biformis hominum partus et suis fetum editum cui Accipitrum Ungues Insent. numerabatur inter ostenta deminutus omnium magistratuum numerus, quaestore, aedili, tribuno ac praetore et consule paucos intra mensis defunctis. sed in praecipuo pavore Agrippina, vocem Claudii, quam temulentus iecerat, Fatale sibi ut coniugum flagitia хорек, dein puniret, metuens, agere et celerare statuit, perdita prius Domitia Lepida muliebribus causis, quia Lepida majore Antonia genita, avunculo Augusto, Agrippinae sobrina Prior ac Gnaei mariti eius soror, parem sibi claritudinem credebat. nec forma aetas opes multum distabant; et utraque impudica, infamis, vila, haud minus vitiis aemulabantur quam si qua ex fortuna prospera acceperant. enimvero certamen acerrimum, amita potius an mater apud Neronem praevaleret: nam Lepida blandimentis ac largitionibus iuvenilem animum devinciebat, truci contra ac minaci Agrippina, quae filio Dare Imperium, tolerare imperitantem nequibat. 64 В консульстве Марка Асиния и Мания Ацилия череда чудес показала, что предвещает ухудшение положения. Огонь с неба играл вокруг знамен и шатров солдат; рой пчел сел на фронтоне Капитолия; говорили, что родились гермафродиты и что из когтей ястреба появился поросенок. Среди предзнаменований считалось, что численность каждого из магистратов сократилась, поскольку в течение нескольких месяцев умерли квестор, эдил и трибун, а также претор и консул. Но особый ужас испытала Агриппина. Встревоженная замечанием Клавдия, произнесенным в пьяном виде, о том, что ему суждено сначала пострадать, а затем наказать бесчестие своих жен, она решила действовать — и быстро. Однако сначала она разрушила отношения с Домицией Лепидой в женской ссоре. Ведь, будучи дочерью младшей Антонии, внучатой племянницы Августа, двоюродной сестры Агриппины и сестрой ее бывшего мужа Гнея Домиция, Лепида считала свои семейные привилегии равными привилегиям принцессы. Внешности, возрасту и состоянию разница между ними была невелика; и поскольку каждая из них была столь же нецеломудренна, столь же бесчестна и столь же жестока, как и другая, их соперничество в пороках было не менее острым, чем в тех преимуществах, которые они получили благодаря благосклонности судьбы. Но самая ожесточенная борьба развернулась в вопросе о том, кто должен оказывать на Нерона доминирующее влияние: его тетя или мать: Лепида пыталась очаровать его юный ум льстивым языком и открытой рукой, в то время как Агриппина стояла мрачно и угрожающе, способная подарить сыну империю, но не способная смириться с его императорским титулом. [65] Ceterum obiecta sunt quod coniugem principis преданностьibus petivisset quodque parum coercitis per Calabriam servorum agminibus pestem Italiae turbaret. ob haec mors indicta, multum adversante Narcisso, qui Agrippinam magis magisque подозреваемые prompsisse inter proximos feebatur certam sibi perniciem, seu Britannicus rerum seu Nero poteretur; verum ita de se Meritum Caesarem, ut vitam usui eius imenderet. осужденный Мессалинам и Силий; pares iterum Accusandi Causas esse, если Нерон империтарет; Британский преемник nullum principi metum: at novercae insidiis domum omnem convelli, maiore flagitio quam si impudicitiam Prioris coniugis reticuisset. quamquam ne impudicitiam quidem nunc abesse Pallante Adultero, ne quis ambigat decus pudorem corpus, cuncta regno viliora habere. haec atque talia dictitans amplecti Britannicum, robur aetatis quam maturrimum precari, modo ad deos, modo ad ipsum нежная рука, adolesceret, patris inimicos depelleret, matris etiam interfectores ulcisceretur. 65 Однако выдвинутые обвинения заключались в том, что Лепида использовала магию против жизни супруги императора и, не сумев заставить свои полки рабов в Калабрии действовать под принуждением, угрожала миру в Италии. На этом основании был вынесен смертный приговор, несмотря на решительное сопротивление Нарцисса; Говорят, что он, с его всё возрастающими подозрениями в отношении Агриппины, заметил среди своих приближенных: «Взойдёт ли на престол Британик или Нерон, его собственная участь будет предрешена; но доброта Цезаря к нему была такова, что он был готов пожертвовать жизнью ради своих интересов. Мессалина и Силий получили своё осуждение — и снова нашлись основания для аналогичного обвинения. С переходом престола к Британику личность императора была в безопасности; но заговор мачехи был направлен на свержение всего императорского дома — более мрачный скандал, чем тот, который бы разразился, если бы он промолчал о неверности её предшественника. Хотя даже сейчас неверность была очевидна, когда она совершила прелюбодеяние с Палласом, чтобы не оставить никаких сомнений в том, что её достоинство, её скромность, её тело, всё её, дешевле трона!» Он часто повторял это и тому подобное, обнимая Британника, молясь о его скорейшем взрослении и, обращаясь то к небесам, то к принцу, умоляя, чтобы тот «поспешил к зрелости, изгнал врагов своего отца и даже отомстил убийцам своей матери!» [66] In tanta mole curarum valetudine adversa corripitur, refovendisque viribus mollitia caeli et salubritate aquarum Sinuessam pergit. там Агриппина, sceleris olim certa et oblatae eventis propera nec ministrorum egens, de Genere Veneni Consultavit, ne repentino et praecipiti facinus proderetur; si lentum et tabidum delegisset, ne admotus supremis Claudius et dolo intellecto ad amorem filii rediret. exquisitum aliquid Placebat, quod turbaret mentem et mortem Differentret. deligitur artifex talium vocabulo Locusta, nuper veneficii Damata et diu inter Instrumenta Regni Habita. Вирус eius mulieris ingenio paratum, cuius Ministry e spadonibus fuit Halotus, inferre epulas et explorere gustu solitus. 66 Под тяжестью тревоги его здоровье подорвалось, и он отправился в Синуэссу, чтобы восстановить силы в мягком климате и целебных источниках. Агриппина, давно решившая совершить убийство, жаждущая воспользоваться предоставленным случаем и не испытывающая недостатка в помощниках, тут же обратилась за советом по поводу типа яда. Она опасалась, что быстродействующее и сильнодействующее лекарство сделает преступление очевидным: если же она выберет медленную и расточительную подготовку, Клавдий, столкнувшись лицом к лицу со своей смертью и осознавая ее предательство, может вновь почувствовать привязанность к сыну. Предложенное лекарство оказалось чем-то малозначительным, что расстроило бы его, отсрочив при этом его гибель. Для этой работы была выбрана женщина по имени Локуста, недавно осужденная за отравление и долгое время считавшаяся неотъемлемой частью абсолютистского стиля. Ее изобретательность позволила приготовить зелье, которое затем использовал евнух Халотус, чья обычная обязанность заключалась в том, чтобы приносить и дегустировать блюда. [67] Adeoque cuncta mox pernotuere ut temporum illorum scriptores prodiderint infusum delectabili boleto venenum, не являющийся vim medicaminis statim intellectam, socordiane an Claudii vinolentia; simul soluta alvus subvenisse videbatur. igitur exterrita Agrippina et, quando ultima timebantur, spreta praesentium invidia provisam iam sibi Xenophontis medici conscientiam adhibet. ille tamquam nisus evomentis adiuvaret, pinnam Rapido veneno inlitam faucibus eius demisisse Creditur, haud ignarus summa scelera incipi cum periculo, peragi cum praemio. 67. Впоследствии все это дело стало настолько печально известным, что авторы того времени записали, что яд был рассыпан на исключительно красивый гриб; хотя из-за своей природной вялости или опьянения Клавдий не сразу почувствовал действие лекарства. В то же время, казалось, что опорожнение кишечника устранило опасность. Агриппина была в смятении: поскольку предстояло пережить самые ужасные последствия, ей предстояло столкнуться с неминуемой дурной славой; и она обратилась к соучастию — которое она уже подтвердила — доктора Ксенофона. Считается, что он, под предлогом помощи императору в его попытках вырвать, воткнул ему в горло перо, смоченное в быстродействующем яде: ибо он прекрасно понимал, что преступления первой степени начинаются с опасности и завершаются с выгодой. [68] Vocabatur interim senatus votaque pro incolumitate principis consules et sacerdotes nuncupabant, cum iam exanimis Vestibus et fomentis obtegeretur, dum quae res forent Firmando Neronis Imperial Componuntur. Iam primum Agrippina, velut dolore victa et solacia conquirens, tenere amplexu Britannicum, veram paterni oris effigiem appellare ac variis artibus demorari ne cabiculo egrederetur. Antoniam quoque et Octaviam sorores eius attinuit, et cunctos aditus custodiis Clausratrat, crebroque vulgabat ire in melius valetudinem principis, quo miles bona in spe ageret tempusque prosperum ex monitis Chaldaeorum adventaret. 68 Тем временем был созван сенат, и консулы и жрецы сформулировали свои обеты за безопасность императора, в то время как безжизненное тело укрывали одеялами и теплыми бинтами, а также принимались необходимые меры для обеспечения восшествия Нерона на престол. Прежде всего, Агриппина, очевидно, убитая горем и искавшая утешения, прижала Британника к груди, изобразила его подлинным портретом отца и тем или иным способом не позволила ему покинуть свою комнату. Его сестер, Антонию и Октавию, она также задержала. Она перекрыла все пути приближения пикетами и постоянно рассылала уведомления о том, что состояние императора улучшается: все это для того, чтобы сохранить надежду войскам и дать время для наступления благоприятного момента, на котором настаивали астрологи. [69] Tunc medio diei tertium ante Idus Octobris, fortibus palatii repente diductis, comitante Burro Nero egreditur ad cohortem, quae more militiae excubiis adest. ibi monente praefecto faustis vocibus исключая inditur lecticae. dubitavisse quosdamferunt, respectantis rogitantisque ubi Britannicus esset: mox nullo in diversum auctore quae Offerebantur secuti sunt. inlatusque castris Nero et congruentia tempori praefatus, promisso donativo ad examplum paternae largitionis, Emperor consalutatur. Сентентиам милитум секута патрум консульта, не являющийся dubitatum est apud provincias. небесная честь Клаудио decernuntur и funeris sollemne perinde ac divo Augusto Celebratur, aemulante Agrippina proaviae Liviae greatiam. testamentum tamen haud recitum, ne antepositus filio privignus iniuria et invidia animos vulgi turbaret. 69 Наконец, в полдень тринадцатого октября, дворцовые ворота внезапно распахнулись, и Нерон в сопровождении Бурра вышел к когорте, всегда находившейся на страже в соответствии с правилами службы. Там, по настоянию префекта, его встретили ликующими возгласами и поместили на носилки. Говорят, что некоторые из солдат колебались, оглядываясь назад и спрашивая: «Где Британик?» Затем, поскольку никаких зацепок, указывающих на обратное, не было, они согласились на предложенный им выбор: Нерона внесли в лагерь; и, после нескольких вступительных слов, уместных в то время, он пообещал пожертвование в том же щедром размере, что и его отец, и был встречен как император. За решением войск последовали сенаторские указы; в провинциях также не было никаких колебаний. Клавдию были оказаны божественные почести, а его похоронные торжества были проведены точно так же, как и похороны обожествленного Августа, причем Агриппина подражала великолепию своей прабабушки Ливии. Однако его завещание не было зачитано, чтобы предпочтение пасынка сыну не оставило тревожного впечатления несправедливости и зависти в умах простого народа. LIBER TERTIVS DECIMVS — КНИГА XIII [1] Prima novo principatu mors Iunii Silani proconsulis Asiae ignaro Nerone per dolum Agrippinae paratur, non quia ingeniiнасильственная экзиция inritaverat, segnis et dominationibus aliis fastiditus, adeo ut C. Caesar pecudem auream eum appellare solitus sit: verum Agrippina fratri eius L. Silano necem molita ultorem metuebat, crebra vulgi fama anteponendum esse vixdum pueritiam egresso Neroni et imperium per scelus adepto virum aetate composita insontem, nobilem et, quod tunc spectaretur, e Caesarum postis: quippe et Silanus divi Augusti abnepos Erat. haec causa necis. ministri fuere P. Celer eques Romanus et Helius libertus, rei Familii Principis в Азии impositi. ab his proconsuli venenum inter epulas datum est, apertius quam ut Fallerent. nec minus propato Narcissus Claudii libertus, de cuius iurgiis adversus Agrippinam rettuli, aspera custodia et necessitate extrema ad mortem agitur, invito principe, cuius abditis vitiis per avaritiam ac prodigentiam mire congruebat. 1. Первая смерть при новом принципате, смерть Юния Силана, проконсула Азии, произошла без ведома Нерона, в результате предательства Агриппины. Дело было не в том, что он спровоцировал свою гибель вспыльчивостью, будучи вялым и совершенно презираемым прежними деспотами, поэтому Гай Цезарь обычно называл его «золотой овцой»; но Агриппина, которая добилась смерти его брата Луция Силана, опасалась его как возможного мстителя, поскольку среди народа бытовало мнение, что Нерон, едва вышедший из юношеского возраста и владевший империей вследствие преступления, должен уступать место человеку солидного возраста, невинному характеру и знатному роду, который — что было важно в те времена — считался потомком Цезарей: ибо Силан, как и Нерон, был сыном правнука Августа. Такова была причина смерти: орудиями убийства были римский всадник Публий Целер и вольноотпущенник Гелий, отвечавшие за императорские доходы в Азии. Этими же людьми проконсулу подсыпали яд во время обеда, слишком открыто, чтобы избежать разоблачения. Не менее быстро вольноотпущенник Клавдия, Нарцисс, о чьих стычках с Агриппиной я уже упоминал, был вынужден покончить жизнь самоубийством путем строгого заключения и, в конечном счете, по крайней мере, против воли императора, с по-прежнему скрытыми пороками которого его жадность и расточительность находились в удивительной гармонии. [2] Ibaturque in caedes, nisi Afranius Burrus et Annaeus Seneca obviam issent. hi rectores Imperiale iuventae et, rarum in societate potentiae, concordes, diversa arte ex aequo pollebant, Burrus militaribus curis et severitate morum, Seneca praeceptis eloquentiae et comitate честный, iuvantes in vicem, quo facilius lubricam principis aetatem, si virtutem aspernaretur, voluptatibus concessis retinerent. certamen utrique unum Erat Contra Ferociam Agrippinae, quae cunctis Malae dominationis cupidinibus flagrans habebat in partibus Pallantem, quo auctore Claudius nuptiis incestis et Accepte exitiosa semet perverterat. Сед neque Neroni infra servos ingenium, et Pallas tristi adrogantia modum liberti egressus taedium sui moverat. propalam tamen omnes in eam Honores cumulabantur, Signumque More militiae petenti tribuno dedit optimae matris. decreti et a senatu duo lictores, flamonium Claudiale, simul Claudio censorium funus et mox consecratio. 2. На самом деле, тенденция к убийству была бы направлена в действии, если бы не вмешательство Афрания Бурра и Сенеки. Оба были опекунами императорской молодежи и — что редко встречается в случаях, когда власть находится в партнерстве — оба действовали согласованно, оказывая равное влияние различными методами; Бурр, со своими воинскими интересами и аскетизмом, и Сенека, со своими уроками красноречия и самоуважаемой учтивостью, помогали друг другу обеспечить, чтобы годы искушений государя, если он презирал добродетель, были ограничены допустимыми поблажками. Каждому приходилось бороться с властолюбивой гордостью Агриппины, которая, пылая всеми страстями незаконной власти, пользовалась поддержкой Паллады, по наущению которого Клавдий погубил себя кровосмесительным браком и роковым усыновлением. Но характер Нерона не был склонен к почитанию рабов, и Паллас, своей угрюмой надменностью, превосходившей пределы вольноотпущенника, не смог не вызвать у него отвращения. Тем не менее, на публике принцессу осыпали комплиментами; и когда трибун, следуя военной процедуре, попросил пароль, ее сын ответил: «Лучшая из матерей». Сенат также даровал ей пару ликторов и должность жрицы Клавдию, которому на том же заседании было решено устроить публичные похороны, за которыми вскоре последует обожествление. [3] Die funeris laudationem eius Princeps Exorsus est, Dum Antiquitatem Generis, Consulatus Ac Triumbos Maiorem Enumerabat, Intintus ipse et ceteri; либералиум квоке артиум памяти и др нигил регентэо тристе рей публичный аб экстернис акцидиссе пронис анимис аута: постквам ад провиденсиам сапиентиамке флексит, немо рисуй темпераре, квамквам оратио а Сенека составная мультум культус преферрет, но фьюит илли виро ингениум амоэнум и темпорис эус аурибус аккоммодатум. adnotabant Seniores quibus otiosum est vetera et praesentia contendere, primum ex iis, qui rerum potiti essent, Neronem Alianae Facundiae Eguisse. имя диктатора Цезаря summis oratoribus aemulus; et Augusto Prompta Ac Profluens Queque Deceret Principem Eloquentia Fuit. Тиберий artem quoque callebat, qua verba exenderet, tum validus sensibus aut Consulto ambiguus. etiam C. Caesaris turbata mens vim dicendi non corrupit; не в Клаудио, quotiens meditata dissereret, элегантность требует. Nero puerilibus Statim Annis Vividum Animum, а также detorsit: Caelare Pingere, Cantus Aut Moden Equorum Exercere; et aliquando carminibus pangendis inesse sibi elementa doctrinae ostendebat. 3 В день похорон князь начал свою панегирик Клавдию. Пока он рассказывал о древности своей семьи, консульствах и триумфах своих предков, его воспринимали всерьез и он сам, и окружающие. Намеки на его литературные достижения и на свободу его правления от поражений за границей также были восприняты благосклонно. Но когда оратор обратился к своей проницательности и мудрости, никто не мог сдержать улыбку; хотя речь, как и произведение Сенеки, демонстрировала степень изысканности, которую можно было ожидать от этого знаменитого человека, чей приятный талант так хорошо подходил для современной аудитории. Пожилые наблюдатели, которые любят сравнивать старые и новые времена, заметили, что Нерон был первым правителем империи, нуждавшимся в заимствованном красноречии. Ведь диктатор Цезарь соперничал с величайшими ораторами; а Август обладал охотно и бегло говоря, подобающим монарху. Кроме того, Тиберий был мастером слова — он обладал мощным даром выражать свои взгляды, или, если они были двусмысленны, то двусмысленны по замыслу. Даже беспокойный ум Калигулы не повлиял на его ораторские способности; и когда Клавдий готовил свои речи, элегантность не была тем качеством, которого ему не хватало. Но Нерон, даже в юные годы, обращал свой живой ум к другим интересам: он занимался резьбой по дереву, живописью, пением или вождением, а иногда в стихах показывал, что в нем есть зачатки культуры. [4] Ceterum peractis tristitiae imitamentis curiam ingressus et de auctoritate patrum et consensu militum praefatus, consilia sibi et exampla capessendi egregie emperii memoravit, neque iuventam Armis Civilibus aut Domesticis Discordiis Imbutam; nulla odia, nullas iniurias nec cupidinem ultionis adferre. tum formam futuri principis praescripsit, ea maxime declinans, quorum recens flagrabat invidia. non enim se negotiorum omnium iudicem fore, ut clausis unam Intra Doum Accusatoribus et Reis Paucorum Potentia Grasaretur; nihil in penatibus suis venale aut амбиции pervium; Discretam domum et rem publicam. teneret antiqua munia senatus, Consultum tribunalibus Italia et publicae provinciae adsisterent: illi patrum aditum praeberent, se mandatis exercitibus Consulturum. 4 Однако, когда насмешки над скорбью были завершены, он вошел в курию и, после вступительного слова, ссылающегося на авторитет Отцов Церкви и единодушие армии, заявил, что «перед ним были советы и примеры, указывающие ему на замечательную систему правления. Его молодость не была отравлена гражданской войной или семейными распрями: он не привнес в свою работу ненависть, обиды, жажду мести. Затем он изложил характер грядущего принципата, особо осудив пункты, вызвавшие недавнее и сильное недовольство: — «Он не станет судьей всех дел, изолируя обвинителей и обвиняемых в одних и тех же четырех стенах и позволяя влиянию нескольких человек бесчинствовать. Под его крышей не будет продажности, не будет лазейки для интриг: дворец и государство будут разделены. Пусть сенат сохранит свои прежние прерогативы!» Пусть Италия и государственные провинции предстанут перед судейскими кафедрами консулов, и пусть консулы предоставят им доступ к Отцам Церкви: ибо за армии, переданные ему на попечение, он сам будет нести ответственность». [5] Nec defuit fides, multaque ariantio senatus constituta sunt: ne quis ad causam orandam mercede aut donis emeretur, ne designatis [quidem] quaestoribus edendi Gladiatores necessitas esset. quod quidem adversante Agrippina, tamquam acta Claudii subverterentur, obtinuere patres, qui in Palatium ob id vocabantur, ut adstaret additis a tergo foribus velo Discreta, quod visum arceret, Auditus non adimeret. quin et legatis Armeniorum causam gentis apud Neronem orantibus escendere Offerum Imperialis et Praesidere Simul Parabat, nisi ceteris pavore defixis Seneca admonuisset, venienti matri Comerere. ita specie pietatis obviam itum dedecori. 5. И клятва не была нарушена, и многие правила были установлены свободным решением сената. Ни один адвокат не должен был продавать свои услуги в качестве защитника ни за гонорар, ни за вознаграждение; назначенные квесторы не были обязаны устраивать гладиаторские представления. Последний пункт, хотя и был оспорен Агриппиной как подрыв деяний Клавдия, был поддержан Отцами Церкви, чьи собрания специально созывались в Палатионе, чтобы она могла расположиться у недавно пристроенной двери в их задней части, закрытой занавесью, достаточно плотной, чтобы скрыть ее от глаз, но не лишить возможности слышать. Фактически, когда армянская делегация защищала национальное дело перед Нероном, она готовилась занять место в императорском трибунале и разделить с ним президентство, если бы Сенека, в то время как другие стояли в ужасе, не призвал монарха отречься от престола и встретиться со своей матерью: проявление сыновней почтительности, которое предотвратило скандал. [6] Fine anni turbidis слухибус prorupisse rursum Parthos et rapi Armym adlatum est, pulso Radamisto, qui saepe regni eius potitus, dein profugus, tum bellum quoque deseruerat. igitur in urbe sermonum avida, quem ad modum Princeps vix septem decem annos egressus suscipere eam molem aut propulsare posset, quod subsidium in eo, qui a femina regeretur, num proelia quoque et obpugnationes urbium et cetera belli per magistros administrari possent, спрашивающий. contra alii melius Evenisse Disserunt, Quam Si Invalidus senecta et ignavia Claudius militiae ad Labores vocaretur, servilibus iussis obtemperaturus. Burrum tamen et Senecam multa rerum experientia cognitos; et imperatori Quantum Ad Robur Deesse, cum Octavo Decimo Aetatis Anno Cn. Помпей, nono decimo Цезарь Октавиан, гражданская красавица, поддерживающая? Pleraque in summa fortuna auspiciis et consiliis quam telis et manibus geri. daturum plane documentum, честность и secus amicis uteretur, si ducem amota invidia egregium quam si pecuniosum et gratia subnixum per ambitum deligeret. 6. В конце года распространились тревожные слухи о том, что парфяне вновь подняли восстание и грабят Армению после изгнания Радамиста, который, будучи некогда правителем царства, а затем беглецом, снова отказался от борьбы. В городе, где так любили сплетни, возник вопрос: «Как князь, едва достигший семнадцатилетия, сможет противостоять такой угрозе? Какая надежда у юноши, поддавшегося влиянию женщины? Разве сражения, штурм городов, другие военные действия можно было бы вести с помощью учителей?» Другие же, напротив, утверждали, что «удача была к нам благосклоннее, чем если бы Клавдий, недееспособный из-за возраста и апатии, был призван к тяготам кампании, в которой он, несомненно, получал бы приказы от своих рабов. Но Бурр и Сенека были хорошо известны своим богатым опытом в делах — и насколько же незрелым был император, когда Помпей в восемнадцатом году и Октавиан в девятнадцатом смогли выдержать бремя гражданской войны? Что касается главы государства, он добился большего благодаря своим покровительству и советам, чем мечом и силой. Он ясно давал понять, честны ли его друзья или нет, если игнорировал зависть и назначал выдающегося полководца вместо интригана, получившего поддержку из большого кошелька и придворного расположения». [7] Haec atque talia vulgantibus, Nero et iuventutem proximas per provincias quaesitam supplendis Orientis legionibus admovere legionesque ipsas pro[p]ius Armym collocari iubet, duosque veteres reges Agrippam et [Ant]iochum expedire copias, quis Parthorum Fines ultro Intrarent, одновременно pontes per amnem Euphraten iungi; и минорем Армениям Аристобуло, регион Софенен Сохэмо cum insignibus regiis mandat. exortusque in tempore aemulus Vologaeso filius Vardanes; et abscessere, Армения, Парти, тамквам, отличающийся от войны. 7 В разгар этих народных дискуссий Нерон отдал приказ о переброске как новобранцев, набранных в соседних провинциях для поддержания численности восточных легионов, так и о размещении самих легионов ближе к Армении; в то же время два опытных царя, Агриппа и Антиох, готовили свои войска, чтобы перехватить инициативу, перейдя парфянскую границу: одновременно должны были быть построены мосты через Евфрат, а Малая Армения была отдана Аристобулу, округ Софены — Согему, при этом каждый получил царские знаки отличия. Затем, в самый последний момент, появился соперник Вологеса в лице его сына Вардана; и парфяне, желая, по-видимому, отложить военные действия, эвакуировались из Армении. [8] Sed apud senatum omnia in maius Celebrata sunt cententiis eorum, qui pupplicationes et diebus pupplicationum Vetem Principi Triumphalem, utque ovans urbem iniret, effigiemque eius pari magnitudine ac Martis Ultoris eodem in templo censuere, praeter suetam adulationem laeti, quod Domitium Corbulonem retinendae Armye praeposuerat videbaturque locus virtutibus patefactus. copyiae Orientis ita dividuntur, ut pars auxiliarium cum duabus legionibus apud provinciam Sriam et legatum eius Quadratum Ummidium remaneret, par civiumsociarumque numerus Corbuloni esset, additis cohortibus alisque, quae [in] Cappadocia hiemabant. socii reges, prout bello conduceret, parere iussi; sed studia eorum в Corbulonem Promtiora Erant. qui ut [instaret] famae, quae in novis coeptis validissima est, itinere prope confecto apud Aegeas civitatem Ciliciae obvium Quadratum habuit, illuc Progressum, ne, accipiendas copyas сирийская интрависсет Corbulo, omnium ora in se verteret, corpore ingens, verbis Magnificis et super experientiam sapientiamque etiam specie inanium validus. 8. Но в сенате весь инцидент был преувеличен в речах членов, которые предложили провести общенациональный праздник благодарения; чтобы в дни этого праздника император надевал триумфальные одежды; чтобы он въезжал в столицу с овациями; и чтобы ему была подарена статуя такого же размера, как статуя Марса-Мстителя, и в том же храме. Помимо банального подхалимства, они испытывали искреннее удовольствие от его назначения Домиция Корбулона спасителем Армении: мера, которая, казалось, открыла путь для добродетелей. Войска на Востоке были разделены таким образом, что половина вспомогательных войск, вместе с двумя легионами, осталась в провинции Сирия под командованием ее губернатора Уммидия Квадрата, а Корбулону было выделено равное количество гражданских и федеральных войск, с добавлением вспомогательной пехоты и конницы, зимующих в Каппадокии. Союзным царям было приказано получать приказы от того или иного из них в зависимости от потребностей войны; однако их симпатии склонялись на сторону Корбулона. Стремясь укрепить личный авторитет, имеющий первостепенное значение в начале любого предприятия, Корбулон совершил быстрое путешествие и в киликийском городе Эгея встретил Квадрата; тот продвинулся так далеко, опасаясь, что если его соперник когда-нибудь войдет в Сирию, чтобы захватить его войска, все взгляды будут обращены на этого гигантского и высокопарного воина, едва ли более впечатляющего своим опытом и проницательностью, чем блеском своих несущественных качеств. [9] Ceterum uterque ad Vologaesen regem nuntiis monebant,pacem quam bellummallet datisque obsidibus solitam prioribus reverentiam in populum Romanum continuaret. et Vologaeses, quo bellum ex commodo pararet, and ut aemulationisподозрительно под именем obsidum amoveret, tradit nobilissimos ex familia Arsacidarum. accepitque eos centurio Insteius ab Ummidio Missus forte Prior e[a] de causa adito rege. quod postquam Corbuloni cognitum est, ire praefectum cohortis Arrium Varum и другие рецепты исключают iubet. hinc ortum inter praefectum et centurionem iurgium ne diutius externis spectaculo esset, ativity rei obsidibus legatisque, qui eos ducebant, permissum. atque illi latetem gloria et inclinatione quadam etiam hostium Corbulonem praetulere. unde discordia inter duces, querente Ummidio praerepta quae suis consiliis patravisset, testante contra Corbulone non prius conversum regem ad Offerendos obsides, quam ipse dux bello delectus spes eius ad metum mutaret. Nero quo comoneret diversos, sic evulgari iussit: obs a Quadrato et Corbulone prospere gestas laurum fascibus imperatoris addi. Quae in Alios Consules Egressa Coniunxi. 9 Однако каждый из курьеров рекомендовал царю Вологесу выбрать мир вместо войны и, предоставив заложников, сохранить то уважительное отношение к римской нации, которое было характерно для его предшественников. Вологес, либо готовясь к войне по своему усмотрению, либо устраняя подозреваемых соперников под видом заложников, передал самых знатных членов арсакийской семьи. Их принял посланник Уммидия, центурион Инстей, который случайно встретился с царем по поводу какого-то предыдущего дела. Как только Корбулон узнал об этом, он приказал Аррию Варию, префекту когорты, отправиться и захватить заложников. Между префектом и центурионом произошла ссора, и, чтобы не затягивать сцену на глазах у иностранцев, решение было оставлено заложникам и сопровождавшим их посланникам. Они предпочли Корбулона, основываясь на его недавней славе и той симпатии, которую он вызывал даже у своих врагов. В результате между полководцами возникло отчуждение; Уммидий жаловался, что его лишили результатов, достигнутых его политикой, а Корбулон протестовал, утверждая, что царь перешёл на сторону заложников, и только после его назначения командующим войсками его надежды сменились тревогой. Нерон, чтобы уладить конфликт, отдал приказ издать прокламацию о том, что ввиду успехов, достигнутых Квадратом и Корбуло, к императорским фасциям добавляются лавры. — Эти события я описал последовательно, хотя они и перекликаются со следующим консульством. [10] Eodem anno Caesar effigiem Cn. Domitio patri et consularia insignia Asconio Labeoni, quo tutore usus Erat, petivit a senatu; серебряные статуи sibique vel auro Solidas Adversus Offerentes запрещены. et quamquam censuissent patres, ut principium anni mense Decembri, quo ortus erat Nero, veterem ligem kalendarum Ianuariarum inchoando anno retinuit. neque recepti sunt inter reos Карринас Целер, сенатор, сервообвинитель, aut Iulius Densus, всадник Роман, оказал благосклонность в Britannicum crimini dabatur. 10 В том же году Нерон обратился в сенат с просьбой установить памятник своему отцу Гнею Домицию и наградить консульскими орденами Аскония Лабео, который был его опекуном. В то же время он наложил вето на предложение изготовить для себя статуи из чистого золота или серебра; и, хотя Отцы Церкви приняли резолюцию о том, что новый год должен начинаться в декабре, месяце, который подарил миру Нерона, он сохранил в качестве первого дня календаря первое января с его старыми религиозными ассоциациями. Также не допускались судебные преследования в делах сенатора Карринаса Целера, обвиненного рабом, и Юлия Денса из всаднического ордена, чья симпатия к Британнику превращалась в уголовное обвинение. [11] Клаудио Нероне Л. Antistio consulibus cum in acta principum iurarent magistratus, in sua acta colegam Antistium iurare prohibuit, magnis patrum laaudibus, ut iuvenilis animus levium quoque rerum gloria sublatus maiores continuaret. secutaque lenitas in Plautium Lateranum, quem ob прелюбодеяние Messalinae ordine demotum reddidit senatui, clementiam suam obstringens crebris orationibus, quas Seneca testificando, quamчестна praeciperet, vel iactandi ingenii voce principis vulgabat. 11 В консульстве Клавдия Нерона и Луция Антистия, пока магистраты приносили присягу верности императорским указам, князь не позволил своему коллеге Антистию принести присягу самому: мера, которую сенат горячо приветствовал, надеясь, что его юный ум, воодушевленный славой, присущей даже малым вещам, тотчас же достигнет больших высот. За этим последовало проявление снисхождения к Плавтию Латеранскому, низвергнутому с должности за прелюбодеяние с Мессалиной, но теперь восстановленному в сенате императором, который поклялся в милосердии в ряде речей, которые Сенека, то ли для подтверждения высоких качеств своего учения, то ли для демонстрации своей изобретательности, постоянно представлял публике устами монарха. [12] Ceterum infracta paulatim potentia matris delapso Nerone in amorem libertae, cui vocabulum Acte fuit, simul adumptis in conscientiam [М.] Othone et Claudio Senecione, adulescentulis Decoris, quorum Otho familia consulari, Senecio liberto Caesaris patre genitus. ignara matre, dein frustra obnitente, penitus inrepserat per luxum et ambigua secreta, ne Senioribus quidem principis amicis adversantibus, muliercula nulla cuiusquam iniuria cupidines principis explente, quando uxore ab Octavia, nobili quidem et probitatis spectatae, fato quodam, an quia preвалентное inlicita, abhorrebat, metuebaturque, ne in stupra feminarum inlustrium prorumperet, si illa libidine prohiberetur. 12 Что касается остального, то материнская власть постепенно ослабела. Нерон влюбился в вольноотпущенницу по имени Акте и одновременно сблизился с Марком Отоном и Клавдием Сенецием, двумя красивыми юношами; первый из консульского рода, второй — сын одного из императорских вольноотпущенников. Сначала, без ведома матери, а затем, вопреки её противодействию, они прочно заслужили расположение принца, став соучастниками его разгула и сомнительных тайн; даже его старшие друзья не проявляли никакого нежелания, чтобы девушка такого положения удовлетворяла, никому не причиняя вреда, желания императора: ибо, то ли по прихоти судьбы, то ли потому, что запретное сильнее законного, он ненавидел свою жену Октавию, несмотря на её высокое происхождение и доказанную честь; и всегда существовал риск, что, если его страсти будут сдерживаться, его инстинкты вырвутся наружу в ущерб женщинам знатного происхождения. [13] Sed Agrippina libertam aemulam, nurum ancillam aliaque eundem in modum muliebriter fremere, neque paenitentiam filii aut satietatem opperiri, quantoque foediora exprobrabat, acrius accendere, donec vi amoris subactus exueret obsequium in matrem seque [Se]necae разрешений, ex cuius familibus Анней Серен симуляция любви к любви и свободе примас адулесцентис купидины velaverat praebueratque nomen, ut quae Princeps futim mulierculae tribuebat, ille palam largiretur. tum Agrippina versis artibus per blandimenta iuvenem adgredi, suum potius Cubaculum ac sinum Offerre contegendis quae prima aetas et summa fortuna expeterent. quin et Fatebatur Intempestivam Severitatem et Suarum Opum, Quae Haud Procul Imperatoriis Aberant, Copias Tradebat, ut Nimia Nuper Coercendo Filio, Ita rursum Intemperanter demissa. quae mutatio neque Neronem fefellit, et proximi amicorum metuebant orabantque Cavere insidias mulieris semper atrocis, tum et falsae. forte illis diebus Caesar Inspecto Ornatu, quo principium coniuges ac родительские сияющие, deligit vetem et gemmas misitque donum matri, nulla parsimonia, cum praecipua et cupita aliis предварительная отсрочка. Если Агриппина не научит его культу, то sed ceteris arceri proclamat et divire filium, quae cuncta ex ipsa haberet. 13 Но Агриппина, верная своему полу, излила свою злость на «свою соперницу, вольноотпущенницу», «свою невестку, служанку», и на других в том же духе. Она отказалась ждать раскаяния или пресыщения своего сына, и чем грязнее она изрекала свои обвинения, тем больше разжигала пламя; пока, наконец, побежденный силой своего увлечения, он не отказался от сыновней покорности и не отдал себя в руки Сенеки, чей друг Анней Серен скрывал свои юношеские желания, притворяясь затеявшим интригу с той же вольноотпущенницей, и был настолько щедр на свое имя, что дары, тайно преподнесенные девушке императором, на виду у всего мира казались ей щедрыми дарами Серена. Агриппина же изменила свои методы, атаковала принца уговорами и предложила ему свою спальню и уединение, чтобы скрыть поблажки, на которые он претендовал, будучи уже состоявшимся мужчиной и занимая высший пост. Она даже призналась в своей несвоевременной суровости и — с преувеличенной скромностью, столь же заметной, как и ее недавняя чрезмерная жестокость в отношении сына, — предложила передать ему свои личные средства, которые были ненамного меньше, чем у монарха. Эта перемена не ускользнула от внимания Нерона и вызвала тревогу у его приближенных, которые умоляли его остерегаться козней женщины, всегда безжалостной, а теперь, к тому же, лживой. В эти дни, по иронии судьбы, Цезарь, осматривавший наряды, некогда блиставшие на женах и матронах императорской семьи, выбрал платье и драгоценности и отправил их в подарок своей матери. В этом поступке не было места бережливости, ибо он дарил без просьбы одни из самых ценных и желанных вещей. Но Агриппина громко возразила, заявив, что подарок был предназначен не столько для пополнения ее гардероба, сколько для того, чтобы лишить ее того, что осталось, и что ее сын делит с ней имущество, которое он владел в полном объеме. [14] Nec defuere qui in deterius reference. et Nero infensus iis, quibus superbia muliebris innitebatur, demovet Pallantem cura rerum, quis a Claudio impositus velut arbitium regni agebat; ferebaturque, degrediente eo magna prosequentium multitudine, non абсурдный dixisse ire Pallantem, ut eiuraret. здравомыслящий человек Паллас, не cuius facti in praeteritum interrogaretur paresquerationes cum re publica haberet. Praeceps posthac Agrippina ruere aderrorem et minas, neque principis auribus abstinere, quo minus testaretur Adultum iam esse Britannicum, veram dignamque stirpem suscipiendo patris imperio, quod insitus et усыновление per iniurias matris exerceret. non abnuere se, quin cuncta infelicis domus Mala Patefierent, suae in primis nuptiae, suum veneficium: id solum diis et sibi provisum, quod viveret privignus. итурам cum illo в кастре; audiretur hinc Germanici filia, in[de] debilis Burrus et exul Seneca, trunca scilicet manu et Professoria lingua Generis Humani, режим expostulantes. одновременно намеренно манус, adgerere probra, consecratum Claudium, inferno[s] Silanorum manes invocare et tot inrita facinora. 14 Не было недостатка в людях, которые передали её слова в более зловещем ключе; и Нерон, разгневанный на сторонников этой женской надменности, отстранил Палласа от должности, на которую он был назначен Клавдием и на которой фактически осуществлял контроль над монархией. Рассказывали, что, покидая дворец с армией слуг, принц не без сожаления заметил, что Паллас направляется, чтобы принести присягу и сложить с себя полномочия. Он, по сути, оговорил, что не должно быть никакого ретроспективного расследования каких-либо его действий и что его отчеты перед государством должны считаться сбалансированными. Агриппина тут же бросилась в политику террора и угроз, и императорские уши не избежали торжественного напоминания о том, что «Британник достиг совершеннолетия — Британик, подлинный и достойный наследник власти своего отца, которую теперь осуществлял усыновленный наследник в силу беззаконий своей матери. Она не возражала против того, чтобы вся мрачная история этого несчастного дома была обнародована для всего мира, прежде всего, ее собственный брак и ее собственное применение яда: единственное предусмотрительное действие было в заслугу Небес и ее самой — ее пасынок остался жив. Она пойдет с ним в лагерь. Там пусть с одной стороны будет слышна дочь Германика, а с другой — хромой Бурр и изгнанник Сенека, претендующие, поистине, по праву искалеченной руки и профессорского языка на регентство над человеческим родом!» Говоря это, она подняла угрожающую руку и, осыпая его упреками, призвала к себе обожествленного Клавдия, призраков умершего Силана и все преступления, совершенные безрезультатно. [15] Turbatus his Nero et propinquo die, quo quartum decimum aetatis annum Britannicus explebat, volutare secum modo matris richiam, modo ipsius indolem, [le]vi quidem Experimento nuper cognitam, quo tamen Favorem late Quesivisset. fetis Saturno diebus inter alia aequalium ludicra regnum lusu sortientium Evenerat ea sors Neroni. igitur ceteris diversa nec ruborem adlatura: ubi Britannico iussit exsurgeret Progressusque in medium cantum aliquem inciperet, inrisum ex eo sperans pueri sobrios quoque convictus, nedum temulentos ignorantis, ille Constanter exorsus est carmen, quo evolutum eum sede patria rebusque summis сигнификабатур. unde orta miseratio, манифестация quia dissimulationem nox et lascivia exemerat. Nero intellecta invidia odium намеренно; Urgentibusque Agrippinae minis, quia nullum Crimen neque iubere caedem fratris palam audebat, occulta molitur pararique venenum iubet, министр Поллион Iulio praetoriae cohortis tribuno, cuius cura attinebatur Damnata veneficii nomine Locusta, multa scelerum fama. nam ut proximus quisque Britannico neque fas neque fidem pensi haberet, olim provisum Erat. primum venenum ab ipsis educatoribus accepit, tramisitque exsoluta alvo parum validum, sive темпераментум inerat, ne statim saeviret. Сед Неро Ленти Скелерис Импатиенс Минитари Трибуно, iubere Supplicium Veneficae, Quod, Dum слухем respiciunt, Dum Parant Defensiones, Securitatem Morarentur. promittentibus dein tam praecipitem necem, quam si Ferro urgeretur, Cubiculum Caesaris iuxta decoquitur вирус cognitis antea venenis Rapidum. 15. Обеспокоенный ее поведением и предвкушая приближающийся день, когда Британику исполнится четырнадцать лет, Нерон начал размышлять, то о склонности матери к насилию, то о характере своего соперника, — недавно выявленном в ходе испытания, которое, сколь бы тривиальным оно ни было, снискало ему широкую симпатию. Во время празднеств Сатурналий, пока его сверстники развлекались, бросая кости, чтобы выбрать короля, жребий выпал на Нерона. Другим он отдавал различные приказы, вряд ли способные заставить их покраснеть: но когда он приказал Британику встать, выйти в центр и запеть — в надежде высмеять юношу, мало знавшего трезвого, а тем более пьяного общества, — его жертва твердо начала стихотворение, намекающее на его изгнание из дома отца и с престола. Его поведение вызывало жалость, тем более очевидную, что ночь и веселье изгнали лицемерие. Нерон, осознав разгоревшееся чувство, удвоил свою ненависть; угрозы Агриппины стали мгновенными, поскольку у него не было оснований для предъявления уголовного обвинения брату и он не осмеливался открыто приказать его казни. Поэтому он попытался сохранить всё в тайне и приказал приготовить яд, его агентом стал Юлий Поллион, трибун преторианской когорты, ответственный за задержание осужденного отравителя Локусты, чья репутация преступника была высока. Ведь то, что никто из окружения Британника не должен был уважать ни справедливость, ни верность, было давно предопределено. Первую дозу юноша получил от своих учителей, но его кишечник был вскрыт, и он выделил лекарство, которое либо не обладало достаточной силой, либо содержало разбавленное вещество, препятствующее немедленному действию. Нерон, однако, нетерпимый такой лени в преступлениях, пригрозил трибуну и приказал казнить отравителя, сославшись на то, что их опасения по поводу скандала и подготовка к защите затягивают его освобождение из-за тревоги. Теперь они обещали, что смерть будет столь же внезапной, словно это будет сокрушительная работа стали; и в спальне Цезаря в спешке приготовили зелье, быстрота действия которого гарантировалась тайной проверкой ингредиентов. [16] Mos habebatur principum liberos cum ceteris idem aetatis nobilibus sedentes vesci in adspectu propinquorum propria et parciore mensa. illic epulante Britannico, quia cibos potusque eius delectus ex ministris gustu explorabat, ne omitteretur institutum aut utriusque morte proderetur scelus, talis dolus repertus est. innoxia adhuc ac praecalida et libata gustu potio traditur Britannico; dein, postquam fervore aspernabatur, frigida in aqua adfunditur venenum, quod ita cunctos eius artus pervasit, ut vox pariter et Spiritus [eius] raperentur. trepidatur acircedentibus, diffugiunt unpridentes: at quibus altior intellectus,resistunt defixi et Neronem intuentes. ille ut Erat Reclinis et nescio similis, solitum ita ait per comitialem morbum, quo prima ab infantia adflictaretur Britannicus, et redituros paulatim visus sensusque. у Агриппины[е] есть страх, ea consternatio mentis, quamvis vultu premeretur, emicuit, ut perinde ignaram fuisse [quam] Octaviam sororem Britannici constiterit: quippe sibi supremum auxilium ereptum et parricidii exemplum intellegebat. Octavia quoque, quamvis rudibus annis, dolorem caritatem omnes adfectus abscondere Didicerat. ita post breve Silentium Repetita Convivii Laetitia. 16. Существовал обычай, согласно которому дети императоров должны были принимать пищу на виду у своих родственников, сидя за более скромным столом вместе с другими знатными людьми своего возраста. Там обедал Британик; и, когда дегустатор, выбранный из его слуг, попробовал его пищу, как твердую, так и жидкую, был найден следующий способ, чтобы избежать нарушения правила или раскрытия заговора путем убийства и господина, и слуги. Британику подали напиток, еще безвредный, очень горячий и уже опробованный; затем, когда он отказался от него, посчитав слишком теплым, ему влили холодную воду, а вместе с ней и яд; который так эффективно распространился по всему его организму, что он одновременно потерял голос и дыхание. В сидящей вокруг компании поднялось испуганное движение, и самые недалекие начали расходиться; те, кто умел читать яснее, сидели неподвижно, их взгляды были прикованы к Нерону. Он, не меняя ни позы лежа, ни бессознательного положения, заметил, что это обычное явление, вызванное эпилепсией, которой Британик страдал с самого раннего детства: зрение и чувствительность возвращаются постепенно. Но от Агриппины, несмотря на то, что она старалась скрыть свои эмоции, исходила вспышка такого ужаса и душевной боли, что стало очевидно: она была так же совершенно ничего не знала, как и сестра принца Октавия. Она поняла, что ее последняя надежда рухнула — что был создан прецедент матереубийства. Октавия, несмотря на молодость и неопытность, тоже научилась скрывать свои печали, свои чувства, все свои эмоции. Поэтому после короткого молчания продолжился пир. [17] Nox eadem necem Britannici et rogum coniunxit, proviso ante funebri paratu, qui modicus fuit. in Campo Tamen Martis sepultus est, adeo turbidis imbribus, ut vulgus iram deum portendi crediderit adversus facinus, cui plerique etiam hominum ignoscebant, antiquas fratrum discordias et insociabile regnum aestimantes. tradunt plerique eorum temporum scriptores crebris ante exitium diebus inlusum isse pueritia [e] Britannici Neronem, ut iam non praematura neque saeva mors vieri queat, quamvis inter Sacra Mensae, ne tempore quidem ad complexum sororum dato, ante oculos inimici propata sit in Illum Supremum Claudiorum sanguinem stupro prius quam veneno pollutum. festinationem exsequiarum edicto Caesar Defense, id a maioribus institutum Referens, subtrahere oculis acerba funera neque laudationibus aut pompa detinere. ceterum et sibi amisso fratris auxilio reliquas spes in re publica sitas, et tanto magis fovendum patribus populoque principem, qui unus superesset e familia summum ad fastigium genita. 17 В ту же ночь произошло убийство Британника, и был сожжен его погребальный костер; погребальные принадлежности — достаточно скромные — были подготовлены заранее. Тем не менее, его прах был похоронен на Марсовом поле под таким проливным дождем, что толпа поверила, что это предвещает гнев богов за преступление, которое даже среди людей было оправдано многими, принимая во внимание древние примеры братской ненависти и тот факт, что самодержавие не знает товарищества. Многие современные авторы утверждают, что за несколько дней до убийства Нерон совершил самое ужасное из всех злодеяний в отношении юношеских лет Британника: в таком случае, его смерть уже нельзя считать преждевременной или жестокой, хотя именно в святилище трапезы, без передышки, позволенной ему обнять сестру, и на глазах у врага, поспешная участь постигла этого последнего потомка Клавдиев, над которым похоть совершила свою нечистую работу еще до яда. Спешка с похоронами была оправдана указом Цезаря, который напомнил, что «общепринятой традицией было убирать эти преждевременные похороны от глаз общественности и не задерживать их панегириками и процессиями. Однако теперь, когда он потерял поддержку брата, его оставшиеся надежды были сосредоточены не только на государстве, но и на том, что сенат и народ должны были еще больше ценить своего князя как единственного выжившего из семьи, рожденной для высоких властных династий». [18] Exim largitione potissimos amicorum auxit. не может быть исключено, что спорные мнения тяготеют к рекламе, quod domos Villas id temporis quasi praedam divisissent. alii necessitatem adhibitam credebant a principe, sceleris sibi conscio et veniam sperante, si largitionibus validissimum quemque obstrinxisset. At matris ira nulla munificentia leniri, sed amplecti Octaviam, crebra cum amicis secreta habere, super ingenitam avaritiam undique pecunias quasi in subsidium corripiens, tribunos et centuriones comiter excipere, nomina et virtutes nobilium, qui etiam tum supererant, in Honore Habere, quasi quaereret ducem et partes. cognitum id Neroni, excubiasque militares, quae ut coniugi imperatoris olim, tum ut matri servabantur, et Germanos nuper eundem [in] Honorem custodes additos digredi iubet. ac ne coetu salutantium частый Aretur, separat domum matremque Transfert in eam, quae Antoniae fuerat, quotiens ipse illuc ventitaret, saeptus turba centurionum et post breve osculum digrediens. 18 Теперь он раздавал награды своим главным друзьям. Обвинители не испытывали недостатка и в людях, которые, по их словам, были аскетичны и в такой момент разделили городские и загородные дома, словно добычу. Другие считали, что император принудил их к помилованию, мучимый совестью за свое преступление, но надеющийся на прощение, если сможет заставить влиятельных людей подчиниться, проявив щедрость. Но гнев его матери никакая щедрость не могла унять. Она приняла Октавию близко к сердцу; она часто и наедине общалась со своими друзьями; и, проявляя еще большую жадность, чем от природы, присваивала деньги из всех источников, по-видимому, для создания фонда на случай чрезвычайных ситуаций. Трибунов и центурионов она принимала любезно; и к именам и добродетелям знати — а знать еще существовала — она проявляла уважение, которое указывало на то, что она ищет лидера и фракцию. Нерон знал об этом и отдал приказ убрать военную стражу, которую она получила как жена и сохранила как мать монарха, вместе с немцами, недавно назначенными ей в качестве телохранителей с той же благосклонной целью. Чтобы на её приёмах не собиралось много посетителей, он выделил своё собственное заведение отдельно, поселил свою мать в доме, когда-то принадлежавшем Антонии, и во время своих визитов в её новые покои приходил в окружении толпы центурионов и уходил после формального поцелуя. [19] Nihil rerum Mortalium Tam Instabile Ac Fluxum est Quam Fama Potentiae Non Sua Vi Nixa[e]. statim relictum Agrippinae Limen: Nemo Solari, Nemo Adire Praeter Paucas Feminas, amore an odio incertas. ex quibus Erat Iunia Silana, quam matrimonio C. Sili a Messalina depulsam supra rettuli, insignis Genere forma lascivia, et Agrippinae diu percara, mox occultis inter eas offensionibus, quia Sextium Africanum nobilem iuvenem a nuptiis Silanae, сдерживающий Агриппину, impudicam et vergentem annis dictitans, non ut Africanum sibi seponeret, sed ne opibus et Orbitate Silanae maritus poteretur. illa spe ultionis oblata parat Accusatores ex clientibus suis Iturium et Calvisium, non vetera et saepius iam Audita deferens, quod Britannici mortem lugeret aut Octaviae iniurias evulgaret, sed destinavisse eam Rubellium Plautum, per maternam originem pari ac Nero gradu a divo Augusto, ad res novas extollere coniugioque eius et imperio rem publicam rursus вторгшийся. haec Iturius et Calvisius Atimeto, Domitiae Neronis amitae liberto, aperiunt. qui laetus oblatis (quippe inter Agrippinam et Domitiam infensa aemulatio exercebatur) Paridem histrionem, libertum et ipsum Domitiae, impulit ire owne Crimenque atrociter deferre. 19 Ничто в списке смертных вещей не столь непостоянно и мимолетно, как слава, связанная с властью, не основанной на собственной силе. Тотчас же порог дома Агриппины был оставлен: соболезнований не было; визитов не было, за исключением нескольких женщин, неясно, из любви или ненависти. Среди них была Юния Силана, изгнанная Мессалиной из своего мужа Силана, как я уже рассказывал выше. Выдающаяся по крови, красоте и чувственности, она долгое время была близкой подругой Агриппины. Затем между ними произошла тайная ссора: Агриппина отговорила молодого вельможу Секстия Африкана от брака с Силаной, назвав её женщиной безнравственной и неопределенного возраста; не с намерением оставить Африкана себе, а чтобы богатая и бездетная вдова не перешла во владение мужа. Почувствовав перспективу мести, Силана подкупила двух своих клиентов, Итурия и Кальвизия, чтобы они взялись за обвинение; Ее поручение заключалось не в старой, часто повторяемой истории о том, что Агриппина оплакивала смерть Британника или разоблачала злодеяния Октавии, а в том, что она решила подтолкнуть Рубелия Плавта к революции — по материнской линии он был потомком обожествленного Августа в той же степени, что и Нерон, — и, как соратница его ложа, а затем и трона, вновь вступить в управление делами. Обязательства были переданы Итурием и Кальвизием Атимету, вольноотпущеннику тети Нерона, Домиции. Обрадованный этой неожиданной удачей — ведь между Агриппиной и Домицией существовала ожесточенная конкуренция — Атимет подстрекнул актера Париса, также вольноотпущенника Домиции, немедленно явиться и представить обвинение в самых мрачных красках. [20] Provecta nox Erat et Neroni per vinolentiam trahebatur, cum ingreditur Paris, solitus alioquin id temporis luxus principis намерения, sed tunc compositus ad maestitiam, expositoque indicii ordine ita audientem exterret, ut not tantum matrem Plautumque interficere, sed Burrum etiam demovere praefectura destinaret, tamquam Agrippinae gratia proectum et vicem reddentem. Fabius Rusticus auctor est scriptos esse ad Caecinam Tuscum codicillos, mandata ei praetoriarum cohortium cura, sed ope Senecae dignationem Burro retentam. Plinius et Cluvius nihil dubitatum de fide praefecti Referunt. вменяемый Фабий склонен к похвалам Сенека, cuius amicitia floruit. nos consensum auctorum secuturi, quae diversa prodiderint, sub nominibus ipsorum trademus. Nero trepidus et interficiendae matris avidus non prius Differentri potuit, quam Burrus necem eius promitteret, si facinoris coargueretur; sed cuicumque, nedum parenti defensionem tribuendam; nec accusatores adesse, sed vocem unius [et] ex inimica domo adferri: reputare[t] tenebras et vigilatam convivio noctem omniaque temeritati et inscitiae propiora. 20 Ночь была уже в самом разгаре, и Нерон затягивал её за бокалом вина, когда Парис — обычно в это время оживлявший императорский разгул, но теперь склонившийся к меланхолии — вошёл в комнату и, подробно изложив обвинение, так напугал своего слушателя, что тот решил не только убить свою мать и Плавта, но даже отстранить Бурра от командования, на том основании, что тот был обязан своим повышением Агриппине и теперь расплачивался за этот долг. По словам Фабия Рустика, патенты Цецине Тускской, возлагающие на него обязанности преторианских когорт, действительно были написаны, но благодаря вмешательству Сенеки должность была сохранена за Бурром. Плиний и Клувий не упоминают о каких-либо подозрениях в лояльности префекта; и Фабий, безусловно, склонен переоценивать Сенеку, благодаря дружбе с которым он процветал. Что касается меня, то там, где власти единодушны, я буду следовать их мнению; если же их показания не совпадут, я запишу их под именами их спонсоров. — Взволнованный и жаждущий казни своей матери, Нерон не стал медлить, пока Бурр не пообещал, что, если ее вина будет доказана, последует смерть. «Но, — добавил он, — любому человеку, прежде всего родителю, должна быть предоставлена возможность защититься; а здесь не было обвинителей; только одинокий голос, и голос из дома врага. Пусть он примет во внимание тьму, бессонную ночь, проведенную в компании, все обстоятельства, столь способствующие безрассудству и неразумию». [21] Sic lenito principis metu et luce orta itur ad Agrippinam, ut nosceret obiectasolveretque vel poenas lueret. Burrus iis mandatis Seneca coram fungebatur; aderant et ex libertis arbiti sermonis. deinde a Burro, postquam crimina et auctores exposuit, minaciter actum. et Agrippinaferociae memor «non miror» inquit, «Silanam numquam edito partu matrum adfectus ignotos habere; aut mihi infamia parricidii aut Caesari conscientia subeunda est. nam Domitiae inimicitiis gratias agerem, si benevolentia mecum in Neronem meum certaret: nunc per concubinum Atimetum et histrionem Paridem quasi scaenae fabulas componit, Baiarum suarum piscinas extollebat, cum meis consiliis. усыновление и др. proconsulare ius et designatio consulatus et cetera apiscendo imperio praepararentur. aut exsistat qui cohortes in urbe temptatas, qui provinciarum fidem labefactatam, denique servos vel libertos ad scelus corruptos arguat. Vivere ego Britannico potiente rerum poteram? Ac si Plautus aut quis alius rem publicam iudicaturus obtinuerit, desunt scilicet mihi обвинители, qui non verba impatency caritatis aliquando incauta, sed ea crimina obiciant, quibus nisi a filio absolvi non possim». commotis qui aderant ultroque Spiritus eius mitigantibus, коллоквиум filii exposcit, ubi nihil pro невиновность, квази diffideret, nec [de] beneficiis, квази exprobraret, disseruit, sed ultionem in delatores et praemia amicis obtinuit. 21 Когда опасения императора таким образом утихли, на рассвете навестили Агриппину, которой предстояло выслушать обвинения и опровергнуть их или понести наказание. Эту работу выполнил Буррус под надзором Сенеки; в качестве свидетелей разговора присутствовало также несколько вольноотпущенников. Затем, после повторного изложения обвинений и их авторов, Буррус принял угрожающую позу. Агриппина собралась с духом: — «Я не удивлена, — сказала она, — что Силана, никогда не знавшая материнства, не имеет представления о материнском сердце: ибо родители не меняют своих детей так, как распутница меняет своих прелюбодеев. И если Итурий и Кальвизий, съев последний кусочек своих владений, оказывают своей престарелой госпоже последнюю жалкую услугу, предприняв предательство, разве это причина, по которой моя собственная прекрасная слава должна быть омрачена кровью моего сына, или совесть императора — кровью его матери? Что касается Домиции — я бы благодарила ее за вражду, если бы она соперничала со мной в благосклонности к моему Нерону, вместо того чтобы ставить эту комедию с помощью своего любовника Атимета и своего шута Париса. В те дни, когда мои советники готовили его усыновление, его проконсульскую власть, его консульство и другие шаги к его власти, она украшала пруды своего возлюбленного Байя. — Или пусть кто-нибудь выступит против меня и обвинит в подкупе стражи в столице, в подрыве верности провинций или, наконец, в соблазнении раба или вольноотпущенника на преступление! Могла ли я жить при Британнике на троне? И если Плавт или кто-то другой получит империю и будет судить, разве я должна предполагать, что найдется мало обвинителей, готовых предъявить мне обвинение не за случайные поспешные высказывания неуправляемой любви, а за вину, от которой может простить только сын?» Слушатели были тронуты, но она потребовала встречи с сыном. Там она не говорила ни в защиту своей невиновности, как будто могла питать сомнения, ни о своих заслугах, как будто хотела выставить их ему напоказ, а добилась мести своим обвинителям и признания для своих друзей. [22] Praefectura annonae Faenio Rufo, cura ludorum, qui a Caesare parabantur, Arruntio Stellae, Aegyptus C[audio] Balbillo Permittuntur. Сирия P. Anteio destinata; sed variis mox artibus elusus, ad postremum in urbe retentus est. в Силане in exilium acta; Calvisius quoque et Iturius relegantur; de Atimeto supplicium sumptum, validiore apud libidines principis Paride, quam ut poena adficeretur. Plautus ad praesens Silentio Transmissus est. 22. Префектура по снабжению зерном была поручена Фаению Руфу; надзор за Играми, которые в то время готовил Цезарь, — Аррунцию Стелле; Египет — Тиберию Бальбиллу. Сирия была предназначена для Публия Антея; но позже, с помощью различных уловок, его притязания были отклонены, и в конце концов он остался в Риме. Силана, с другой стороны, был изгнан; Кальвизий и Итурий также были отстранены от власти; Атимету был назначен смертный приговор, поскольку Парис был слишком влиятельной фигурой в разврате императора, чтобы быть наказанным. Плавт на данный момент остался без внимания. [23] Deferuntur dehinc consensisse Pallas ac Burrus, ut Cornelius Sulla claritudine Generis et adfinitate Claudii, cui per nuptias Antoniae generat, ad imperium vocaretur. eius Accusationis auctor extitit Paetus quidam, exercendis apud aerariumsectionibus famosus et tum vanitatis манифест. nec tam grata Pallantis Invincia Quam gravis Superbia Fuit: Quippe Nominatis Libertis Eius, quos Conscios Haberet, Answerit Nihil umquam Se Domi Nisi Nutu Aut Manu Significasse, vel, Si plura DemonStranda Essent, scripto Usum, ne Vocem Consociaret. Burrus quamvis reus inter iudices sendentiam dixit. exiliumque accusatori inrogatum et tabulae exustae sunt, quibus oblitterata aerarii nomina retrahebat. 23 Затем поступила информация о том, что Паллас и Бурр договорились вызвать Корнелия Суллу в империю, опираясь на его знатное происхождение и связь с Клавдием, зятем которого он стал благодаря браку с Антонией. Обвинение выдвинул некий Пэт, известный систематической скупкой конфискованных владений из казны и теперь явно виновный в лжи. Но невиновность Палласа вызывала меньше удовольствия, чем отвращение его высокомерие: когда были названы вольноотпущенники, в соучастии которых его якобы использовали, он ответил, что под своей крышей он никогда не подавал никаких распоряжений, кроме кивка или жеста руки; или, если требовалось дополнительное объяснение, он использовал письменно, чтобы избежать всякого обмена репликами. Бурр, хотя и находился под судом, записал свой голос среди судей. Прокурору был вынесен приговор о ссылке, а бухгалтерские книги, с помощью которых он восстанавливал забытые требования казны, были сожжены. [24] Fine anni statio cohortis adsidere ludis solita demovetur, quo maior видов libertatis esset, utque миль theatrali licentiae non permixtus incorruptior ageret et plebes смеет экспериментировать, amotis custodibus скромный retineret. urbem Princeps lustravit ex responso haruspicum, quod Iovis ac Minervae aedes de caelo tactae erant. 24 В конце года группа, обычно присутствовавшая на страже во время Игр, была отозвана; цели заключались в том, чтобы создать видимость большей свободы, предотвратить развращение войск из-за слишком тесного контакта с театральной индульгенцией и проверить, будет ли население продолжать вести себя упорядоченно после отстранения своих стражей. Император по рекомендации прорицателей провел люстрацию города, поскольку в храмы Юпитера и Минервы ударила молния. [25] Q. Volusio P. Scipione consulibus otium foris, foeda domi lascivia, qua Nero itinera urbis et lupanaria et deverticula Veste servili in dissimulationem sui compositus pererrabat, comitantibus qui raperent venditioni exposita et obviis vulnera inferrent, adversus ignaros adeo, ut ipse quoque exciperet ictus et ore praeferret. deinde ubi Caesarem esse, quigrasaretur, pernotuit augebanturque iniuriae adversus viros feminasque insignes, et quidam permissa semel licentia sub nomine Neronis inulti propriis cum globis eadem exercebant, in modum captivitatis nox agebatur; Iuliusque Montanus senatorii ordinis, sed qui nondumhonorem capessisset, congressus forte per tenebras cum principe, quia vim temptantem acriter reppulerat, deinde adgnitum oraverat, quasi exprobrasset mori adactus est. qui rixarum initia modica et quasi privata sinerent; si a laesis validius ageretur, Arma Inferebant. ludicram quoque licentiam et fautores histrionum velut in proelia Convertit imunitate et praemiis atque ipse occultus et plerumque coram prospectans, donec discordi populo et gravioris motus Terrere Non aliud remedium repertum est quam ut histriones Italia pellerentur mique theatro rursum adsideret. 25. Консульство Квинта Волусия и Публия Сципиона было отмечено миром за границей и позорными деяниями внутри страны, где Нерон — скрывая свою личность под одеждой раба — бродил по улицам, борделям и винным лавкам столицы в сопровождении эскорта, обязанностью которого было хватать выставленные на продажу товары и нападать на всех встречных, причем жертвы настолько мало знали правду, что он сам нёс свои удары вместе с остальными, и отпечатки их остались на его лице. Тогда стало печально известно, что грабителем был Цезарь; бесчинства над знатными мужчинами и женщинами участились; другие, пользуясь некогда предоставленной им свободой, начали безнаказанно, под именем Нерона, совершать те же самые бесчинства со своими бандами; и ночь сгущалась, как в захваченном городе. Юлий Монтан, член сенаторского ордена, хотя и не занимал должности, встретился с императором в темноте и, поскольку тот с энтузиазмом отразил предложенное им насилие, узнал своего противника и попросил прощения, был вынужден покончить жизнь самоубийством, а извинения были истолкованы как упрек. Нерон же, менее склонный к авантюрам, окружил себя солдатами и толпами гладиаторов, которые должны были держаться в стороне от зарождающихся столкновений скромных масштабов и полузакрытого характера: если пострадавшая сторона вела себя слишком энергично, они бросали свои мечи на весы. Даже свободу действий актеров и театральных группировок он превратил в нечто вроде генеральных сражений, отказавшись от штрафов, предлагая призы и наблюдая за беспорядками сам, иногда тайно, очень часто открыто; до тех пор, пока население не раскололось между собой, и не возникла угроза еще более серьезных волнений, и единственным выходом не оставалось изгнание актеров из Италии и возвращение солдат на их места в театре. [26] Per idem tempus actum в сенате мошенничества либерторум, efflagitatumque ut adversus Male заслуги отозванной свободы патронис дартур. nec deerant qui censerent, sed consules, reportem incipere non ausi ignaro principe, perscripsere tamen consensum senatus. ille a actor Commissionis Fieret, . . . ut inter paucos et cententiae diversos, quibusdam colitam libertate inreverentiam eo prorupisse frementibus, [ut] vine an aequo cum патронис iure agerent [sententiam eorum] консультант, ac verberibus manus ultro намеренный, дерзкий vel poenam suam ipsi suadentes. quid enim aliud laeso патроно concessum, quam ut c[ent]esimum ultra lapidem in oram Campaniae libertum releget? ceteras actiones promiscas et pares esse: tribuendum aliquod telum, quod sperni nequeat. nec Grave Manu Missis per idem obsequium retinendi libertatem, per quod adsecuti sint: at criminum манифесты, заслуги ad servitutem retrahi, ut metu coerceantur, quos beneficia non mutavissent. 26 Примерно в то же время сенат обсуждал несправедливость по отношению к вольноотпущенникам, и было выдвинуто требование о том, чтобы в случае несправедливого освобождения бывшему владельцу было предоставлено право аннулировать освобождение. Предложение не испытывало недостатка в сторонниках; однако консулы не осмелились внести его без согласия императора, хотя и сообщили ему в письменной форме о настроении сената. Нерон сомневался, стоит ли брать на себя ответственность за эту меру, поскольку его советников было мало, и их мнения расходились. Некоторые возмущались тем, что «дерзость, усилившаяся с обретением свободы, достигла такой степени, что вольноотпущенники больше не довольствовались равенством перед законом со своими покровителями, а насмехались над их покорностью и даже поднимали руки, чтобы ударить, без наказания — или с наказанием, предложенным ими самими! Ибо какое возмещение могло быть предоставлено пострадавшему покровителю, кроме как отправить его вольноотпущенника за сто миль на пляжи Кампании? Во всем остальном суды были открыты для обеих сторон на равных условиях; и какое-то оружие, которое невозможно было бы презирать, должно было быть вручено свободным. Для освобожденного раба не составило бы большого труда сохранить свою свободу тем же послушанием, которое ее заслужило: с другой стороны, отъявленные преступники заслуживали возвращения в рабство, чтобы страх мог заставить тех, кого доброта не исправила». [27] Disserebatur contra: paucorum culpam ipsis exitiosam esse debere, nihil universorum iuri derogandum; quippe late fusum id corpus. hinc plerumque tribus decurias, Ministryia magistratibus et sacerdotibus, cohortes etiam in urbe conscriptas; et plurimis equitum, plerisque senatoribus non aliunde originem trahi: si separentur libertini, манифест перед пенуриам ingenuorum. Non frustra maiores, cum dignitatem ordinum divent, libertatem in communi posuisse. quin et manu mittendi duas виды institutas, ut relinqueretur paenitentiae aut novo beneficio locus. quos vindicta патронус нон либераверит, велют винкло сервитутис аттинери. dispiceret quisque Merita tardeque concederet, quod datum non adimeretur. haec cententia valuit, scripsitque Caesar senatui, privatim expenderent causam libertorum, quotiens a патронис аргументрентур; в коммуне nihil derog[ar]ent. nec multo post ereptus amitae libertus Paris quasi iure Civili, Non sine Infamia Principis, cuius iussu perpetratum ingenuitatis iudicium Erat. 27 С другой стороны утверждалось, что «вина нескольких человек должна быть губительной только для них самих: права всего класса не должны пострадать. Ибо рассматриваемое сообщество было широко распространено. Из него в большом количестве набирались племена, декурии, помощники магистратов и священников; так же, как и когорты, зачисленные в столицу; в то время как происхождение большинства рыцарей и многих сенаторов не имело никакого другого источника. Если бы освобожденных отделили, то малочисленность свободных стала бы очевидной! Не без оснований наши предки, различая положение сословий, сделали свободу общим достоянием всех. Кроме того, были установлены две формы освобождения, чтобы оставить место для изменения мнения или новой милости. Все, чей покровитель не освободил их с помощью жезла, все еще, можно сказать, были связаны рабством. Владелец должен внимательно изучить достоинства каждого случая и не спешить с предоставлением того, что, однажды предоставленное, уже нельзя было предоставить». «Отняты». Эта точка зрения возобладала, и Цезарь написал сенату, что они должны рассматривать индивидуально все дела вольноотпущенников, обвиненных их покровителями: никакие общие права не должны быть отменены. — Вскоре его тетя лишилась своего вольноотпущенника Париса, внешне — посредством гражданского судопроизводства, и не без позора для суверена, по приказу которого был получен вердикт о незамужнем происхождении. [28] Manebat nihilo minus quaedam imago rei publicae. nam inter Vibullium praetorem et plebei tribunum Antistium ortum certamen, quod immodestos fautores histrionum et a praetore in vincla ductos tribunus omitti iussisset. comprobavere patres, incusata Antistii licentia. одновременно запрещать трибуны преторума и консульство преперере aut vocare ex Italia, cum quibus lege agi posset. addidit L. Piso назначенный консул, ne quid inter domum pro potestate adverterent, neve multum ab iis dictam quaestores aerarii in publicas tabulas ante quattuor mense Referrent; medio temporis contra dicere liceret, deque eo consules staticent. cohibita artius et aedilium potestas statutumque, Quantum Curules, Quantum plebei pignoris caperent vel poenae Inrogarent. et Helvidius Priscus tr[ibunus] pl[ebis] adversus Obultronium Sabinum aerarii quaestorem contiones proprias exercuit, tamquam ius hastae adversus inopes inclementer ageret. Dein Princeps curam tabularum publicarum a quaestoribus ad praefectos transtulit. 28 Тем не менее, оставалась некая тень республики. Между претором Вибуллием и плебейским трибуном Антистием возник спор, поскольку трибун приказал освободить нескольких нарушителей порядка, заключенных в тюрьму претором. Отцы Церкви одобрили арест и осудили свободу, предоставленную Антистием. В то же время трибунам было запрещено посягать на преторскую и консульскую юрисдикцию или вызывать истцов из итальянских округов, если там возможно возбуждение гражданского иска. Луций Пизон, назначенный консулом, добавил предложение о том, что их официальные полномочия по наказанию не должны осуществляться под их собственными крышами: наложенные ими штрафы не должны были вноситься в государственные счета казначеями-квесторами до истечения четырех месяцев; в течение этого периода допускались протесты, а решение оставалось за консулами. Полномочия эдилов также были сужены, и были установлены законодательные пределы, в пределах которых курульные или плебейские эдилы, в зависимости от обстоятельств, могли налагать арест или штрафы. Трибун Гельвидий Приск возбудил частный спор с казначеем-квестором Обультронием Сабином, утверждая, что тот безжалостно использует свое право продажи имущества против бедных. Затем император передал управление государственными счетами от квесторов префектам. [29] Разнообразие среды обитания с изменениями в форме жизни. нам Август сенатор разрешил делигере префектос; deinde ambitu suffragiorum подозреваемый, sorte ducebantur ex numero praetorum qui praeessent. neque id diu mansit, quia sors deerrabat ad parum idoneos. tum Claudius Quaestores rursum imposuit, iisque, ne metu offensionum segnius consulerent, extra ordinem Honores Promisit: sed deerat robur aetatis eum primum magistratum capessentibus. igitur Nero praetura perfunctos et experientia probatos delegit. 29. Организация этого департамента была изменчивой и часто видоизменяющейся. Август оставил выбор префектов на усмотрение сената; затем, когда возникли подозрения в незаконной агитации, кандидаты на должность выбирались по жребию из всего состава преторов. Это также оказалось недолговечным решением, поскольку жребий имел тенденцию отдавать предпочтение непригодным кандидатам. Затем Клавдий восстановил квесторов в должности и — чтобы их рвение не было притуплено страхом нажить врагов — гарантировал им продвижение по службе вне обычного порядка. Но, поскольку это была их первая должность магистра, им нужна была стабильность, которую обеспечивали зрелые годы: поэтому Нерон назначил на эту должность бывших преторов, прошедших проверку опытом. [30] Damnatus isdem consulibus Vipsanius Laenas ob Sardiniam provinciam avare habitam; absolutus Cestius Proculus repetundarum Cretensibus Accusantibus. Клодий Квириналис, quod praefectus remigum, qui Ravennae haberentur, velut infimam nationalum Italiam luxuria saevitiaque adflictavisset, veneno Damationem Anteiit. Caninius Rebi[l]us, ex primoribus peritia legum et pecuniae Magnitudine, Cruciatus aegrae senectae Misso Per кроваво-красные истечения, Haud Creditus Sufficere Ad Constantiam Sumendae mortis, Ob libidines Muliebriter Infamis. at L. Volusius egregia fama concessit, cui tres et noaginta anni spatium vivendi praecipuaeque opes bonis artibus, inoffensa tot imperatorum [a]micitia fuit. 30 В том же консульстве Випсаний Ленас был признан виновным в растрате в своей провинции Сардиния; Цестий Прокул был оправдан по обвинению в вымогательстве, выдвинутому критянами. Клодий Квириналис, который, будучи комендантом экипажей, дислоцированных в Равенне, своей распущенностью и свирепостью мучил Италию, словно она была самым жалким из народов, предотвратил вынесение приговора с помощью яда. Каниний Ребил, который по юридическим знаниям и богатству превосходил величайших, избежал мучений старости и болезни, позволив крови вытекать из артерий; хотя из-за своих пороков, которыми он был печально известен, его считали неспособным на решимость совершить самоубийство. В противоположность этому, Луций Волузий ушел из жизни со всеми почестями, прожив девяносто три года, накопив благородное состояние честным трудом и сохранив нерушимую дружбу со многими императорами. [31] Nerone iterum L. Pisone consulibus pauca memoria digna Evenere, nisi cui libeat laudandisfundamentis et trabibus, quis molem amphitheatri apud Campum Martis Caesar exstruxerat, vollumina implere, cum ex dignitate populi Romani repertum sit res inlustres annalibus, talia diurnis urbis actis мандаре. ceterum Coloniae Capua atque Nuceria additis ветеранис фирматае сант, plebeique congiarium Quadrigeni nummi viritim data, et sestertium Quadringenties aerario inlatum est ad retinendam populi fidem. vectigal quoque quintae et vicesimae venalium mancipiorum remissum, specie magis quam vi, quia, cum venditor pendere iuberetur, in partem pretii emptoribus adcrescebat. et [e]dixit Caesar, ne quis magistratus aut procurator in provincia, [quam] obtineret, spectaculum Gladiatorum aut Ferarum aut quod aliud ludicrum ederet. нам анте нон минус тали largitione quam corripiendis pecuniis subiectos adfligebant, dum, quae libidine deliquerant, ambitu propugnant. 31 Во время консульства Нерона (во второй раз) и Луция Пизона произошло мало событий, заслуживающих упоминания, если только летописец не соизволит заполнить свои свитки панегириками фундаменту и балкам, на которых Цезарь воздвиг свой огромный амфитеатр на Марсовом поле; хотя, в соответствии с достоинством римского народа, было сочтено уместным отнести великие события на страницы истории, а такие подробности — к городской газете. Тем не менее, колонии Капуи и Нуцерии были пополнены призывом ветеранов; населению выплачивалось пособие в размере четырехсот сестерциев с человека; и сорок миллионов были внесены в казну для поддержания стабильности государственного кредита. Кроме того, налог в размере четырех процентов на покупку рабов был отменен скорее формально, чем на деле: поскольку теперь требовалась оплата от продавца, покупатели обнаружили, что эта сумма включена в цену. Цезарь также издал указ, запрещавший любому магистрату или прокуратору в подведомственной ему провинции устраивать гладиаторские бои, демонстрации диких зверей или любые другие развлечения. Ранее подвластное государство страдало как от показной щедрости, так и от алчности своих правителей, которые, используя коррупцию, скрывали совершенные ими безрассудные преступления. [32] Factum et senatus Consultum ultioni iuxta et securitati, ut si quis a suis servis interfectus esset, ii quoque, qui testamento manu Missi sub eodem tecto mansissent, inter servosupplicia penderent. redditur ordini Lurius Varus consularis, avaritiae criminibus olim perculsus. et Pomponia Graecina insignis femina, [A.] Plautio, quem ovasse de Britannis rettuli, nupta ac superstitionis externae rea, mariti iudicio permissa. isque prisco instituto propinquis coram de capite famaque coniugis cognovit et insontem nuntiavit. longa huic Pomponiae aetas et continua tristitia fuit. нам пост Юлиама Друзи Филиам доло Мессалины interfectam per Quadraginta Annos нон культу ниси lugubri, нон анимо ниси maesto egit; idque illi imperitante Клаудио безгрешен, mox ad gloriam vertit. 32 Был также принят сенатский указ, одновременно карательный и предостерегающий, согласно которому, если господин был убит своими собственными рабами, даже те, кто был освобожден по его воле, но оставался под одной крышей, должны были понести наказание вместе с остальными. Консул Луций Вар, осужденный задолго до этого по обвинению в вымогательстве, был восстановлен в своем звании. Помпония Грецина, женщина из знатного рода, замужем за Авлом Плавтием — о овациях которого после британской кампании я упоминал ранее, — и теперь обвиняемая в чужеземном суеверии, была оставлена под юрисдикцию своего мужа. Следуя древнему обычаю, он провел расследование, которое должно было определить судьбу и славу его жены, перед семейным советом и объявил ее невиновной. Помпонии была суждено долгое время и непрекращающаяся скорбь: ведь после того, как Юлия, дочь Друза, была убита в результате предательства Мессалины, она прожила сорок лет, облаченная в вечный траур и погруженная в вечную печаль; и эта непоколебимая стойкость, оставшаяся безнаказанной при правлении Клавдия, впоследствии стала залогом славы. [33] Idem annus plures reos habuit. quorum P. Celerem Accusante Asia, quia absolvere nequibat Caesar, traxit, senecta donec mortem obiret; нам Celer interfecto, ut memoravi, Silano pro consule magnitudine sceleris cetera flagitia obtegebat. Cossutianum Capitonem Cilices detulerant, maculosum foedumque et idem ius audaciae in provincia ratum, quod in urbe exercuerat; sed pervicaci обвинение в конфликте после временной защиты упускает ac lege repetundarum Damnatus est. pro Eprio Marcello, a quo Lyci[i] res repetebant, eo usque ambitus praevaluit, ut quidam accusatorum eius exilio multarentur, tamquam insonti periculum fecissent. 33 В том же году многие предстали перед судом. Публий Целер, один из тех, кого обвинила провинция Азия, не мог оправдать: поэтому он приостановил дело до смерти подсудимого от старости; ибо в убийстве (уже зафиксированном) проконсула Силана Целер совершил преступление достаточно серьезное, чтобы покрыть все остальные его проступки. Киликийцы выдвинули обвинение против Коссутиана Капитона, сомнительной и отвратительной личности, который полагал, что та же самая наглость, которую он проявил в столице, будет допустима в провинции. Однако, побежденный упорством обвинения, он в конце концов отказался от своей защиты и был осужден по закону о вымогательстве. В защиту Эприя Марцелла, от которого ликийцы требовали возмещения ущерба, были развязаны настолько эффективные интриги, что ряд его обвинителей были наказаны ссылкой на том основании, что они подвергли опасности невиновного человека. [34] Nerone tertium consule simul ini[i]t consulatum Валерий Мессала, cuius proavum, oratorem Corvinum, divo Augusto, abavo Neronis, colegam in eo[dem] magistratu fuisse pauci iam senum meminerant. sed nobili familiae Honor auctus est oblatis in Singulos annos quingenis sestertiis, quibus Messala paupertatem innoxiam sustentaret. Аурелио quoque Cottae et Haterio Antonino annuam pecuniam statuit Princeps, quamvis per luxum avitas opes dissipassent. Eius anni principio mollibus adhuc initiis prolatatum inter Parthos Romanosque de obtinenda, Армения bellum acriter sumitur, quia nec Vologaeses sinebat fratrem Tiridaten dati a se regni expertem esse aut Aliae id potentiae donum habere, et Corbulo dignum magnitudine populi Romani rebatur parta olim a Lucullo Рецепт Помпейок. ad hoc Armenii ambigua fide utraque Arma Invitabant, situ terrarum, similitudine morum Partthis propiores conubiisque permixti ac libertate ignota illuc magis [ad servitium] inclinantes. 34. С назначением Нерона консулом в третий раз, Валерий Мессала вступил в должность его коллеги; его прадед, оратор Корвин, теперь лишь немногие из стариков помнят как занимавший ту же должность в магистратуре, что и обожествленный Август, дед Нерона в третьей степени. Однако честь знатного рода получила некоторое увеличение в виде ежегодной субсидии в пятьсот тысяч сестерциев, на которую Мессала мог содержать честную бедность. Император также назначил ежегодное жалование Аврелию Котте и Гатерию Антонину, хотя они растратили свои семейные имения. В начале года война между Парфией и Римом за Армению, слабо начатая и до сих пор затянувшаяся, была возобновлена с новой силой. С одной стороны, Вологес отказался лишить своего брата Тиридата царства, которое сам ему подарил, или считать его даром чужеземной державы; с другой стороны, Корбулон считал, что величие римской нации должно вернуть старые завоевания Лукулла и Помпея. Кроме того, армяне — чья верность вызывала сомнения — призывали на помощь обе державы; хотя по географическому положению и обычаям они были ближе к парфянам, были связаны с ними браками и, не зная о свободе, были более склонны к рабству в этом регионе. [35] Sed Corbuloni plus molis adversus ignaviam militum quam contra perfidiam hostium Erat: quippe Сирия трансмотае легионес, темп лонга сегнес, муниа касторум эгерриме толерабант. satis constitit fuisse in eo exercitu ветеранос, qui non Stationem, non vigilias inissent, vallum fossamque quasi nova et mira viserent, sine galeis, sine loricis, nitidi et quaestuosi, милиция за oppida expleta. igitur dimissis, quibus senectus aut valitudo adversa Erat, дополнение petivit. et habiti per Galatiam Cappadociamque dilectus, adiectaque ex Germania legio cum equitibus alariis et peditatu cohortium. retentusque omnis exercitus sub pellibus, quamvis hieme saeva adeo, ut obducta glacie nisi effossa humus tenoriis locum non praeberet. ambusti multorum artus vi frigoris, et quidam inter excubias exanimati sunt. adnotatusque миль, qui fascem lignorum gestabat, ita praeriguisse manus, ut oneri adhaerentes truncis brachiis решающий. ipsecultu[l]evi, capite intecto, in agmine, inlaboribus frequens adesse, laudem strenuis, solacium инвалидис, exemplum omnibus ostendere. dehinc, quia duritia caeli militiaeque multi abnuebant deserebantque, remedium severitate quaesitum est. nec enim, ut in aliis exercitibus, primum alterumque delictum venia prosequebatur, se qui Signa reliquerat, statim capite poenas luebat. idque usu salubre et misericordia melius apparuit: quippe pauciores illa castra deseruere quam ea, in quibus ignoscebatur. 35 Тем не менее, главная трудность для Корбулона заключалась скорее в противодействии летаргии его войск, чем в предотвращении вероломства врагов. Легионы, переброшенные из Сирии, после окончания долгого мира проявили явное нежелание выполнять обязанности римского лагеря. Было хорошо известно, что в его армии были ветераны, никогда не служившие в дозоре или карауле, которые считали крепостные стены и рва необычными и любопытными объектами и не имевшие ни шлемов, ни нагрудников — отточенные и преуспевающие воины, отслужившие свой срок в городах. Соответственно, после увольнения тех, кто был нетрудоспособен из-за возраста или плохого здоровья, он запросил подкрепление. Ополчение было проведено в Галатии и Каппадокии, и к нему был добавлен легион из Германии с его вспомогательным конным и пехотным составом. Вся армия содержалась в палатках, несмотря на такую суровую зиму, что покрытую льдом землю пришлось раскапывать, прежде чем можно было поставить палатки. Из-за сильного холода у многих солдат обморожены конечности, а некоторые погибли при несения караульной службы. Был зафиксирован случай с солдатом, несшим связку дров, у которого руки замерзли до такой степени, что прилипли к грузу и отвалились от пней. Сам Корбуло, легко одетый и без головного убора, постоянно находился среди своих солдат, на марше или во время их работы, восхваляя стойких, утешая слабых и подавая пример всем. Затем, из-за сурового климата и условий службы, непокорность и дезертирство стали обычным явлением, и лечение стали применять с особой строгостью. Ибо, в отличие от правил других армий, милосердие не прощалось за первое и второе правонарушение, но тот, кто покинул знамя, немедленно искупал свою вину своей жизнью. Опыт показал, что такое обращение было благотворным и лучше, чем жалость: в лагере случаев дезертирства было меньше, чем в тех, где помилования были обычным делом. [36] Временный Corbulo legionibus внутри кастры габитис, сделанный в подростковом возрасте, диспозитический для idoneos locos cohortibus auxiliariis, ne pugnam Priores auderent praedicit. curam praesidiorum Паччо Орфито прими пили Honore Perfuncto Mandat. является quamquam incautos barbaros et bene gerendae rei casum Offerri Scripserat, tenere se munimentis et maiores copyas opperiri iubetur. sed rupto imperio, postquam paucae e proximis castellis turmae advenerant pugnamque imperitia poscebant, congressus cum hostefunditur. et Damno Eius Exterriti qui Subsidium Ferre Debuerant, Sua Quisque in Castra Trepida Fuga Rediere. quod graviter Corbulo accepit increpitumque Pac[c]ium et praefectos militesque ridee extra vallum iussit; inque ea contumelia detenti nec nisi precibus universi exercitus exsoluti sunt 36 В промежутке, до наступления весны, Корбуло держал легионы в лагере и распределил вспомогательные когорты по подходящим местам, приказав не рисковать сражением без боя: ответственность за эти гарнизонные посты он поручил Пачцию Орфиту, занимавшему должность старшего центуриона. Орфит, несмотря на то, что отправил письменное сообщение о том, что варвары потеряли бдительность и появилась возможность для успешного сражения, получил приказ оставаться в своих рядах и ждать прибытия более крупных сил. Однако, когда из соседних фортов появились несколько эскадронов, недостаточно опытных, чтобы требовать боя, он нарушил приказ, вступил в бой с противником и был разбит. Его поражение, в свою очередь, настолько деморализовало войска, которые должны были прийти ему на помощь, что они поспешно отступили на свои позиции. Этот инцидент испытал терпение Корбуло; После резкого выговора Пачцию ему, его префектам и его людям было приказано расположиться лагерем за пределами крепостной стены; и в этом унизительном положении их держали до тех пор, пока не освободили по просьбе всего войска. [37] У Тиридата super proprias clientelas ope Vologaesi fratris adiutus, нон фуртим ям, sed palam bello infensare Armym, quosque fidos nobis rebatur, depopulari, et si copyiae contra ducerentur, eludere hucque et illuc volitans plura fama quam pugna exterrere. igitur Corbulo, quaesito diu proelio frustra habitus et exemplo hostiumcircerre bellum coactus, dispertit vires, ut legati praefectique diversos locos pariter, вторгшийся. simul regem Antiochum monet proximas sibi praefecturas petere. нам Фарасман интерфекто филио Радамисто квази продиторе, quo fidem in nos testaretur, vetus adversus Armenios odium Promptius Exercebat. tuncque primum inlecti Moschi, gens ante alias socia Romanis, avia Armeniae incursavit. ita consilia Tiridati in contrarium vertebant, mittebatque oratores, qui suo Parthorumque nomine expostularent, cur datis nuper obsidibus redintegrataque amicitia quae novis quoque beneficiis locum aperiret, vetere Armae owne depelleretur. ideo nondum ipsum Volgaesen commotum, quia causa quam vi agere mallent; Sin perstaretur in bello, non defore Arsacidis virtutem fortunamque saepius iam clade Romana expertam. ad ea Corbulo, satis comperto Volgaesen dedeione Hyrcaniae attineri, suadet Tiridati precibus Caesarem adgredi: posse illi regnum stabile et res incruentas contingere, si omissa spe longinqua et sera praesentem potioremque sequeretur. 37 Но Тиридат — теперь поддерживаемый, помимо своих вассалов, помощью своего брата Вологеса — начал терроризировать Армению, уже не тайком, а в открытой войне, разоряя общины, которые он считал верными нам, или, если против него применялась сила, избегая контакта и, перемещаясь туда-сюда, сея ужас, который порождался скорее слухами, чем мечом. Поэтому Корбулон, разочарованный в своих настойчивых поисках битвы и вынужденный подражать врагу, перенося оружие из округа в округ, разделил свои силы, чтобы легаты и префекты могли одновременно атаковать в разных точках: в то же время он приказал царю Антиоху двинуться на соседние с ним префектуры. Ибо Фарасман, казнивший своего сына Радамиста как предателя, теперь вел свою старую вражду с армянами с готовностью, призванной свидетельствовать о его верности нам; В то время как моски, наиболее преданные римскому союзу племена, впервые были переманены на свою сторону и начали совершать набеги на менее доступные части Армении, планы Тиридата полностью изменились, и он начал посылать легации, требуя от своего имени и от имени Парфии объяснений, «почему после недавней передачи заложников и возобновления дружбы, призванной проложить путь к дальнейшим милосердиям, его выселяют из его многолетнего владения Арменией. Единственная причина, по которой сам Вологес пока не предпринимал никаких действий, заключалась в том, что они оба предпочитали действовать путем споров, а не силой. Но если война будет продолжаться, дом Арсаков не будет испытывать недостатка в доблести и удаче, которые уже несколько раз были продемонстрированы римскими катастрофами». Корбуло, располагавший достоверной информацией о том, что Вологес был задержан в результате восстания в Гиркании, в ответ посоветовал Тиридату обратиться к императору с просьбой: — «Стабильный трон и бескровное правление могут выпасть ему, если он откажется от смутной и далекой надежды ради той, которая была ему по силам и предпочтительнее». [38] Placitum dehinc, qui commeantibus in vicem nuntiis nihil in summa[m] pacis proficiebatur, calloquio ipsorum tempus locumque destinari. mille equitum praesidium Tiridates adfore sibi dicebat; Quantum Corbuloni cuiusque Generis Militum Adsisteret, Non Stature, Dum positis loricis et Galeis in Faciem pacis veniretur. Cuicumque Mortalium, nedum veteri et provido duci, barbarae astutiae patuissent: ideo artum inde numerum finiri et hinc maiorem Offerri, ut dolus pararetur; нам equiti sagittarum usu exercito si обнаружить тела obicerentur, nihil profuturam multitudinem. dissimulato tamen intellectu rectius de iis, quae in publicum consulerentur, totis exercitibus coram dissertaturos responseit. locumque delegit, cuius pars altera colles erant clementer adsurgentes accipiendis peditum ordinibus, pars in planitiem porrigebatur ad explicandas equitum turmas. dieque pacto Prior Corbulo socias cohortes et auxilia regum pro cornibus, medio sextam legionem constituit, cui accita per noctem aliis ex castris tria milia tertianorum permiscuerat, una cum aquila, quasi eadem legio spectaretur. Тиридат вергенте ям умираю от адститита, унде види магис, квам аудири поссет. ita sine congressu dux Romanus abscedere militem sua quemque in castra iubet. 38 Затем, поскольку эти послания и контр-послания ни к чему не приводили в установлении окончательного мира, было решено назначить время и место для личной встречи. Тиридат объявил, что с ним будет присутствовать тысяча всадников; что касается родов войск, которые могли бы сопровождать Корбулона, он не выдвигал никаких условий, если бы они пришли без кирас и шлемов под видом мира. Любой человек — и прежде всего, опытный и дальновидный вождь — должен был понять варварскую уловку и осознать, что мотив для указания ограниченного числа с одной стороны и предложения большего с другой заключался в подготовке акта предательства; поскольку, если незащищенные люди будут закрыты для кавалерии, обученной стрельбе из лука, численное превосходство будет бесполезно. Однако, притворившись, что ничего не понимает, он ответил, что обсуждения национального значения целесообразнее проводить в присутствии всех армий; и выбрал место, одна половина которого представляла собой пологие холмы, подходящие для пехотных линий, а другая простиралась на равнину, допускающую размещение конных эскадронов. Первым на поле боя в назначенный день Корбулон разместил на флангах союзную пехоту и вспомогательные войска, предоставленные царем; в центре шестой легион, в состав которого он включил три тысячи человек третьего легиона, был созван из другого лагеря ночью: одинокий орел создавал у зрителя впечатление единого легиона. День уже клонился к закату, когда Тиридат занял позицию на расстоянии, с которого его было скорее видно, чем слышно: поэтому римский полководец, не посоветовавшись, приказал своим войскам разойтись по лагерям. [39] Подозреваемые в мошенничестве, quia plura simul in loca ibatur, sive ut commeatus nostros Pontico mari et Trapezunte oppido adventantes interciperet, prope diskedit. sed neque commeatibus vim facere potuit, quia per montes ducebantur praesidiis nostris insessos, et Corbulo, ne inritum bellum traheretur utque Armenios ad sua defenda cogeret, exscindere parat castella, sibique quod validissimum in ea praefectura, cognomento Volandum, sumit; минора Корнелио Флакко легато и Insteio Capitoni castrorum praefecto mandat. tum,circumspectis munimentis et quae expugnationi idonea provisis, hortatur milites, ut hostem vagum neque paci aut proelio paratum, sed perfidiam et ignaviam fuga contentem exuerent sedibus gloriaeque pariter et praedae consulerent. tum Quadripertito exercitu hos in testudinem conglobatos subruendo vallo inducit, alios scalas moenibus admovere, multos tormentis face et hastas incutere iubet. libritoribus Funditoribusque Attributus Locus, unde Eminus Irones Torrentrent, ne Qua Pars Subsidium Laborantibus Ferret Pari Unique Metu. tantus inde ardor certantis exercitus fuit, ut intra tertiam diei partem nudati propugnatoribus muri, obices portarum subversi, capta escensu munimenta omnesque puberes trucidati sint, nullo milite amisso, paucis admodum vulneratis. et imbelle vulgus sub corona venundatum, reliqua praeda victoribus cessit. pari fortuna legatus ac praefectus usi sunt, tribusque una die castellis expugnatis cetera Terrere et alia sponte incolarum in deditionem veniebant. unde orta fiducia caput gentis Artaxata adgrediendi. nect tamen proximo itinere ductae legiones, qua si amnem Araxen, qui moenia adluit, ponte transgrederentur, sub ictum dabantur: procul et latioribus vadis transiere. 39 Царь, либо подозревая хитрость с разных направлений, в которых одновременно двигались наши люди, либо надеясь перекрыть поставки, поступающие к нам через Эвксин и город Трапез, поспешно покинул город. Однако он был не только бессилен помешать доставке припасов, поскольку они перевозились через горы, занятые нашими постами, но и Корбуло, чтобы избежать затяжной и бесплодной кампании и одновременно заставить армян обороняться, приготовился разрушить их крепости. Самая сильная в этой сатрапии была известна как Воландум, и он оставил её себе: меньшие крепости он оставил командующему легионалов Корнелию Флакку и префекту лагеря Инстейу Капитону. Затем, осмотрев оборонительные сооружения и приняв соответствующие меры для штурма, он призвал войска «вытеснить из его логова этого непостоянного врага, не склонного ни к миру, ни к битве, но признавшего свою вероломность и трусость бегством, и нанести удар как ради славы, так и ради добычи». Затем он разделил армию на четыре части. Одну, выстроившись в черепаший строй, он повел подрывать вал, другой приказал продвинуть лестницы к стенам, а сильный отряд должен был метать факелы и копья из военных орудий. Пращникам каждого типа была назначена позиция для метания пуль на дальние расстояния — цель заключалась в том, чтобы, когда опасность угрожала всем одинаково, давление в одной точке не ослаблялось подкреплением из другой. В ходе дальнейших действий армия проявила такой энтузиазм, что, не прошло и трети дня, стены были очищены от защитников, баррикады у ворот разрушены, укрепления взяты эскалацией, а все взрослое население предано мечу: все без потери ни одного солдата и с крайне небольшим количеством раненых. Толпа мирных жителей была продана с аукциона; остальная добыча стала собственностью победителей. Командир легиона и префект пользовались одинаковой удачей; А после того, как три форта были взяты штурмом за один день, остальные капитулировали от паники или, в некоторых случаях, по собственному желанию жителей. — Все это вселяло уверенность в нападение на столицу страны Артаксату. Однако легионы не пошли по кратчайшему пути, поскольку использование моста через Аракс, протекающего прямо под городскими стенами, привело бы их на расстояние, доступное для метательных снарядов: переправа осуществлялась на некотором расстоянии и по более широкому броду. [40] У Тиридата pudore et metu, ne, si concessisset obsidioni, nihil opis in ipso videretur, si prohiberet, impeditis locis seque et equestres copias inligaret, statuit postremo ostendere aciem et dato die proelium incipere vel Simulatione fugae locum Fradi parare. igitur repente agmen Romanumcircfundit, non ignaro duce nostro, qui viae pariter et pugnae composuerat exercitum. Latere dextro tertia legio, sinistro sexta incedebat, mediis decimanorum delectis; recepta inter ordines impedimenta, et tergum mille equites tuebantur, quibus iusserat, ut Instantibus comminus resterent, refugos non sequerentur. in cornibus pedes sagittarius et cetera manus equitum ibat, productior cornu sinistro per ima collium, ut, si hostis intravisset, fronte simul et sinu exciperetur. adultare ex diverso Tiridates, non usque ad ictum teli, sed tum minitans, tum specie trepidantis, si laxare ordines et diversos consectari posset. ubi nihil temeritate solutum, nec amplius quam decurio equitum audentius Progressus et sagittis confixus ceteros ad obsequium exemplofirmaverat, propinquis tam tenebris abscessit. 40 Но Тиридат, разрываемый между стыдом и страхом, что, если он согласится на осаду, то создаст впечатление своей беспомощности перед ней, а если вмешается, то может запутать себя и свои конные войска на безвыходной местности, решил в конце концов выставить свои войска, выстроенные для битвы; затем, если представится возможность, либо начать бой, либо, имитируя бегство, найти повод для какой-нибудь военной уловки. Поэтому он внезапно атаковал римскую колонну со всех сторон, но не застал врасплох нашего полководца, который расположил свою армию как для битвы, так и для пути. На правом фланге шел третий легион, на левом — шестой, а в центре — отобранный контингент десятого легиона: обоз был доставлен вглубь линии фронта, а тыл охраняла тысяча всадников, которым было приказано отражать атаку в ближнем бою, но не преследовать противника, если он начнет отступать. На флангах находились безмозглые лучники и остальная часть кавалерии, левое крыло простиралось дальше вдоль подножия горного хребта, так что, если бы противник попытался прорваться, его можно было бы встретить как спереди, так и путем окружения. С другой стороны, Тиридат предпринимал беспорядочные атаки, никогда не приближаясь вплотную к противнику с метательными копьями, а попеременно угрожая боем и вызывая панику в надежде ослабить строй и атаковать его, находясь в изоляции. Затем, поскольку не было резкого нарушения сплоченности, и единственным достигнутым результатом было то, что декурион кавалерии, который слишком смело двинулся вперед и был поражен градом стрел, своим примером подтвердил повиновение остальных, он отступил, когда начала сгущаться темнота. [41] Et Corbulo castra in loco Metatus, an expeditis legionibus nocte Artaxata pergeret obsidioquecircdaret agitavit, concessisse illuc Tiridaten ratus. dein postquam exploratores attulere longinquum regis iter et Medi an Albani peterentur incertum, lucem opperitur, praemissaque levi[s] Armatura, quae muros interim ambiret oppugnationemque eminus inciperet. sed oppidani portis sponte patefactis se suaque Romanis permisere. quod salutem ipsis tulit; Artaxatis ignis immissus deletaque et Solo aequata sunt, qui nec teneri [poterant] sine valido praesidio ob Magnitudinem moenium, nec id nobis virium Erat, quodfirmando praesidio et capessendo bello diveretur, vel, si integra et incustodita relinquerentur, nulla in eo utilitas aut Слава, что важно. adicitur miraculum velut numine oblatum: nam cuncta [extra tectis] hactenus sole inlustria fuere; покайтесь, что я совершу cinebatur ita atra nube coopertum fulgoribusque Discretum est, но квази infensantibus deis exitio tradi crederetur. Ob haec consal[ut]atus императора Нерона, et senatus Consulto Supplicationes Hawaii, statuaeque et arcus et continui consulatus principi, utque inter festos Referretur dies, quo patrata victoria, quo nuntiata, quo relatum de ea esset, aliaque in andem formam decernuntur, adeo modum egressa, ut C. Кассий де ceteris Honoribus Adsensus, если вы про благосклонны к судьбе этих великих агентов, ne totum quidem annum pupplicationibus sufficere disseruerit, eoque oportere dividi sacros et negotiosos dies, quis divina colerent et humana not inpedirent. 41 Разбив лагерь на этом месте, Корбулон решил вопрос, следует ли ему оставить обоз, двинуться прямо на Артаксату с легионами под покровом ночи и осадить город, на который, как он предполагал, отступил Тиридат. Позже, когда разведчики пришли с известием о том, что путешествие царя будет долгим и трудно сказать, куда он направляется — в Мидию или Албанию, он дождался рассвета, но послал легковооруженные войска вперед, чтобы в промежутке образовать кордон вокруг стен и начать атаку издалека. Однако горожане добровольно открыли ворота и сдались вместе со своим имуществом римлянам. Эта оперативность обеспечила их личную безопасность; сама Артаксата была подожжена, разрушена и сравнена с землей; ибо, учитывая протяженность стен, удержать ее без мощного гарнизона было невозможно, а численность наших войск была невелика, чтобы разделить их между содержанием сильных оборонительных сил и проведением кампании; При этом, если бы это место осталось невредимым и без охраны, сам факт его захвата не принес бы ни пользы, ни славы. Кроме того, было чудо, посланное, по-видимому, Небесами: до Артаксаты пейзаж сверкал на солнце, но внезапно территория, окруженная укреплениями, была настолько полностью окутана облаком тьмы и отделена от внешнего мира молниями, что возобладало убеждение, что она обречена на гибель враждебным действием богов. — За все это Нерон был провозглашен Императором, и в соответствии с указом сенатора были проведены благодарственные службы; были установлены статуи и арки, а последовательные консульства были посвящены суверену; а дни, когда была одержана победа, когда она была объявлена, когда было принято соответствующее решение, должны были быть включены в число национальных праздников. Поступали и другие предложения в том же духе, настолько экстравагантные, что Гай Кассий, согласившийся на другие почести, заметил, что если богам нужно проявлять благодарность, соизмеримую с щедростью судьбы, то весь год слишком короток для их благодарственных молитв, и по этой причине следует различать собственно святые дни и рабочие дни, в которые люди могли бы поклоняться Небесам, не отвлекаясь от земных дел. [42] Variis deinde casibus iactatus et multorum odia meritus reus, haud tamen sine invidia Senecae Damnatur. это fuit Publius Suillius, imperitante Claudio terribilis ac venalis etmutate temporum Non Quantum Inimici Cuperent Demissus Quique Se Nocentem videri Quam Supplicem Mallet. eius opprimendi gratia repetitum credebatur senatus Consultum poenaque Cinciae legis adversum eos, qui pretio causas oravissent. nec Suillius questu aut exprobratione abstinebat, praeterferociam animi extrema senecta liber et Senecam increpans infensum amicis Claudii, sub quo iustissimum exilium pertulisset. simul studiis inertibus et iuvenum imperitiae suetum livere iis, qui beautifulam et incorruptam eloquentiam tuendis civibus exercerent. se quaestorem Germanici, Illum Domus Eius Adulterum Fuisse. an gravius aestimandum sponte судебный процесс praemium честные оперы adequi quam corrumpere cabula principum feminarum? qua sapientia, quibus philosophorum praeceptis внутри четырехлетнего царства amicitiae ter milies sestertium paravisset? Romae testamenta et orbos velut indagine eius capi, Italiam et provincias immenso faenore hauriri: at sibi Labore Quesitam et modicam pecuniam esse. Crimen, Periculum, omnia potius toleraturum, quam veterem ac domi partam dignationem subitae felicitati submittere[t]. 42 И вот герой бурной и противоречивой карьеры, навлекший на себя множество ненависти, получил осуждение, хотя и не без ущерба для популярности Сенеки. Это был Публий Суиллий, грозный и продажный фаворит правления Клавдия, теперь менее униженный переменами времен, чем того желали его враги, и скорее склонный считаться преступником, чем просителем. Считалось, что для того, чтобы сокрушить его, был возобновлен более ранний декрет сената, а также наказания, предусмотренные законом Цинция против адвокатов, которые ходатайствовали за прибыль. Суиллий сам не щадил ни жалоб, ни осуждений, используя свободу, свойственную не только его вспыльчивому нраву, но и преклонному возрасту, и нападая на Сенеку как на «озлобленного врага друзей Клавдия, под властью которого он пережил заслуженное изгнание». В то же время, поскольку его единственным опытом были книжные исследования и целеустремлённые юноши, он скептически относился к тем, кто использовал живое и простое красноречие для защиты своих сограждан. Сам он был квестором Германика; Сенека — прелюбодеем под крышей князя. Получить в качестве добровольного дара награду за доблестную службу — разве это преступление, заслуживающее более сурового наказания, чем осквернение ложа императорских принцесс? Какими знаниями, какими правилами философии он за четыре года царской милости заработал триста миллионов сестерциев? В Риме его сети были расправлены для бездетных и их завещаний: Италия и Провинции были высосаны досуха его безграничным ростовщичеством. Но у него, Суиллия, были его с трудом заработанные и скромные полномочия! Он предпочел бы терпеть обвинения, суды, все что угодно, лишь бы не склонить свою старую, самобытную честь перед этим выскочкой, добившимся успеха». [43] Nec deerant qui haec isdem verbis aut versa in deterius Senecae deferrent. repertique Accusatores direptossocias, cum Suillius provinciam Asiam regeret, ac publicae pecuniae peculatum detulerunt. mox, quia inquisitionem annuam impetraverant, brevius visum [sub] Urbana Crimina Incipi, quorum obvii testes erant. ii acerbitate Accusationis Q. Pomponium ad necessitatem belli Civilis Detrusum, Юлиам Друзи Филиам Сабинамке Поппеам ad mortem actas et Valerium Asiaticum, Lusium Saturninum, Cornelium Lupumcircventos, iam equitum Romanorum agmina Damnata omnemque Claudii saevitiam Suillio obiectabant. ille nihil ex his sponte susceptum, sed principi paruisse defebat, donec eam orationem Caesar cohibuit, compertum sibi references ex commentariis patris sui nullam cuiusquam обвинение ab eo coactam. tum iussa Messalinae praetendi et labare defensio: cur enim neminem alium delectum, qui saevienti impudicae vocem praeberet? puniendos rerum atrocium ministros, ubi pretia scelerum adepti scelera ipsa aliis delegent. igitur adempta bonorum parte (nam filio et nepti pars concedebatur eximebanturque etiam quae testamento matris aut aviae acceperant) на островах Балеарских островов pellitur, не в ipso дискриминации, не после проклятия fractus animo; Ferebaturque copiosa et molli vita secretum illud toleravisse. filium eius Nerullinum adgressis Accusatoribus per Invidiam Patris et Crimina Repetundarum, Intercessit Princeps Tamquam satis Expleta ultione. 43 Не было недостатка в аудиторах, которые могли бы дословно или с изменениями в худшую сторону передать Сенеке его замечания. Обвинители были обнаружены и выдвинули свои обвинения — в том, что провинциалы были разграблены во время правления Суиллия в Азии и что имело место растрата государственных средств. Затем, поскольку обвинение получило год на расследование, казалось, что быстрее начать разбираться с его проступками на родине, свидетели которых были готовы помочь. Таким образом, к обвинению Суиллия были приписаны ядовитое обвинение, которое привело Квинта Помпония к необходимости гражданской войны; преследование до смерти дочери Друза Юлии и Поппеи Сабины; поимка Валерия Азиатика, Лусия Сатурнина и Корнелия Лупа; наконец, осуждение армии римских всадников и вся история жестокости Клавдия. В свою защиту он настаивал, что ни одно из этих действий не было совершено добровольно, и что он лишь подчинился государю; пока Цезарь не прервал его речь, заявив, что из документов отца ему известно, что тот не принуждал никого к преследованию. Затем прозвучали доводы Мессалины, и защита начала шататься: — «Почему же никто другой не был выбран, чтобы дать слово этому кровожадному негодяю? Наказание должно быть вынесено этим преступникам, когда, распорядившись деньгами, они вменили преступление другим». Поэтому, после конфискации половины его имущества — поскольку его сыну и внучке была отдана другая половина, и аналогичное освобождение было предоставлено имуществу, полученному ими по завещанию матери или бабушки, — он был сослан на Балеарские острова. Ни с висящей на волоске судьбой, ни с вынесенным приговором его дух не сломился; Позже утверждалось, что жизнь в роскоши и изобилии сделала его уединение невыносимым. Когда его сына Неруллина атаковали обвинители, которые опирались на непопулярность отца и обвинения в вымогательстве, император наложил вето на том основании, что месть удовлетворена. [44] Per idem tempus Octavius Sagitta plebei tribunus, Pontiae mulieris nuptae amore vaecors, ingentibus donis прелюбодей и mox, ut omitteret maritum, emercatur, suum matrimonium promittens ac nuptias eius pactus. sed ubi mulier vacua fuit, nectere moras, adversam patris voluntatem causari repertaque spe ditioris coniugis promissa exuere. Octavius contra modo завоевани, modo minitari, famam perditam, pecuniam исчерпаны obtestans, denique salutem, quae sola reliqua esset, cultural eius разрешено. ac postquam spernebatur, noctem unam ad solacium poscit, qua delenitus modum in posterum adhiberet. statuitur nox, et Pontia consciae ancillae custodiam cabuli mandat. ille uno cum liberto Ferrum Veste occultum infert. tum, ut adsolet in amore et ira, iurgia preces, exprobratio satisfactio, et pars tenebrarum libidini seposita; ea quasi incensus nihil metuentem Ferro Transverberat et Adcurrentem Ancillam Vulnere Absterret Cubiculoque Prorumpit. Postera die Manifesta Caedes, Haud ambiguus Percussor; quippe mansitasse una убедитьbatur. sed libertus suum Illud Facinus Profiteri, Se Patoni Iniurias ultum esse. commoveratque quosdam magnitudine exempli, donec ancilla ex vulnere refecta verum aperuit. postulatusque apud consules a patre interfectae, postquam tribunatu abierat, sendentia patrum et lege de sicariis осуждают. 44. Почти одновременно плебейский трибун Октавий Стрелец, безумно влюбленный в замужнюю женщину по имени Понтия, выкупил щедрыми дарами сначала ее супружескую измену, а затем и ее уход от мужа. Он сам пообещал жениться и заручился аналогичным обещанием от нее. Однако, освободившись, женщина начала медлить, умолять отца о нежелании жениться, а когда появилась надежда на более богатый брак, отказалась от своего обещания. Октавий же, то протестовал, то угрожал, апеллируя к разрушению своей репутации, к истощению своего состояния и, наконец, отдавая ей свою жизнь, все, что он мог назвать своей. Когда его оскорбили, он попросил утешения в виде одной ночи, чтобы унять жар и научиться контролировать себя в будущем. Ночь была назначена, и Понтия доверила дежурство в своей спальне служанке. Октавий вошёл с одним вольноотпущенником, спрятав кинжал в одежде. Любовь и гнев, как обычно, шли своим чередом: упреки и мольбы, порицания и возмездия; часть ночи он посвятил страстям; разгоревшийся от них, как казалось, он пронзил её своим оружием, пока она ничего не подозревала; ранив прибежавшую служанку, он выбежал из комнаты. На следующий день убийство стало очевидным, и личность убийцы не вызывала сомнений: было доказано, что он был с ней. Тем не менее, вольноотпущенник утверждал, что преступление совершил он сам; он отомстил, по его словам, за обиды своего покровителя; и этот пример преданности был настолько поразительным, что поколебал веру некоторых, когда оправившись от раны, служанка смогла рассказать правду. Октавий, после того как отложил свой трибунал, был привлечен к ответственности перед консулами отцом жертвы и приговорен по решению сената по закону об убийстве. [45] Non minus insignis eo anno impudicitia magnorum rei publicae malorum initium fecit. Erat in civitate Sabina Poppaea, T. Ollio patre genita, sed nomen avi materni sumpserat, inlustri memoria Poppaei Sabini consularis et Triumphali Decore Praefulgentis; nam Ollium Honoribus Nondum Functum Amicitia Seiani Pervertit. huic mulieri cuncta alia fuere praeter fairum animum. quippe mater eius, aetatis suae feminas pulchritudine supergressa, gloriam pariter et formam dederat; Opes Claritudine Generis достаточно. sermo comis nec абсурдный изобретатель. скромность Praeferre et lascivia uti; Rarus in publicum egressus, idque velata parte oris, ne satiaret adspectum, vel quia sic decebat. famae numquam pepercit, maritos et Adulteros non distinguens; neque adfectui suo aut Aliino Obnoxia, unde utilitas ostenderetur, иллюстрирует перенос либидина. igitur Agentem EAM в браке Руфри Криспи[ni] equitis Romani, ex quo filium genuerat, Otho pellexit iuventa ac luxu et quia flagrantissimus in amicitia Neronis habebatur. nec mora quin несовершеннолетняя супружеская измена. 45. Не менее вопиющий случай безнравственности в этом году положил начало серьезным общественным бедствиям. В столице жила некая Поппея Сабина, дочь Тита Оллия, хотя она и взяла имя своего деда по материнской линии, Поппея Сабина, известного своей памятью, который, благодаря почестям консульства и триумфальным знакам отличия, затмевал ее отца: ведь Оллий стал жертвой дружбы с Сеяном еще до того, как занял высокие должности. Она была женщиной, обладавшей всеми преимуществами, кроме характера. Ее мать, затмив красоты своего времени, наделила ее и славой, и красотой: ее богатство соответствовало отличию ее происхождения. Ее беседы были увлекательными, ее остроумие не лишено смысла; она демонстрировала скромность и практиковала распущенность. На публике она появлялась редко, и то с полузакрытым лицом, чтобы не совсем удовлетворить зрителя, — или, возможно, потому что это ей подобало. Она никогда не щадила свою репутацию и не делала различий между мужьями и прелюбодеями: не поддаваясь ни собственной, ни чужой страсти, она переносила свои желания туда, где предлагалась материальная выгода. Так, живя в браке с Руфрием Криспином, римским всадником, от которого у нее родился сын, она была соблазнена Отоном, его молодостью, сладострастием и его известным положением самого любимого друга Нерона; и вскоре прелюбодеяние сменилось браком. [46] Otho sive amore incautus laudare formam Elegantiamque uxoris apud principem, sive ut accenderet ac, si eadem femina potirentur, id quoque vinculum potentiam ei adiceret. saepe Auditus est consurgens e convivio Caesaris seque ire ad illam, sibi concessam dictitans nobilitatem pulchritudinem, vota omnium et gaudia felicium. его atque talibus inritamentis non longa cunctatio interponitur, sed Accepto aditu Poppaea primum per blandimenta et artes valescere, imparem cupidini et forma Neronis captam simulans; mox acri iam principis amore ad superbiam vertens, si ultra unam alteramque noctem attineretur, nuptam esse se dictitans, nec posse matrimonium omittere, devinctam Othoni per genus vitae, quod nemo adaequaret: illum animo etcultu Magnificum; ibi se summa fortuna digna visere. в Неронеме, paelice ancilla et aduetudine Actes devinctum, nihil e contubernio servili nisi abiectum et sordidum traxisse. deicitur familitate sueta, post congressu et comitatu Otho, et ad postremum, ne in urbe aemulatus ageret, provinciae Lusitaniae praeficitur; Ubi Usque Ad Civilia Arma Non Ex Priore Infamia, SED Integre Santeque Egit, Procax otii et Potestatis Temperantior. 46. Отон, возможно, из-за любовной неосторожности, начал восхвалять внешность и грацию своей жены в присутствии императора; или, возможно, его целью было разжечь желание государя и, благодаря дополнительному узу совместной собственности на одну женщину, укрепить собственное влияние. Часто можно было услышать, как он, поднимаясь от стола Цезаря, заявлял, что, по крайней мере, должен вернуться к своей жене — что ему достались тот сан и красота, которых желал весь мир и которыми наслаждались счастливые. Ввиду этих и подобных побуждений, задержки не было; и Поппея, допущенная в присутствие императора, приступила к утверждению своего превосходства; сначала с помощью уговоров и хитрости, притворяясь, что она слишком слаба, чтобы противостоять своей страсти, и что она была пленена красотой Нерона; Затем — по мере того, как любовь императора становилась всё более пылкой — она переходила к высокомерию и, если её задерживали более чем на вторую ночь, настаивала на том, что она жена и не может отказаться от своего замужнего статуса, будучи связанной с Отоном образом жизни, которому никто не мог сравниться: — «Его отличало истинное величие ума и одежды; в нём она созерцала княжеские манеры; в то время как Нерон, скованный своей ничтожной любовницей и объятиями акта, не извлёк из этого рабского сожительства ничего, кроме низменного и потрепанного». Отону было запрещено вступать в обычную близость с государем; затем — в его приёмы и свиту; наконец, чтобы предотвратить его роль соперника Нерона в Риме, его назначили в провинцию Лузитания; до начала гражданской войны он жил не так, как в своем печально известном прошлом, а честно и без упреков, легкомысленно проводя досуг и более сдержанно распоряжаясь своими служебными полномониями. [47] Hactenus Nero flagitiis et sceleribus velamenta quaesivit. подозреваемый Максим Корнелий Саллам, socors ingenium eius in contrarium trahens callidumque et Simulatorem интерпретандо. quem metum Graptus ex libertis Caesaris, usu et senecta Tiberio abusque domum principium edoctus, tali mendacio намеренно. pons Mulvius in eo tempore celebris nocturnis inlecebris Erat; ven[ti]tabatque illuc Nero, quo solutius urbem extra lasciviret. igitur regredienti per viam Flaminiam compositas insidias fatoque evitatas, quoniam diverso itinere Sallustianos in hortos remeaverit, auctoremque eius doli Sullam ementitur, quia forte redeuntibus ministris principis quidam quidam per juvenilem licentiam, quae tunc passim exercebatur, inanem metum фецерант. neque servorum quisquam neque clientium Sullae adgnitus, maximeque despecta et nullius ausi capax natura eius a Crimine Abhorrebat: proinde tamen, quasi convictus esset, cedere patria et Massiliensium moenibus coerceri iubetur. 47 С тех пор Нерон не искал прикрытия для своих развратных поступков и преступлений. Он испытывал особое подозрение к Корнелию Сулле, чью природную медлительность он совершенно неправильно понимал, считая его проницательным человеком с даром симуляции. Его опасения усилились из-за лживости Грапта, вольноотпущенника Цезаря, которого опыт и возраст познакомили с окружением императоров, начиная с Тиберия. Мульвийский мост в то время славился своими ночными развлечениями, и Нерон имел обыкновение часто посещать его, чтобы дать волю своим излишествам за пределами города. Поэтому Грапт выдумал историю о том, что для принца была устроена засада на случай его возвращения по Фламиниевой дороге; что этого удалось избежать, поскольку он вернулся другим путем в сады Саллюста; И что автором заговора был Сулла — в основе истории лежало то, что, по стечению обстоятельств, несколько бунтовщиков в одной из подростковых выходок, столь распространенных в то время, повергли слуг императора по дороге домой в необоснованную панику. Ни раб, ни клиент Суллы не были опознаны; а его презренная натура, неспособная ни на какие поступки, была совершенно несовместима с обвинением: тем не менее, как будто его признали виновным, он получил приказ покинуть свою страну и запереться в стенах Массилии. [48] Isdem consulibus Auditae Puteolanorum legationes, quas diversas ordo plebs ad сенат скупой, illi vim multitudinis, hi magistratuum et primi cuiusque avaritiam increpantes. eaque seditio ad saxa et minas ignium Progressa ne c[aed]em et Arma proliceret, C. Cassius adhibendo remedio delectus. quia severitatem eius non tolerabant, precante ipso ad Scribonios fratres ea cura Transfertur, data cohorte praetoria, cuius Terre et Paucorum Supplicio Rediit Oppidanis Concordia. 48 Под руководством тех же консулов были предоставлены аудиенции делегациям из Путеоли, направленным в сенат отдельно декурионами и населением; первые осуждали насилие толпы, вторые — алчность магистратов и ведущих граждан в целом. Чтобы предотвратить конфликты, дошедшие до метания камней и угроз поджога, которые могли бы привести к кровопролитию, Гай Кассий был избран для применения мер по урегулированию конфликта. Поскольку спорящие отказались терпеть его суровость, поручение по его просьбе было передано братьям Скрибонию; им была предоставлена преторианская когорта, ужасы которой, вместе с несколькими казнями, восстановили мир в городе. [49] Non Referrem vulgarissimum senatus Consultum, quo civitati Syracusanorum egredi numerum edendis Gladiatoribus Finitum Permittebatur, nisi Paetus Thrasea contra dixisset praebuissetque materiem obtrectatoribus Doesntentiae. cur enim, si rem publicam egere libertate senatoria crederet, tam levia consectaretur? quin de bello aut tempe, de vectigalibus et legibus, quibusque aliis [res] Romana contineur, suaderet dissuaderetve? licere patribus, quotiens ius dicendae sendentiae acceptissent, quae vellent expromere Relationsemque in ea postulare. an solum emendatione dignum, ne Syracusis spectacula largius ederentur: cetera per omnes imperii partes perinde egregia quam si non Nero, sed Thrasea modereorum teneret? quod si summa disimulatione передатчикентур, quanto magis inanibus abstinendum! Thrasea contra,rationem poscentibus amicis,non praesentiumignarumresponsebat eius modi Consulta Corrigere, sed patrum Honori Dare, ut Manifestum Fieret Magnarum Rerum Curam Non Dissimulaturos, qui animum etiam levissimis adverterent. 49. Я бы не стал публиковать банальное постановление сената, разрешающее городу Сиракузы превышать количество участников гладиаторских боев, если бы Трасея Пэт, выступив против него, не предоставил своим противникам возможность осудить его решение. «Почему, — спрашивали, — если он считал свободу сенаторов необходимостью для государства, он цеплялся за такие пустяки? Почему бы не оставить свои убеждения или отговоры для тем, касающихся войны или мира, финансов и права, а также других вопросов, от которых зависело благополучие Рима? Каждый член, получая привилегию высказать свое мнение, мог свободно выражать любые взгляды и требовать обсуждения. — Или же единственной желательной реформой было то, чтобы представления в Сиракузах не были слишком либеральными? И разве все остальное во всех сферах империи было столь же достойным восхищения, как если бы у руля стояла не рука Нерона, а рука Тразеи? Но если самые важные вопросы замалчивались из-за игнорирования их существования, насколько же больше это было долгом не касаться несущественных вещей!» Трасея же, в ответ на настойчивые просьбы друзей, заявил, что внесение поправок в подобные указы было вызвано не незнанием существующих обстоятельств, а тем, что он оказывал членам парламента любезность, ясно давая понять, что они не будут скрывать свою заинтересованность в важных делах, когда смогут уделить внимание даже самым незначительным. [50] Eodem anno crebris populi flagitationibus, immodestiam publicanorum аргументы, dubitavit Nero, an cuncta vectigalia omitti iuberet idque pulcherrimum donum Generi Mortalium Daret. sed impetum eius, multum prius laudata magnitudine animi, attinuere Seniores, dissolutionem perii docendo, si fructus, quibus res publica suustineretur, deminuerentur: quippe sublatis portoriis sequens, ut tributorum abolitio expostularetur. plerasque vectigalium societates a consulibus et tribunis plebis constitutas acri etiam tum populi Romani libertate; reliqua mox ita provisa, ut period quaestuum et necessitas erogationum inter se congruere[nt]. tempandas plane publicanorum cupidines, ne per tot annos sine querela tolerata novis acerbitatibus ad invidiam verterent. 50 В том же году, в результате неоднократных требований общественности, жаловавшейся на взимание налогов сборщиками, Нерон колебался, не следует ли ему издать указ об отмене всех косвенных налогов и представить эту реформу как самый благородный дар человечеству. Однако его импульсивность, после долгих предварительных похвал в адрес его великодушия, была сдержана его старшими советниками, которые указали на неизбежность распада империи, если доходы, на которых существовало государство, будут сокращены: — «Ибо как только будут отменены пошлины на импорт, логичным следствием станет требование отмены прямых налогов. В значительной степени сборщики налогов были созданы консулами и плебейскими трибунами, когда свобода римской нации еще была в самом расцвете сил: более поздние изменения были внесены лишь для того, чтобы сумма доходов и необходимые расходы совпадали. В то же время, безусловно, следует обуздать алчность сборщиков налогов; в противном случае система, которая годами существовала без жалоб, может быть подвергнута критике из-за новых, более жестких мер». [51] Ergo edixit Princeps, ut leges cuiusque publici, occultae ad id tempus, proscriberentur; петиции омиссас Non Ultra Annum Resumerent; Римский претор, per provincias qui pro praetore aut consule essent iura adversus publicanos extra ordinem redderent; militibus immunitas servaretur, nisi in iis, quae veno exercerent; aliaque admodum aequa, quae brevi servata, dein frustra habita sunt. manet tamen abolitio Quadragesimae quinquagesimaeque et quae alia actionibus inlicitis nomina publicani invenerant. tempata apud transmarinas provincias frumenti subvectio, et, ne censibus negotiatorum naves adscriberentur tributumque pro illis penderent, consstitutum. 51. Поэтому император издал указ о том, что правила, касающиеся каждого налога, до сих пор державшиеся в секрете, должны быть вывешены для всеобщего ознакомления. Претензии, которые ранее считались недействительными, не должны были возобновляться по истечении года; в Риме претор — в провинциях пропреторы или проконсулы — должны были отказаться от обычного порядка судебного разбирательства в пользу исков против сборщиков налогов; солдаты должны были сохранять свой иммунитет, за исключением товаров, которые они предлагали на продажу; и были другие чрезвычайно справедливые постановления, которые некоторое время соблюдались, а затем отменялись. Однако отмена «сорокового», «пятидесятого» и других нерегулярных сборов, для которых мытари придумали названия, до сих пор действует. В провинциях, расположенных за морем, транспортировка зерна была снижена, и было установлено, что грузовые суда не должны включаться в оценку имущества купца и не должны рассматриваться как облагаемые налогом. [52] Reos ex provincia Africa, qui proconsulare imperium illic habuerant, Sulpicium Camerinum et Pompeium Silvanum absolvit Caesar, Camerinum adversus privatos et paucos, saevitiae magis quam captarum pecuniarum crimina obicientes. Silvanum magna vis accusatorumcircesteterat poscebatque tempus evocandorum testium; reus ilico defencei postulabat. valuitque pecuniosa Orbitate et senecta, quam ultra vitam eorum produxit, quorum ambitu evaserat. 52. Двое обвиняемых из провинции Африка, где они занимали проконсульскую власть, были оправданы Цезарем: Сульпиций Камерин и Помпей Сильван. Противниками Камерина были частные лица, и их было немного, а вменяемые ему преступления представляли собой скорее акты жестокости, чем растраты: вокруг Сильвана собралась толпа обвинителей, которые требовали времени для представления своих свидетелей. Обвиняемый настаивал на немедленном представлении своего дела и добился своего благодаря своему богатству, бездетности и преклонному возрасту, который, однако, он продлил дольше, чем жизнь охотников за богатством, благодаря интригам которых он избежал наказания. [53] Quietae ad id tempus res in Germany fuerant, ingenio ducum, qui pervulgatis Triumphi Insignibus Maius ex eo Decus Sperabant, Si Pacem Continuavissent. Паулин Помпей и Л. Вет ea tempestate exercitui praeerant. ne tamen segnem militem attinerent, ille inchoatum ante tres et sexaginta annos a Druso aggerem coercendo Rheno absolvit, Vetus Mosellam atque [Ararim] facta inter utrumque fossa conectere parabat, ut copyiae per mare, dein Rhodano et Arare subvectae per eam fossam, mox fluvio Мозелла в Ренуме, exim Oceanum decurrent, sublatisque itineris Труднонавигационное судоходство inter se Occidentis Septentronisque Litor Fierent. invidit operi Aelius Gracilis Belgicae legatus, deferrendo Veterem, ne legiones secretae provinciae inferret studiaque Galliarum adfectaret, formidolosum id Emperori dictitans, quo plerumque prohibentur conatus fairi. 53 До этого периода в Германии царило спокойствие благодаря настрою наших командующих, которые, теперь, когда триумфальные символы утратили свою актуальность, ожидали большего признания за поддержание мира. Главными командирами армии в то время были Помпей Паулин и Луций Вет. Однако, чтобы не оставлять войска без дела, первый завершил строительство дамбы для предотвращения разливов Рейна, начатое за шестьдесят три года до этого Друзом; в то время как Вет готовился соединить Мозель и Арар, проложив между ними канал; таким образом, товары, перевозимые морем, а затем вверх по Роне и Арару, могли бы доставляться по каналу и со временем в океан: этот метод устранил бы естественные трудности маршрута и создал бы судоходную дорогу между берегами Запада и Севера. Этот план был сорван из-за зависти Элия Грацилиса, наместника Бельгики, который отговаривал Вета от ввода своих легионов в провинцию, находящуюся вне его компетенции, и от попыток таким образом завоевать популярность в Галлии, «что, по его словам, вызвало бы опасения императора» — обычное право вето на честные начинания. [54] Ceterum continuo exercituum otio fama incessit ereptum ius legatis ducendi in hostem. eoque Frisii iuventutem saltibus aut paludibus, imbellem aetatem per lacus admovere ripae agrosque vacuos et militum usui sepositos insedere, auctore Verrito et Malori[g]e, qui nationalem eam regebant, in Quantum Germani Regnantur. iamque fixerant domos, semina arvis intulerant utque patrium solum exercebant, cum Dubius Avitus, Accepta a Paulino provincia, minitando vim Romanam, nisi abscederent Frisii veteres in locos aut novam sedem a Caesare impetrarent, perpulit Verritum et Malorigem preces suscipere. Profectique Romam, Dum Aliis Curis Intentum Neronem Opperiuntur, inter ea, quae barbaris ostentantur, intravere Pompei theatrum, quo Magnitudinem populi viserent. illic per otium (neque enim ludicris ignari oblectabantur) dum consessum Caveae, Discrimina ordinum, quis Eques, ubi senatus, percunctantur, advertere quosdamcultu externo in sedibus senatorum: et quinam forent rogitantes, postquam audiverant Earum gentium legatis id Honoris Datum, Quae Virtute et amicitia Romana praecellerent, nullos Mortalium Armis aut fide ante Germanos esse exclamant degrediunturque et inter patres considunt. quod comiter a visentibusExceptionum, quasiimpetus antiqui et bona aemulatione. Нерон civitate Romana ambos donavit, Frisios decedere agris iussit. atque illis aspernantibus auxiliaris eques repente immissus necessitatem attulit, captis caesisve qui pervicacius restiterant. 54 Однако из-за постоянного бездействия армий распространился слух, что легаты были лишены полномочий руководить ими в борьбе против врага. В связи с этим фризы переселили свое население на берег Рейна; трудоспособных мужчин — через леса и болота, а невоеннорожденных — к озерам. Здесь они поселились на полянах, отведенных для нужд войск; инициаторами были Веррит и Малорикс, которые осуществляли над племенем царскую власть, подобную той, что существует в Германии. Они уже обустроили свои жилища, засеяли поля и обрабатывали землю, словно родились на ней, когда Дубиус Авит, захвативший провинцию у Паулина, угрожая им римским оружием, если они не отступят в свой старый округ или не получат от императора разрешение на новое место, вынудил Веррита и Малорикса взять на себя задачу подачи петиции. Они отправились в Рим, где в ожидании Нерона, у которого были другие заботы, посетили обычные места, показанные варварам, и среди них театр Помпея, где им предстояло оценить численность населения. Там, чтобы скоротать время (у них не было достаточных знаний, чтобы развлечься этим представлением), они задавали вопросы о толпе, сидящей в зале, — о различиях между орденами — кто были рыцари? — где был сенат? — когда заметили нескольких мужчин в иностранной одежде на сенаторских креслах. Они поинтересовались, кто они, и, услышав, что это комплимент посланникам народов, отличившихся храбростью и дружбой с Римом, воскликнули, что ни один народ в мире не может сравниться с германцами ни в оружии, ни в верности, спустились вниз и заняли свои места среди Отцов Церкви. Этот поступок был воспринят зрителями с одобрением, как проявление первобытной импульсивности и благородного соперничества. Нерон вручил обоим римское гражданство и приказал фризам покинуть этот район. Поскольку они проигнорировали приказ, к ним было применено принуждение путем неожиданной отправки отряда вспомогательной конницы, которая захватила или убила наиболее упрямых из тех, кто оказал сопротивление. [55] Eosdem agros Ampsivarii occupavere, validior gens non modo sua copyia, sed adiacentium populorum miseratione, qui pulsi a Chaucis et sedis inopes tutum exilium orabant. aderatque iis clarus per illas gentes et nobis quoque fidus nomine Boiocalus, vinctum se rebellione Cherusca iussu Arminii Referens, mox Tiberio et Germanico ducibus stipendia meruisse, et quinquaginta annorum obsequio id quoque adiungere, quod gentem suam dicioni nostrae subiceret. quotam partem Campi iacere, в Quam Pecora et Armenta Militum aliquando передатчик! servarent sane receptus gregibus inter hominum factem, modo ne Vasitatem et solitudinem Mallent Quam Amicos Populos. Chamavorum quondam ea arva, mox Tubantum et post Usiporum fuisse. sicuti caelum deis, ita terras Generi Mortalium Datas; Queque Vacuae, eas publicas esse. solum inde suspiciens et ceterasidera vocans quasi coram interrogabat, vellentne contueri inane solum: potius mare superfundere[nt] adversus terrarum ereptores. 55 Затем эту же территорию захватили ампсиварии, более могущественный клан, не только по численности, но и из-за сострадания, которое к ним испытывали соседние племена, поскольку они были изгнаны хауками и теперь представляли собой бездомный народ, молящий о спокойном изгнании. Они также пользовались поддержкой Бойокала, как его называли, известной личности среди этих кланов, и в то же время верной нам: — «Во время восстания херусков, — напомнил он нам, — он был закован в цепи по приказу Арминия; затем он служил под руководством Тиберия и Германика; и теперь он венчал пятидесятилетнее повиновение, подчиняя свой народ нашей власти. Зачем такой участок чистой земли должен оставаться пустым только для того, чтобы в какой-то далекий день перевести туда стада и отары солдат? Пусть, конечно, они держат резервации для скота среди голодающих людей, но не до такой степени, чтобы выбирать пустыню и уединение в качестве соседей вместо дружественных народов! Когда-то эти поля принадлежали чамави; затем тубантам, а позже усипам. Как небо было дано богам, так и земля досталась роду смертных, и то, что не имело арендатора, было общей собственностью». Затем, подняв глаза к солнцу и призвав остальное небесное воинство, он потребовал, словно лицом к лицу с ними: «Если они хотят взглянуть на пустую землю, пусть скорее затопят ее морем и арестуют этих пожирателей земли!» [56] Et commotus his Avitus: patienda meliorum imperia; id dis, quos implorarent, placitum, ut arbitium penes Romanos maneret, quid Darent quid adimerent, neque alios iudices quam se ipsos paterentur. haec an in publicum Ampsivariis responseit, ipsi Boiocalo ob memoriam amicitiae daturum agros. quod ille ut proditionis pretium aspernatus addidit «deesse nobis terra ubi vivamus, in qua moriamur, non potest». atque ita infensis utrimque animis discessum. illi Bructeros, Tencteros, ulteriores etiam nationales socias bello vocabant: Avitus scripto ad Curtilium Manciam Superioris exercitum legatum, ut Rhenum transgressus Arma a tergo ostenderet, ipse legiones in agrum Ten[ct]erum induxit, excidium minitans, ni causam suam dissociarent. igitur absistentibus his pari metu exterriti Bructeri; и при прочих равных условиях quoque Aliana Pericula deserentibus sola Ampsivariorum gens Retro ad Usipos et Tubantes concessit. quorum terris stricti cum Chattos, dein Cheruscos petissent, errore longo hospites, egeni, хосты в ali[en]o quod iuventutis Erat caeduntur, imbellis aetas in praedam divisa est. 56 Авит, которого не тронуло это обращение, ответил, что все люди должны подчиняться велениям своих высших: так было предписано богами, к которым они обращались с мольбами, чтобы именно римский народ решал, что давать, а что отнимать, и чтобы у них не было других судей, кроме них самих. Таков был его ответ ампсивариям как народу: Бойокалу он сказал, что в память об их дружбе дарует ему землю. Герман с негодованием отверг это предложение как плату за измену: — «Нам может не хватать, — добавил он, — земли, чтобы жить, но не земли, чтобы умереть». Таким образом, они расстались с горечью с обеих сторон. Ампсиварии пригласили бруктеров, тенктеров и еще более отдаленные племена присоединиться к ним в войне: Авит написал Куртилию Манции, командующему верховной армией, с просьбой переправиться через Рейн и поднять оружие в тылу; сам он повел свои легионы на территорию тенктеров, угрожая им уничтожением, если они не откажутся от дела союзников. Они отделились соответственно; та же угроза отпугнула бруктеров; и поскольку остальные также отказались от опасного и чуждого дела, клан Ампсиварий, оказавшись таким образом изолированным, отступил к усипи и тубантам. Изгнанные со своей земли, они искали убежище у хаттов, затем у херусков; и после долгого странствия, во время которого с ними обращались поочередно как с гостями, как с нищими и как с врагами, их молодые люди нашли смерть на чужой земле, а те, кто не достиг призывного возраста, были распределены в качестве добычи. [57] Eadem aestate inter Hermunduros Chattosque certatum magno proelio, dum flumen gignendo sale fecundum et conterminum vi trahunt, super libidinem cuncta Armis Agendi Religie Insita, eos maxime locos propinquare caelo precesque Mortalium a deis nusquam propius audiri. inde снисходительность нуминум illo in amne illisque silvis [s]alemprovire, не ut alias apud gentes eluvie maris arescente, sed unda super ardentem arborum struem fusa ex contrariis inter se elementis, igne atque aquis, concretum. sed bellum hermunduris prosperum, Chattis exitiosius fuit, quia victores diversam aciem marti ac Mercurio Sacrevere, quo voto equi viri, cuncta viva occidioni dantur. et minae quidem враги в ipsos vertebant. sed civitas Ubiorum socia nobis мало импровизации adflicta est. nam ignes terra editi Villas arva vicos passim corripiebant ferebanturque in ipsa conditae nupercoloniae moenia. neque exstingui poterant, non si imbres caderent, non [si] fluvialibus aquis aut quo alio humore, donec inopia remedii et ira cladis agrestes quidam eminus saxa iacere, dein Residentibus flammis propius suggressi ictu fustium aliisque verberibus ut feras absterrebant. postremo tegmina corpori derepta iniciunt, quanto [magis] profana et usu polluta, tanto magis oppressura ignes. 57 Тем же летом разразилась великая битва между гермундурами и чатти, которые пытались силой захватить реку, являвшуюся одновременно богатым источником соли и границей между племенами. Помимо страсти к решению всех вопросов мечом, они придерживались глубоко укоренившегося религиозного убеждения, что эта местность находится особенно близко к небесам и что нигде боги не уделяют столь непосредственного внимания человеческим молитвам. Поэтому, по божественной милости, соль в этой реке и в этих лесах производилась не путем испарения воды в оставленном морем водоеме, как в других странах, а путем выливания ее на пылающую груду деревьев, при этом кристаллизация происходила в результате соединения двух противоположных элементов — воды и огня. Борьба, которая закончилась в пользу гермундуров, оказалась более катастрофической для чатти, поскольку обе стороны, в случае победы, посвятили враждебное воинство Марсу и Меркурию; обет, подразумевающий истребление лошадей, людей и всего сущего. Угрозы врага, таким образом, обрушились на него самого. Но федеративное сообщество Убиан столкнулось с неожиданной катастрофой. Вырываясь из земли, пожары охватили фермерские дома, посевы и деревни повсюду и вскоре приблизились к самим стенам недавно основанной колонии. Ничто не могло их потушить — ни дождь, ни текущая вода, ни влага в любой форме — пока несколько крестьян, неспособных придумать средство защиты и разъяренных разрушениями, не начали бросать камни издалека. Затем, когда пламя затихло, они подошли ближе и попытались отпугнуть его, как диких животных, ударяя дубинками и другими предметами: наконец, они сняли с себя одежду и бросили ее в огонь, который они с большей вероятностью могли бы потушить, поскольку одежда была изношена и испачкана от частого использования. [58] Eodem anno Ruminalem arborem in comitio, quae Octingentos et triginta ante annos Remi Romulique infantiam texerat, mortuis ramalibus et arescente trunco deminutam prodigii loco habitum est, donec in novos fetus revivisceret. 58 В том же году дерево в Комиции, известное как Руминалис, которое восемьсот тридцать лет назад укрывало младенца Рема и Ромула, после отмирания ветвей и увядания ствола достигло стадии дряхления, которая считалась предзнаменованием, пока не обновило свою зелень новыми побегами. LIBER QVARTVS DECIMVS — КНИГА XIV [1] Гайо Випс[т]ано [C.] Fonteio consulibus diu meditatum scelus non ultra Nero distulit, vetustate Imperiali Coita audacia et flagrantior in dies amore Poppaeae, quae sibi matrimonium et discidium Octaviae incolumi Agrippina haud sperans crebris criminationibus, aliquando per facetias incusare Principem et Studentlum vocare, qui iussis Alienis Obnoxius Non modo Imperii, sed libertatis etiam indigeret. Cur Enim Differentri Nuptias Suas? formam scilicet displicere et Triumbales avos, an fecunditatem et verum animum? timeri ne uxor saltem iniurias patrum, iram populi adversus superbiam avaritiamque matris aperiat. quod si nurum Agrippina non nisi filio infestamferre posset, redde[re]tur ipsa Othonis coniugio: ituram quoque terrarum, ubi audiret potius contumelias imperatoris quam viseret perculis eius immixta. haec atque talia lacrimis et arte Adulterae penetrantia nemo prohibebat, cupientibus cunctis infringi potentiam matris et credente nullo usque ad caedem eius duratura filii odia. 1. В консульский год Гая Випстания и Гая Фонтея Нерон не откладывал давно задуманное преступление: длительный период правления укрепил его смелость, и день за днем его любовь к Поппее разгоралась все сильнее; Она, потеряв надежду на замужество и развод для Октавии, пока была жива Агриппина, часто упрекала монарха и время от времени насмехалась над ним, называя его «подопечным, зависящим от чужеземных приказов, который не был ни господином империи, ни своим собственным. Почему же ее свадьба была отложена? Вероятно, ее лицо и триумфы ее дедов не приносили удовлетворения — или же ее мучили плодовитость и искренность сердца? Нет, боялись, что, будучи женой, она может раскрыть злодеяния Отцов, гнев нации против гордости и жадности его матери! Но если Агриппина могла терпеть только враждебную к сыну невестку, пусть ее вернут к замужеству с Отоном: она предпочтет отправиться в любой уголок земли, где сможет услышать о бесчестии императора, чем увидеть его и оказаться втянутой в его опасности». На эти и подобные нападки, подкрепленные слезами и супружеской изменой, не было никакого сопротивления: все мужчины жаждали сломить власть матери; никто не верил, что ненависть сына дойдёт до убийства. [2] Tradit Cluvius ardore retinendae Agrippinam potentiae eo usque proectam, ut medidiei, cum id temporis Nero per vinum et epulas incalesceret, Offerret se saepius temulento comptam incesto paratam; iamque lasciva oscula et praenuntias flagitias blanditias adnotantibus proximis, Senecam contra muliebris inlecebras subsidium a femina petivisse, immissamque Acten libertam, quae simul suo periculo et infamia Neronis anxia deferret pervulgatum esse incestum gloriante matre, nec toleraturos milites профани принципы империум. Фабий Рустик нон Агриппинаэ sed Neroni cupitum id memorat eiusdemque libertae astu disiectum. sed quae Cluvius, eadem ceteri quoque auctores prodidere, et fama huc inclinat, seu concepit animo tantum immanitatis Agrippina, seu credibilior novae libidinis meditatio in ea Visa est, quae puellaribus annis stuprum cum [M.] Lepido spe dominationis admiserat, pari cupidine usque ad libita Pallantis provoluta et exercita ad omne flagitium patrui nuptiis. 2. Клувий утверждает, что стремление Агриппины сохранить своё влияние зашло так далеко, что в полдень, в час, когда Нерон начинал ощущать тепло вина и хорошее настроение, она несколько раз являлась своему слегка подвыпившему сыну, кокетливо одетая и готовая к инцесту. Их близкие уже наблюдали за похотливыми поцелуями и ласковыми прикосновениями, которые предвещали чувство вины, когда Сенека, ища в женщине противоядие от женских соблазнов, привёл вольноотпущенницу Акте, которая, встревоженная как собственной опасностью, так и бесчестием Нерона, сообщила, что инцест был общеизвестен, поскольку его мать хвасталась им, и что войска не подчинятся верховенству святотатственного императора. По словам Фабия Рустика, не Агриппина, а Нерон желал этого союза, и этот план был сорван хитростью той же вольноотпущенницы. Однако другие авторитеты приводят ту же версию, что и Клувий, и традиция склоняется в их сторону; действительно ли эта чудовищность была задумана Агриппиной, или же созерцание подобной утонченности в похоти было просто воспринято как сравнительно правдоподобное для женщины, которая ради перспективы власти в девичьи годы поддалась объятиям Марка Лепида; которая из-за подобных амбиций променяла себя на блудницу ради желаний Паллады; и которая была закалена во всякой порочности браком со своим дядей. [3] Igitur Nero vitare secretos eius congressus, abscedentem in hortos aut Tusculanum vel Antiatem in agrum laudare, quod otium capesseret. postremo, ubicumque haberetur, praegravem ratus interficere constituit, hactenus Consultans, veneno an Ferro vel qua alia vi. placuitque primo venenum. sed inter epulas principis si Daratur, Referri ad casum нон потерат тали ям Британники выходио; et ministros temptare arduum videbatur mulieris usu scelerum adversus insidias намерения; atque ipsa praesumendo remedia munierat corpus. Ferrum et caedes quonam modo occultaretur, nemo repiebat; et ne quis illi tanto facinori delectus iussa sperneret metuebat. obtulit ingenium Anicetus libertus, classi apud Misenum praefectus et pueritiae Neronis educator ac mutuis odiis Agrippinae invisus. ergo navem posse componi docet, cuius pars ipso in mari per artem soluta effunderet ignaram: nihil tam capax fortuitorum quam mare; et si naufragio intercepta sit, quem adeo iniquum, ut sceleri adsignet, quod venti et fluctus deliquerint? additurum principem defunctae templum et aras et cetera ostentandae pietati. 3 Поэтому Нерон стал избегать с ней личных встреч; когда она уходила в свои сады или поместья в Тускулуме и Антиуме, он одобрял ее намерение отдохнуть; наконец, убедившись, что где бы ее ни держали, она все равно остается инкубом, он решил убить ее, раздумывая лишь, отравить ли ядом, кинжалом или каким-либо другим способом насилия. Первым выбором стал яд. Но если бы смерть предстояло отравить за императорским столом, то ее нельзя было бы списать на случайность, поскольку Британик уже постигла подобная участь. В то же время, казалось трудным вмешиваться в дела женщины, чей опыт преступлений сделал ее бдительной к подлым поступкам; кроме того, она сама укрепила свой организм, приняв противоядия заранее. Никто не мог придумать способа скрыть холодную сталь и кровопролитие: более того, существовал риск, что выбранный для такого злодеяния агент может нарушить приказ. На помощь пришел мудрый Аникет, вольноотпущенник, наставник Нерона в его юношеские годы, которого Агриппина ненавидела с такой силой, что это вызывало у него ответную ненависть. В связи с этим он указал, что можно построить корабль, часть которого можно искусственно отделить в открытом море, и выбросить ничего не подозревающего пассажира за борт: — «Нигде несчастье не имело такого размаха, как в соленой воде; и если дама погибнет в кораблекрушении, кто настолько придирчив, чтобы усматривать убийство в пороках ветра и волн? Естественно, правитель выделит покойной храм и другие проявления сыновней почтительности». [4] Placuit sollertia, tempore etiam iuta, quando Quinquatruum festos dies apud Baias Frequencyabat. Illuc matrem elicit, Ferendas Parentium iracundias et placandum animum dictitans, quo слухи о примирении efficeret acciperetque Agrippina, facili feminarum credulitate ad gaudia. venientem dehinc obvius inlitora (название Antio adventabat) кроме manu et complexu ducitque Baulos. id Villae Nomen est, quae promunturium Misenum inter et Baianum lacum flexo mari adluitur. Stabat inter alias navis ornatior, tamquam id quoque Honori Matris Daratur: quippe sueverat triremi et classiariorum remigio vehi. ac tum invitata ad epulas Erat, ut occultando facinori nox adhiberetur. satis constitit extitisse proditorem, et Agrippinam Auditis Insidiis, Crederet ambiguam, gestamine Sellae Baias Pervectam. ibi blandimentum sublevavit metum: comiter кроме superque ipsum collocata. iam pluribus sermonibus, modo familitate iuvenili Nero et rursus adductus, quasi seria consociaret,tracto in longum convictu, prosequitur abeuntem, artius oculis et pectori haerens, sive explenda Simulatione, seu pe[ri]turae matris suremus adspectus quamvisferum animum retinebat. 4 Эта изобретательность себя оправдала: дата тоже была на её стороне, поскольку Нерон имел обыкновение отмечать праздник Минервы в Байе. Туда он отправился, чтобы заманить свою мать, время от времени замечая, что вспышки родительского гнева нужно терпеть и что он должен проявлять снисходительность; его целью было создать слух о примирении, который Агриппина, с её лёгкой верой в приятное, вероятно, приняла бы. — Вскоре она пришла. Он спустился на пляж, чтобы встретить её (она прибывала из Антиума), взял её за руку, обнял и проводил в Баули, так называлась вилла, омываемая водами бухты между мысом Мизенум и озером Байя. Здесь, среди прочих, стояло более красиво обставленное судно; видимо, оно уделяло больше внимания его матери, поскольку она привыкла использовать трирему с экипажем из моряков. Кроме того, она была приглашена на ужин по этому случаю, так что этот вечер должен был быть свободен для сокрытия преступления. Хорошо известно, что кто-то выступил в роли доносчика, и что Агриппина, предупрежденная о заговоре, колебалась, верить ей или нет, но все же отправилась в Байю на носилках. Там ее опасения развеялись благодаря любезности радушного приема и месту выше самого принца. Наконец, свободно беседуя — то по-мальчишески фамильярно, то с серьезным выражением лица, словно ведя серьезный разговор, — Нерон, после долгого пира, проводил ее в путь, прижимаясь к ее груди крепче обычного и целуя ее в глаза; возможно, как последний штрих лицемерия, или, возможно, последний взгляд на обреченную мать заставил задуматься даже этого жестокого духа. [5] Noctemsideribus inlustrem et placido mari quietam quasi убедитьndum ad scelus dii praebuere. nec multum Erat Progressa Navis, Duobus e numero Familiarium Agrippinam comitantibus, ex quis Crepereius Gallus haud procul gubernaculis adstabat, Acerronia super pedes cubitantis reclinis paenitentiam filii et recuperatam matris gratiam per gaudium memorabat, cum dato Signo ruere tectum loci multo Plumbo могила, pressusque Crepereius et statim exanimatus est: Agrippina et Acerronia eminentibus lecti parietibus ac forte validioribus, quam ut oneri cederent, Protectae Sunt. nec dissolutio navigii sequebatur, turbatis omnibus et quod plerique ignari etiam conscios impediebant. visum dehinc remigibus unum in latus inclinare atque ita navem submergere; sed neque ipsis Promptus in rem subitam консенсус, и все остальное contra nitentes dedere facultatem lenioris in mare iactus. verum Acerronia, неразумность дума се Agrippinam esse utque subveniretur matri principis clamitat, contis et remis et quae fors obtulerat navalibus telis conficitur. Agrippina silens eoque minus agnita (unum tamen vulnus umero excepit) nando, deinde Doesu lenunculorum Lucrinum in lacum vecta Villae suae infertur. 5. Звездная ночь и спокойствие спокойного моря, казалось, были посланы Небесами в качестве доказательства вины. Корабль не сильно продвинулся, и двое из окружения Агриппины присутствовали на месте событий: Креперей Галл стоял недалеко от руля, а Ацеррония, склонившись над ногами лежащей принцессы, с ликованием вспоминала раскаяние сына и возвращение матери в милость. Внезапно прозвучал сигнал: навес над ними, сильно утяжеленный свинцом, опустился, и Креперей был раздавлен и убит на месте. Агриппина и Ацеррония были спасены высотой бортов ложа, которые, как оказалось, были слишком прочными, чтобы не поддаться удару. Разрушение судна также не последовало: царила всеобщая неразбериха, и даже люди, причастные к заговору, были скованы большим количеством невежественных людей. Тогда команда решила перевернуться на один борт и таким образом опрокинуть корабль; Но даже с их стороны согласие приходило слишком медленно для внезапной чрезвычайной ситуации, и ответные действия других позволили жертвам более мягко упасть в волны. Ацеррония, однако, достаточно неосторожная, чтобы поднять крик, что она Агриппина, и потребовать помощи для матери императора, была отправлена с шестами, веслами и всем подручным морским оружием. Агриппина, молчаливая и поэтому не узнанная, хотя и получила одно ранение в плечо, плыла, пока не встретила нескольких рыбаков, и таким образом достигла Лукринского озера, откуда её отнесли в её виллу. [6] Illic reputans ideo se Fallacibus Litteris Accitam et Honore Praecipuo Habitam, Quodque Litus Iuxta, Non ventis Acta, Non Saxis Impulsa Navis summa sui Parte veluti terrestre machinamentum concidisset, Observans etiam Acerroniae Necem, simul suum vulnus adpiciens, solum insidiarum remedium esse [чувствительность], si non intellegerentur; misitque libertum Agermum, qui nuntiaret filio benignitate deum et fortuna eius evasisse Gravem casum; orare ut quamvis periculo matris exterritus visendi curam Differentret; Сиби ад прэсенс тихий опус. atque interim securitate simulata medicamina vulneri et fomenta corpori adhibet; testamentum Acerroniae requiri bonaque obsignari iubet, id tantum не для моделирования. 6 Там она размышляла об очевидном замысле предательского письма-приглашения и об исключительной чести, оказанной ей, а также о том, что у самого берега судно, не гонявшееся ни по ветру и не натыкавшееся на риф, обрушилось сверху, словно искусственное сооружение на суше. Она также вспомнила убийство Ацерронии, одновременно взглянула на свою рану и поняла, что единственная защита от предательства — это оставить его незамеченным. Поэтому она послала вольноотпущенника Агерма передать ее сыну, что благодаря божественной милости и счастливой звезде она пережила серьезную аварию; но что, как бы ни была велика его тревога по поводу опасности для матери, она просит его отложить визит: на данный момент ей нужен отдых. Тем временем, с притворной беззаботностью, она обработала рану и нанесла на тело компрессы: она велела запросить завещание Ацерронии и запечатать ее вещи — единственная мера, не связанная с лицемерием. [7] At Neroni nuntios patrati facinoris opperienti adfertur evasisse ictu levi sauciam et hactenus adito Discrimine, [ne] auctor dubitaret[ur]. tum pavore exanimis et iam iamque adfore obtestans vindictaeсобственно, sive servitia Armaret vel militem Accenderet, sive ad senatum et populum pervaderet, naufragium et vulnus et interfectos amicos obiciendo: quod contra subsidium sibi, nisi quid Burrus et Seneca? [expurgens] quos statim acciverat, incertum an et ante ignaros. igitur longum utriusque Silentium, ne inriti dissuaderent, an eo descensum credebant, [ut], nisi praeveniretur Agrippina, pereundum Neroni esset. post Seneca hactenus Promptius, [ut] respiceret Burrum ac s[c]iscitaretur, an militi imperanda caedes esset. ille praetorianos toti Caesarum domui obstrictos memoresque Germanici nihil adversus progeniem eius atrox ausuros ответит: perpetraret Anicetus promissa. qui nihil cunctatus poscit summam sceleris. ad eam vocem Nero illo sibi die dari imperium auctoremque tanti muneris libertumprofitetur: iret prope duceretque Promptissimos ad iussa. ipse Audito venisse Missu Agrippinae nuntium Agermum, Scaenam ultro Criminis Parat, Gladiumque, Dum Mandata Perfert, Abicit Inter Pedes Eius, tum Quasi Deprehenso Vincla Inici Iubet, ut Exit[i]um Principis Molitam Matrem et pudore deprehensi sceleris sponte mortem sumpsisse confingeret. 7 Тем временем, пока Нерон ждал гонцов, которые должны были объявить о совершении преступления, пришло известие, что она избежала ранения от легкого удара, пройдя через достаточный риск, чтобы не оставить сомнений в личности виновника. Полумертвый от ужаса, он возразил, что в любой момент она будет здесь, жаждущая мести. И вооружила ли она своих рабов, подстрекала ли войска, или пробралась к сенату и народу и обвинила его в крушении, ранении и убийстве друзей, какие средства противодействия были в его распоряжении? Если только не было надежды на Сенеку и Бурра! Он немедленно вызвал их: сомнительно, чтобы проверить их чувства или уже зная тайну. — Затем последовало долгое молчание с обеих сторон: либо они тщетно пытались отговорить его, либо считали, что дело дошло до того, что Агриппину необходимо предотвратить, иначе Нерон погибнет. Спустя некоторое время Сенека даже зашёл слишком далеко, взглянув на Бурра и спросив, следует ли отдать роковой приказ военным. Тот ответил, что стража, присягнувшая всему дому Цезаря и хранящая память о Германике, не станет применять радикальные меры против его потомства: Аникет должен выполнить своё обещание. Он без колебаний попросил передать ему полное руководство преступлением. Эти слова вызвали у Нерона заявление о том, что в тот день ему была дарована империя, и что он должен благодарить вольноотпущенника за столь великое благо: Аникет должен бежать как можно скорее и взять с собой эскорт из людей, отличающихся непреклонным подчинением приказам. Сам же, услышав, что Агерм пришёл с посланием от Агриппины, предвосхитил это, подготовив почву для обвинения в измене, бросил меч к его ногам, когда тот выполнял поручение, а затем приказал арестовать его как убийцу, пойманного с поличным; Его намерением было придумать историю о том, что его мать практиковала что-то против императорской жизни и избегала позора разоблачения, совершая самоубийство. [8] Interim vulgato Agrippinae periculo, quasi casu Evenisset, ut quisque acceperat, decurrere adlitus. привет molium obiectus, привет proximas scaphas scandere; alii, квантовое тело синебата, vadere in mare; quidam manus protendere. questibus votis clamore diversa rogitantium aut incerta Responseentium omnis ora compleri; adfluere ingens multitudo cum luminibus, atque ubi incolumem esse pernotuit, ut ad gratandum sese expedire, donec adspectu Armati et minitantis agminis deiecti sunt. Anicetus Villam Statione Circled refractaque ianua obvios servorum abripit, Donec Ad Fores Cubuli Veniret; cui pauci adstabant, при прочих равных условиях террор экстеррита. Cubiculo modicum lumen inerat et ancillarum una, magis ac magis anxia Agrippina, quod nemo a filio ac ne Agermus quidem: aliam for laetae rei faciem; nunc solitudinem ac repentinos strepitus et extremi mali indicia. abeunte dehinc ancilla, «ты что мне хочешь?» prolocuta respicit Anicetum, trierarcho Herculeio et Obarito centurione classiario comitatum: ac si ad visendum venisset, refotam nuntiaret, sin facinus patraturus, nihil se de filio credere; нон императум паррицидиум. circistunt lectum percussores et previous trierarchus fusti caput eius adflixit. iam [in] morte[m] centurioniferrum destringenti protendens uterum «ventremferi» exclamavit multisque vulneribus confecta est. 8 За это время стало известно об опасности, постигшей Агриппину, которую приписывали несчастному случаю; и, узнав о случившемся, многие бросились к берегу. Одни взбирались на береговую дамбу, другие садились в ближайшие рыбацкие лодки; третьи шли по воде, некоторые стояли с распростертыми объятиями. Весь берег оглашался плачем, клятвами и шумом противоречивых вопросов и невнятных ответов. Огромная толпа хлынула с огнями и, узнав о ее безопасности, отправилась поздравлять ее; пока, увидев вооруженную и угрожающую колонну, не была вынуждена разбежаться. Аникет оцепил виллу и, выломав вход, оттащил появившихся рабов, пока не добрался до двери спальни. Несколько слуг стояли рядом; остальные в ужасе разбежались при появлении людей. В комнате был тусклый свет и одна служанка; Тревога Агриппины нарастала с каждой минутой. Почему никто из ее сына — и даже Агерм — не пришел? Если бы дела шли хорошо, они бы выглядели иначе. А теперь — только одиночество, хриплые крики тревоги и признаки неизлечимой болезни! Тогда служанка встала, чтобы уйти. «Неужели и ты меня покидаешь?» — начала она и увидела позади себя Аникета в сопровождении Геркулея, триерарха, и Обарита, центуриона из числа морских пехотинцев. «Если бы он пришел навестить больных, он мог бы заверить ее, что она поправилась. Если же он собирался совершить убийство, она бы не поверила ни единому слову своего сына: матереубийство не входило в их распоряжения». Палачи окружили ложе, и триерарх начал с того, что ударил ее по голове дубиной. Центурион уже собирался вытащить меч, чтобы покончить с собой, когда она подставила под удар свою утробу. «Ударь сюда!» — воскликнула она и была убита многочисленными ранами. [9] Haec consensu produntur. aspexeritne matrem exanimem Nero et formam corporis eius laudaverit, sunt qui tradederint, sunt qui abnuant. cremata est nocte eadem convivali lecto et exequiis vilibus; neque, dum Nero rerum potiebatur, congesta est aut clausa humus. mox Domesticorum Cura levem Tumulum Acceptit, viam Miseni Proter et Villam Caesaris dictatoris, Quae Subiectos Sinus Editissima Prospectat. accenso rogo libertus eius cognomento Mnester [se] ipse Ferro Transegit, incertum caritate in патронам ан мету выходии. Hunc sui Finem multos ante annos crediderat Agrippina contempseratque. нам консуленти супер Нерон ответчик Халдей фор ут имперарет матремке окчидерет; atque illa «occidat» inquit, «dum imperet». 9 Пока что все свидетельства сходятся. Утверждают ли одни, что Нерон осматривал тело своей матери и одобрял ли её фигуру, — это утверждение, которое одни подтверждают, а другие отрицают. Её кремировали в ту же ночь, на обеденном ложе, со смиренными обрядами; и пока Нерон правил, могилу не засыпали землёй и не огорожили. Позже, благодаря заботе её слуг, ей была установлена скромная гробница у дороги на Мизенум и виллу диктатора Цезаря, с головокружительной высоты которой открывается вид на раскинувшийся внизу залив. Когда разожгли погребальный костер, один из её вольноотпущенников, по имени Мнестер, пронзил его тело мечом — из любви к своей госпоже или из страха перед собственной гибелью, остаётся неизвестным. Это был тот самый конец, которому много лет назад Агриппина доверяла и презирала. Ибо на её вопросы о судьбе Нерона астрологи отвечали, что он будет править и убьёт свою мать; И «Пусть убьёт его, — сказала она, — чтобы он царствовал». [10] Sed a Caesare perfecto demum scelere magnitudo eius intellecta est. atque eum auctore Burro prima centurionum tribunorumque adulatio ad spemfirmavit, prensantium manum gratantiumque, quod Discrimen Improvisum et matris facinus evasisset. amici dehinc adire templa, et coepto exemplo proxima Campaniae Municipia Victaris et legationibus laetitiam testari: ipse diversa Simulatione maestus et quasi incolumitati suae infensus ac morti paris inlacrimans. quia tamen non, ut hominum vultus, ita locorum facies mutantur, obversabaturque maris illius et litorum gravis adspectus (et erant qui crederent sonitum tubee colibuscircumedis planctusque tumulo matris audiri), Неаполимские концессии литтераски и сенатум мисит, quarum summa Erat Repertum cum Ferro Percussorem Agermum, ex intimis Agrippinae libertis, et luisse eam poenam conscientia, qua[si] scelus paravisset. 10 Но лишь после завершения преступления Цезарь осознал его масштабы. Всю оставшуюся ночь, временами онемевший и неподвижный, но нередко в ужасе вскакивающий на ноги в состоянии бреда, он ждал рассвета, который, как он считал, принесет ему конец. Действительно, первое ободрение надежде он получил от восхвалений центурионов и трибунов, которые по предложению Бурра взяли его за руку и пожелали ему радости, что он избежал неожиданной опасности и преступного замысла своей матери. Его друзья, в свою очередь, посещали храмы; и, после того как был подан пример, кампанские города в окрестностях выразили свою радость жертвами и делегациями. В противоположность лицемерию, он сам был скорбен, роптая, по-видимому, на собственное спасение и оплакивая смерть родителя. Но поскольку черты ландшафта меняются менее любезно, чем взгляды людей, и поскольку его взору постоянно представала мрачная перспектива этого моря и этих берегов, — а некоторые верили, что он слышит трубу, возвещающую о происходящем в окружающих холмах, и плач у могилы его матери, — он удалился в Неаполь и направил в сенат письмо, суть которого заключалась в том, что убийца с оружием при себе был обнаружен в лице Агермуса, одного из доверенных вольноотпущенников Агриппины, и что его госпожа, осознавая свою вину, понесла наказание за умышленное убийство. [11] Adiciebat crimina longius repetita, quod consortium imperii iuraturasque in feminae verba praetorias cohortes idemque dedecus senatus et populi speravisset, ac postquam frustra [h]abita sit, infensa militi patribusque et plebi dissuasisset donativum et congiarium periculaque viris inlustribus Струксисет. Каков бы ни был совершенный труд, не inrumperet curiam, не gentibus externis responsa смеет! temporum quoque Claudianorum obliqua Insectatione cuncta eius dominationis flagitia in matrem transtulit, publica fortuna exstinctam referencens. namque et naufragium narrabat: quod fortuitum fuisse, quis adeo hebes inveniretur, ut crederet? aut a muliere naufraga Missum cum telo unum, какие когорты и императорские классы пропускаются? Следовательно, нон ям Нерон, cuius immanitas omnium questus anteibat, sed Сенека против слухов, которые были, quod oratione tali исповедь в scripsisset. 11 Он приложил список обвинений, взятых из далекого прошлого: — «Она надеялась на партнерство в империи; на то, что преторианские когорты присягнут на верность женщине; на то, что сенат и народ потерпят подобное бесчестие. Затем, когда ее амбиции были сорваны, она обратилась против солдат, отцов церкви и простолюдинов; противостояла благотворительности и щедрости и работала на разорение видных граждан. Какой ценой труда ему удалось помешать ей выломать дверь сената и дать ответы иностранным государствам!» Он также косвенно обрушился на период правления Клавдия, переложив все скандалы того времени на свою мать, чье отстранение он приписал счастливой звезде нации. Даже о кораблекрушении было рассказано: но где же была глупость, которая могла поверить, что это было случайностью, или что потерпевшая кораблекрушение женщина послала одинокого мужчину с оружием прорубить себе путь сквозь гвардию и флот императора? Поэтому объектом народного осуждения был уже не Нерон, чья жестокость превосходила всякое сопротивление, а Сенека, который, составляя такое обращение, написал признание. [12] Miro tamen certamine procerum decernuntur pupplicationes apud omnia pulvinaria, utque Quinquatrus, quibus apertae insidiae essent, ludis annuis celebrarentur, aureum Minervae simulacrum in curia et iuxta principis imago stagerentur, dies natalis Agrippinae inter nefastos esset. Thrasea Paetus Silentio vel brevi Adsensu Priores Adulationes Transfere Solitus Exi[i] tum senatu, ac sibi Causam Periculi Fecit, ceteris libertatis initium non praebuit. prodigia quoque crebra et inrita intercessere: anguem enixa mulier и др. в concubitu mariti fulmine exanimata; Iam sol repente obscuratus et tactae de caelo quattuordecim urbis Regiones. quae adeo sine cura deum Eveniebant, ut multos post[ea] annos Nero Empire et Scelera Continuaverit. ceterum quo gravaret invidiam matris eaque demota auctam lenitatem suam testificaretur, feminas inlustres Iuniam et Calpurniam, praetura functos Valerium Capitonem et Licinium Gabolum sedibus patriis reddidit, ab Agrippina olim pulsos. etiam Lolliae Paulinae cineres reportari sepulcrumque exstrui permisit; quosque ipse nuper relegaverat Iturium et Calvisium poena exsolvit. нам Силана Fato Functa Erat, longinquo ab exilio Tarentum reressa labante Iam Agrippina, cuius inimicitiis conciderat, vel [tamen] mitigata. 12 Однако, с заметным духом соперничества среди магнатов, были составлены указы: благодарственные молитвы должны были проводиться во всех соответствующих святилищах; праздник Минервы, на котором был раскрыт заговор, должен был отмечаться ежегодными играми; золотая статуя богини с изображением императора рядом с ней должна была быть воздвигнута в курии, а день рождения Агриппины должен был быть включен в число неблагоприятных дат. Прежние подхалимства Трасея Пет обычно пропускал мимо ушей, либо молча, либо с кратким согласием: на этот раз он покинул сенат, создав для себя опасность, но не посеяв ни зародыша независимости в своих коллегах. Также появлялись частые и тщетные предзнаменования: женщина родила змея, другая была убита молнией в объятиях мужа; Солнце вновь внезапно скрылось за горизонтом, и четырнадцать областей столицы были поражены молниями — события, которые так мало волновали богов, что Нерон ещё долгие годы продолжал править своей империей и совершать свои преступления. Однако, чтобы усугубить недовольство своей матерью и показать, что его собственная мягкость возросла после её изгнания, он вернул на родину двух женщин высокого ранга, Юнию и Кальпурнию, а также бывших преторов Валерия Капитона и Лициния Габола — всех их ранее сосланных Агриппиной. Он даже санкционировал возвращение праха Лоллии Паулины и возведение гробницы: Итурия и Кальвизия, которых он сам же и низверг незадолго до этого, теперь освободил от наказания. Что касается Силаны, то она умерла естественной смертью в Таренте, куда вернулась, когда Агриппина, из-за вражды которой она впала, начала колебаться или смягчаться. [13] Cunctari tamen in oppidis Campaniae, quonam modo urbem ingrederetur, obsequium senatus, an studia plebis reperiret anxius. contra detrimus quisque, quorum non alia regia fecundior extitit, invisum Agrippinae nomen et morte eius accensum populi Favorite Disserunt: iret intrepidus et venerationem sui coram experiretur; Simul Praegredi Exposcunt. et Promtiora quam обещающее изобретение, obvias tribus, festocultural senatum, coniugum ac liberorum agmina per sexum et aetatem disposita, exstructos, qua incederet, spectaculorum gradus, quo modo Triumphi visuntur. hinc superbus ac publici servitii victor Capitolium adiit, grates exsolvit, seque in omnes libidines effudit, quas Male coercitas qualiscumque matris reverentia tardaverat. 13 И все же он медлил в городах Кампании, тревожась и сомневаясь, как ему въехать в Рим. Найдет ли он повиновение в сенате? Восторжение в толпе? Против его робости каждый негодяй — а двор был полон негодяев больше, чем когда-либо в мире, — настаивал, что имя Агриппины ненавистно и что ее смерть принесла ему овации нации. Пусть он идет без колебаний и на месте испытает благоговение перед своим положением! В то же время они требовали разрешения идти впереди него. И действительно, они обнаружили такую готовность, которая превзошла все их обещания: племена, идущие ему навстречу; сенат в праздничных нарядах; толпы жен и детей, расставленные по полу и возрасту, а вдоль его пути возвышались ряды сидений, подобных тем, что используются для созерцания триумфа. Затем, преисполненный гордости, победив национальную покорность, он направился в Капитолий, исполнил свои благодарственные обеты и предался всем порокам, которые до сих пор сдерживались, хотя и не подавлялись, неким почтением к матери. [14] Vetus illi Cupido Erat Curriculo Quadrigarum Insistere, не включенный в другие категории минус foedum studium cithara ludicrum in modum canere. концертаре [e]quis regium et antiquis ducibus factitatum memora[ba]t, idque vatum laaudibus celebre et deorum Honori Datum. enimvero cantus Apollini Sacros, talique ornatu adstare non modo Graecis in urbibus, sed Romana apud templa numen praecipuum et praescium. nec iam sisti poterat, cum Senecae ac Burro visum, ne utraque pervinceret, alterum concedere. clausumque valle Vaticana spatium, in quo equos regeret, haud promisco spectaculo. mox ultro vocari populus Romanus laudibusque extollere, ut est vulgus cupiens voluptatum et, se eodem Princeps trahat, laetum. ceterum evulgatus pudor non satietatum, ut rebantur, sed incitamentum attulit. ratusque dedecus moliri, si plures foedasset, nobilium Familiarum Postos egestate venales in scaenam deduxit; quos fato perfunctos ne nominatim tradam, maioribus eorum tribuendum puto. [nam et eius flagitium est, qui pecuniam ob delicta potius dedit, quam ne delinquerent.] notos quoque equites Romanos Operas Arenae promittere subegit donis ingentibus, nisi quod merces ab eo, qui iubere potest, vim necessitatis adfert. 14. У него было давнее желание управлять колесницей с четырьмя лошадьми, а также столь же отвратительное стремление петь под лиру в театральной манере. «Скачки на лошадях, — замечал он, — были царским достижением и практиковались полководцами древности: этот вид спорта воспевался поэтами и был посвящен поклонению Небесам. Что касается пения, то оно было священно для Аполлона; и именно в соответствующем ему одеянии это великое и прозорливое божество представало перед публикой как в греческих городах, так и в римских храмах». Его уже нельзя было остановить, когда Сенека и Бурр решили уступить ему по одному из пунктов, вместо того чтобы позволить ему выиграть оба; и в долине Ватикана было создано ограждение, где он мог маневрировать своими лошадьми, не вызывая всеобщего внимания. Вскоре римский народ получил формальное приглашение и начал воспевать его заслуги, как это свойственно толпе, жаждущей развлечений и радующейся, если государь привлекает к себе внимание. Однако обнародование его позора принесло не ожидаемое насыщение, а стимул; и, полагая, что он смягчает свой позор, оскверняя других, он вывел на сцену тех отпрысков знатных родов, которых бедность сделала продажными. Они ушли из жизни, и я считаю своим долгом перед их предками не упоминать их по именам. Ибо позор отчасти лежит на том, кто дал деньги за награду в виде бесчестия, а не за его предотвращение. Даже известных римских всадников он уговорил обещать свои услуги на арене за то, что можно было бы назвать огромными вознаграждениями, если бы не то, что вознаграждения от того, кто способен командовать, не несут в себе непреодолимую силу необходимости. [15] Ne tamen adhuc publico theatro dehonestaretur, instituit ludos Iuvenalium vocabulo, in quos passim nomina data. non nobilitas cuiquam, non aetas aut acti Honores Impedimento, quo minus Graeci Latinive histrionis artem exercerent usque ad gestus modosque haud viriles. quin et feminae inlustres deformia meditari; exstructaque apud nemus, quod navali stagnocircosuit Augustus, conventicula et cauponae et posita veno inritamenta luxui. dabantur stipes, quas boni necessitate, intemperantes gloria потребительский. inde gliscere flagitia et infamia, не считая ulla moribus olim cordis плюс либидинум, циркулирующий, как илла conluvies. vix artibus честный pudor retinetur, nedum inter certamina vitiorum pudicitia aut скромность aut quicquam probi moris reservaretur. postremus ipse scaenam incedit, multa cura temptans citharam et praemeditans adsistentibus ph[on]ascis. accesserat cohors militum, centuriones tribunique et maerens Burrus ac laudans. tuncque primum conscripti sunt equites Romani cognomento Augustianorum, aetate ac robore conspicui, et pars ingenio procaces, alii in spe[m] potentiae. ii dies ac noctes plausibus personare, formam principis vocemque deum vocabulis appellantes; квази за добродетель ясного почетного возраста. 15 Однако, не желая пока выставлять напоказ свой бесчестие на всеобщее обозрение, он учредил так называемые Юношеские игры, на которые записалось множество добровольцев. Ни звание, ни возраст, ни официальная карьера не мешали человеку заниматься искусством греческого или латинского ряженого, вплоть до поз и мелодий, никогда не предназначенных для мужчин. Даже знатные женщины изучали непристойные части тела; а в роще, которой Август окаймлял свою Морскую Лагуну, возникли маленькие места для свиданий и питейные заведения, и все стимулы к похоти были выставлены на продажу. Также производились раздачи монет, чтобы почтенные мужчины могли тратить их по принуждению, а блудные сыны — из тщеславия. Отсюда процветали разврат и скандалы; и ничто так не способствовало нечистоте нашей морали, испорченной задолго до этого, как это стадо отверженных. Даже в приличных сферах жизни сохранить чистоту непросто: тем более целомудрие, скромность или хоть какие-то остатки порядочности не выжили бы в этом соревновании пороков. — Последним на сцену вышел сам государь, тщательно проверяя свою лиру и наигрывая несколько предварительных нот для сопровождавших его наставников. К публике присоединилась группа гвардейцев — центурионы и трибуны; также Буррус со своим вздохом и хвалебными словами. Теперь же впервые вошел в состав труппы римских всадников, известных как августианцы; заметно молодые и крепкие; в некоторых случаях распутные по природе, в других — из-за мечтаний о власти. Днями и ночами они гремели аплодисментами, одаривали императорскую фигуру и голос эпитетами, предназначенными для божеств, и жили в репутации и чести, которые можно было бы заслужить добродетелью. [16] Ne tamen ludicrae tantum imperatoris artes notecerent, carminum quoque studium adfectavit, Contractis quibus aliqua pangendi facultas necdum insignis aestimatio. привет, рассмотрите одновременно, et adlatos vel ibidem repertos против conectere atque ipsius verba quoquo modo prolata subplere. quod виды ipsa carminum docet, нон импульс и инстинкт нек руде уно флюенс. etiam sapientiae Doctoribus tempus impertiebat post epulas, utque contraria adseverantium discordia frueretur. nec deerant qui ore vultuque tristi inter oblectamenta regia spectari cuperent. 16 И всё же, чтобы не допустить, чтобы пиар-выступления императора привлекали к себе внимание лишь его театральным мастерством, он проявил также рвение к поэзии и собрал группу соратников, обладавших некоторым талантом к стихосложению, но ещё не таким, чтобы это привлекло к себе внимание. После обеда они садились с ним, придумывая взаимосвязь между строками, которые принесли из дома или придумали на ходу, и вытягивая фразы, предложенные, к лучшему или к худшему, их учителем; метод был очевиден даже из общего характера стихов, которые лишены энергии и вдохновения и единства стиля. Даже учителям философии он уделял немного времени — но только после обеда, чтобы развлечь себя спорами, сопровождавшими изложение их противоречивых догматов. Не было недостатка и в мрачных и печальных мудрецах, жаждущих принять участие в развлечениях величия. [17] Sub idem tempus levi initio atrox caedes orta intercolos Nucerinos Pompeianosque Gladiatorio Spectaculo, quod Livineius Regulus, quem motum senatu rettuli, edebat. quippe oppidana lascivia in vicem incessente[s] probra, dein saxa, postremo Ferrum Sumpsere, validiore Pompeianorum plebe, apud quos Spectaculum edebatur. ergo deportati sunt in urbem multi e Nucerinis trunco per vulnera corpore, ac plerique liberorum aut parentum mortes deflebant. cuius rei iudicium Princeps senatui, senatus consulibus permisit. et rursus read ad patres relata, запретить публикацию в декабре прошлого года eius modi coetu Pompeiani colegiaque, quae contra leges instituerant, dissoluta; Livineius et qui alii seditionem concierant exilio multati sunt. 17 Примерно в то же время незначительный инцидент привёл к серьёзной стычке между жителями колоний Нуцерия и Помпеи на гладиаторском представлении, устроенном Ливинеем Регулом, о чьём отстранении от сената уже сообщалось. Во время обмена колкостями, типичного для капризности провинциальных городов, они перешли к оскорблениям, затем к камням и, наконец, к стали; превосходство было на стороне населения Помпеи, где проходило представление. В результате многие нуцерийцы были доставлены искалеченными и ранеными в столицу, а очень большое число оплакивало смерть детей или родителей. Рассмотрение дела было поручено императором сенату; сенат — консулам. После повторного рассмотрения дела членам сената, помпейцам как общине было запрещено проводить подобные собрания в течение десяти лет, а незаконно созданные ими объединения были распущены. Ливиней и другие подстрекатели к восстанию были наказаны ссылкой. [18] Motus senatu et Pedius Blaesus, accusantibus Cyrenensibus violatum ab eo thesaurum Aesculapii dilectumque militarem pretio et амбиции коррумпированных. idem Cyrenenses reum agebant Acilium Strabonem, praetoria potestate usum et Missum disceptatorem a Claudio agrorum, quos regis Apionis quondam avitos et populo Romano cum regno relictos proximus quisque владелец invaserat, diutinaque licentia et iniuria quasi iure et aequo nitebantur. igitur abiudicatis agris orta adversus iudicem invidia; et senatus ignota sibi esse mandata Claudii et consulendum principem responseit. Ne[ro], probata Strabonis cententia, se nihilo minus subvenire sociis et usurpata concedere [re]scripsit. 18. Педий Блез также был отстранен от сената: киренцы обвинили его в осквернении казны Эскулапа и фальсификации военного сбора путем продажности и фаворитизма. Киренцы также выдвинули обвинение против Ацилия Страбона, занимавшего преторианскую должность и посланного Клавдием для разрешения споров по поводу владений, некогда принадлежавших царю Апиону, которые тот завещал вместе со своим царством римской нации. Эти владения были аннексированы соседними землевладельцами, которые полагались на давно разрешенное узурпирование как на законное и справедливое право собственности. Поэтому, когда решение было принято не в их пользу, возникла враждебность по отношению к арбитру; сенат мог лишь ответить, что не знал указаний Клавдия и что необходимо посоветоваться с императором. Нерон, поддержав вердикт Страбона, тем не менее написал, что он поддержал провинциалов и передал им занятую ими собственность. [19] Sequuntur virorum inlustrium mortes, Domitii Afri et M. Servilii, qui summis Honoribus et multa eloquentia viguerant, ille orando causas, Servilius diu foro, mox tradendis rebus Romanis Celebris et Elegantia vitae, quod clariorem effecit, ut par ingenio, ita morum diversus. 19 Затем скончались два известных человека, Домиций Афер и Марк Сервилий; оба отличались как выдающиеся чиновники и красноречивые ораторы. Однако известность Афера объяснялась его адвокатской практикой; известность Сервилия – прежде всего его многолетней деятельностью при дворе, затем его работой в качестве римского историка, и, опять же, утонченностью жизни, которая стала еще более заметной благодаря тому факту, что, будучи равным своему сопернику по гению, он был полной противоположностью ему по характеру. [20] Nerone quartum Cornelio Cosso consulibus quinquennale ludicrum Romae institutum est ad morum Graeci certaminis, varia fama, ut cunta Ferme nova. quippe erant qui Cn. quoque Pompeium incusatum a Senioribus Ferrent, quod mansuram theatri sedem posuisset. nam antea subitariis gradibus et scaena in tempus structa ludos edi solitos, vel si vetustiora repetas, stantem populum spectavisse, [ne], si thinket theatro, dies totos ignavia continuaret. [ne] spectaculorum quidem antiquitas servaretur, quotiens praetor sederet, nulla cuiquam civium necessitate certandi. ceterum abolitos paulatim patrios moresfunditus everti per accitam lasciviam, ut, quod usquam corrumpi et corrumpere queat, in urbe Visatur, degeneretque studiis externis iuventus, Gymnasia et otia et turpes amores exercendo, principe et senatu auctoribus, qui non modo licentiam vitiis permiserint, sed vim adhibeant, [ut] proceres Romani specie orationum et carminum scaena polluantur. quid superesse, nisi ut corpora quoque nudent et caestus adsuman easque pugnas pro Militia et Armis Meditentur? an iustitiam auctum iri et decurias equitum egregium iudicandi munus [melius] expleturos, si fractos sonos et dulcedinem vocum perite audissent? noctes quoque dedecori adiectas, ne quod tempus pudori relinquatur, sed coetu promisco, quod perditissimus quisque per diem concupiverit, per tenebras audeat. 20 В консульстве Нерона — его четвёртом сроке — и Корнелия Косса в Риме было введено пятилетнее соревнование на сцене, по аналогии с греческим состязанием. Как и почти все нововведения, оно обсуждалось по-разному. Некоторые настаивали на том, что «даже Помпей был осужден своими старейшинами за создание театра на постоянном месте. Раньше игры обычно демонстрировались с помощью импровизированных рядов скамеек и сцены, сооруженной специально для этого случая; или, если заглянуть еще дальше в прошлое, люди стояли, чтобы смотреть: опасались, что места в театре могут соблазнить их проводить целые дни в праздности. Пусть, конечно, зрелища сохранятся в своем старом виде, когда бы ни председательствовал претор, и до тех пор, пока ни один гражданин не будет обязан участвовать в соревнованиях. Но национальная мораль, которая постепенно канула в небытие, была сметена с основания этой привнесенной распущенностью; целью которой было то, чтобы каждое произведение каждой страны, способное либо подвергнуться, либо породить развращение, выставлялось напоказ в столице, и чтобы наша молодежь, под влиянием иностранных вкусов, выродилась в приверженцев гимназий, праздности и бесчестности любовные похождения, — и всё это по наущению императора и сената, которые, не удовлетворившись предоставлением неприкосновенности порокам, принуждали римских вельможей к разврату на сцене под предлогом произнесения речи или стихотворения. Что оставалось, кроме как тоже раздеться догола, надеть перчатки и практиковать этот способ борьбы вместо демонстрации воинской доблести? Способствовало бы это правосудию, лучше ли всадники-декурии выполняли бы свои важные судебные функции, если бы они внимательно прислушивались к обессиленной музыке и приятным голосам? Даже ночь была использована для скандалов, чтобы добродетели не оставалось места для дыхания, а чтобы среди распутной толпы каждый самый мерзкий развратник мог в темноте совершить то, чего он жаждал на свету». [21] Pluribus ipsa licentia Placebat, акт тамэн честное имя претендебант. maiores quoque non abhorruisse spectaculorum oblectamentis pro fortuna, quae tu[m] Erat, eoque a Tuscis Accitos Histriones, a Thuriis equorum Certamina; et containsa Achaia Asiaque ludos curatius editos, nec quemquam Romaeчестно loco ortum ad theatrales artes degeneravisse, ducentis iam annis a L. Mummi Triumpho, qui primus id genus spectaculi in urbe praebuerit. sed et Consultum parsimoniae, quod perpetua sedes theatro locata sit potius, quam immenso sumptu Singulos per annos consurgeret ac [de]strueretur. nec perinde magistratus rem familemem исчерпаны aut populo efflagitandi Graeca certamina [a] magistratibus causam fore, cum eo sumptu res publica fungatur. oratorum ac vatum victorias incitamentum ingeniis adlaturas; nec cuiquam iudici Grave Aures Studiis Holyris et voluptatibus Concessis Imperire. laetitiae magis quam lasciviae dari paucas totius quinquennii noctes, quibus tanta luce ignium nihil inlicitum occultari queat. sane nullo insigni dehonestamento id Spectaculum Transi[i]t. ac ne modica quidem studia plebis exarsere, quid redditi quamquam scaenae pantomimi certaminibus saris prohibebantur. eloquentiae primas nemo tulit, sed victorem esse Caesarem pronuntiatum. Graeci amictus, quis per eos dies plerique incesserant, tum exoleverunt. 21 Именно эта перспектива получения лицензии привлекла большинство; И все же их предлоги были прилично сформулированы: — «Даже наши предки не чурались развлечений, соответствующих уровню богатства того времени; именно поэтому актеров привозили из Этрурии, а скачки — из Турий. После аннексии Ахайи и Азии игры стали демонстрироваться в более масштабном стиле; и все же в Риме никто из знатных людей не снисходил до театральной профессии, хотя прошло уже двести лет с триумфа Луция Муммия, который впервые устроил подобное представление в столице. Но, что еще важнее, экономия достигалась, когда театр располагался в постоянном здании, а не возводился и сносился год за годом с огромными затратами. Кроме того, у магистратов не было бы такой нагрузки на личные ресурсы, а у населения — такого повода требовать от магистратов состязаний в греческом стиле, когда расходы покрывались государством». Победы ораторов и поэтов должны были подстегнуть гений; и это не должно было тяготить совесть ни одного судьи, если бы он не был глух к уважаемым искусствам и законным удовольствиям. Именно веселью, а не распущенности, посвящались лишь несколько ночей из пяти целых лет — ночей, когда благодаря яркому великолепию иллюминаций ничего противозаконного не удавалось скрыть. Следует признать, что упомянутое представление прошло без каких-либо вопиющих скандалов; и не было даже малейшего всплеска народной симпатии, поскольку актеры пантомимы, хотя и были возвращены на сцену, были отстранены от священных состязаний. Первый приз за красноречие не был присужден, но было объявлено, что Цезарь одержал победу. Греческий костюм, в котором во время фестиваля появлялось большое количество зрителей, немедленно вышел из моды. [22] Inter quae sidus Cometes Effulsit, de quo vulgi opinio est, tamquammutationem regis portendat. igitur, quasi iam depulso Nerone, quisnam deligeretur inquirebant. et omnium ore Rubellius Plautus celbra[ba]tur, cui nobilitas per matrem ex Iulia familia. ipse placita maiorum colebat, habitu severo, casta et secreta domo, quantoque metu occultior, tanto plus famae adeptus. auxit слухем пари ванитате орта интерпретатио фульгурис. nam quia discumbentis Neronis apud Simbruina stagna [на вилле], cui Sublaqueum nomen est, ictae dapes mensaque disiecta Erat, idque finibus Tiburtum Acciderat, unde paterna Plauto origo, hunc Illum numine deum destinari credebant, fovebantque multi, quibus nova et ancipitia praecolere avida et plerumque Fallax Ambitio est., ergo permotus his Nero componit ad Plautum Litteras, consuleret quieti urbis seque prava diffamantibus subtraheret: esse illi per Asiam avitos agros, in quibus tuta et inturbida iuventa frueretur. ita illuc cum coniuge Antistia et paucis familium concessit.] Isdem diebus nimia luxus cupido infamiam et periculum Neroni tulit, quia fontem aquae Marciae ad urbem deductae nando incesserat; videbaturque potus sacros et caerimoniam loci corpore loto polluisse. secutaque anceps valitudo iram deum adfirmavit. 22 Тем временем в поле зрения появилась комета — по мнению толпы, это было явление, предвещающее перемены в монархиях. Поэтому, словно Нерон уже был свергнут, люди начали спрашивать, кому достанется следующий выбор; и все говорили имя Рубеллия Плавта, который по материнской линии происходил из рода Юлиев. Лично он лелеял взгляды старшего поколения: его осанка была суровой, его семейная жизнь — чистой и уединенной; а уединение, к которому его подтолкнули страхи, принесло ему лишь восхождение к славе. Слухи усилились от толкования — столь же доверчивого — которое было дано в связи со вспышкой света. Потому что, пока Нерон обедал у Симбруинских озер на вилле, известной как Сублакеум, пир уже начался, и стол дрожал; Поскольку несчастный случай произошел в окрестностях Тибура, города, откуда Плавт происходил по отцовской линии, распространилось убеждение, что именно он был избран волей божества; и он нашел многочисленных сторонников среди людей, питающих неуемное и, как правило, обманчивое стремление стать первыми паразитами новой и шаткой власти. Поэтому Нерон, обеспокоенный этими слухами, составил письмо Плавту, советуя ему «посоветоваться с миром в столице и дистанцироваться от клеветников: у него были родовые владения в Азии, где он мог наслаждаться молодостью в безопасности и спокойствии». Соответственно, он удалился в Азию со своей женой Антистией и несколькими близкими друзьями. Примерно в то же время страсть Нерона к расточительству принесла ему некоторую позорную репутацию и опасность: он вошел и искупался в истоках реки, которую Квинт Марций перевез в Рим; Считалось, что, омываясь там, он осквернил священные воды и святость этого места. Божественный гнев подтвердился последующей тяжелой болезнью. [23] В Корбулоне после удаления Артаксаты утендум недавний террор ratus ad occupanda Tigranocerta, quibus excisis metum hostium Inderet vel, si pepercisset, clementiae famam adipisceretur, illuc pergit, non infenso exercitu, ne spem veniae auferret, neque tamen remissa cura, gnarus facilem mutatu gentem, ut segnem ad pericula, это инфидам и случаи. Барбари, pro ingenio quisque, allii preces Offerre, quidam deserere vicos in avia digredi; ac fuere qui se speluncis et carissima secum abderent. igitur dux Romanus diversis artibus, misericordia adversum supplices, celeritate adversus profugos, immitis iis, qui latebras insederant, ora et exitus specuum sarmentis virgultisque completos igni exurit. Atque Illum Fines suos praegredientem incursavere Mardi, latrociniis exerciti contraque inrumpentem montibus defensi; quos Corbulo immissis Hiberis Vastavit Hostilemque audaciam externo sanguine ultus est. 23 Тем временем, после разрушения Артаксаты, Корбулон решил воспользоваться первым впечатлением ужаса, чтобы захватить Тигранокерту, которую он мог либо уничтожить, усугубив страх врага, либо пощадить и заслужить репутацию милосердного. Он двинулся на город, избегая наступательных действий, чтобы не развеять надежду на амнистию, но в то же время не ослабляя бдительности; ибо он знал о легкомысленной непостоянности народа, который, если и медлит с противостоянием опасности, то быстро использует возможность для измены. Варвары, в зависимости от своего настроения, либо встречали его молитвами, либо покидали свои поселения и рассеивались по пустыне; другие же прятались вместе со своим самым ценным имуществом в пещерах. Поэтому римский полководец менял свои методы; в случае с просителями он применял прощение; в случае с беглецами — преследование; К тем, кто скрывался в укрытиях, он был безжалостен, обстреливая входы и выходы из их логов, предварительно завалив их обрубленными ветками и кустами. Марды, опытные разбойники, имевшие горный барьер для защиты от вторжения, преследовали его продвижение вдоль границы: Корбуло бросил иберов в страну, разорил ее и осудил дерзость врага ценой исключительно чужеземной крови. [24] Ipse exercitusque ut nullis ex proelio Damnis, ita per inopiam et fatiscebant, carne pecudum propulsare factem adacti. ad hoc penuria aquae, Fervida aetas, longinqua itinera sola ducis Patientia mitigabantur, eadem pluraque gregario milite toleranti[s]. ventum dehinc in locoscultos demessaeque segetes, et ex duobus castellis, inquae confugentArmenii, alterumimpetucaptum; qui primam vim depulerant, obsidione coguntur. унде в регионе Таураунитиум трансгрессус импровизум перикулум витавит. nam haud procul tentorio eius non ignobilis barbarus cum telo repertus ordinem insidiarum seque auctorem etsocias per tormenta edidit, convictique et puniti sunt qui specie amicitiae dolum parabant. nec multo post legati Tigranocerta Missi Patere Moenia Adferunt, Inentos Populares Ad Iussa; Simul Hospitale Donum, Coronam Auream, Tradebant. accepitque cum Honore, ne quicquam urbi detractum, quopromptius obsequium integri retinerent. 24 Он сам и его войско, хотя и не понесли потерь в бою, всё же начали ощущать на себе последствия нехватки продовольствия и лишений — им приходилось бороться с голодом, питаясь только мясом. К этому добавились нехватка воды, палящее лето и долгие переходы; единственным смягчающим обстоятельством было терпение полководца, который терпел те же лишения, что и рядовой солдат, и даже больше. Со временем они достигли сельскохозяйственного района, срубили урожай и из двух крепостей, в которых укрылись армяне, захватили одну штурмом; другая отбила первый натиск и была взята блокадой. Отсюда он переправился в Тавронитский район, где избежал неожиданной опасности. Один известный варвар, у которого нашли оружие недалеко от палатки Корбуло, под пыткой раскрыл всю последовательность заговора, свою собственную ответственность за него и своих сообщников. Затем последовало осуждение и наказание предателей, которые под прикрытием дружбы замышляли убийство. Вскоре посланники из Тигранокерты принесли известие о том, что городские ворота открыты и их соотечественники ждут его приказов; одновременно они вручили ему золотую корону в знак приветствия. Он принял её с хвалебной речью и оставил город нетронутым, надеясь, что население, ничего не потерявшее, сохранит свою верность с большей готовностью. [25] В президиуме Leger[d]a, quodferox iuventus Clausurarat, Non sine certamine expugnatum est; nam et proelium pro muris ausi erant et pulsi inter munimenta aggeri demum et inrumpentium Armis Cessere. quae facilius proniebant, qui Parthi Hyrcano bello distinebantur. miserantque Hyrcani ad principem Romanum societatem oratum, attineri a se Vologaesen pro pignore amicitiae ostentante [s]. eos regredientes Corbulo, ne Euphraten transgressi hostium custodiiscircuvenirentur, dato praesidio adlitora maris Rubri deduxit, unde vitatis Parthorum finibus patrias in sedes remeavere. 25 С другой стороны, военный пост Легерда, который был отрезан от захватчика отрядом решительных юношей, был взят лишь с трудом, поскольку защитники не только рисковали вступить в бой за стенами, но, будучи загнанными в крепостные стены, сдались лишь осадному валу и оружию штурмового отряда. Эти успехи были достигнуты с той легкостью, что парфяне были полностью заняты гирканской войной. Гиркане, по сути, послали к римскому императору, запрашивая союз и указывая в качестве залога дружбы на задержание Вологеса. По возвращении депутатов, которые, переправившись через Евфрат, могли быть перехвачены вражескими аванпостами, Корбулон назначил им охрану и сопроводил их к берегам собственного моря, откуда они смогли вернуть свою страну, избежав при этом парфянской территории. [26] Quin et Tiridaten per Medos extrema Armye inrantem praemisso cum auxiliis Verulano legato atque ipse legionibus citis abire procul ac spem belli omittere subegit; quosque nobis aversos animis cognoverat, caedibus et incendiis perpopulatus владения Армении узурпировали, cum advenit Tigranes a Nerone ad capessendum imperium delectus, Cappadocum e nobilitate, regis Archelai nepos, sed quod diu obses apud urbem fuerat, usque ad servilem Pateriam Demissus. ne[c] consensu Acceptus, durante apud quosdam Favore Arsacidarum: at plerique superbiam Parthorum perosi datum a Romanis regem Malebant. additum et praesidium, mille legionarii, tressociarum cohortes duaeque equitum alae; et quo facilius novum regnum tueretur, pars Armye, ut cuique finitima, P[h]ar[a]s[ma]ni Pol[emon]ique et Aristobulo atque Antiocho parere iussae sunt. Corbulo в сирийском абсцессе, morte Ummidii legati vacuam ac sibi permissam. 26 Более того, поскольку Тиридат пытался проникнуть на крайнюю армянскую границу через Мидию, он послал легата Веруланса вперед с вспомогательными войсками, и своим появлением с легионами после форсированного похода заставил князя отступить на расстояние и отказаться от мысли о войне. Опустошив огнем и мечом районы, которые он счел враждебными нам, он оставался правителем Армении, когда на сцену прибыл Тигран, которого Нерон выбрал для восшествия на престол — член каппадокийской царской династии и правнук царя Архелая, но из-за длительного пребывания в качестве заложника в столице низведенный до рабского покорного состояния. Его прием также не был единодушным, поскольку в некоторых кругах популярность Арсакидов все еще сохранялась: однако большинство, возмущенное парфянской надменностью, предпочло царя, назначенного Римом. Ему также был предоставлен гарнизон из тысячи легионеров, трех союзных когорт и двух эскадронов кавалерии; а для облегчения существования его нового царства любой район Армении, примыкающий к границе с Фарасманом, Полемоном, Аристобулом или Антиохом, должен был подчиняться этому князю. Корбулон отступил в Сирию, лишившись своего правителя после смерти Уммидия, и с тех пор предоставлен сам себе. [27] Eodem anno ex inlustribus Asia urbibus Laodicea tremore terrae prolapsa nullo [a] nobis remedio propriis opibus revaluit. в Италии vetus oppidum Puteoliiuscoloniae et cognomentum a Nerone apiscuntur. ветераны Tarentum et Antium adscripti non tamen infrequentiae locorum subvenere, dilapsis pluribus in provincias, in quibus stipendia expleverant; neque coniugiis suscipiendis neque alendis liberis sueti orbas sine posteris domos relinquebant. non enim, ut olim, universae legiones decucebantur cum tribunis et centurionibus et sui cuiusque ordinis militibus, ut consensu et caritate rem publicam efficerent, sed ignoti inter se, diversis manipulis, sine rectore, sine adfectibus mutuis, quasi ex alio Genere Mortalium Repente in unum Collecti, numerus magis quamcolonia. 27 В том же году Лаодикея, один из знаменитых азиатских городов, была разрушена землетрясением, но восстановлена собственными силами, без нашей помощи. В Италии старый город Путеоли получил от Нерона права и титул колонии. Ветеранов призвали в Тарент и Антиум, но это не остановило депопуляцию этих районов: большинство ушло в провинции, где отслужило свои годы; а поскольку у них не было привычки жениться и заводить семьи, дома, которые они оставили, были бездетными и без наследников. Ибо прошли те времена, когда целые легионы — с трибунами, центурионами, рядовыми в своих столпах — были настолько переселены, что благодаря своему единодушию и товариществу создали небольшое государство. Теперь же поселенцы были чужаками среди чужаков; людьми из совершенно разных манипул; без лидеров; взаимно безразличными; Внезапно, словно они были кем угодно на свете, кроме солдат, они собрались в одном месте, образовав не колонию, а целое объединение. [28] Comitia praetorum arbitrio senatus haberi solita, quo[d] acriore ambitu exarserant, Princeps Composuit, Tres, qui supra numerum petebant, legioni praeficiendo. auxitque patrum Honorem staticendo ut, qui a privatis iudicibus ad senatum provocavissent, eiusdem pecuniae periculum facerent, cuius si qui imperatorem appellare[nt]; нам антеа вакуум id solutumque poena fuerat. Fine Anni Vibius Secundus eques Romanus Accusantibus Mauris repetundarum Damnatur atque Italia exigitur, ne graviore poena adficeretur, Vibii Crispi fratris opibus enisus. 28. Поскольку выборы преторианцев, обычно оставляемые на усмотрение сената, были сорваны необычайно ожесточенной борьбой за голоса, император восстановил спокойствие, назначив трех кандидатов сверх необходимого числа на должности легионеров. Он также укрепил достоинство Отцов Церкви, постановив, что истцы, обжалующие решения гражданских трибуналов в сенате, должны вносить тот же залог, что и те, кто обращался к суверену: ранее апелляция была неограниченной и не подлежала наказанию. — В конце года римский всадник Вибий Секунд был осужден по обвинению в вымогательстве, выдвинутому мавританцами, и изгнан из Италии: то, что ему удалось избежать более сурового приговора, объясняется находчивостью его брата Вибия Криспа. [29] Caesen[n]io Paeto et Petronio Turpiliano consulibus gravis clades в Britannia Accepta; in qua neque А. Дидий легатус, ut memoravi, nisi parta retinuerat, у преемника Верания, modicis excursibus Silu[r]as populatus, quin ultra bellum proferret, morte Bantus est, magna, dum vixit, severitatis fama, supremis testamenti verbis амбициозный манифест: quippe multa in Neronem adulatione addidit subiecturum ei provinciam fuisse, si biennio proximo vixisset. Сед Тум Паулин Светоний обтинебат Британнос, scientia militiae и народные слухи, qui neminem sine aemulo sinit, Corbulonis concertator, receptaequeArmeniae decus aequare domitis perduellibus cupiens. igitur Monam insulam, incolis validam et receptaculum perfugarum, adgredi parat, navesque Fabricatur plano alveo adversus breve et incertum. sic pedes; equites vado secuti aut altiores inter undas adnantes equis tradesere. 29 В консульстве Цезения Пэта и Петрония Турпилиана в Британии потерпели серьёзное поражение; как я уже упоминал, легат Авл Дидий лишь удержал уже завоёванные территории, в то время как его преемник Веран, после нескольких незначительных набегов на силуров, был вынужден смертью прекратить свои военные действия. Известный при жизни своей бескомпромиссной независимостью, в заключительных словах своего завещания он показал себя придворным; среди множества лестных слов в адрес Нерона он добавил, что, если бы он прожил ещё два года, он бы отдал эту провинцию ему. Однако в настоящее время Британия находилась под управлением Светония Паулина, который по военному мастерству и по народным репутациям — а это не оставляет никому без соперника — был грозным конкурентом Корбулона и стремился сравняться с лаврами возвращения Армении, сокрушив национального врага. Соответственно, он подготовился к нападению на остров Мона, который имел значительное собственное население и служил убежищем для беженцев; и, учитывая мелководный и изменчивый канал, построил флотилию лодок с плоским дном. Таким образом пехота переправилась через пролив; кавалерия, следовавшая за ней, сделала это вброд или, на большей глубине, вплавь рядом со своими лошадьми. [30] Stabat prolitore diversa acies, densa Armis Virisque, intercursantibus feminis, [quae] in modum Furiarum Veste Ferali, crinibus disiectis face praeferebant; Druidaequecircle, preces diras sublatis ad caelum manibusfundentes, novitate adspectus perculere militem, ut quasi haerentibus membris immobile corpus vulneribus praeberent. dein cohortationibus ducis et se ipsi стимуляции, ne muliebre et fanaticum agmen pavescerent, inferuntsigna sternuntque obvios et igni suo involvunt. praesidium posthac impositum victis excisique luci saevis superstitionibus sari: nam cruore captivo adolere aras et hominum fibris consulere deos fas habebant. haec Agenti Suetonio repentina Defectio Provinciae Nuntiatur. 30 На пляже выстроились в противоборствующий строй, плотная масса оружия и людей, а женщины порхали между рядами. В образе фурий, в одеждах мертвенно-черного цвета и с растрепанными волосами, они размахивали факелами; в то время как круг друидов, вознося руки к небу и осыпая проклятиями, поразил войска таким благоговением перед этим необычайным зрелищем, что, словно парализованные, они, не пытаясь двигаться, открыли свои тела ранам. Затем, успокоенные своим полководцем и подстрекая друг друга никогда не дрогнуть перед группой женщин и фанатиков, они бросились в атаку за знаменами, истребили всех, кто встречал их на пути, и окутали врага его же собственным пламенем. Следующим шагом было размещение гарнизона среди покоренного населения и разрушение рощ, посвященных их диким культам: ибо они считали своим долгом обращаться к своим божествам посредством человеческих внутренностей. — Пока он был занят, Светонию сообщили о внезапном восстании в провинции. [31] Rex Icenorum Prasutagus, longa opulentia clarus, Caesarem heredem duasque filias scripserat, tali obsequio ratus regnumque et domum suam procul iniuria fore. quod contra vertit, adeo ut regnum per centuriones, domus per servos velut capta Vastarentur. iam primum uxor eius Boudicca verberibus adfecta et filiae stupro violatae sunt; praecipui quique Icenorum, квази-кунктам регионем мунери акцеписсент, avitis bonis exuuntur, et propinqui regis inter mancipia habebantur. qua contumelia et metu graviorum, quando in formam provinciae cessant, rapiunt Arma, commotis ad rebellationem Trinovantibus et qui alii nondum servitio fracti, резюме libertatem occultis coniurationibus pepigerant, acerrimo in ветеранос одио. quippe в колонии Camulodunum recens deducti pellebant domibus, exturbabant agris, captivos, servos appellando, foventibus impotentiam ветеранорум militibus similitudine vitae et spe eiusdem licentiae. ad hoc templum divo Claudio constitutum quasi arx aeternae dominationibus adpiciebatur, delectique sacerdotes specie religis omnes fortunas efundebant. nec arduum videbatur exscinderecoloniam nullis munimentis saeptam; quod ducibus nostris parum provisum Erat, Dum Amoenitati Prius Quam Usui Consulitur. 31 Икенский царь Прасутаг, прославившийся своим долгим процветанием, назначил императора своим наследником вместе с двумя дочерьми; акт почтения, который, как он полагал, защитит его царство и семью от опасности. Результат оказался прямо противоположным — настолько, что его царство было разграблено центурионами, а его семья — рабами, словно они были военными трофеями. В качестве начала его жена Боудикка была подвергнута порке, а дочери — насилию: все главные мужи икенцев были лишены своих родовых владений, а родственники царя были обращены как рабы. Подстрекаемые этим бесчинством и страхом перед худшим — ведь теперь они были низведены до статуса провинции — они взялись за оружие и подстрекали к восстанию тринобантов и других, которые, еще не сломленные рабством, заключили тайный и предательский договор о восстановлении своей независимости. Наибольшая враждебность была направлена против ветеранов; Те, кто только что поселились в колонии Камулодунум, вели себя так, словно получили в дар всю страну, изгоняя туземцев из их домов, выселяя их с земель, называя их «пленниками» и «рабами», и подстрекая их к ярости войсками, которые вели похожий образ жизни и надеялись на равную снисходительность. Более того, храм, воздвигнутый в честь обожествленного Клавдия, постоянно представал перед взором, словно цитадель вечной тирании; а жрецы, избранные для служения ему, под предлогом религии были вынуждены расточительно расходовать свои состояния. Не представлялось большой сложности и в сносе колонии, не защищенной укреплениями — этот момент слишком мало учитывали наши командиры, чьи мысли были сосредоточены скорее на приятных вещах, чем на полезных. [32] Inter quae nulla palam causa delapsum Camuloduni simulacrum Victoriae ac Retro conversum, quasi cederet hostibus. et feminae in Furore[m] turbatae Adesse Exitium Canebant, Externosque Fremitus в Curia eorum Auditos, Consonuisse ululatibus Theatrum Visamque Speciem в Aestuario Tamesae Subversae Coloniae; iam Oceanus cruento adspectu, ac labente aestu humanorum corporum reffigies relictae, ut Britanni[s] ad spem, ita ветерани[s] ad metum trahebantur. sed qua procul Светоний aberat, petivere a Cato Deciano procuratore auxilium. ille haud amplius quam ducentos sine iustis Armis Missit; et inerat modica militum manus. tutela templi freti, et impedientibus qui occulti rebellionis conscii consilia turbabant, neque fossam aut vallum praeduxerunt, neque motis senibus et feminis iuventus sola restitit: quasi mediapaces incauti multitudine barbarorumcircveniuntur. et cetera quidem impetu direpta aut incensa sunt: templum, in quo se миль conglobaverat, biduo obsessum expugnatumque. et victor Britannus, Petil[l]o Ceriali, legato legionis nonae, in subsidium adventanti obvius, fudit legionem, et quod peditum interfecit: Cerialis cum equitibus evasit in castra et munimentis defensus est. qua clade et odiis provinciae, quam avaritia e[ius] in bellum egerat, trepidus procurator Кат в транзите Галлиама. 32 Тем временем, без видимой причины, статуя Победы в Камулодунуме упала, повернувшись спиной, словно отступая от врага. Женщины, охваченные волнением и превратившиеся в безумцев, кричали, что надвигается разрушение и что в сенате захватчиков доносились чужеземные крики: театр огласился воплями, а в устье Темзы увидели картину разрушенной колонии. И снова, то, что океан стал кроваво-красным, а отлив оставил после себя то, что выглядело как человеческие трупы, — эти признаки бритты восприняли с надеждой, а ветераны — с соответствующей тревогой. Однако, поскольку Светоний был далеко, они обратились за помощью к прокуратору Кату Дециану. Он послал не более двухсот человек, без надлежащего оружия; кроме того, в городе находился небольшой отряд войск. Полагаясь на защиту храма и сталкиваясь с препятствиями со стороны тайных сторонников восстания, которые мешали их планам, они не укрепили свои позиции ни рвами, ни валами, ни предприняли шаги, чтобы оставить в этом месте только трудоспособных мужчин, выведя оттуда женщин и стариков. Их охраняли так же небрежно, как если бы мир был в мире, когда их окружило огромное войско варваров. Все остальное было разграблено или сожжено в первом же наступлении: только храм, в котором сосредоточились войска, выдержал двухдневную осаду, а затем был взят штурмом. Повернувшись навстречу Петилию Цериалу, командующему девятым легионом, прибывшему на помощь, победоносные бритты разгромили легион и истребили пехоту до последнего человека: Цериал с конницей бежал в лагерь и нашел убежище за его укреплениями. Встревоженный катастрофой и ненавистью провинции, которую его алчность втянула в войну, прокуратор Катус переправился в Галлию. [33] At Suetonius mira Constantia medios inter Hostes Londinium perrexit, cognomento quidemcoloniae non insigne, sed copyia negotiatorum et commeatuum maxime celebre. ibi ambiguus, an illam sedem bello deligeret, circumspecta infrequentia militis, satisque magnis documentis temeritatem Petil[l]ii coercitam, unius oppidi godno servare universa statuit. neque fletu et lacrimis auxilium eius orantium flexus est, quin Daret profectionis Signum et comitantes in partem agminis acciperet: si quos imbellis sexus aut fessa aetas vel loci dulcedo attinuerat, ab hoste oppressi sunt. eadem clades municipio Verulamio fuit, quia barbari omissis castellis praesidiisque militare [horre]um, quod uberrimum spoliant[i] et defentibus intutum, laeti praeda et Laborum segnes petebant. ad septuaginta milia civium etsociarum iis, quae memoravi, locis cecidisse constitit. neque enim capere aut venundare aliudve quod belli commercium, sed caedes patibula, ignes cruces, tamquam reddituri supplicium, at praerepta interim ultione, festinabant. 33 Светоний же, напротив, с удивительной твердостью двинулся прямо сквозь вражеские ряды к Лондону; который, хотя и не отличался статусом колонии, тем не менее был оживленным центром, главным образом благодаря скоплению торговцев и магазинов. Оказавшись там, он засомневался, стоит ли выбирать его в качестве базы; но, учитывая малочисленность своих войск и достаточно суровый урок, преподанный безрассудству Петилия, он решил спасти страну целиком ценой одного города. Плач и слезы жителей, умолявших его о защите, застали его непреклонным: он дал сигнал к отступлению и включил в колонну тех, кто был способен сопровождать поход; все, кто был задержан из-за половых ограничений, старческой вялости или местной привязанности, попали в руки врага. Подобная катастрофа постигла и муниципалитет Веруламия; Местные жители, наслаждаясь грабежом и ненавидя физические усилия, оставили форты и гарнизонные посты в стороне и направились к точке, которая предлагала грабителям самые богатые ресурсы и была небезопасна для обороняющихся сил. Установлено, что в упомянутых местах пало около семидесяти тысяч римских граждан и союзников. Враг не брал пленных и не продавал их в плен; не было никакой другой военной деятельности; он спешил с резней и виселицами, с поджогами и крестами, как будто должен был наступить день расплаты, но только после того, как он отомстил бы за это время. [34] Iam Suetonio quarta decima legio cum vexillariis vicesimanis et [e] proximis auxiliares, decem Ferme Milia Armatorum, erant, cum omittere cunctationem et congredi acie parat. deligitque locum artis faucibus et a tergo silva clausum, satis cognito nihil hostium nisi in fronte et apertam planitiem esse, sine metu insidiarum. igitur legionarius frequens ordinibus, leviscircum Armatura, conglobatus pro cornibus eques astitit. at Britannorum copyiae passim per catervas et turmas exultabant, quanta non alias multitudo, et animo adeo fero[ci], ut coniuges quoque testes victoriae secum traherent plaustrisque imponerent, quae super extremum ambitum Campi posuerant. 34. Когда Светоний, располагая четырнадцатым легионом, отрядом двадцатого и вспомогательными войсками с ближайших позиций, насчитывал около десяти тысяч вооруженных человек, он решил не медлить и вступить в открытое сражение. Он выбрал позицию, к которой вел узкий проход, а тыл был защищен лесом, предварительно убедившись, что кроме фронта врага нет и на равнине нет укрытий, что исключает возможность засады. Легионеры были выстроены в плотные ряды, легковооруженные войска – по обе стороны, а кавалерия сосредоточена на крайних флангах. Британские же войска, расположенные пехотными и конными отрядами, ликуя двигались во всех направлениях. Их было беспрецедентное количество, и уверенность была настолько высока, что они привели даже своих жен, чтобы те стали свидетелями победы, и посадили их в повозки, которые они разместили прямо на самой окраине равнины. [35] Boudicca curru filias prae se vehens, ut quamque nationalem accesserat, solitum quidem Britannis feminarum ductu bellare testabatur, sed tunc non ut tantis maioribus ortam regnum et opes, verum ut unam e vulgo libertatem amissam, confectum verberibus corpus, contrectatam filiarum pudicitiam ulcisci. eo proectas Romanorum cupidines, ut non corpora, ne senectam quidem aut Virginitatem impollutam relinquant. adesse tamen deos iustae vindictae; cecidisse legionem, quae proelium ausa sit; ceteros castris occultari aut fugamcircspicere. ne strepitum quidem clamorem tot milium, nedum impetus et manus perlaturos. Если ты скопируешь оружие, если причины войны будут расточительны, Винсендум илла Ацие вел кадендум эссе. id mulieri destinatum: viverent viri et servirent. 35 Боудикка, восседая в колеснице со своими дочерями перед собой, подъезжала к одному клану за другим и выражала свой протест: — «Она знала, что у бриттов принято сражаться под командованием женщин; но теперь она мстила не как королева славного происхождения за опустошенное королевство и власть, а как женщина из народа, потерявшая свободу, истязаемая плетью, запятнанную честь своих дочерей. Римская алчность зашла так далеко, что не сами их личности, не возраст и не девственность остались незапятнанными. И все же Небеса были на стороне их справедливой мести: один легион, рискнувший вступить в бой, погиб; остальные прятались в своих лагерях или оглядывались в поисках пути к отступлению. Они никогда не столкнутся даже с шумом и ревом этих многих тысяч, не говоря уже об их нападении и мечах! — Если бы они задумались в своих сердцах о вооруженных силах и мотивах войны на этом поле боя Они должны были победить или пасть. Такова была твердая цель женщины — мужчины могли жить и быть рабами!» [36] Ne Suetonius quidem in tanto Discrimine silebat. quam[quam] conderet virtuti, tamen exhortationes et preces miscebat, ut spernerent sonores barbarorum et inanes minas: plus illic feminarum quam iuventutis adpici. imbelles inermes cessuros statim, ubiferrum virtutemque vincentium totiens fusi agnovissent. etiam in multis legionibus paucos, qui proelia расточительный; gloriaque eorum accessurum, quod modica manus universi exercitus famam adipiscerentur. conferti tantum et pilis emissis post umbonibus etgladiis stragem caedemque continuarent, praedae immemores: parta victoria cuncta ipsis cessura. является пылом verba ducis sequebatur, ita se ad intorquenda Pila Expedierat vetus Miles et multa proeliorum experientia, ut certus eventu[s] Светоний осмелится pugnae Signum. 36 Даже Светоний в этот критический момент нарушил молчание. Несмотря на свою надежду на мужество воинов, он все же смешал увещевания и мольбы: «Они должны с презрением относиться к шуму и пустым угрозам варваров: в рядах напротив женщин больше, чем солдат. Невоинственные и безоружные, они сломаются немедленно, когда, наученные столькими поражениями, вновь узнают сталь и доблесть своих победителей. Даже в нескольких легионах лишь немногие решали исход сражений; и дополнительной славой было бы то, что они, горстка воинов, собирали лавры целой армии. Только, сохраняя строй, и, когда их копья будут выпущены, используя щиты и мечи, пусть они неуклонно складывают тела убитых и забывают о грабеже: как только победа будет одержана, все будет принадлежать им». После слов полководца разгорелся такой пыл — с такой поспешностью его опытные войска, обладавшие долгим боевым опытом, в мгновение ока приготовились бросить пилум, — что Светоний, не сомневаясь в исходе, дал сигнал к началу боя. [37] Ac primum legio gradu immota et angustias loci pro munimento retinens, postquam [in] propius suggressos hostes certo iactu tela exhauserat, velut cuneo erupit. idem auxiliarium импульс; et eques protentis hastis perfringit quod obvium et validum Erat. ceteri terga praebure, difficili effugio, quiacirciecta vehicula saepserant abitus. et миль ne mulierum quidem neci temperabat, confixaque telis etiam iumenta corporum cumulum auxerant. clara et antiquis victoriis par ea die laus parta: quippe sunt qui paulo minus quam Octoginta Milia Britannorum cecidisse Tradant, Militum Quadringentis Ferme Interfectis nec multo amplius vulneratis. Boudicca vitam veneno finivit. et Poenius Postumus, praefectus castrorum secundae legionis, cognitis quartadecimanorum vicesimanorumque prosperis rebus, quia pari gloria legionem suam Fraaverat abnueratque contra ritum militiae iussa ducis, se ipsegladio transegit. 37 Сначала легионеры стояли неподвижно, удерживаясь в ущелье как в естественной защите: затем, когда приближение противника позволило им с точностью выстрелов израсходовать все свои метательные снаряды, они бросились вперед клиновидным строем. Вспомогательные войска атаковали в том же стиле; а конница, с вытянутыми копьями, прорывала путь через любые отряды решительных людей, которые встречались им на пути. Остальные обратились в бегство, хотя отступление было трудным, так как кордон из повозок перекрыл выходы. Войска не щадили даже женщин: даже обозные животные были пронзены копьями и добавлены к груде тел. Слава, завоеванная в течение дня, была поразительной и сравнима со славой наших более ранних побед: по некоторым данным, пало чуть менее восьмидесяти тысяч бриттов, при этом погибло около четырехсот римлян и не намного больше раненых. Боудикка закончила свои дни отравлением; В это время Поней Постум, префект лагеря второго легиона, узнав о подвигах солдат четырнадцатого и двадцатого легионов и осознавая, что он лишил свой корпус части наград и нарушил правила службы, проигнорировав приказы своего командира, пронзил себя мечом. [38] Contractus deinde omnis exercitus sub pellibus habitus est ad reliqua belli perpetranda. auxitque copyas Caesar Missis ex Germania duobus legionariorum milibus, Octo auxiliarium cohortibus ac mille equitibus quorum adventu нонани легионарио милите супплети сант. cohortes alaeque novis hibernaculis locatae, quodquenationum ambiguum aut adversum fuerat, igni atque Ferro Vasstatum. sed nihil aeque quamfames adfligebat serendis frugibus incuriosos, et omni aetate ad bellum versa, dum nostros commeatus sibi destinant. gentesque praeferoces tardius adpacem inclina[ba]nt, quia Iulius Classicianus, преемник Cato Missus et Suetonio Discors, bonum publicum privatis simultatibus impediebat dispersratque novum legatum opperiendum esse, sine Hostili ira et superbia victoris clementer deditis Consulturum. одновременно в urbe[m] mandabat, nullum proelio[rum] Finem exspectarent, nisi sucederetur Suetonio, cuius adversa pravitati ipsius, prospera ad fortunam reportebat. 38 Вся армия была сосредоточена и содержалась в походных палатках с целью завершения оставшейся части кампании. Её численность была увеличена Цезарем, который прислал из Германии две тысячи легионеров, восемь когорт вспомогательных войск и тысячу всадников. Их прибытие позволило заполнить пробелы в девятом легионе регулярными войсками; союзная пехота и конница были размещены на новых зимних квартирах; а племена, проявившие сомнительность или недовольство, были подвергнуты обстрелу и огню. Однако ничто не сказывалось так сильно на враге, как голод, который, не заботясь о посеве своих культур, отвлёк все возрастные группы населения на военные нужды, в то время как наши припасы были предназначены для его собственной собственности. <Тем не менее, ненависть к Риму оставалась неизменной>; А вспыльчивые кланы медленнее склонялись к миру, потому что Юлий Классициан, посланный по наследству к Кату и не находившийся в хороших отношениях со Светонием, своими личными пристрастиями препятствовал общественному благополучию и распространил слух, что лучше подождать нового легата, который, не обладая враждебностью и высокомерием завоевателя, проявит снисхождение к сдавшимся. В то же время он доложил Риму, что прекращения боевых действий не следует ожидать до тех пор, пока Светоний не будет смещен со своего поста, поскольку неудачи Светония он объяснял собственной порочностью, а успехи — благосклонностью судьбы. [39] Igitur ad spectandum Britanniae statum Missus est e libertis Polyclitus, magna Neronis spe posse auctoritate eius non modo inter legatum porcuratoremque concordiam gigni, sed et rebelles barbarorum animos temponi. nec defuit Polyclitus, quo minus ingenti agmine Italiae Galliaeque gravis, postquam Oceanum transmiserat, militibus quoque nostris terribilis incederet. sed hostibus inrisui fuit, apud quos flagrante etiam tum libertate nondum cognita libertinorum potentia Erat; mirabanturque, quod dux et exercitus tanti belli confector servitiis oboedirent. cuncta tamen id императорем в mollius relata; detentusque rebus gerundis Suetonius, quod paucas naves inlitore remigiumque in iis amiserat, tamquam durante bello tradere exercitu Pertronio Turpiliano, qui iam consulatu abierat, iubetur. не является inritato hoste neque Lacessitus Честность pacis nomen segni otio imposuit. 39 Соответственно, Поликлит, один из вольноотпущенников, был отправлен для проверки состояния Британии, поскольку Нерон питал большие надежды на то, что благодаря его влиянию удастся не только добиться примирения между легатом и прокуратором, но и заставить мятежный нрав туземцев смириться с миром. Поликлит, чья огромная свита была кошмаром для Италии и Галлии, однажды перейдя моря, не преминул напугать даже римских солдат своим походом. Для врагов же он был объектом насмешек: у них пламя свободы еще не погасло; им еще предстояло познакомиться с силой вольноотпущенников; и они удивлялись, что полководец и армия, которые довели войну до такого масштаба, подчиняются отряду рабов. Тем не менее, императору все было доложено в более благоприятном свете. Светоний остался во главе дел; Но когда позже он потерял несколько кораблей на берегу и экипажи вместе с ними, ему было приказано, под предлогом того, что война еще не закончилась, передать свою армию Петронию Турпилиану, который к тому времени уже прекратил свое консульство. Новичок воздержался от провокации врага, сам не подвергся вызову и даровал этому бездействию почетное имя мира. [40] Eodem anno Romae insignia scelera, alterum senatoris, servili alterum audacia, admissa sunt. Домиций Бальб Erat Praetorius, Simul Longa senecta, Simul Orbitate et Pecunia Insidiis Obnoxius. ei propinquus Valerius Fabianus, capessendis Honoribus Destinatus, subdidit testamentum асцит Vin[i]cio Rufino et Terentio Lentino equitibus Romanis. illi Antonium Primum et Asinium Marcellum sociaverant. Антоний Аудасия Промптус, Марцелл Азинио Поллион proavo clarus neque morum spernendus habebatur, nisi quod paupertatem praecipuum malorum credebat. igitur Fabianus tabulas [adhibitis] iis quos memoravi et aliis minus inlustribus obsignat. quod apud patres convictum, et Fabianus Antoniusque cum Rufino et Terentio lege Cornelia Damantur. Marcellum memoria maiorum et preces Caesaris poenae magis quam infamiae exemere. 40 В том же году в Риме были совершены два примечательных преступления: одно — по вине сенатора, другое — из-за дерзости раба. Бывший претор Домиций Бальб, будучи одновременно и преклонного возраста, и бездетным, и богатым, оказался вовлечен в заговор. Валерий Фабиан, его родственник, которому суждена была государственная карьера, составил от его имени фальшивое завещание в сговоре с римскими всадниками Виницием Руфином и Теренцием Лентином. Эти в свою очередь привлекли к союзу Антония Прима и Асиния Марцелла. Антоний был находчивым и смелым человеком; Марцелл отличался тем, что был правнуком Асиния Поллиона, и считался человеком сносного характера, за исключением того, что считал бедность величайшим злом. Фабиан затем скрепил документ печатью, что подтверждается упомянутыми мною сообщниками и некоторыми другими, менее известными. Обман был донесен до них в сенате, и Фабиан и Антоний, вместе с Руфином и Теренцием, были приговорены по Корнелиевскому закону. Марцелл был искуплен от наказания, а не от позора, благодаря памяти своих предков и заступничеству Цезаря. [41] Perculit is dies Pompeium quoque Aelianum, iuvenem quaestorium, tamquam flagitiorum Fabiani gnarum, eique Italia et Hispania, in qua ortus Erat, interdictum est. pari ignominia Valerius Ponticus adficitur, quod reos, ne apud praefectum urbis споррентур, ad praetorem detulisset, промежуточный вид legum, mox praevaricando ultionem elusurus. Additur Senatus Consulto, qui Talem Operam emptitasset Vendidissetve, Perinde Poena Teneretur Ac Publico iudicio Calumniae осужденный. 41 В тот же день пал и молодой экс-квестор Помпей Элиан, обвиненный в соучастии в злодеяниях Фабиана: его изгнали из Италии, а также из Испании, страны его происхождения. Такое же унижение постигло и Валерия Понтийского, поскольку, чтобы спасти обвиняемого от судебного преследования перед городским префектом, с намерением на время избежать наказания юридической уловкой, а в конечном итоге – сговором, в сенатский декрет был добавлен пункт, предусматривающий, что любое лицо, покупающее или продающее подобный вид сговора, подлежит тому же наказанию, что и осужденное за клевету в уголовном процессе. [42] Haud multo post praefectum urbis Pedanium Secundum servus ipsius interfecit, seu negata libertate, cui pretium pepigerat, sive amore exoleti incensus et dominum aemulum non tolerans. ceterum cum vetere ex more familiam omnem, quae sub eodem tecto mansitaverat, ad supplicium agi opporteret, concursu plebis, quae tot innoxios protegebat, usque ad seditionem ventum est senatusque [obsessus], in quo quo ipso erant studia nimiam severitatem aspernantium, pluribus nihil mutandum censentibus. ex quis C. Cassius cententiae loco in hunc modum disseruit: 42 Вскоре после этого городской префект Педаний Секунд был убит одним из своих рабов; либо потому, что ему было отказано в освобождении после того, как Педаний согласился на цену, либо потому, что он впал в ярость из-за рабства и отказался терпеть соперничество своего хозяина. Как бы то ни было, когда все слуги, проживавшие под одной крышей, должны были быть казнены в соответствии со старым обычаем, быстрое собрание народа, стремящегося защитить столь много невинных жизней, довело дело до подстрекательства к мятежу, и здание сената было осаждено. Даже в его стенах существовала партия, протестовавшая против чрезмерной жестокости, хотя большинство членов считали, что никаких изменений нецелесообразно. Гай Кассий, один из большинства, когда настала его очередь говорить, выступил в следующем ключе: — [43] «Saepe numero, patres conscripti, in hoc ordine interfui, cum contra instituta et leges maiorum nova senatus decreta postularentur; neque sum adversatus, non quia dubitarem, super omnibus negotiis melius atque rectius olim provisum et quae Convertentur [in] Deterius mutari, sed ne» nimio amore antiqui moris studium meum extollere viderer. Немо запретить aut prodidit quamvis nondum concusso senatus Consulto, quod supplicium toti familiae minitabatur. decernite Hercule Impunitatem: at quem dignitas sua defetet, cum praefecto urbis non profu[er]it? quem numerus servorum tuebitur, cum Pedanium Secundum Quadringenti non protexerint? cui Familia Opem Feret, что не в моей рекламе? an, ut quidam Fingere Non erubescunt, iniurias suas ultus est interfector, quia de paterna pecunia transegerat aut avitum mancipium detrahebatur? pronuntiemus ultro dominum iure caesum videri. 43 «Я часто, отцы-призывники, обращался к этому собранию, когда поступали требования о новых сенаторских указах, противоречащих принципам и законодательству наших отцов. И от меня не исходило никакого противодействия — не потому, что я сомневался в том, что, независимо от вопроса, принятые ранее положения были лучше продуманы и правильнее, и что, если и происходили изменения, то они были в худшую сторону; а потому, что я не хотел казаться, будто возвышаю свою собственную область знаний чрезмерной привязанностью к старинным обычаям. В то же время я считал, что то небольшое влияние, которым я могу обладать, не следует растрачивать на постоянные выражения несогласия: я предпочитал, чтобы оно оставалось нетронутым в тот час, когда государству понадобится совет. И этот час настал сегодня, когда бывший консул был убит в собственном доме из-за измены раба — измены, которую никто не предотвратил и не разоблачил, хотя пока никакие нападки не поколебали сенаторский указ, который угрожал…» Весь дом казнен. Безусловно, голосуйте за безнаказанность! Но кого защитит его положение, если даже положение не помогло префекту Рима? Кого защитит число его рабов, если четыреста не смогли защитить Педания Секунда? Кто найдет помощь в его слугах, если даже страх за себя не может заставить их заметить нашу опасность? Или — как некоторые могут притворяться, не краснея, — убийца отомстил за свои личные обиды, потому что договор касался его имущества, или потому что он терял раба из семейного владения? Давайте пойдем до конца и объявим владельца справедливо убитым! [44] Libet Argumenta conquirere in eo, quod sapientioribus deliberatum est? sed et si nunc primum statendum haberemus, кредитный сервум interficiendi domini animum sumpsisse, но не vox minax excideret, nihil per temeritatem proloqueretur? sane consilium occul[ta]vit, telum inter ignaros paravit: num excubias transire, cubulifores recludere, lumen inferre, caedem patrare [poterat] omnibus nesciis? multa sceleri indicia praeveniunt: servi si prodant, possumus sinuli inter plures, tuti inter anxios, postremo, si pereundum sit, non inulti inter nocentes agere. подозреваемый maioribus nostris fuerunt ingenia servorum, etiam cum in agris aut domibus i[s]dem nascerentur caritatemque dominorum statim Acciperent. postquam vero nationales in familiis habemus, quibus diversi ritus, externa Sacra aut nulla sunt, conluviem istam non nisi metu coercueris. at quidam insontes перибунт. nam et ex fuso exercitu cum decimus quisque fusti feritur, etiam strenui sortiuntur. habet aliquid ex iniquo omne magnum examplum, quod contra Singulos utilitate publica rependitur». 44 «Разве вам угодно приводить аргументы по вопросу, который уже рассматривался более мудрыми умами, чем наш? Но даже если бы нам впервые пришлось принимать решение, верите ли вы, что раб принял решение убить своего хозяина, не произнеся ни одной зловещей фразы, не сказав ни слова опрометчиво? Предположим, однако, что он сохранил молчание, что он раздобыл оружие в ничего не подозревающем доме. Мог ли он пройти мимо стражи, пронести свой фонарь и совершить убийство, не зная ни о ком? У преступления много предшествующих признаков. Пока наши рабы раскрывают их, мы можем жить в одиночестве среди их числа, в безопасности среди их тревог и, наконец, — если нам суждено умереть — будучи уверенными в своей мести среди виновной толпы. Для наших предков нрав их рабов всегда вызывал подозрение, даже если они родились в одном поместье или под одной крышей и с самого раннего вздоха испытывали привязанность к своим хозяевам. Но теперь, когда наши семьи представляют собой целые нации — с обычаями, противоположными нашим «Независимо от того, принадлежите ли вы к своим собственным, к чужим культам или нет, вы никогда не сможете принудить к такому смешению человечества иначе, как с помощью террора. — Но некоторые невинные жизни будут потеряны!» — И всё же; ибо когда каждый десятый человек из разбитой армии падает под дубинкой, жребий падает и на храбрых. Все великие примеры несут в себе что-то от несправедливости — несправедливости, компенсируемой, в отличие от индивидуальных страданий, выгодой для всего сообщества». [45] Sententiae Cassii ut nemo unus contra ire ausus est, ita dissonae voces Responseebant numerum aut aetatem aut sexum ac plurimorum indubiam Indubiam Indubiam Indubiam Miserantium: Praevaluit Tamen Pars, Quae Supplicium Decernebat. sed obtemperari non poterat, conglobata multitudine et saxa ac face min[it]tante. tum Caesar populum edicto increpuit atque omne iter, quo Damnati ad poenam ducebantur, militaribus praesidiis saepsit. Цингоний Варрон, ut liberti quoque, qui sub eodem tecto fuissent, Italia deportarentur. id a principe запретум est, ne mos antiquus, quem misericordia non minuerat, per saevitiam Inderetur. 45 Хотя никто из членов собрания не осмелился оспорить мнение Кассия, ему ответил шум голосов, выражавших сочувствие к числу, возрасту и полу жертв, а также к несомненной невиновности большинства. Несмотря ни на что, партия, выступавшая за казнь, одержала верх; но решение не могло быть исполнено, так как собралась большая толпа и угрожала забросать камнями и факелами. Тогда Цезарь вынес указ, обличая народ, и выстроил вдоль всей дороги, по которой осужденных вели на наказание, отряды солдат. Цингоний Варрон предложил депортировать из Италии даже вольноотпущенников, присутствовавших под одной крышей. Император наложил вето на это решение, опасаясь, что неоправданная жестокость усугубит исконный обычай, который милосердие не смогло смягчить. [46] Damnatus isdem consulibus Tarquitius Priscus repetundarum Bithynis interrogantibus, magno patrum gaudio, quia accusatum ab eo Statilium Taurum pro consule ipsius meminerant. перепись по Gallias a Q. Volusio et Sextio Africano Trebellioque Maximo acti sunt, aemulis inter se per nobilitatem Volusio atque Africano: Trebellium dum uterque dedignatur, supra tulere. 46. При том же консульстве Тарквитий Приск был признан виновным в вымогательстве по иску вифинян, к большой радости сената, который помнил его обвинение в адрес Статилия Тавра, своего собственного проконсула. В галльских провинциях проводилась оценка деятельности Квинта Волусия, Секстия Африкана и Требеллия Максима. Между Волусием и Африканом существовало соперничество, обусловленное их положением: к Требеллию они питали общее презрение, что позволило ему превзойти их обоих. [47] Eo anno mortem obiit Memmius Regulus, auctoritate Constantia Fama, in Quantum Praeumbrante Imperialis Fastigio Datur, Clarus, Adeo ut Nero aeger valetudine, et adulantibuscircum, qui Finem Imperial Adesse dicebant, Si Quid Fato Pateretur, Ответить Habere Subsidium Rem Publicam. rogantibus dehinc, in quo potissimum, addiderat in Memmio Regulo. vixit tamen post haec Regulus, quiete defensus et quia nova Generis Claritudine neque Invidiosis Opibus Erat. гимназия eo anno decicatum a Nerone praebitumque oleum equiti ac senatui Graeca облегчить. 47 В этом году закончилась жизнь Меммия Регула, чья власть, твердость и характер снискали ему максимально возможную славу в тени имперского величия. Это было настолько верно, что Нерон, больной и окруженный подхалимами, предсказывавшими распад империи, если он постигнет участь судьбы, ответил, что у нации есть ресурс. На дальнейший вопрос о том, где именно этот ресурс находится, он добавил: «В Меммии Регуле». И все же Регул выжил: его оберегала спокойная жизнь; он происходил из недавно возведенной в дворянство семьи; и его скромное состояние не вызывало зависти. — В течение года Нерон освятил гимназию, масло для которой поставлялось всадникам и сенаторам — греческая форма щедрости. [48] П. Марио Л. Афинио консулибус Антистиус претор, quem in tribunatu plebis licenter egisse memoravi probrosa adversus principem carmina factitavit vulgavitque celebri convivio, dum apud Ostorium Scapulam epulatur. exim a Cossutiano Capitone, qui nuper senatorium ordinem precibus Tigellini soceri sui receperat, maiestatis delatus est. tum primum revocata ea lex; credebaturque haud perinde exitium Antistio quam Emperori Gloriam Quaesit [там], но осуждает сенату Intercessione tribunicia morti eximeret. et cum Ostorius nihil audivisse pro testimonio dixisset, adversis testibuscreditum; censuitque Юния Марулла, назначенного консулом, adimendam reo praeturam necandumque more maiorum. при прочих равных условиях, Paetus Thrasea, multo cum Honore Caesaris et acerrime increpito Antistio, non quicquid nocens reus pati mereretur, id egregio sub principe et nulla necessitate obstricto senatui statusendum disseruit. carnificem et laqueum pridem abolita, et esse poenas legibus constitutas, quibus sine iudicum saevitia et temporum infamia supplicia decernerentur. quin insula publicatis bonis, quo longius sontem vitam traxisset, eo privatim miserior[em] et publicae clementiae Maximum examplum futurum. 48. В консульстве Публия Мария и Луция Афиния претор Антистий, о чьей распущенности на посту плебейского трибуна я уже упоминал, сочинил ряд скандальных стихов о государе и представил их публике за переполненным столом Остория Скапулы, с которым он обедал. После этого Коссутиан Капитон, который благодаря заступничеству своего тестя Тигеллина недавно восстановил свой сенаторский сан, обвинил его в измене. Это было первое возрождение статута; и считалось, что целью было не столько уничтожение Антистия, сколько прославление императора, чье трибунское вето должно было спасти его от смерти, когда он уже был осужден сенатом. Хотя Осторий в своих показаниях заявил, что ничего не слышал, показаниям свидетелей с другой стороны поверили; Назначенный консул Юний Марулл предложил лишить обвиняемого претора и казнить его самым примитивным способом. Остальные члены выражали согласие, когда Трасея Пет, после обильной похвалы Цезарю и самой резкой критики Антистия, продолжил: — «Из этого не следует, что полное наказание, которого заслуживает виновный заключенный, должно быть именно тем, которое должно быть назначено при почтенном императоре и сенате, не скованном никаким принуждением. Палач и петля были забыты; и существовали наказания, установленные различными законами, по которым можно было вынести приговор, не клеймящий ни судей жестокостью, ни позором эпоху. На самом деле, на острове, с конфискованным имуществом, чем дольше он будет тянуть свою преступную жизнь, тем глубже будут его личные страдания, и он также послужит примером общественного помилования». [49] Libertas Thrasea servitium aliorum rupit, et postquam discessionem consul permiserat, pedibus in cententiam eius iere, paucis, ex[c]eptis, in quibus adulatione propissimus fuit A. Vitellius, оптимальное quemque iurgio Lacessens et Answerenti Reticens, ut pavida ingenia solent. в консулах, perficere decretum senatus non ausi, de consensu scripsere Caesari. ille inter pudorem et iram cunctatus, postremo rescripsit: nulla iniuria provocatum Antistium gravissimas in principem contumelias dixisse; Earum ultionem a patribus postulatam, и про тяжкое правонарушение poenam statui par fuisse. ceterum se, qui severitatem decernentium impediturus fuerit, модерация нон прогибере: статуэрент ут веллент; datam et absolvendi licentiam. его atque talibus декламирует и манифест обиды, нон ideo aut consules mutavere Relationsem aut Thrasea decessit sendentia ceterive quae proaverant deseruere, pars, ne principem obiecisse invidiae viderentur, plures numero tuti, Thrasea sueta Firmitudine animi et ne gloria intercideret. 49 Независимость Трасеи сломила раболепие других, и после того, как консул санкционировал разделение, за ним в голосовании последовали все, кроме нескольких несогласных — самым активным подхалимом среди них был Авл Вителлий, который обрушил свои оскорбления на всех порядочных людей и, как это свойственно трусливым натурам, замолчал, когда пришел ответ. Однако консулы, не осмелившись дополнить сенаторский декрет, написали императору и изложили мнение собрания. После некоторого колебания между стыдом и гневом он наконец написал в ответ: «Антистий, не спровоцированный никаким оскорблением, произнес самые невыносимые оскорбления в адрес государя. За эти оскорбления от Отцов требовалось возмездие; и было бы разумно установить наказание, соразмерное тяжести правонарушения. Тем не менее, поскольку он предложил ограничить чрезмерную суровость приговора, он не будет вмешиваться в их умеренность; они должны решать, как им угодно — им была предоставлена свобода даже оправдать». Эти и подобные замечания были зачитаны вслух, и императорское недовольство было очевидным. Однако консулы не изменили предложение по этой причине; Трасея не отказалась от его предложения; и остальные члены не покинули дело, которое они одобрили; одна часть, чтобы не создать впечатление, что это поставило императора в невыгодное положение; большинство, потому что в их численности была безопасность; Трасея, благодаря своей обычной твердости характера и желанию не упустить заслуженную им заслугу. [50] Хауд диспари криминал Фабрициус Вейенто конфликтатус est, quod multa et probrosa in patres et sacerdotes composuisset iis libris, quibus nomen codicillorum dederat. adiciebat Туллий Близнец обвинитель venditata ab eo munera principis et adipiscendorum Honorum ius. Quae causa Neroni fuit suscipiendi iudicii, convictumque Veientonem Italia depulit et libros exuri iussit, conquisitos lectitatosque, Donec cum Periculo Parabantur: mox licentia habendi oblivionem attulit. 50 Фабриций Вейенто был обвинен в том же самом, что и Вейенто, — в написании серии клеветнических статей о сенате и священниках в книгах, которым он дал название в своем завещании . Обвинитель, Туллий Гемин, также утверждал, что Вейенто постоянно продавал императорские награды и право на повышение по службе. Последнее обвинение побудило Нерона взять дело в свои руки. Он осудил Вейенто, изгнал его из Италии и приказал сжечь его книги. Эти книги, хотя их приобретение сопряжено с риском, пользовались огромным спросом и широко читались: забвение пришло, когда стало допустимо владеть ими. [51] Sed Gravescentibus in dies publicis Malis Subsidia Minuebantur, Concessitque Vita Burrus, Incertum valetudine an veneno. Valetudo ex eo coniectabatur, quod in se tumescentibus paulatim faucibus et impedito meatu Spiritum Finiebat. plures iussu Neronis, quasi remedium adhiberetur, inlitum palatum eius noxio medicamine adeverabant, et Burrum intellecto scelere, cum ad visendum eum Princeps venisset, adspectum eius aversatum sciscitanti hactenus responseisse: «ego me bene habeo». civitati grande desiderium eius mansit per memoriam virtutis et Successorum alterius segnem Invinciam, alterius flagrantissima flagitia [adulteria]. quippe Caesar duos praetoriis cohortibus imposuerat, Faenium Rufum ex vulgi Favore, quia rem frumentariam sine quaestu трактабат, Ofonium Tigellinum, veterem impudicitiam atque infamiam in eo secutus. atque illi pro cognitis moribus fuere, validior Tigellinus in animo principis et intimis libidinibus adumptus, prospera populi et militum fama Rufus, quod apud Neronem adversum experiebatur. 51 Но, в то время как злодеяния государства с каждым днем становились все более серьезными, его ресурсы истощались, и Бурр попрощался с жизнью; можно сомневаться, от болезни он умер или от яда. Болезнь была предположена на основании того факта, что он перестал дышать в результате постепенного отека внутренней части горла и, как следствие, закупорки трахеи. Более распространенным было утверждение, что по указанию Нерона его нёбо было смазано ядовитым веществом, якобы в качестве лечебной меры, и что Бурр, раскрывший преступление, придя к императору, отвел от него взгляд и ответил на его вопросы простыми словами: « Я здоров». Его глубоко и навсегда оплакивала страна, помнившая о его добродетели и о его преемниках — один из них был покорно невиновен, другой — вопиюще преступник. Цезарь назначил в преторианские когорты двух командующих: Фэния Руфа, пользовавшегося благосклонностью толпы, поскольку он руководил снабжением столицы, не принося себе никакой выгоды, и Софония Тигеллина, привлекательность которого заключалась в его прошлом распутстве и бесчестности. Ни один из них не противоречил своим известным привычкам: Тигеллин сильнее влиял на умы князя и был освобожден от своих самых сокровенных развратов; Руф пользовался отличной репутацией среди народа и войск, и это негативно сказывалось на его отношениях с Нероном. [52] Mors Burri infregit Senecae potentiam, quia nec bonis artibus idem virium Erat altero velut duce amoto, et Nero ad deteriores inclinabat. hi variis criminationibus Senecam adoriuntur, tamquam ingentes et privatum modum evectas opes adhuc augeret, quodque studia civium in se verteret, hortorum quoque amoenitate et Villarum greatia quasi principem supergrederetur. obiciebant etiam eloquentiae ladem uni sibi adciscere et carmina crebrius factitare, postquam Neroni amor eorum venisset. nam oblectamentis principis palam iniquum detrectare vim eius equos regentis, inludere vocem, quotiens caneret. quem ad Finem Nihil in Re Publica Clarum Fore, Quod Non Ab illo Reperiri Credatur? certe Finitam Neronis pueritiam et robur iuventae adesse: exueret magistrum, satis amplis Doctoribus instructus maioribus suis. 52 Смерть Бурруса пошатнула позиции Сенеки: дело порядочности не только утратило силу из-за устранения одного из двух своих защитников, но и Нерон стал склоняться к назначению худших советников. Это привело к целому ряду обвинений в адрес Сенеки: «он продолжал приумножать свое огромное богатство, выходящее за рамки частной квоты; он извращал привязанность своих соотечественников к себе; он даже в очаровании своих увеселительных садов и великолепии своих вилл, казалось, стремился превзойти государя. Почести красноречия, — продолжал граф, — он присвоил себе единолично; и он стал писать стихи чаще, теперь, когда Нерон пристрастился к этому искусству. Ибо он был откровенным придирчивым критиком развлечений императора в целом, принижая его способности, когда тот управлял лошадьми, и высмеивая его ноты, когда тот пел! Как долго ничто не считалось блестящим в Риме, если это не считалось выдумкой Сенеки? Без сомнения, детство Нерона закончилось, и наступила полная юность: пусть он уволит своего учителя — у него был достаточно выдающийся штат учителей в лице его собственных предков». [53] У Сенеки криминантиум нон игнарус, продентибус иис, quibus aliqua честный кура, и фамильяритатем eius magis aspernante Caesare, tempus sermoni orat et Accepto ita incipit: «quartus decimus annus est, Caesar, ex quo spei tuae admotus sum, Octavus, ut imperium obtines: medio temporis tantum Honorum atque opum in me cumulasti, ut nihil felicitati meae desit nisi moderatio eius, utar magnis exemplis, ne[c] meae fortunae, sed tuae. социус, изменить Romae pluribus Laboribus iactatus ampla quidem sed pro ingentibus Meris, Premia Accepterant. ego quid aliud munificentiae [tuae] adhibere potui quam studia, ut sic dixerim, in umbra educata, et quibus claritudo venit, quod iuventae tuae rudimentis adfuisse videor, grande huius rei pretium. at tu gratiam immensam innumeram pecuniamcircdedisti, adeo ut plerumque Intra me ipse volvam: egone, equestri et provinciali loco ortus, proceribus civitatis adnumeror? inter nobiles et longa [de]cora praeferentes novitas mea enituit? Ubi est animus ille modicis контентус? сказки hortos exstruit et per haec пригородный incedit et tantis agrorum spatiis, tam lato faenore exuberat? произошла защита, quod muneribus tuis obniti non debui. 53 Сенека знал о своих клеветниках: они появлялись в тех кругах, где мало кто уважал честь, и избегание Цезарем близких становилось все более заметным. Поэтому он попросил назначить время для встречи; Разрешение было получено, и он начал так: — «Прошло четырнадцать лет, Цезарь, с тех пор, как я был связан с вашей многообещающей юностью, и восьмой год с тех пор, как вы правили империей. За это время вы осыпали меня таким количеством почестей и богатства, что для моего полного счастья не хватает лишь благоразумия в их использовании. Я обращусь к великим примерам, и буду опираться на них не из своего положения, а из вашего. Август, дед вашего деда, уступил Марку Агриппе уединение в Митилине, а Гаю Меценану — в самой столице, что было сродни уединению за границей. Один был соратником в его войнах, другой был измучен многочисленными трудами в Риме, и каждый получил свою награду — великолепную награду, правда, но соразмерную огромным заслугам. Что же послужило мне стимулом к вашей щедрости, кроме некоторых книжных приобретений, взращенных, можно сказать, в тени монастыря? Приобретений, слава которым Я появился потому, что, как считается, оказал вам помощь в ваших первых юношеских начинаниях — плата, которая переплачивает за услугу! Но вы наделили меня безмерным влиянием, бесчисленными богатствами; так что я часто задаюсь вопросом: «Неужели я, рожденный в семье простого рыцаря и провинциала, причислен к магнатам королевства? Среди этих дворян, носящих свою давно унаследованную славу, мое новое имя стало известно? Где тот дух, который находил довольство в посредственности? Строящий эти террасные сады? — Расхаживающий по этим загородным особнякам? — Наслаждающийся этими обширными полями, этими мировыми инвестициями?» — Напрашивается лишь одно оправдание — что я не имел права препятствовать вашей щедрости. [54] Sed uterque mensuram implevimus, et [tu], Quantum Princeps tribuere Amico posset, et ego, Quantum Amicus a Principe Accipere: cetera invidiam a[u]gent. Quae Quidem, ut omnia Morlia, infra tuam Magnitudinem iacet, sed mihi incumbit, mihi subveniendum est. quo modo in militia aut via fessus adminiculum orarem, ita in hoc itinere vitae senex et levissimis quoque curis impar, cum opes meas ultra sustire non possim, президиум пето. iube re[m] для прокуроров вашего администратора, в ваших удачных рецептах. nec me in paupertatem ipse detrumam, sed traditis quorum fulgore praestringor, quod temporis hortorum aut Villarum curae seponitur, in animum revocabo. Superest tibi robur et tot per annos summi fastigii режим: possumus Seniores amici Quietem Reposcere. hoc quoque in tuam gloriam cedet, eos ad summa vexisse, qui et modica tolerarent». 54 «Но мы оба превзошли меру: ты – то, что князь может дать своему другу, а я – то, что друг может взять у своего князя. Все, что выходит за рамки дозволенного, порождает зависть! Правда, зависть, как и все смертное, лежит далеко за пределами твоего величия; но я чувствую это бремя – мне нужна помощь. Как я молился бы о поддержке в войне или когда устал в пути, так и в этом жизненном пути, будучи стариком и неспособным справиться даже с самыми легкими заботами, я прошу о помощи: ибо я больше не могу нести свое богатство. Прикажите, чтобы мои имения управлялись вашими прокурорами и были воплощены в вашем состоянии. Не потому, что своими действиями я обреку себя на нищету: скорее, я откажусь от блеска богатства, который меня ослепляет, и вернусь к служению разуму в те часы, которые сейчас посвящены уходу за моими садами или виллами. У тебя достаточно сил; ты годами наблюдал за методами, которыми используется верховная власть: мы, твои старшие друзья, можем потребовать наш покой. И это тоже послужит твоей славе — то, что ты возвысил до самых высоких мест людей, способных принять и смиренных». [55] Ad quae Nero sic Ferme responseit: «quod meditatae orationi tuae statim Comeram, id primum tui muneris habeo, qui me non tantum praevisa, sed subita expedire docuisti. [ab]avus meus Augustus Agrippae et Maecenati узурпировали otium post Labores concessit, sed in ea ipse aetate, cuius auctoritas tueretur quicquid illud et qualecumque tribuisset; act tamen neutrum datis a se praemiis exuit bello et periculis meruerant; совет praeceptis pueritiam, dein iuventam meam fovisti. et tua quidem erga me munera, dum vita suppetet, aeterna erunt: quae a me habes, horti et faenus et Villae, casibus obnoxia sunt. ac licet multa videantur, plerique haudquaquam artibus tuis pares plura tenuerunt. pudet Referre Libertinos, qui ditiores spectantur: unde etiam Rubori Mihi est, Quod Praecipuus Caritate Nondum omnes Fortuna Antecellis. 55 Ответ Нерона, по сути, был таким: — «Если я могу ответить на ваше тщательно продуманное красноречие немедленным ответом, это первая часть моего долга перед вами, вы научили меня выражать свои мысли не просто после обдумывания, но и спонтанно. Август, дед моего деда, позволил Агриппе и Меценаю отдохнуть после их трудов, но сам достиг возраста, авторитет которого мог оправдать любую благодать, какой бы характера она ни была им дарована. И даже при этом он не лишил ни одного из наград, дарованных им самим. Они заслужили их в битвах и опасностях, ибо таковы были условия, в которых действовал юноша Августа; и если бы мои дни прошли в оружии, ваше оружие и ваша рука не подвели бы меня; но вы сделали то, что требовала реальность, и взрастили сначала мое детство, затем мою юность, разумом, советами и наставлениями. И ваши дары мне будут нетленны, пока длится жизнь; но Мои владения — сады, столица и виллы — подвержены случайности. Их может казаться много, но многие люди, не сравнимые с вами по характеру, владели еще большими. Стыд не позволяет мне упомянуть вольноотпущенников, которые хвастаются богатством, превосходящим ваше! И поэтому я даже краснею от того, что вы, занимающие первое место в моей любви, пока не превосходите всех по богатству. Или же, случайно, вы считаете Сенеку ниже Вителлия, который занимал три консульских поста, или Нерона ниже Клавдия, и что богатство, которое годы бережливости принесли Волусию, не может быть достигнуто моей собственной щедростью по отношению к вам? [56] Verum et tibi valida aetas rebusque et fructui rerum sufficiens, et nos prima imperii spatia ingredimur, nisi forte aut te Vitellio ter consuli aut me Claudio postponis, et Quantum Volusio longa parsimonia quaesivit, tantum in te mea liber[ali]tas explere non potest. quin, si qua in parte lubricum adulescentiae nostrae declinat, revocas ornatumque robur subsidio impensius regis? non tua moderatio si reddideris pecuniam, nec quies, si reliqueris principem, sed mea avaritia, meaeroughlitatis metus in ore omnium versabitur. quod si maxime kontinia tua laudetur, not tamen sapienti viro Decorum fuerit, unde amico infamiam paret, inde gloriam sibi рецепте». его adicit complexum et oscula, factus natura et consuetudine exercitus velare odium Fallacibus blanditiis Seneca, qui finis omnium cum доминирующей проповеди, раздражает sed instituta Prioris potentiae commutat, prohibet coetus salutantium, vitat comitantes, rarus per urbem, quasi valetudine. Infensa aut sapientiae studiis domi attineretur. 56 «Напротив, ваш возраст не только достаточно велик, чтобы справляться с делами и получать за них награды, но и я сам только вступаю в первые этапы своего господства. Почему бы вам не вспомнить неуверенные шаги моей юности, если они кое-где срываются, и еще более усердно направлять и поддерживать ту зрелость, которая обязана вам своей гордостью? Не ваша умеренность, если вы вернете свое богатство; не ваше уединение, если вы оставите своего князя; моя жадность и ужасы моей жестокости будут на устах всех людей. И как бы ни восхвалялось ваше самоотречение, все равно будет недостойно мудреца извлекать выгоду из поступка, который порочит добрую славу друга». После этих слов он обнял и поцеловал его — природа создала его, а практика научила его скрывать свою ненависть под коварными ласками. Сенека — таков конец всех диалогов с самодержавием — выразил свою благодарность, но изменил устоявшийся порядок своей прежней власти, изгнал толпы из своих прихожих, избегал своих слуг и появлялся в городе с такой редкостью, которую приписывали его пребыванию дома из-за плохого состояния здоровья или философских исследований. [57] Перкульсо Сенека подсказал, что Rufum Faenium imminuere Agrippinae amicitiam in eo criminantibus. validiorque in dies Tigellinus et malas artes, quibus solis pollebat, gratiores ratus, si principem societate scelerum obstringeret, metus eius rimatur; compertoque Plautum et Sullam maxime timeri, Plautum в Asiam, Sullam в Galliam Narbonensem nuper amotos, nobilitatem eorum et propinquos huic Orientis, illi Germaniae exercitus Memorial. non se, ut Burrum, diversas spes, sed solam incolumitatem Neronis spectare; cui кавери utcumque ab Urbanis Insidiis Praesenti o[pe]ra: longinquos motus quonam modo comprimi posse? erectas Gallias ad nomen dictatorium, не считая минуса приостановки Asiae populos claritudine avi Drusi. Sullam inopem, unde praecipuam audaciam, et Simulatione segnitiae, dum temeritati locum repereriret. Plautum magnis opibus ne Fingere quidem cupidinem otii, sed veterum Romanorum imitamenta praeferre, adsumpta etiam Stoicorum adrogantia sectaque, quae turbidos et negotiorum adpetentes faciat. нек ультра мора. Sulla sexto die pervectis Massiliam percussoribus ante metum et слухи interficitur, cum epulandi causa discumberet. relatum caput eius inlusit Nero tamquam praematura canitie deforme. 57 После падения Сенеки подорвать авторитет Фэния Руфа было несложно, поскольку обвинение в его адрес заключалось в дружбе с Агриппиной. Тигеллин, также становившийся все сильнее с каждым днем и убежденный в том, что его злонамеренные уловки, являвшиеся единственным источником его власти, будут тем более приемлемы, если он сможет связать императора с собой, заключив с ним соучастие в преступлении, стал проверять его опасения и, обнаружив, что главными объектами его тревоги являются Плавт и Сулла — оба недавно ушли в Азию, второй — в Нарбонскую Галлию, — начал обращать внимание на их знатное происхождение и близость, соответственно, к армиям Востока и Германии. «В отличие от Бурра, — сказал он, — он не преследовал двух непримиримых целей, а полагался исключительно на безопасность Нерона. В столице, где он мог действовать на месте, имперская безопасность была более или менее обеспечена; но как можно было подавлять восстания на расстоянии? Галлия настороже при одном упоминании имени диктатора; и точно так же народы Азии были выведены из равновесия славой такого прародителя, как Друз. Сулла был беден, а значит, весьма смел и носил маску летаргии только до тех пор, пока не находил повод для дерзости. Плавт, обладая огромным состоянием, даже не пытался демонстрировать стремление к миру, а, не удовлетворившись подражанием древним римлянам, принял на себя стоическую надменность и мантию секты, которая внушала мятеж и жажду политики». Дальнейшей задержки не последовало. На шестой день убийцы переправились в Массилию, и Сулла, занявший место за обеденным столом, был убит, прежде чем до него донесся хоть какой-то тревожный шепот. Голову отвезли обратно в Рим, где преждевременно поседевшие волосы, обезображивавшие ее, вызвали веселье Нерона. [58] Plauto parari necem non perinde occultum fuit, quia pluribus salus eius curabatur, et spatium itineris ac maris tempusque interiectum moverat famam. vulgoque fingebant petitum ab eo Corbulonem, magnis tum exercitibus praesidentem et, clari atque insontes si interficerentur, praecipuum ad pericula. quin et Asiam благоприятствует ювенису Arma Cepisse, nec milites ad scelus Missos aut numero validos aut animo Promptos, postquam iussa efficere nequiverint, ad spes novas transisse. v[a]na haec more famae credentium otio a[u]gebantur; ceterum libertus Plauti celeritate ventorum praevenit centurionem et mandata L. Antistii soceri attulit: effugeret segnem mortem, dum suffugium [ess]et: magni nominis miseratione reperturum bonos, consociaturum audaces; nullum interim subsidium aspernandum. si sexaginta milites (tot enim adveniebant) propulisset, дум рефертур нунтий Нерони, дум манус алиа проникающее, multa secutura, quae adusque bellum evalescerent. Denique aut salutem tali consilio quaeri, aut nihil gravius audenti quam ignavo patiendum esse. 58. То, что готовилось убийство Плавта, хранилось в секрете не очень хорошо; число лиц, заинтересованных в его безопасности, было больше; а длительность сухопутного и морского путешествия, а также временной промежуток, породили слухи. Распространялась общая история о том, что он добрался до Корбулона, возглавлявшего тогда большие армии, и что если произойдет убийство знаменитых и невинных, особенно подверженных опасности… Более того, Азия взяла в руки оружие в знак солидарности с молодежью, а солдаты, отправленные на это преступное задание, не слишком многочисленные и не слишком восторженные по натуре, после того как оказались неспособны выполнить приказы, перешли на сторону революции. Эти выдумки, как и все слухи, раздувались из-за ленивой доверчивости; В действительности, вольноотпущенник Плавта, надеясь на попутный ветер, обогнал центуриона и передал указания своего покровителя от тестя, Луция Антистия: — «Ему предстояло избежать трусливой смерти, пока еще есть убежище. Сострадание к его славному имени обеспечит ему поддержку добрых, союз смелых; тем временем нельзя было пренебрегать никакими средствами. Если он отразит нападение шестидесяти солдат» (число прибывших), «то в промежутке — пока весть доходила до Нерона, пока другая сила двигалась к месту событий — произойдет цепочка событий, которая может перерасти в войну. В конце концов, либо он спас свою жизнь таким образом, либо дерзость обойдется ему не дороже, чем трусость». [59] Sed Plautum ea no movere, sive nullam opem Providebat inermis et exul, seu taedio ambiguae spei, an amore coniugis et liberorum, quibus placabiliorem for principem rebatur nulla sollicitudine turbatum. sunt qui alios a socero nuntios venisseferant, tamquam nihil atrox immineret; Doctoresque sapientiae, Coeranum Graeci, Musonium Tusci Generis, Constantiam Opperiendae mortis pro incerta et trepida vita suassisse. repertus est certe per medium diei nudus exercitando corpori. Talem eum centurio trucidavit coram Pelagone spadone, quem Nero centurioni et manipulo, quasi satellitibus ministrum regium, praeposuerat. captum interfecti relatum; cuius adspectu (ipsa principis verba Referam) «cur», inquit, «Nero * * *» et posito metu nuptias Poppaeae ob eius modi ужасов dilatas maturare parat Octaviamque coniugem amoliri, quamvis скромнее ageret, nomine patris et studiis populi Gravem. Sed Ad Senatum Litteras Missit de Caede Sullae Plautique haud исповедуется, verum utriusque turbidum ingenium esse, et sibi incolumitatem rei publicae magna cura haberi. decretae eo nomine pupplicationes, utque Sulla et Plautus senatu moverentur, gravioribus iam ludibriis quam malis. 59 Однако всё это не оставило Плавта равнодушным. Либо, будучи изгнанным и безоружным, он не предвидел никакой помощи; либо он устал от надежды и её неопределённости; либо, возможно, причиной была привязанность к жене и детям, к которым, как он полагал, император окажется более сговорчивым, если никакие тревоги не нарушат его спокойствие. Есть те, кто утверждает, что от его тестя прибыли новые гонцы с известием о том, что никаких радикальных мер не планируется, а его учителя философии — Коэран и Мусоний, греки и тосканцы соответственно по происхождению, — посоветовали ему иметь мужество ждать смерти, а не жить в неопределённости и мучениях. Во всяком случае, его нашли ранним днём, раздетым для физических упражнений. В таком состоянии он был убит центурионом на глазах у евнуха Пелаго, которого Нерон поставил во главе центуриона и его отряда, словно царского приспешника над своими сателлитами. Голову жертвы привезли обратно в Рим; и, увидев её, князь воскликнул (я приведу точные слова императора): — «Нерон, <почему ты боялся человека с таким носом?>» И, отбросив свои тревоги, он приготовился ускорить брак с Поппеей — до этого отложенный из-за подобных страхов — а также избавиться от своей жены Октавии, которая, какой бы скромной она ни была, была невыносима как дочь своего отца и любимица народа. Тем не менее, он отправил письмо в Сенат, не признавая казни Суллы и Плавта, но отмечая, что оба были буйными духами и что он с особой тщательностью следит за безопасностью государства. В связи с этим было принято решение о проведении всеобщего благодарственного собрания, а также об исключении Суллы и Плавта из сената — оскорбительная насмешка, теперь более смертоносная, чем зло, причиненное им. [60] Igitur Accepto Patrum Consulto, postquam cuncta scelerum suorum pro egregiis accipi videt, exturbat Octaviam, sterilem dictitans; exim Poppaeae coniungitur. ea diu paelex et Adulteri Neronis, mox mariti potens, quendam ex ministris Octaviae impulit servilem ei amorem obicere. destinaturque reus cognomento Eucaerus, nationale Alexandrinus, canere per tibias doctus. actae ob id de ancillis questiones, et vi tormentorum victis quibusdam, ut falsa adnuerent, plures perstitere Sanctitatem dominae tueri; ex quibus una Instanti Tigellino castiora esse muliebria Octaviae responseit quam os eius. Movetur Tamen Primo Civilis Discidii Specie Domumque Burri, Praedia Plauti Infausta Dona Accipit; mox в Кампании [m] pulsa est addita militari custodia. inde crebri questus nec occulti per vulgum, cui major sapientia [et] ex mediocritate fortunae pauciora pericula sunt. его * * * tamquam Nero paenitentia flagitii coniugem revocarit Octaviam. 60 После принятия сенатского указа, поскольку стало очевидно, что все его преступления без исключения заслуживают высшей похвалы, он изгнал Октавию под предлогом бесплодия, а затем вступил в связь с Поппеей. Долгое время бывшая любовницей Нерона и господствовавшая над ним сначала как прелюбодей, а затем как муж, она подстрекала одну из служанок Октавии обвинить её в любовной связи с рабом: роль обвиняемой была отведена человеку по имени Эвкер, уроженцу Александрии и искусному исполнителю на флейте. Её служанки, в соответствии с планом, были подвергнуты пыткам; и хотя некоторые из них были вынуждены в агонии сделать безосновательные признания, большинство твёрдо отстаивало честь своей госпожи, одна из них под давлением Тигеллина заявила, что тело Октавии чище, чем его собственные уста. Однако сначала её отстранили от должности под видом гражданского развода и передали ей два зловещих дара — особняк Бурра и владения Плавта. Чуть позже её сослали в Кампанию и поставили под военный надзор. Эта мера вызвала всеобщий и неприкрытый протест со стороны простого народа, наделённого меньшей свободой действий, чем их начальники, и — благодаря своему скромному положению — подвергавшегося меньшим опасностям. Затем распространился слух, что Нерон раскаялся в своём бесчинстве и вернул Октавию к себе. [61] Exim laeti Capitolium scandunt deosque tandem venerantur. чучела Poppaeae proruunt, Octaviae представляют себе беременных умерис, spargunt floribus foroque ac templis statuunt. itur etiam in principis laudes, repetitum [certamen] venerantium. iamque et Palatium multitudine et clamoribus complebant, cum emissi militum globi verberibus et Inento Ferro turbatos disiecere. mutataque quae per seditionem verterant, et Poppaeae honos repositus est. quae semper odio, tum et metu atrox, ne aut vulgi acrior vis ingrueret aut Nero inclinatione populi mutaretur, provoluta genibus eius: non eo loci res suas agi, ut de matrimonio certet, quamquam id sibi vita potius, sed vitam ipsam in extremum adductam a clientelis et servitiis Octaviae, quae plebis sibi nomen indiderint, ea in pac ausi, quae vix bello Evenirent. Arma illa adversus principem sumpta; ducem tantum defuisse, qui motis rebus facile reperiretur: omitteret modo Campaniam et in urbem ipsa pergeret, ad cuius nutum отсутствующий tumultus cierentur. quod alioquin suum delictum? quam cuiusquam offensionem? an quia veram progeniem penatibus Caesarum datura сидеть? malle populum Romanum tibicinis Aegyptii subolem imperatorio fastigio induci? Denique, si id rebus conducat, libens quam coactus Acciret Dominam, vel Consuleret Securitati. iusta ultione et modicis remediis primos motus consedisse: at si desperent uxorem Neronis for Octaviam, illi maritum daturos. 61 Тотчас же ликующие толпы поднялись на Капитолий, и небеса наконец-то оказались благословлены. Они свалили статуи Поппеи, несли статуи Октавии на плечах, осыпали их цветами, воздвигли на форуме и в храмах. Даже хвалу императору возносили с пылкой преданностью. Они уже заполняли сам дворец своими многочисленными ликованиями, когда появились отряды солдат и рассеяли их в беспорядке ударами кнутов и направленным оружием. Все изменения, вызванные восстанием, были исправлены, и почести Поппеи были восстановлены. Сама она, всегда жестокая в своей ненависти, а теперь еще более жестокая из-за страха, что либо насилие толпы выльется в более сильную бурю, либо Нерон последует за веяниями народных настроений, бросилась ему на колени: — «Ее дела, — сказала она, — не были в том положении, чтобы она могла бороться за свой брак, хотя он был ей дороже жизни: эта жизнь была доведена до грани разрушения теми вассалами и рабами Октавии, которые присвоили себе имя народа и осмелились в мирное время на то, что едва ли могло произойти во время войны. Эти люди подняли оружие против правителя; не хватало только лидера, а как только движение началось, лидер легко появился, — единственное, что было необходимо, это поездка из Кампании, личный визит в столицу с ее стороны, чей далекий кивок предвещал бурю! И кроме этого, в чем заключалось преступление Поппеи? Чем она кого-то оскорбила? Или причина заключалась в том, что она собиралась родить законного наследника для своего дома?» Что, подобает цезарям? Неужели римский народ предпочел бы, чтобы на императорский трон был возведен потомок египетского флейтиста? — Короче говоря, если этого требует политика, то в качестве акта милосердия, но не принуждения, пусть он позовет даму, которая им владеет, — или же позаботится о своей безопасности! Заслуженное наказание и снисходительные меры утихомирили первое волнение; но пусть толпа однажды потеряет надежду увидеть жену Октавии Нерон, и они скоро дадут ей мужа!» [62] Varius sermo et ad metum atque iram adcommodatus terruit simul audientem at accendit. sed parum valebat подозрительно в сервоприводе, et quaestionibus ancillarum elusa Erat. ergo исповедь, alicuius quaeri Placet, Cui Rerum quoque novarum Crimen Adfingeretur. et visus idoneus maternae necis patrator Anicetus, classi apud Misenum, ut memoravi, praefectus, levi post admissum scelus gratia, dein graviore odio, quia Malorum facinorum ministri quasi exprobrantes adpiciuntur. igitur accitum eum Caesar Operae Prioris Admonet: solum incolumitati principis adversus insidiantem matrem subvenisse; место нахождения несовершеннолетних в безвозмездной помощи, если они несут инфенсам депеллерет. nec manu aut telo opus: судьба Октавии прелюбодеяния. occulta quidem ad praesens, sed magna ei praemia et secessus amoenos promittit, vel, si negavisset, necem намерения. ille, insita vaecordia et облегчить Priorum flagitiorum, plura etiam quam iussum Erat fingit Fateturque Apud Amicos, quos velut consilio adhibuerat Princeps. tum in Sardiniam pellitur, ubi non inops exilium toleravit et fato obiit. 62 Ее разнообразные доводы, с их продуманным призывом к страху и гневу, одновременно ужасали и возмущали слушателя. Но подозрение, возложенное на раба, имело мало силы; и оно было опровергнуто допросами служанок. Поэтому было решено получить признание от человека, которому можно было бы также вменить ложное обвинение в спланированной революции. Аникет, совершивший матереубийство, был сочтен подходящим кандидатом. Как я уже упоминал, префект эскадры в Мизенуме, после совершения убийства он пользовался некоторой незначительной благосклонностью, которая впоследствии сменилась более серьезной неприязнью, поскольку орудия преступления считаются видимым позором. Его вызвали, и Цезарь напомнил ему о его прежней службе: — «Он в одиночку обеспечил безопасность императора, противостоя вероломной матери. Возможность совершить не менее благодарный поступок представилась, если он сможет избавиться от злобной жены. Даже сила или холодный холод не были нужны: ему нужно было просто совершить прелюбодеяние с Октавией». Он пообещал ему награду, возможно, сначала секретную, но щедрую; а также приятное место для уединения: в случае отказа он угрожал смертью. Аникет, с врожденной извращенностью и легкостью, проявлявшейся в прошлых преступлениях, выдумал и признался в большем, чем было предписано, в присутствии друзей, созванных императором для исполнения роли тайного совета. Затем его сослали на Сардинию, где он содержал не бедное изгнание и умер естественной смертью. [63] У Нерона префектума в spem sociandae classis коррупции, et incusatae paulo ante sterilitatis oblitus, abactos partus conscientia libidinum, eaque sibi comperta edicto memorat insulaque Pandateria Octaviam claudit. Non alia exul visentium oculos maiore misericordia adfecit. meminerant adhuc quidam Agrippinae в Тиберии, recentior Iuliae memoria obversabatur в Claudio pulsae; sed illis robur aetatis adfuerat; laeta aliqua viderant et praesentem saevitiam melioris olim fortunae Recordatione adlevabant: huic primum nuptiarum dies loco funeris fuit, deductae in domum, in qua nihil nisi luctuosum haberet, erepto per venenum patre et statim fratre; tum ancilla domina validior et Poppaea non nisi in perniciem uxoris nupta; postremo Crimen omni Exitio Gravius. 63 Нерон, со своей стороны, издал указ, в котором объявил, что Октавия соблазнила префекта в надежде заручиться поддержкой его эскадры; что, зная о её неверности, она сделала аборт — он забыл упомянуть о своём недавнем обвинении в бесплодии! — и что эти факты он установил сам. Затем он заключил её в тюрьму на острове Пандатерия. Ни одна женщина в изгнании не представляла собой более жалкого зрелища для глаз наблюдателя. Ещё оставались те, кто помнил изгнание Агриппины Тиберием; более недавнее воспоминание об изгнании Юлии Клавдием всё ещё жило в умах мужчин. Но к ним пришла зрелость жизни; они видели немного счастья и могли смягчить жестокость настоящего, вспоминая более светлые судьбы прошлого. Для Октавии, прежде всего, день свадьбы был сродни дню похорон: она вошла в дом, где ее ждало лишь горе — где ее отца отравили, а затем и брата. Затем появилась служанка, могущественнее своей госпожи, и Поппея, ставшая невестой лишь для того, чтобы погубить жену; и, наконец, обвинение, более горькое, чем любая погибель. [64] Ac puella vicesimo aetatis anno inter centuriones et milites, praesagio Malorum iam vita[e] exempta, nondum tamen morte adquiescebat. paucis dehinc interiectis diebus mori iubetur, cum iam viduam se et tantum sororem testaretur communesque Germanicos et postremo Agrippinae nomen cieret, qua incolumi infelix quidem matrimonium, sed sine exitio pertulisset. restringitur vinclis venaeque eius per omnes artus exsolvuntur; et quia pressus pavore sanguis tardius labebatur, praefervidi balnei steame enecatur. additurque atrocior saevitia, quod caput amputatum latumque в urbem Poppaea vidit. dona ob haec templis decreta que[m] ad Finem memorabimus? quicumque casus temporum illorum nobis vel aliis auctoribus noscent, praesumptum habeant, quotiens fugas et caedes iussit Princeps, totiens grates deis actas, quaeque rerum secundarum olim, tum publicae cladis insignia fuisse. neque tamen silebimus, si quod senatus Consultum adulatione novum aut paenitentia postremum fuit. 64 И вот эта девушка, в двадцатом году жизни, в окружении центурионов и солдат, уже отлученная от жизни предвидением своей участи, все еще не обрела покоя смерти. Последовал перерыв в несколько дней; затем ей было приказано умереть — хотя она протестовала, утверждая, что теперь она без мужа, сестра и ничего больше, вспоминая германцев, с которыми их связывала кровь, и, в конце концов, имя Агриппины, при жизни которой она поддерживала брак, достаточно несчастный, но все же не смертельный. Ее крепко связали веревками, и в каждой конечности вскрыли вены: затем, когда кровь, остановленная ужасом, стала течь слишком медленно, ее задушили в ванне, нагретой до экстремальной температуры. В качестве еще одной, еще более ужасной жестокости, голову ампутировали и отвезли в Рим, где ее увидела Поппея. За все это были предписаны жертвы храмам — как часто нужно произносить эти слова? Пусть все, кто знакомится с историей того периода из моего или чужого повествования, принимают многое как должное: как часто император приказывал отправить в ссылку или совершить убийство, так часто и возносилось благодарение Небесам; и то, что прежде означало процветание, теперь стало символом общественного бедствия. Тем не менее, если сенатский указ достигал новизны в восхвалении или последнего слова в самоуничижении, я не обойдусь без ответа. [65] Eodem anno libertorum potissimos veneno interfecisse Creditus, Doryphorum quasi adversatum nuptiis Poppaeae, Pallantem, quod immensam pecuniam longa senecta detineret. Romanus secretis criminationibus incusaverat Senecam ut C. Pisonis socium, sed validius a Seneca eodem crimine perculsus est. unde Pisoni timor, et orta insidiarum in Neronem magna moles et improspera. 65 В том же году ему приписали отравление двух главных вольноотпущенников: Дорифора, как противника брака с Поппеей; Паллады, потому что он слишком долго держал свои огромные богатства при себе. — Роман в частных доносах обвинял Сенеку в связях с Гнеем Пизоном, но сам был с большей вероятностью поражен Сенекой по тому же обвинению. Результатом стала тревога Пизона и зарождение сложного и неудачного заговора против Нерона. LIBER QVINTVS DECIMVS — КНИГА XV [1] Interea rex Parthorum Vologaeses, cognitis Corbulonis rebus regemque Alinigenam Tigranen Armye impositum, simul Fratre Tiridate pulso spretum Arsacidarum fastigium ire ultum volens, Magnitudine rursum Romana et continui foederis reverentia diversas ad curas trahebatur, cunctator ingenio et detectione Hyrcanorum, gentis validae, multisque ex eo bellis inligatus. atque illum ambiguum novus insuper nuntius contumeliae extimatet: quippe egressus Армения Тигран Адиабенос, conterminam nationalem, latius ac diutius quam per latrocinia Vasaverat, idque primores gentium aegre tolerabant: eo contemptionis descensum, ut ne duce quidem Romano incursarentur, sed temeritate obsidis tot per annos inter mancipia habiti. accendebat dolorem eorum Monobazus, quem penes Adiabenum, quod praesidium aut unde peteret rogitans: iam de Armenia concessum, proxima trahi; et nisi ответчик Парти, levius servitium apud Romanos deditis quam captis esse. Tiridates quoque, regni profugus, per Silentium aut modice querendo Gravior Erat: нон эним игнавиа великая империя континери; virorum Armorumque Faciendum certamen; id in summa fortuna aequius quod validus, et sua retinere privatae domus, de Alienis certare Regiam Laudem esse. 1 Тем временем парфянский царь Вологес, узнав о подвигах Корбулона и возведении на армянский престол чужеземца Тиграна, а также стремясь отомстить за позор, нанесенный величию арсакийской династии изгнанием его брата Тиридата, был, с другой стороны, склонен к иным взглядам, обусловленным соображениями римской мощи и уважением к давнему договору. Он был склонен к нерешительности, и ему мешало восстание могущественного племени гирканцев и многочисленные связанные с ним походы. Он все еще сомневался, когда известие о новом унижении подтолкнуло его к действиям: Тигран, выйдя из Армении, слишком сильно и слишком долго опустошал соседнюю страну Адиабену, чтобы ограничиваться грабежом, и вельможи народов становились недовольными; Жалобы на то, что они опустились до такого унижения, что их могут преследовать не римские полководцы, а наглость заложника, которого враг годами считал своей собственностью. Их негодование разжигал Монобаз, правящий князь Адиабены: — «Какую защиту, — постоянно требовал он, — ему искать? И откуда? Армения уже была уступлена; соседняя страна последует за ней; и если Парфия откажет в защите, то римское иго будет легче давить на сдавшуюся, чем на покоренную нацию!» Тиридат, также свергнутый и изгнанный, испытывал тяжесть, усиленную его молчанием или сдержанными протестами: — «Великие империи не сохранялись бездействием — им нужна была борьба людей и оружия. Для князей сила была единственным правом. Сохранение собственных владений было добродетелью частной семьи: в борьбе за чужие заключалась слава царя». [2] Igitur commotus his Vologaeses concilium vocat et proximum sibi Tiridaten constituit atque ita orditur: «hunc ego eodem mecum patre genitum, cum mihi per aetatem summo nomine concessisset, во владении Армении дедукси, qui tertius potentiae gradus habetur (nam Medos Pacorus ante) ceperat), videbarque contra vetera fratrum odia et certamin[a] familiae nostrae penates rite composuisse, prohibent Romani etpacem numquam ipsis prosperelacessitam nunc quoque in exitium suum abrumpunt non ibo infitias: aequitate quam sanguine, causa quamarmis retinere parta. майорибус малуэрам. cunctatione deliqui, virtute corrigam. Vestra quidem vis et gloria [in] integro est, addita скромняе fama, quae neque summis Mortalium Spernenda est et a dis aestimatur». simul diademate caput Tiridatis evinxit, propam equitum manum, quae regem ex more sectatur, Monaesi nobili viro tradidit, adiectis Adiabenorum auxiliis, mandavitque Tigranen Armenia exturba[re], dum ipse positis adversus Hyrcanos discordiis vires intimas molemque belli ciet, provinciis Romanis minitans. Вологес, тронутый всем этим, созвал совет, поставил Тиридата рядом с собой и начал так: — «Этот князь, потомок того же отца, что и я, отказавшись от высшего титула в мою пользу по причине преклонного возраста, я передал ему во владение Армению, признанную третью степень власти; ибо Мидия уже пала под Пакором. И мне казалось, что, в отличие от старой братской ненависти и зависти, я честным путем навел порядок в нашем домашнем очаге. Римляне запрещают; и мир, который они сами никогда не оспаривали с успехом, они теперь снова нарушают, ведя к своей гибели. Я не буду отрицать: справедливость, а не кровопролитие, разум, а не оружие, были бы тем средством, которым я предпочел бы сохранить приобретения моих отцов. Если я ошибся из-за нерешительности, я исправлю это доблестью. В любом случае, ваша власть и слава нетронуты; и вы добавили к ним ту репутацию умеренности, которую не презирает даже самый возвышенный». «Человечества и принимается во внимание Небесами». — При этом он повязал диадему на чело Тиридата. Под рукой был отряд конницы, регулярно сопровождавший царя: он передал его знатному человеку по имени Монезис, добавив к нему несколько адиабенских вспомогательных войск, и поручил ему изгнать Тиграна из Армении; сам же он отложил свой спор с Гирканией и призвал свои внутренние силы, со всей военной техникой, в качестве угрозы римским провинциям. [3] Quae ubi Corbuloni certis nuntiis Audita Sunt, legiones duas cum Verulano Severo et Vettio Bolano subsidium Tigrani mittit, occulto praecepto, compositius cuncta quam festinantius agerent. quippe bellum habere quam gerere Malebat, scripseratque Caesari proprio duce opus esse, qui Armym Deferet: сирийцы проникнуты вологезскими акриорами в дискриминации esse. atque interim reliquas legiones pro ripa Euphratis locat, tumultuariam provincialium manum Armat, Hostiles Ingressus Praesidiis Intercipit. et quia egena aquarum regio est, castella Fontibus Imposita; quosdam rivos congestu harenae abdidit. 3. Как только Корбулон получил известие от надежных гонцов, он послал два легиона под командованием Верулануса Севера и Веттия Болана на подкрепление Тиграна; однако с личным указанием, что все их действия должны быть скорее осмотрительными, чем поспешными; ибо, по правде говоря, он больше желал войны, чем её ведения. Также он написал Нерону, что для обороны Армении необходим отдельный командующий: Сирия, заметил он, находится в большей опасности, если Вологес нападет. В промежутке он разместил оставшийся легион на берегу Евфрата, вооружил импровизированный отряд провинциалов и перекрыл вражеские пути подхода гарнизонными постами. Кроме того, поскольку в регионе не хватает воды, были возведены форты для контроля над источниками: несколько ручьев он засыпал кучами песка. [4] Ea dum a Corbulone tuendae Zealande parantur, acto raptim agmine Mon[a]eses, ut famam sui praeiret, non ideo nescium aut incautum Tigranen offendit. occupaverat Tigranocertam, urbem copyia defensorum et Magnitudine moenium validam. ad hoc Никифорий амнис имел широкую широту, часть мурорума, и ducta ingens fossa, qua fluvio diffidebatur. inerantque milites et provisi ante commeatus, quorum subvectu pauci avidius Progressi et repentinis hostibuscircventi ira magis quam metu ceteros Accenderant. sed Partho ad exsequendas obsidiones nulla comminus audacia: raris sagittis neque clausos exterret et semet frustratur. Adiabeni cum promovere scalas et machinamenta inciperent, facile detrusi, mox erumpentibus nostris caeduntur. 4 Пока Корбулон готовился к обороне Сирии, Монаэс, двигавшийся на полной скорости, чтобы опередить слухи о его приближении, тем не менее, не смог застать Тиграна врасплох или растерять его. Он занял Тигранокерту, город, внушающий страх численностью защитников и масштабом укреплений. Кроме того, часть стен окружена рекой Никифорий, рекой внушительной ширины; и в местах, где на реку нельзя было полагаться, был вырыт огромный ров. Внутри находились римские войска и припасы, о которых было позаботилось заранее; тот факт, что при их переброске несколько человек слишком поспешно продвинулись вперед и были отрезаны внезапным появлением врага, вызвал у остальных больше гнева, чем тревоги. Но парфянину не хватает смелости в ближнем бою, необходимой для ведения осады: он прибегает к эпизодическим стрелочным атакам, которые не только не вселяют ужас в гарнизон, но и вводят его в заблуждение. Адиабены, начав продвигать свои лестницы и механизмы, были легко отброшены назад, а затем уничтожены вылазкой наших солдат. [5] Corbulo tamen, quamvis secundis rebus suis, moderandum fortunae ratus misit ad Vologaesen, qui expostularent vim provinciae inlatam: socium amicumque regem, cohortes Romanascircsederi. omitteret potius obsidionem, aut se quoque in agro Hostili castra positurum. Casperius centurio in eam leg[at]ionem delectus apud oppidum Nisibin, septem et triginta milibus passuum a Tigranocerta distanceem, adit regem et mandataferociter edidit. Vologaesi vetus et penitus infixum Erat Arma Romana Vitandi, nec praesentia prospere fluebant. inritum obsidium, tutus manu et copyis Tigranes, fugati qui expugnationem sumpserant, Missae in Armym legiones и т. д. за Сирию paratae ultro inrumpere; sibi imbecillum equitem pabuli inopia; нам exorta vi locustarum aberat quicquid herbidum aut frondosum. igitur metu abstruso mitiora obtendens, Missurum Ad Imperialem Romanum Legatos Super Petenda Armenia et Firmanda Pace Answeret; Mon[a]esen опускает Tigranocertam iubet, ipse Retro Concedit. 5 Корбулон, однако, несмотря на благоприятные обстоятельства, решил не слишком рисковать и направил протест Вологесу: — «Его провинции было предложено насилие: осаждали союзного и дружественного монарха и римские когорты. Лучше было бы снять блокаду, иначе он тоже разобьет свой лагерь на враждебной территории». Центурион Касперий, выбранный для этой миссии, приблизился к царю в Нисибисе, городе в тридцати семи милях от Тигранокерты, и энергично передал ему свое послание. Для Вологеса было давним и глубоко укоренившимся принципом избегать римского оружия; да и в данный момент события развивались не слишком гладко. Осада оказалась безрезультатной; Тигран был в безопасности со своим гарнизоном и припасами; отряд, пытавшийся штурмовать позицию, был разгромлен; легионы были отправлены в Армению, и еще больше войск было готово на сирийской границе перейти в наступление путем вторжения. Он размышлял о том, что его собственная конница выведена из строя из-за нехватки фуража; налетел рой саранчи и уничтожил всю траву и листву. Поэтому, стараясь не афишировать свои опасения, он принял более мягкий тон и ответил, что отправит послов к римскому императору для обсуждения его прошения по Армении и установления мира на прочной основе. Монаэса он приказал оставить Тигранокерту, а сам отправился в отставку. [6] Haec plures ut formidine regis et Corbulonis minis patrata ac Magnifica extollebat. alii occulte pepigisse интерпретабантур, ut omisso utrimque bello et abeunte вологезский Тигран quoque Армения абсцедерет. cur enim exercitum Romanum и Tigranocertis deductum? Ваша пустыня за otium quae bello обвиняемого? an melius hibernavisse in extrema Cappadocia, raptim erectis tuguriis, quam in sede regni modo retenti? dilata prorsus Arma, ut Vologaeses cum alio quam cum Corbulone certaret, Corbulo Meritae tot Per Annos Gloriae Non Ultra Periculum Faceret. nam, ut rettuli, proprium ducem tuendae Armye poposcerat, et adventare Caesennius Paetus audiebatur. iamque aderat, copyii ita divisis, ut quarta et duodecima legiones addita quinta, quae recens e Moesis excita Erat, simul Pontica et Galatarum Cappadocumque auxilia Paeto oboedirent, tertia et sexta et decima legiones prique сирийские мили apud Corbulonem manerent; так далее ex rerum usu sociarent partirenturve. sed neque Corbulo aemuli patiens, et Paetus, cui satis ad gloriam Erat, si proximus haberetur, despiciebat gesta, nihil caedis aut praedae, узурпировали nomine tenus urbium expugnationes dictitans: se tributa ac leges et pro umbra regis Romanum ius victis impositurum. 6 Большинство людей приветствовали эти результаты как триумф, вызванный опасениями царя и угрозами Корбулона. Другие же нашли объяснение в частном соглашении, предусматривавшем, что если военные действия будут приостановлены с обеих сторон и Вологес отступит, Тигран также покинет Армению. «Зачем, — спрашивали, — нужно было отводить римскую армию из Тигранокерты? Зачем оставлять мирное то, что они защищали во время войны? Было ли выгодно перезимовать на окраине Каппадокии в наспех построенных хижинах, а не в столице королевства, которое они только недавно спасли? Дело в том, что столкновение было отложено, чтобы Вологес мог сразиться с другим противником, а не с Корбуло, и Корбуло больше не рисковал лаврами, заработанными за столько лет!» Как я уже рассказывал, он потребовал отдельного полководца для защиты Армении, и стало известно, что Цезений Пет готов к этому. Вскоре он прибыл на место, поскольку войска были разделены таким образом, что четвертый и двенадцатый легионы, усиленные пятым, недавно призванным из Мёзии, и вспомогательными войсками Понта, Галатии и Каппадокии, были поставлены под командование Пета; третий, шестой и десятый легионы, а также старые войска в Сирии остались с Корбулоном, в то время как остальные должны были использоваться совместно или по отдельности в зависимости от развития событий. Однако Корбулон не только не терпел соперников, но и Пет, для которого уже само по себе было бы достаточно славы занять второе место после такого лидера, относился к его достижениям с большим презрением. «Кровопролития и добычи, — повторял он, — не было; говорить о штурме городов было лишь пустой фразой, которую он сам же и использовал, чтобы навязать покорённым землям дань, законы и римскую юрисдикцию вместо призрачного царя». [7] Sub idem tempus legati Vologaesis, quos ad principem Missos Memoravi, revertere inriti bellumque propalam sumptum a Parthis. nec Paetus detrectavit, sed duabus legionibus, quarum quartum Funisulanus Vettonianus eo in tempore, duodecimam Calavius Sabinus regebant, Armym intrat tristi omine. nam in transgressu Euphratis, quem pontetramittebant, nulla palam causa turbatus equus, qui consularia insignia gestabat, Retro evasit; Hostiaque, Quae Muniebantur Hibernaculis Adsistens, Semifacta Opera Fuga Perrupit Seque vallo Extulit; etpila militum arsere, magis insigni prodigio, quia [Parthus] hostis Missilibus telis decertat. 7 Почти одновременно с этим депутаты Вологеса, о миссии которого к императору я уже упоминал, вернулись безрезультатно, и Парфия вступила в открытую войну. Пэт не избежал вызова, а с двумя легионами — четвёртым, которым в то время командовал Фунисулан Веттониан, и двенадцатым, под командованием Калавия Сабина — вошёл в Армению под зловещим предзнаменованием. Ибо при переправе через Евфрат, которую войска пересекали по мосту, конь с консульскими знаками презрения без видимой причины испугался и убежал в тыл. Жертва, находившаяся в зимнем лагере во время его укрепления, вырвалась вперёд, прорвалась сквозь недостроенные укрепления и пробралась через окопы. Огонь также играл на копьях войск — чудо, тем более поразительное, что парфяне — враг, чьи сражения решаются метательными снарядами. [8] Ceterum Paetus spretis ominibus, necdum satis Firmatis Hibernaculis, nullo rei frumentariae provisu, rapit exercitum trans montem Taurum Рецептрандис, ut Ferebat, Tigranocertis обширный регионибус, quas Corbulo integras omisisset. et capta quaedam castella, gloriaeque et praedae nonnihil partum, si aut gloriam cum modo aut praedam cum cura habuisset: longinquis itineribus percursando quae obtineri nequibant, conrupto qui captus Erat Commeatu et Instante Iam Hieme, Reduxit Exercitum Composuitque ad Caesarem Litteras Quasi Confecto Bello, verbis Magnificis, rerum vacuas. 8. Однако Пэт, игнорируя знамения, с его все еще недостаточно защищенными зимними квартирами и без каких-либо запасов зерна, поспешно перевел армию через Таврский хребет с явным намерением отвоевать Тигранокерту и опустошить районы, которые Корбулон оставил нетронутыми. Он действительно захватил несколько укрепленных мест и добился некоторой славы и добычи, если бы только принял свою славу с умеренностью или хранил добычу с бдительностью. Но, пока он в затяжных походах захватывал районы, которые невозможно было удержать, захваченное им зерно было испорчено, и начала надвигаться зима: поэтому он отвел армию назад и, чтобы создать впечатление, что война окончена, написал письмо Цезарю, столь же высокопарное, сколь и лишенное содержания. [9] Временный Corbulo numquam ignoream Euphratis ripam crebrioribus praesidiis insedit; et ne ponti iniciendo impedimentum hostiles turmae adferrent (iam enim subiectis magna specie volitabant), naves magnitudine praestantes et conexas trabibus ac turribus auctas agit per amnem catapultisque et balistis proturbat barbaros, in quo[s] saxa et hastae longius permeabant, quam ut contrario sagittarum iactu adaequarentur. Dein pons continuatus continuatus continuatus continuatus adversi per socias cohortes, post legionum castris occupantur, tanta celeritate et ostentatione virium, ut Parthi omisso paratu вторжения сирийцев spem omnem в Армении вертерент, ubi Paetus imminentium nescius quintam legionem procul в Ponto habebat, reliquas promiscis Militum commeatibus Infirmaverat, Donec Adventare Vologaesen Magno et Infenso Agmine Auditum. 9 Тем временем Корбуло занял берег Евфрата, который он никогда не оставлял без внимания, разместив еще более плотную линию постов; а чтобы не препятствовать установке понтона конным эскадронам противника — и без того представлявшим собой внушительное зрелище, когда они маневрировали на прилегающих равнинах, — он перебросил через реку несколько больших судов, соединенных досками и увенчанных башнями, и, используя свои катапульты и баллисты, оттеснил варваров; камни и копья были эффективны на таком расстоянии, что ответный обстрел стрелами не мог с ними сравниться. Мост был теперь завершен, и холмы перед ним были заняты сначала союзными когортами, а затем лагерем легионеров, с такой скоростью и демонстрацией силы, что парфяне отказались от подготовки к вторжению в Сирию и возложили все свои надежды на Армению; где Пэт, не подозревая о надвигающейся буре, держал пятый легион изолированным в Понте и ослабил остальную часть, без разбора предоставляя отпуск, пока не пришло известие о том, что Вологес двинулся в поход с грозным и опасным войском. [10] Accitur legio duodecima, et unde famam aucti exercitus speraverat, prodita infrequentia. qua tamen retineri castra et eludi Parthus tractu belli poterat, si Paeto aut in suis aut in Alienis Consiliis Constantia Fuisset: Verum Ubi a Viris Militaribus Adversus Urgentes casus Firmatus Erat, rursus, ne Alienae Sententiae Indigens Videretur, in Diversa Ac Deteriora Transibat. et tunc relictis hibernis non fossam neque vallum sibi, sed corpora et Arma in hostem data clamitans, duxit legiones quasi proelio certaturus. deinde amisso centurione et paucis militibus, quos visendis hostium copyiis praemiserat, trepidus remeavit. et quia minus acriter Vologaeses institerat, vana rursus fiducia tria milia delicti peditis proximo Tauri iugo imposuit, quo transitum regis arcerent; alares quoque Pannonios, robur equitatus, in parte Campi locat. coniux ac filius castello, cui Arsamosata nomen est, abditi, данные в президиуме когорте ac disperso milite, qui ino habitus vagum hostem Promptius sustentavisset aegre Compulum Ferunt, ut Instantem Corbuloni Fateretur. не являясь собственностью Corbulone, quo gliscentibus periculis etiam subsidii laus augeretur. expediri tamen itineri Singula Milia ex tribus legionibus et alarios Octingentos, parem numerum e cohortibus iussit. 10. На место событий был вызван двенадцатый легион, и то, как он надеялся продемонстрировать увеличение своих сил, показало их несостоятельность. Тем не менее, он мог бы удержать лагерь и сорвать планы парфян, используя тактику затягивания, если бы обладал достаточной силой духа, чтобы придерживаться как собственных решений, так и решений других. В итоге, едва профессиональные солдаты вселили в него мужество для противостояния неотложному кризису, он сменил направление и, не желая казаться зависимым от внешних советов, перешёл к противоположному и более невыгодному пути. И вот, покинув свои зимние квартиры и утверждая, что для борьбы с врагом ему нужны не ров или вал, а люди и оружие, он повёл свои легионы, словно сражаясь на открытом поле; затем, потеряв одного центуриона и нескольких солдат, которых он послал вперёд для осмотра вражеских сил, он в тревоге вернулся назад. Поскольку Вологес преследовал его не так активно, как мог бы, к нему вернулась его необоснованная самоуверенность, и он разместил три тысячи отборных пехотинцев на соседних высотах Тельца, где они должны были перекрыть проход царя; паннонские эскадроны, также составлявшие жемчужину его кавалерии, были размещены в части равнины. Его жена и сын нашли укрытие в крепости, известной как Арсамосата, куда он разместил когорту в качестве гарнизона; таким образом, рассредоточив силы, которые, если бы были сосредоточены, могли бы более эффективно справиться с постоянно меняющимся противником. Говорят, только с трудом ему удалось заставить Корбуло признать враждебное давление. Сам Корбуло тоже не спешил, надеясь, что, если опасность достигнет апогея, слава спасения также возрастет. Тем не менее, он приказал тысяче человек из каждого из трех легионов, а также восьмистам вспомогательным всадникам и отрядам аналогичной численности из когорт, подготовиться к выходу в путь. [11] В Вологезе, quamvis obsessa a Paeto itinera hinc peditatu inde equite accepisset, nihil mutato consilio, sed vi ac minis alares exterruit, legionarios obtrivit, uno tantum centurion Tarquitio Crescente turrim, in qua praesidium agitabat, Defere auso factaque saepius eruptione et caesis, qui barbarorum propius suggrediebantur, donec ignium iactucircuveniretur. peditum si quis целое, longinqua et avia, vulnerati castra repetivere, virtutem regis, saevitiam et copyas gentium, cuncta metu extollentes, facili credulitate eorum, qui eadem pavebant. ne dux quidem obniti adversis, sed cuncta militiae munia deseruerat, Missis iterum ad Corbulonem Precibus, veniret prope, Signa et Aquilas et nomen reliquum infelicis infelicis exercitus tueretur: se fidem interim, donec vita suppeditet, retenturos. 11. Вологес же, несмотря на то, что знал о том, что Пэт перекрыл пути пехотой здесь и конницей там, не изменил своего плана, а силой и угрозами посеял панику среди конных эскадронов и разгромил легионеров; из которых единственный центурион, Тарквитий Кресцен, проявил мужество, защищая башню, в которой он размещал гарнизон, повторяя свои вылазки и уничтожая варваров, осмеливавшихся подойти слишком близко, пока не пал под градом факелов. Немногие невредимые пехотинцы отправились в далекие дебри; раненые же вернулись в лагерь, ликуя в страхе по поводу доблести царя, свирепости и численности племен, одним словом, всего, и легко поверили слушателям, взволнованным теми же опасениями. Даже командующий не оказал сопротивления невзгодам, а отказался от всех своих военных обязанностей после отправки Корбуло второго обращения: — «Он должен приехать как можно скорее и спасти орлов и знамена, и имя, которое было всем, что осталось от несчастной армии; они же тем временем сохранят свою верность, пока жизнь еще ждёт». [12] Ille interritus et parte copyarum apud сирийская реликвия, ut munimenta Eupfrati imposita retinerentur, qua proximum et commeatibus non egenum, Regionem Commagenam, exim Cappadociam, inde Armenios petivit. comitabantur exercitum praeter alia sueta bello magna vis Camelorum onusta frumenti, но одновременно хостем слава депеллерет. primum e perculsis Paccium primi pili centurionem obvium habuit, dein plerosque militum; quos diversas fugae causas obtendentes redire ad Signa et Clementiam Paeti experiri monebat: se nisi victoribus immitem esse. одновременно суас легионес восхищаются, хортари; Priorum Admonere, novam Gloriam ostendere. Non vicos aut oppida Armeniorum, sed castra Romana duasque in iis legiones pretium Laboris Peti. si Singulis Manipularibus Praecipua servati Civis Corona Imperatoria Manu Triberetur, Quod Illud et Quantum Decus, Ubi Par eorum Numerus Aspiceretur, Qui Adtulissent Salutem et Qui Acceptissent! его atque talibus in commune alacres (et erant quos pericula fratrum aut propinquorum propriis стимуляции incenderent) continuum diu noctuque iter propabant. 12 Корбулон, не теряя мужества, оставил часть своих войск в Сирии для защиты крепостей, возведенных на Евфрате, и направился кратчайшим путем, не испытывая недостатка в припасах, в округ Коммагена, затем в Каппадокию, а оттуда в Армению. Помимо обычных военных принадлежностей, армию сопровождал большой обоз верблюдов, нагруженных зерном, так что у него были средства защиты как от голода, так и от врага. Первым из разбитой армии, кого он встретил, был ведущий центурион Пачций, за которым вскоре последовала толпа рядовых солдат, на чьи противоречивые оправдания бегства он ответил советом вернуться к своим знаменам и испытать милость Пэта: — «Сам он был непримирим, кроме как к завоевателям». В то же время он подошел к своим легионерам, подбодрил их, напомнил об их прошлом и указал на новую славу: — «Их целью были не армянские деревни или города, а римский лагерь и два легиона в нем в награду за их труд. Если славный венок, увековечивающий спасение римской жизни, вручался отдельному солдату рукой его императора, то насколько же неоценима была награда чести, когда спасенных было столько же, сколько и спасителей!» Воодушевленные этим и другими подобными призывами, войска — некоторые из которых, имея братьев или родственников в опасности, имели собственные мотивы для увольнения — маршировали днем и ночью с максимальной скоростью без перерыва. [13] Eoque Intius Vologaeses premere obsessos, modo vallum legionum, modo castellum, quo imbellis aetas defebatur, adpugnare, propius incedens quam mos Parthis, si ea temeritate hostem in proelium eliceret. at illi vix contuberniis extracti, nec aliud quam munimenta propugnabant, pars iussu ducis, et alii propria ignavia aut Corbulonem opperientes, ac vis [si] ingrueret, provisis exemplis Caudinae Numantinaeque [pacis; neque] andem vim Samnitibus, Italico populo, aut [Hispanis quam] Parthis, Romani imperii aemulis. validam quoque et laudatam antiquitatem, quotiens fortuna contra Daret, saluti consuluisse. qua desperatione exercitus dux subactus primas tamen Litteras ad Vologaesen Non Supplices, sed in modum querentis comosuit, quod pro Armeniis semper Romanae dicionis aut subiectis re[g]i, quem Emperor delegisset, Hostilia faceret: темп ex aequo utilem. ne praesentia tantum spectaret: ipsum adversus duas legiones totis regni viribus advenisse; at Romanis orbem terrarum reliquum, quo bellum iuvarent. 13 Вологес с ещё большей энергией наступал на осаждённых, угрожая то лагерем легионеров, то крепостью, где укрывались мирные жители; он осмеливался подходить ближе, чем обычно в случае с парфянами, надеясь заманить врага в бой своей безрассудностью. Однако его противников было трудно выманить из своих позиций, и они ограничивались обороной укреплений; одни — по приказу полководца, другие — из-за трусости или желания дождаться Корбулона, а также из-за мысли, что если атака будет доведена до конца, то будут прецеденты катастроф при Каудине и Нумантине. «И, конечно же, — утверждали они, — самниты, племя из провинциальной Италии, не обладали такой же силой, как парфяне, соперничавшие с имперским Римом. Даже стойкие и прославленные древние, когда судьба выносила неблагоприятный приговор, задумывались о своей жизни!» Несмотря на подавленность в рядах, первое письмо генерала к Вологесесу было написано не столько в форме петиции, сколько в форме протеста против его вооруженных действий на стороне армян, всегда находившихся под римским сюзеренитетом или под властью царя, избранного императором. «Мир был интересен обеим сторонам: царь не должен был думать только о настоящем — он столкнулся с парой легионов, используя все силы своего царства. У Рима был весь мир в резерве, которым можно было поддержать войну». [14] Ad eo Vologaeses nihil pro causa, sed opperiendos sibi fratres Pacorum ac Tiridaten rescripsit; Illum locum tempusque consilio destinatum, quid de Armenia cernerent; adiecisse deos dignum Arsacidarum, одновременно со статуей легионибуса Романиса. Missi posthac Paeto nuntii et regis conloquium petitum, qui Vasacen praefectum equitatus ire iussit. tum Paetus Lucullos, Pompeios et si qua C[a]esa[res] obtinendae donandaeve Armye egerant, Vasaces Imaginem retinendi largiendive penes nos, vim penes Parthos memorat. et multum in vicem disceptato, Monobazus Adiabenus in diem Posterum Testis iis Quae Pepigissent Adhibetur. placuitque liberari obsidio legiones et decedere omnem militem finibus Armeniorum castellaque et commeatus Partthis tradi, quibus perpetratis copia Vologaesi fieret mittendi ad Neronem legatos. 14. Вологес написал уклончивый ответ, в котором говорилось, что он должен дождаться своих братьев, Пакора и Тиридата: — «Вот дата и место, которые они назначили для обсуждения своего решения относительно Армении: небеса добавили задачу, достойную дома Арсаков, — одновременно решить судьбу римских легионов». Затем Пет послал гонцов с просьбой о встрече с царем, который приказал отправиться своему командующему конницей Васаку. На встрече Пет напомнил имена Лукулла и Помпея, а также о различных действиях, которыми цезари сохраняли или отдавали корону Армении; Васак сказал о том, что у нас была лишь призрачная власть удерживать или распоряжаться ею, а в реальности она принадлежала Парфии. После долгих переговоров с обеих сторон на следующий день был вызван Монобаз из Адиабены в качестве свидетеля завершения договоренности. Соглашение предусматривало снятие блокады легионами, вывод всех войск с армянской территории и передачу крепостей и припасов парфянам. После выполнения всех этих условий Вологесу должно было быть разрешено отправить посольство к Нерону. [15] Interim flumini Arsaniae (is castra praefluebat) pontem imposuit, specie sibi illud iter expedientis, sed Parthi quasi documentum victoriae iusserant; namque iis usui fuit, nostri per diversum iere. addidit слухи о суб iugum Missas Legiones и др. ex rebus infaustis, quorum simulacrum ab Armeniis usurpatum est. namque et munimenta ingressi sunt, antequam agmen Romanum excederet, etcircstetere vias, captiva olim mancipia aut iumenta adgnoscentes abstrahentesque; raptae etiam Vetes, retenta Arma, pavido milite et concedente, ne qua proelii causa existeret. Vologaeses Armis et corporibus caesorum aggeratis, quo cladem nostram testaretur, visu fugientium legionum abstinuit: fama moderationis quaerebatur, postquam superbiam expleverat. Flumen Arsaniam Elephanto Insidens, proximus quisque regem vi equorum perrupere, quia слух, продолжающийся pontem cessurum oneri dolo Fabricantium; sed qui ingredi ausi sunt, validum et fidum intellexere. 15 В этот период Пэт перебросил мост через реку Арсаниас (которая протекала прямо мимо лагеря), якобы для того, чтобы подготовить себе линию отступления в этом направлении, хотя на самом деле эта работа была приказана парфянами как доказательство их победы: ведь именно они воспользовались им — наши люди ушли в противоположном направлении. Поползли слухи, что легионы были пройдены под игом; были приведены и другие подробности, достаточно хорошо согласующиеся с нашим неблагоприятным положением и, действительно, перекликающиеся с поведением армян. Ведь они не только вошли в укрепления до ухода римской колонны, но и выстроились вдоль дорог, опознавая и уводя рабов или бродячих животных, захваченных задолго до этого: даже одежду отбирали и оружие задерживали, наши испуганные войска не оказывали сопротивления, опасаясь, что может возникнуть какой-либо предлог для военных действий. Вологес, сложив оружие и трупы убитых в качестве доказательства нашей катастрофы, воздержался от наблюдения за бегством легионов: он готовил себе репутацию умеренного, теперь, когда его высокомерие было удовлетворено. Сидя на слоне, он бросился через реку Арсания, а его ближайшие слуги следовали за ним верхом на лошадях; ибо распространился слух, что мост, по уловке строителей, рухнет под тяжестью своей конструкции. Однако те, кто осмелился пройти по нему, нашли его прочным и надежным. [16] Ceterum obsessis adeo suppeditavisse rem frumentariam constitit, ut horreis ignem inicerent, contraque prodiderit Corbulo Parthos inopes copyiarum et pabulo attrito relicturos oppugnationem, neque se plus tridui itinere afuisse. adicit iure iurando Paeti cautum apud Signa, adstantibus iis, quos testificando rex misisset, neminem Romanum Armym ingressurum, donec Referrentur Litterae Neronis, a paci adnueret. Quae ut augendae infamiae composita, sic reliqua non in obscuro habentur, una die Quadraginta milium spatium emensum esse Paetum, Desertis passim sauciis, neque minus deformem illam fugientium trepidationem, quam si terga in acie vertissent. Corbulo cum suis copyis apud ripam Euphratis obvius non eam speciem insignium et Armorum Praetulit, ut diversitatem exprobraret: maesti manipuli ac vicem commilitonum miserantes ne lacrimis quidem tempare; vix prae fletu usurpata consalutatio. decesserat certamen virtutis et ambitio gloriae, felicium hominum adfectus: sola misericordia valebat, et apud majores magis. 16. Что касается остального, установлено, что осажденные войска были настолько хорошо снабжены зерном, что подожгли свои зернохранилища; с другой стороны, Корбулон зафиксировал, что парфяне были готовы снять осаду из-за нехватки припасов и истощения запасов фуража, и что сам он находился всего в трех днях пути. Он добавляет, что Пэт дал клятвенную гарантию перед знаменами и в присутствии свидетелей, назначенных царем, что ни один римлянин не войдет в Армению, пока не получит донесение Нерона, сообщающее, согласен ли он на мир. Эта версия, несомненно, была составлена, чтобы омрачить позор, но остальная часть рассказа не содержит никаких неясностей: — что за один день Пэт преодолел расстояние в сорок миль, оставляя повсюду своих раненых; И панический натиск беглецов был не менее безобразен, чем если бы они отвернулись от поля боя. Корбуло, встретивший их со своим войском на берегу Евфрата, не стал демонстрировать такое количество знамен и оружия, чтобы этот контраст превратился в упрек: рядовые, мрачные и потрясенные судьбой своих товарищей-солдат, не могли сдержать слез; воинское приветствие едва ли можно было заменить плачем. Всякое соперничество в доблести и всякая конкуренция за славу, эмоции, свойственные лишь счастливчикам, исчезли: царила лишь жалость — особенно среди рядовых. [17] Ducum inter se brevis sermo secutus est, hoc convenente inritum Laborem, potuisse bellum fuga Parthorum finiri; ille integra utrique cuncta responseit: конвертер аквил и иункти, вторгшийся в Армению, абсцессу Вологезис инфирматам. non ea imperatoris habere mandata Corbulo: periculo legionum commotum e provincia egressum; quando in incerto habeantur Parthorum conatus, сирийский повтор. sic quoque optimam fortunam orandam, ut pedes confectus spatiis itinerum alacrem et облегчить Camporum Praevenientem equitem Adsequeretur. exim Paetus per Cappadociam hibernavit. at Vologaesi ad Corbulonem Missi Nuntii, detraheret castella trans Euphraten amnemque, ut olim, medium faceret; ille Armym quoque diversis praesidiis vacuam fieri expostulabat. et postremo concessit rex; dirutaque quae Euphraten ultra communiverat Corbulo, et Armenii sine arbito relicti sunt. 17 Между вождями состоялся короткий разговор, в ходе которого Корбулон жаловался, что его труд был потрачен впустую — «кампанию можно было бы завершить бегством парфян». Пэт ответил, что для каждого из них положение было совершенно бесспорным; им оставалось лишь развернуть орлов, объединить силы и вторгнуться в Армению, ослабленную отступлением Вологеса. Корбулон «не получал таких приказов от императора: он покинул свою провинцию только потому, что был обеспокоен опасностью, исходящей от легионов; и, поскольку планы парфян были совершенно неопределенными, он вернется в Сирию. Тем не менее, он должен молиться о том, чтобы удача была к нему благосклонна, если его пехота, измученная долгими маршами, должна была выставить активную конницу, которая почти наверняка превзошла бы его на ровной и легкой местности». Затем Пэт обосновался на зимних квартирах в Каппадокии: Вологес послал к Корбулу посланников, предложив ему вывести свои посты за Евфрат и сделать реку прежней линией разграничения. Римлянин потребовал, чтобы Армения также была очищена от разрозненных гарнизонов. В итоге царь уступил: Корбул разрушил свои оборонительные сооружения за Евфратом, и армяне остались предоставлены сами себе. [18] В Romae tropaea de Parthis arcusque medio Capitolini montis sistebantur, decreta ab senatu integro adhuc bello neque tum omissa, dum adspectui consulitur spreta conscientia. quin et dissimulandis rerum externarum curis Nero frumentum plebis vetustate коррупции в Тибериме iecit, quo securitatem annonae sustentaret. cuius pretio nihil additum est, quamvis ducentas Ferme Naves Portu in ipso richia tempestatis et centum alias Tiberi subvectas fortuitus ignis absumpsisset. tres dein consulares, L. Pisonem, Ducenium Geminum, Pompeium Paulinum vectigalibus publicis praeposuit, cum Insectatione Priorum Principum, qui gravitate sumptuum iustos reditus anteissent: se annuum sexcenties sestertium rei publicae largiri. 18 Но в Риме над парфянами возводились трофеи и арки посреди Капитолийского холма: они были утверждены сенатом, когда вопрос войны еще не был решен, и теперь от них не отказались — хотя видимость благополучия и была видна, истину приходилось игнорировать. Более того, чтобы скрыть свою тревогу по поводу ситуации за границей, Нерон приказал сбросить в Тибр зерно для населения, испорченное от старости, в качестве доказательства того, что проблема с поставками зерна не стоит на повестке дня. Цена не была повышена, хотя около двухсот судов, находившихся в порту, были уничтожены бушующей бурей, и еще сто, поднявшихся вверх по Тибру, — случайным пожаром. Он назначил трех консулов, Луция Пизона, Дуцения Гемина и Помпея Паулина, для надзора за взносами в государственную казну, добавив при этом строгий выговор предыдущим императорам, «которые своими разорительными расходами препятствовали установлению законных доходов: лично он ежегодно выделял государству шестьдесят миллионов сестерциев». [19] Percrebuerat et tempestate pravus mos, cum propinquis comitiis aut sorte provinciarum plerique orbi fictis усыновление adsciscerent filios, praeturasque et provincias inter patres sortiti statim emitterent manu, quos Adaptaverant. [igitur qui filios genuerant] magna cum invidia senatum adeunt, ius naturae, Labores educandi adversus Fraemem et artes et brevitatem усыновление перечислимое. satis pretii esse orbis, quod multa securitate, nullis oneribus gratiam Honores, cuncta Prompta et Obvia Haberent. sibi Promissa legum diu exspectata in ludibrium verti, quando quis sine sollicitudine parens, sine luctu orbus longa patrum vota repente adaequaret. factum ex eo senatus Consultum не симулирует усыновление в ulla parte muneris publici iuvaret ac ne usurpandis quidem hereditatibus prodesset. 19 В тот период существовал порочный обычай, согласно которому бездетные кандидаты незадолго до выборов или распределения провинций фиктивно приобретали себе сыновей путем усыновления, а затем, получив в качестве отцов преторство или должность губернатора, немедленно освобождали усыновленных. В результате подлинные главы семей обращались к сенату с озлобленным призывом. Они говорили о правах природы — тревогах, связанных с воспитанием детей, — в противовес расчетливым мошенничествам и эфемерному характеру усыновления. «Для бездетных было достаточной компенсацией то, что, почти без забот и без каких-либо обязанностей, они имели влияние, почести, все что угодно, готовое к их распоряжению. В их собственном случае обещания закона, которых они так долго ждали, превращались в насмешку, когда человек, познавший родительство без тревог и бездетность без горя, мог в одно мгновение затмить давно лелеемые надежды подлинных отцов». Впоследствии был принят сенатский указ, постановлявший, что фиктивное усыновление не должно являться основанием для занятия государственной должности в любой форме и даже не может служить действительным правом на получение наследства. [20] Exim Клавдий Тимарх Кретенсис reus agitur, ceteris criminibus, ut solent praevalidi provincialium et opibus nimiis ad iniurias majorum elati: una vox eius usque ad contumeliam senatus penetraverat, quod dictitasset in sua potestate situm, an proconsulibus, qui Cretam упрямый, gratesagerentur. quam Случайем Paetus Thrasea ad bonum publicum vertens, postquam de reo censuerat provincia Creta depellendum, haec addidit: «usu probatum est, patres conscripti, leges egregias, exampla faira apud bonos ex delictis aliorum gigni. sic oratorum licentia Cinciam rogationem, candidatorum ambitus Iulias leges, magistratuum avaritia Calpurnia scita pepererunt nam culpa quam poena tempore Prior, emendari quam peccare Postius est. ergo adversus novam provincialium superbiam dignum fide Constantiaque Romana capiamus consilium, quo tutelaesociarum nihil derogetur, nobis opinio decedat, qualis; киск хабеатур, алиби quam in civium iudicio esse. 20 Затем последовал суд над критянином Клавдием Тимархом. Остальные обвинения были обычными для провинциальных магнатов, чье чрезмерное богатство побуждает их угнетать подчиненных; но одно его замечание зашло достаточно далеко, чтобы представлять собой оскорбление сената, поскольку, как сообщается, он не раз говорил, что в его компетенцию входит решать, должны ли проконсулы, управлявшие Критом, получать благодарность провинции. Переведя разговор на пользу государства, Трасея Пет, после того как высказал мнение о необходимости изгнания подсудимого с Крита, продолжил: — «Опыт показал, отцы-призывники, что в сообществе честных людей превосходные законы и благотворные прецеденты могут возникать на основе проступков других. Так, вседозволенность адвокатов принесла плоды в цинкийской мольбе; коррупция кандидатов — в юлианских законах; а алчность чиновников — в кальпурнийских плебисцитах; ибо, в порядке вещей, проступок должен предшествовать наказанию, а реформа — злоупотреблению. Давайте же встретим это новое проявление провинциальной высокомерия, приняв решение, соответствующее римской чести и твердости: решение, которое, не нанося ущерба защите, которую мы обязаны оказывать нашим союзникам, развеет нас от мысли, что репутация римлянина может быть установлена где-либо, кроме как в суждении его соотечественников». [21] Olim quidem non modo praetor aut consul, sed privati etiam mittebantur, qui provincias viserent et quid de cuiusque obsequio videretur Referrent, trepidabantque gentes de aestimatione Singulorum: at nunc colimus externos et adulamur, et quo modo ad nutum alicuius grates, ita Promptius обвинение decernitur. decernaturque et maneat provincialibus potentiam suam tali modo ostentandi: sed laus falsa et precibus expressa perinde cohibeatur quam malitia, quamroughlitas. множественное число saepe peccantur, dum demeremur quam dum offendimus. quaedam immo virtutes odio sunt, severitas obstinata, invictus adversum gratiam animus. inde initia magistratuum nostrorum melioraferme etfinis inclinat, dum in modum candidatorum suffragia conquirimus: quae si arcantur, aequalibus atque Constantius provinciae regentur. nam ut metu repetundarum infracta avaritia est, ita vetita gratiarum actione ambitio cohibe[bi]tur». 21 «Было время, когда мы посылали не просто претора или консула, а частных граждан, чтобы те посетили провинции и доложили о лояльности каждой из них; и народы с трепетом ожидали вердикта отдельного человека. Но теперь мы заигрываем с иностранцами; мы льстим им; и, как по кивку того или иного из них постановляется выразить благодарность, так и — с большей поспешностью — постановляется импичмент. И пусть он будет постановлен! Оставьте провинциалам право демонстрировать свою власть таким образом; но следите за тем, чтобы эти пустые комплименты, вызываемые мольбами получателя, подавлялись так же строго, как подлость или жестокость. Часто мы заблуждаемся больше, когда оказываем услугу, чем когда оскорбляем. На самом деле, некоторые добродетели являются поводом для ненависти — непреклонная строгость и неуязвимость к фаворитизму. Поэтому первые дни наших чиновников обычно самые лучшие; упадок происходит в конце, когда мы начинаем…» Подобно кандидатам, они стремятся заручиться голосами избирателей; и если эта практика будет запрещена, провинции будут управляться с большей стабильностью и последовательностью. Ибо, как алчность была обуздана страхом перед судом за вымогательство, так и агитация за популярность будет ограничена запретом на выражение благодарности». [22] Magno adsensu Celebrata Sententia. non tamen senatus Consultum perfici potuit abnuentibus consulibus ea de relatum. mox auctore principe sanxere, ne quis ad concilium sociarum Referret повестки дня apud сената про преторибус, доказывают, что консульские решетки, neu quis ea legatione fungeretur. Isdem consulibus Gymnasium ictu fulminibus conflagravit, изображения в eo Neronis ad information aes liquefacta. et motu terrae celebre Campaniae oppidum Pompei magna ex parte proruit; несуществующая дева Vestalis Laelia, in cuius locum Cornelia ex familia Cossorum capta est. 22 Предложение было встречено с громким одобрением: однако оказалось невозможно завершить декрет, поскольку консулы отказались признать наличие предложения по этому вопросу. Позже, по предложению императора, был принят указ, согласно которому никто на провинциальном сейме не должен был предлагать в сенате представление благодарственной речи цезарианскому или сенаторскому губернатору, и никто не должен был брать на себя обязанности такой делегации. В том же консульстве в гимназию ударила молния, и она сгорела дотла; статуя Нерона, которая в ней находилась, была расплавлена и превратилась в бесформенный кусок бронзы. Землетрясение также в значительной степени разрушило густонаселенный кампанский город Помпеи; и долг природы был оплачен весталкой Лелией, место которой заняла Корнелия из рода Косси. [23] Memmio Regulo et Verginio Rufo consulibus natam sibi ex Poppaea filiam Нерон ультра смертный gaudium accepit appelavitque Augustam, dato et Poppaea eodem cognomento. locus puerperiocolonia Antium fuit, ubi ipse Generatus Erat. iam senatus uterum Poppaeae commendaverat dis votaque publice susceperat, quae multiplicata exsolutaque. et additae pupplicationes templumque fecunditatis et certamen ad exmpler Actiacae recretumis decretum, utque Fortunarum effigies aureae in solio Capitolini Iovis locarentur, ludicrum circense, ut Iuliae genti apud Bovillas, ita Claudiae Domitiaeque apud Antium ederetur. Quae Fluxa Fuere, Quartum Intra Mensem несуществующий инфанте. rursusque exortae adulationes censentium Honorem divae et pulvinar aedemque et sacerdotem. atque ipse ut laetitiae, it maeroris immodicus egit. adnotatum est, omni senatu Antium subrecentem partum effuso, Thraseam запретум immoto animo praenuntiam imminentis caedis contumeliam excepisse. secutam dehinc vocem Caesaris frunt, qua reconciliatum se Thraseae apud Senecam iactaverit, ac Senecam Caesari gratulatum. unde gloria egregiis viris et pericula gliscebant. 23 В консульстве Меммия Регула и Вергиния Руфа Нерон с нечеловеческой радостью приветствовал дочь, подаренную ему Поппеей, назвал её Августой и дал тот же титул Поппее. Местом её рождения стала колония Антиум, где сам правитель прозрел. Сенат уже поручил роды Поппеи заботе Небес и дал обеты от имени государства: теперь они были умножены и исполнены. Были добавлены публичные благодарственные молитвы, и был постановлен храм плодородия, а также состязание по образцу Акцианского праздника; золотые изображения Двух Судей должны были быть возложены на трон Капитолийского Юпитера, и, как Юлианский род проводил свои цирковые игры в Бовилле, так и в Антиуме должны были состояться игры Клавдиевых и Домицианских домов. Но всё было преходяще, так как младенец умер менее чем через четыре месяца. Затем появились новые формы поклонения, и ей было даровано обожествление, место в подвздошной вене, храм и звание жрицы. Император тоже проявил себя столь же невозмутимым в печали, сколь и в радости. Отмечалось, что когда весь сенат вскоре после рождения ребенка стекался в Антиум, Трасея, которой было запрещено присутствовать, приняла оскорбление, предвещавшее его грядущую гибель, без всяких эмоций. Вскоре после этого, как говорят, Цезарь сделал замечание, в котором похвастался Сенеке, что примирился с Трасеей; и Сенека поздравил Цезаря: этот случай увеличил славу и опасность этих выдающихся людей. [25] Inter quae veris principio legati Parthorum mandata regis Vologaesis Litterasque в andem formam attulere: se Priora et totiens iactata super obtineneda Армения nunc omittere, quoniam dii, quamvis potentium populorum arbitri, овладение Партисом не sine ignominia Romana tradidissent. nuper clausum Tigranen, post Paetum legionesque, cum opprimere posset, incolumes dimisisse. satis adprobatam vim; datum et lenitatis Experimentum. nec recusaturum Tiridaten Accipiendo Diademati in Urbem Venire, Nisi Sacerdotii Recusaturum Attineretur: Iturum Ad Signa et effigies Principis, Ubi Legionibus Coram regnum Auspicaretur. 24 Тем временем, в начале весны, парфянская легация привезла послание от царя Вологеса и письмо того же содержания: — «Он отказывался от своих прежних и часто высказываемых претензий на владение Арменией, поскольку боги, вершители судьбы народов, какими бы могущественными они ни были, передали право собственности Парфии, не без некоторого унижения для Рима. Совсем недавно он осадил Тиграна; чуть позже, когда он мог бы разгромить их, он освободил Пэта и легионы, сохранив им жизнь. Он достаточно продемонстрировал свою власть; он также показал пример своей милосердия. Тиридат не отказался бы приехать в Рим и получить свою диадему, если бы его не сдерживали сомнения, связанные с его жречеством; он посетит знамена и изображения императора, чтобы там вступить в должность в присутствии легионов». [25] Talibus Vologaesis litteris, qui Paetus diversa tamquam rebus integris scribebat, interrogatus centurio, qui cum legatis advenerat, quo in statuArmenia esset, omnes inde Romanosexpressisseresponitit. tum intellecto barbarorum inrisu, qui peterent quod eripuerant, consuluit inter primores civitatis Nero, bellum anceps an pax inho[ne]sta Placeret. nec dubitatum de bello. et Corbulo militum atque hostium tot per annos gnarus gerendae rei praeficitur, ne cuius alterius inscitia rursum peccaretur, quia Paeti piguerat. igitur inriti remittuntur, cum donis tamen unde spes fieret non frustra eadem oraturum Tiridaten, si preces ipse attulisset. сирийское исполнение [C.] Ce[s]tio, copiae militares Corbuloni permissae; et quinta decima legio ducente Mario Celso e Pannonia adiecta est. Pompeio bellum piraticum gesturo dederat. regressum Paetum, cum Graviora Metueret, Facetiis Insectari satis Habuit Caesar, его Ferme verbis: ignoscere se statim, ne tam Promptus in pavorem longiore sollicitudine aegresceret. 25 Поскольку это послание Вологеса не согласовывалось с докладом Пэта, в котором говорилось о все еще не урегулированной ситуации, центурион, прибывший с делегацией, был допрошен о положении Армении и ответил, что все римляне покинули страну. Ирония варваров, требовавших того, что было взято, стала очевидной, и Нерон созвал государственный совет, чтобы решить вопрос о выборе между опасной войной и позорным миром. Вердикт о войне был вынесен без колебаний. Корбул, много лет знакомый со своими войсками и врагом, был поставлен во главе операции, чтобы избежать новой ошибки из-за некомпетентности другого заместителя, поскольку Пэт вызвал полное отвращение. Таким образом, делегация была отправлена обратно, не достигнув своей цели, но с подарками, оставляющими надежду на то, что Тиридат не будет напрасно обращаться с теми же просьбами, если лично явится с ходатайством. Управление Сирией было поручено Гаю Цестию, военные силы — Корбулу, к которым добавился пятнадцатый легион из Паннонии под командованием Мария Цельса. Тетрархам и царям, префектам и прокураторам, а также преторам, ответственным за соседние провинции, были даны письменные указания получать приказы от Корбула, чьи полномочия были расширены почти до уровня, предоставленного Римской империей Помпею для ведения пиратской войны. Когда Пэт вернулся с опасениями более серьезного наказания, Цезарь ограничился шутливым упреком, формулировка которого была примерно такой: «Я прощаю его на месте, чтобы человек, склонный к панике, не заболел, если его нерешительность затянется». [26] В Корбулоне, quarta et duodecima legionibus, quae fortissimo quoque amisso et ceteris exterritis parum habiles proelio videbantur, in сирийском translatis, sextam inde ac tertiam legiones, integrum militem et crebris ac prosperis Laboribus Exercitum в армянском ducit. addiditque legionem quintam, quae per Pontum agens expers cladis fuerat, simul quintadecimanos recens adductos et vexilla delectorum ex Illyrico et Aegypto, quodque alarum cohortiumque, et auxiliae regum in unum Conducta apud Melitenen, qua tramitre Euphraten parabat. tum lustratum rite exercitum ad contionem vocat orditurque Magnifica de auspiciis Emperoris rebusque a se gestis, adversa in inscitiam Paeti declinans, multa acutoritate, quae viro militari pro facundia Erat. 26 Тем временем Корбулон, посчитав четвертый и двенадцатый легионы непригодными для активной службы из-за потери самых храбрых бойцов и деморализации остальных, перебросил их в Сирию; оттуда он взял шестой и третий легионы, свежие войска, закаленные многочисленными и успешными подвигами, и повел их в Армению. Он усилил их пятым легионом, который, находясь в Понте, избежал катастрофы; также людьми пятнадцатого легиона, недавно прибывшими и отобранными отрядами из Иллирии и Египта; всей союзной конницей и пехотой; и вспомогательными войсками вассальных князей, сосредоточенными в Мелитене, где он готовился к переправе через Евфрат. Затем, после обычной люстрации, он созвал армию для выступления и начал с витиеватого упоминания о покровительстве императора и собственных подвигах, приписав неудачи некомпетентности Пэта: всё это он говорил с таким весом, что для профессионального солдата это было вполне уместной заменой красноречию. [27] Mox iter L. Lucullo quondam penetratum, apertis quae vetustas obsaepserat, pergit. et venientes Tiridatis Bologaesisque de pace legatos haud aspernatus, adiungit iis centuriones cum mandatis non immitibus: nec enim adhuc eo ventum, ut certamine extremo opus esset. multa Romanis secunda, quaedam Parthis Evenisse, documento adversus superbiam. proinde et Tiridati conducere нетронутым обширным обширным пространством, regnum dono accipere, et Bologaesen melius societate Romana quam Damnis Mutuis Genti Parthorum Consulturum. scire, Quantum Intus Discordiarum, Quamque Indomitas et Praeferoces Nations Regeret: Contra Imperatori Suo Immotam Ubique Pacem et Unum id Bellum esse. Simul Consilio Terrorem Adicere, et megistanas Armenios, qui primi a nobis decerant, pellit sedibus, castella eorum exscindit, plana edita, validos validosque pari metu complet. 27 Вскоре он двинулся по дороге, по которой когда-то ходил Луций Лукулл, предварительно расчистив те участки, которые были скрыты временем. Когда прибыли посланники Вологеса и Тиридата для обсуждения мира, вместо того чтобы отвергнуть их предложения, он отправил обратно в сопровождении нескольких центурионов с инструкциями, не отличавшимися непримиримостью: — «Дело ещё не дошло до того, чтобы война до последнего была необходима. Рим одержал множество побед, Парфия — лишь несколько, так что обе страны получили урок против высокомерия. Поэтому Тиридату было выгодно принять дар нетронутого разорителем царства, а Вологесу было бы лучше учитывать интересы парфянского народа, заключив союз с Римом, чем проводя политику взаимного ущерба. Он знал, как много внутренних разногласий было в его царстве — как неуступчивы и жестоки были народы, над которыми он правил. В противоположность этому, его собственный император наслаждался непоколебимым миром повсюду, и это была его единственная война». В то же время он усиливал убеждение посредством террора, изгнал из домов армянских вельмож, которые первыми восстали против нас, и сравнял с землей их крепости, наполнив равнины и горы, крепких и слабых, одинаковым смятением. [28] Non infensum nec cum hostili odio Corbulonis nomen etiam barbaris habebatur, eoque consilium eius fidum credebant. ergo Bologaeses neque atrox in summam, et quibusdam praefecturis indutias petit: Tiridates locum diemque conloquio poscit. tempus propinquum, locus, in quo nuper obsessae cum Paeto legiones erant, barbaris delectus est ob memoriam laetioris ibi rei, Corbuloni non vitatus, ut dissimilitudo fortunae gloriam augeret. neque infamia Paeti angebatur, quod eo maxime patuit, quia filio eius tribuno ducere manipulos atque operire reliquias Malae Pugnae Imperavit. die pacta Тиберий Александр inlustris eques Romanus, министр bello datus, et Vini[ci]anum Annius, gener Corbulonis, nondum senatoria aetate et pro legato quintae legioni impositus, in castra Tiridatis venere, Honor[e] eius ac ne metueret insidias tali pignore; viceni dehinc equites adumpti. et viso Corbulone rex Prior equo desiluit; nec cunctatus Corbulo, et pedes uterque dexteras miscuere. 28 Имя Корбулона воспринималось самими варварами без горечи и враждебности: следовательно, они считали его советы заслуживающими доверия. Поэтому Вологес, не проявляя непреклонности в главном вопросе, попросил перемирия для некоторых префектур: Тибр потребовал место и день для встречи. Дата должна была быть ранней; место, место недавнего осады Пэта и легионов, было выбрано варварами в память об их успехе там; и Корбулон не избегал этого, желая, чтобы контраст в судьбе укрепил его славу. Оскорбление Пэта не вызвало у него никаких сомнений, что ясно показал тот факт, что он приказал сыну побежденного полководца, трибуну, возглавить несколько манипул и похоронить остатки катастрофического поля боя. В назначенный день Тиберий Александр, римский всадник первого ранга, назначенный комиссаром кампании, и Анний Винициан, зять Корбулона, еще не достигший сенаторского возраста и исполняющий обязанности легата, командующего пятым легионом, вошли в лагерь Тиридата, отчасти из уважения к нему, но также, дав такое обещание, чтобы развеять все опасения по поводу предательства. С каждой стороны было взято по двадцать всадников. Заметив Корбулона, царь первым спрыгнул с коня; Корбулон не заставил себя долго ждать, и они, взявшись за руки, отправились пешком. [29] Exim Romanus laudat iuvenem omissis praecipitibus tuta et salutaria capessentem. ille de nobilitate Generis multum Praefatus, cetera tempanter adiungit: iturum quippe Romam laturumque novum Caesari decus, non adversis Parthorum rebus supplicem Arsaciden. tum placuit Tiridaten ponere apud effigiem Caesaris insigne regium nec nisi manu Neronis summaryre; et conloquium osculo finitum. dein paucis diebus interiectis magna utrimque specie inde eques compositus per turmas et insignibus patriis, hinc agmina legionum stetere fulgentibus aquilis Signisque et simulacris deum in modum templi: medio tribunal sedem curulem et sedes effigiem Neronis sustinbat. ad quam Progressus Tiridates, caesis ex moreжертвы, sublatum capiti diadema imagini subiecit, magnis apud cunctos animorum motibus, quos augebat insita adhuc oculis exercituum Romanorum caedes aut obsidio. at nunc versos casus: iturum Tiridaten ostentui gentibus, quanto minus quam captivum? 29 Затем римлянин восхвалял молодого монарха, отвергшего авантюру и выбравшего безопасный и благотворный путь; другой же, после длинного предисловия о знатности своего рода, продолжил умеренно: — «Он отправится, — сказал он, — в Рим и принесет Цезарю новую честь — Арсакид в обличье просителя, хотя судьба Парфии была безоблачна». Затем было решено, что Тиридат возложит эмблему своей царской власти перед статуей императора, чтобы забрать ее только из руки Нерона; и диалог завершился поцелуем. Затем, после нескольких дней, с обеих сторон началось впечатляющее шествие: с одной стороны, конница выстроилась в эскадроны и несла свои национальные награды; с другой — колонны легионеров стояли среди сверкающих орлов, знамен и изображений богов, что придавало сцене некоторое сходство с храмом; в центре трибунал поддерживал курульное кресло, а на кресле стояла статуя Нерона. К нему подошел Тиридат и, после обычного жертвоприношения, снял диадему с головы и поместил ее у ног идола; это вызвало у всех присутствующих глубокое волнение, усиленное картиной резни или осады римских армий, которая все еще была запечатлена в их глазах: — «Но теперь ситуация изменилась: Тиридат собирался уйти (как же это мало похоже на пленника!), чтобы стать объектом восхищения для народов!» [30] Addidit gloriae Corbulo comitatem epulasque; et rogitante rege causas, quotiens novum aliquid adverterat, ut initia vigiliarum per centurionem nuntiari, convivium bucina dimitti et structam ante augurale aram subdita face Accendi, cuncta in maius attolens ammiratione prisci moris adfecit. postero die spatium oravit, quo tantum itineris aditurus fratres ante matremque viseret; obsidem interea filiam tradit Litterasque Suplices Ad Neronem. 30 К своим подвигам Корбулон добавил учтивость и пир; и на расспросы царя, всякий раз, когда тот замечал какое-либо новшество — например, объявление центурионом начала дозора; распущение отряда трубным звуком; использование факела для поджигания алтаря, воздвигнутого перед павильоном полководца, — он преувеличивал каждый пункт настолько, что внушал царю восхищение нашими древними обычаями. На следующий день Тиридат попросил об отсрочке, чтобы навестить своих братьев и мать, прежде чем отправиться в столь долгое путешествие: за это время он передал свою дочь в заложники вместе с письмом-прошением к Нерону. [31] Et digressus Pacorum apud Medos, Vologaesen Ecbatanis reperit, non incuriosum fratris: quippe et propriis nuntiis a Corbulone petierat, ne quam Imaginem servitii Tiridates perferret neuferrum traderet aut complexu provincias obtinentium arceretur foribusve eorum adisteret, tantusque ei Romae Quantus Consulibus Honor Esset. scilicet externae superbiae sueto non inerat notitia nostri, apud quos vis emperii valet, inania tremittuntur. 31. Покинув город, он застал Пакора в Мидии и Вологеса в Экбатане — последний, однако, не остался равнодушным к своему брату; ибо он даже через специальных гонцов попросил Корбулона, чтобы Тиридат не был подвержен никаким внешним признакам вассальной зависимости, не отказался от меча, не был лишен права обнимать провинциальных наместников и не был вынужден стоять и ждать у их дверей, а в Риме пользовался равными привилегиями с консулами. Очевидно, привыкший к чужеземной гордости, он совершенно не знал нас, тех, кто ценит основополагающие принципы власти и игнорирует его тщеславие. [32] Eodem anno Caesarnationes Alpium maritimarum in ius Latii transtulit. equitum Romanorum locos sedilibus plebis anteposuit apudcircum; namque ad eam diem diem indiscreti inibant, quia lex Roscia nihil nisi de quattuordecim ordinibus sanxit. spectacula Gladiatorum idem annus habuit pari greatia ac Priora; sed feminarum inlustrium senatorumque plures per Arenam foedati sunt. 32 В том же году Цезарь передал племенам Приморских Альп латинские привилегии. Римским всадникам он выделил место в Цирке перед народными трибунами — до этого момента ордена входили без разбора, поскольку положения закона Росциана применялись только к «четырнадцати рядам». В том же году состоялось множество гладиаторских представлений, не уступавших по великолепию своим предшественникам, хотя на арене опозорилось больше женщин из знатных сословий и сенаторов. [33] К. Лаеканио М. Licinio consulibus acriore in dies cupidine adigebatur Nero promiscas scaenas частотные. нам adhuc per domum aut hortos cecinerat Iuvenalibus ludis, quos ut parum celebres et tantae voci angustos spernebat. non tamen Romae incipere ausus Neapolim quasi Graecam urbem delegit; inde initium fore, ut transgressus в Achaiam insignesque et antiquitus Sacras Coronas Adeptus Maiore Fama Studia Civium Eliceret. ergo Contractum oppidanorum vulgus, et quos e proximiscoloniis et municipiis eius rei fama civerat, quique Caesarem per Honorem aut varios usus sectantur, etiam militum manipuli, theatrum Neapolitanorum complent. 33 В консульстве Гая Лекания и Марка Лициния неугасаемо растёт желание, побуждающее Нерона регулярно выступать на публике — до этого он пел в своём дворце или садах на юношеских играх, которые теперь стал презирать как мероприятия с небольшим количеством зрителей, слишком ограниченные для столь мощного голоса. Однако, не осмеливаясь сделать первый шаг в Рим, он выбрал Неаполь в качестве греческого города: после стольких предисловий, размышлял он, он мог бы перейти в Ахайю, завоевать славные и освященные временем венцы песни, а затем, с возросшей репутацией, вызвать овации своих соотечественников. Соответственно, толпа, собранная в городе, вместе со зрителями, привлеченными слухами о событии из соседних колоний и муниципалитетов, свитой, сопровождающей императора, будь то в качестве комплимента или по различным поручениям, и, кроме того, несколькими отрядами солдат, заполнила неаполитанский театр. [34] Illic, plerique ut arbita[ba]ntur, triste, ut ipse, providum potius et secundis numinibus event: nam egresso qui adfuerat populo Vacuum et sine ullius noxa theatrum коллапсум est. ergo per compositos cantus grates dis atque ipsam недавний случай удачи знаменитостей petiturusque maris Hadriae traiectus apud Beneventum interim consedit, ubigladiatorium munus a Vatinio celebre edebatur. Vatinius inter foedissima eius aulae ostenta fuit, sutrinae tabernae alumnus, corpore detorto, facetiis scurrilibus; Прежде всего, в contumelias adumptus, dehinc optimi cuiusque criminatione eo usque value, ut gratia pecunia vi nocendi etiam Malos praemineret. 34 Там произошёл инцидент, зловещий в глазах многих, но провиденциальный и знак божественной милости для правителя; ибо, после того как зрители разошлись, театр, теперь уже пустой, рухнул, не причинив никому вреда. Поэтому, воспевая в стихах свою благодарность Небесам, Нерон, теперь стремящийся пересечь Адриатическое море, остановился на время в Беневентуме, где Ватиний устроил широкомасштабное гладиаторское представление. Ватиний был одним из самых отвратительных вундеркиндов этого двора; выходец из сапожной мастерской, наделённый уродливым телом и язвительным умом, он был изначально выбран мишенью для шутовства; затем, клевеща на каждого порядочного человека, он приобрёл власть, которая сделала его по влиянию, богатству и способности причинять вред, выдающимся даже среди негодяев. [35] Eius minus частый Neroni ne inter voluptates quidem a sceleribus cessabatur. isdem quippe illis diebus Torquatus Silanus mori adigitur, quia super Iuniae familiae claritudinem divum Augustum abavum ferebat. iussi accusatores obicere prodigum largitionibus, neque aliam spem quam in rebus novis esse; quin [innobiles] habere, quos ab epistulis et libellis etrationibus appellet, nomina summae curae et meditamenta. tum intimus quisque libertorum vincti abreptique; et cum Damnatio Instaret, brachiorum venas Torquatus interscidit. secutaque Neronis oratio ex more, quamvis sontem et defensioni Merto diffisum victurum tamen fuisse, si clementiam iudicis exspectasset. 35 Но хотя Нерон и мог присутствовать на его представлении, даже посреди развлечений не было перемирия от преступления; ибо в те самые дни Торкват Силан был вынужден умереть, потому что, не удовлетворившись благородством дома Юниев, он мог указать на обожествленного Августа как на деда своего прадеда. Обвинители получили приказ обвинить его в расточительности, которая не оставляла ему никакой надежды, кроме революции, и настаивать, кроме как на том, что среди его вольноотпущенников были чиновники, которых он называл своими Мастерами писем, петиций и отчетов — титулы и репетиции дел империи. Затем его доверенные вольноотпущенники были арестованы и увезены; а Торкват, понимая, что его осуждение неизбежно, перерезал себе артерии на руках. Затем последовала обычная речь Нерона, в которой он заявил, что, как бы ни был виновен подсудимый, как бы ни были обоснованы его сомнения относительно своей защиты, он все равно остался бы жив, если бы дождался помилования своего судьи. [36] Nec multo post omissa in praesens Achaia (causae in incerto fuere) urbem revisit, provincias Orientis, maxime Aegyptum, secretis Imagineibus agitans. dehinc [e]dicto testificatus non longam sui заочно и cuncta in re publica perinde immota ac prospera for, super ea profectione adiit Capitolium. illic veneratus deos, cum Vestae quoque templum inisset, repente cunctos per artus whites, seu numine exterrente, seu facinorum Recordatione numquam timore vacuus, deseruit inceptum, cunctas sibi curas amore patriae leviores dictitans. vidisse maestos civium vultus, audire secretas querimonias, quod tantum [itineris] aditurus esset, cuius ne modicos quidem egressus tolerarent, sueti adversum fortuita adspectu principis refoveri. ergo ut in privatis necessitudinibus proxima pignora praevalerent, ita [in re publica] populum Romanum vim plurimam habere parendumque retinenti. haec atque talia plebi volentia fuere, voluptatum cupidine et, quae praecipua cura est, rei frumentariae angustias, si abesset, metuenti. senatus et primores incerto erant, procul an coram atrocior haberetur; dehinc, quae natura magnis timoribus, deterius credebant quod Evenerat. 36 Вскоре, отказавшись на время от мысли о Греции (его причины вызывали сомнения), он вновь посетил столицу, поскольку его тайные мысли теперь были заняты восточными провинциями, в частности Египтом. Затем, заявив указом, что его отсутствие будет недолгим и что все государственные структуры останутся такими же стабильными и процветающими, как и прежде, он отправился в Капитолий в связи со своим отъездом. Там он совершил свои молитвы; но, войдя также в храм Весты, он начал дрожать всем телом, возможно, от ужаса, внушенного божеством, или, возможно, потому что воспоминания о его преступлениях никогда не лишали его страха. Поэтому он отказался от своего проекта, сославшись на то, что все его интересы были для него менее важны, чем любовь к родине: — «Он видел унылые взгляды своих соотечественников; он слышал их шепотные жалобы на предстоящее долгое путешествие того, чьи даже самые короткие поездки были невыносимы для народа, привыкшего искать утешение в несчастье в виде своего императора. Следовательно, как в личных отношениях самые верные обещания привязанности были самыми дорогими, так и в общественных делах римский народ имел первоочередное право голоса, и он должен был уступить, если хотел, чтобы он остался». Эти и подобные заявления были очень приятны населению с его страстью к развлечениям и страхом перед нехваткой зерна (всегда главной заботой) в случае его отсутствия. Сенат и высшая аристократия сомневались, была ли его жестокость более грозной на расстоянии или в ближнем бою: в итоге, как это неизбежно при всех великих ужасах, они считали худшим вариантом то, что стало реальностью. [37] Ipse quo fidem adquireret nihil usquam perinde laetum sibi, publicis locis struere convivia totaque urbe quasi domo uti. et celeberrimae luxu famaque epulae fuere, quas Tigellino paratas ut examplum Referam, ne saepius eadem prodigentia narranda sit. igitur in stagno Agrippae Fabricatus estratem, cui superpositum convivium navium aliarumtractu moveretur. naves auro et ebore Отличные; remigesqe exoleti per aetates et scientiam libidinum componebantur. volucres et Feras Diversis et Terris и Animalia Maris Oceano Abusque Petiverat. crepidinibus stagni lupanaria adstabant inlustribus feminis completa и contra scorta visebantur nudis corporibus. я gestus motusque непристойный; et postquam tenebrae incedebant, Quantum iuxta nemoris et circiumiecta tecta consonare cantu et luminibus clarescere. ipse per licita atque inlicita foedatus nihil flagitii reliquerat, quo cortior ageret, nisi paucos post dies uni ex illo contaminatorum grege (nomen Pythagorae fuit) в modum solemnium coniugiorum denupsisset. inditum Emperori flammeum, Missi auspices; dos et genialis torus et face nuptiales, cuncta denique spectata, quae etiam in femina nox operit. 37 Сам он, чтобы создать впечатление, что ни одно место не доставляло ему такого удовольствия, как Рим, начал устраивать пиры в общественных местах и обращаться со всем городом как со своим дворцом. По степени расточительности и известности самым знаменитым из пиров был тот, что устроил Тигеллин; я опишу его как пример, вместо того чтобы снова и снова рассказывать монотонную историю о расточительстве. Затем он построил плот на пруду Агриппы и устроил там пир, который приводился в движение другими судами, действовавшими как буксиры. Суда были украшены золотом и слоновой костью, а гребцы были катамитами, собранными по возрасту и развратным наклонностям. Он собрал птиц и диких зверей со всех концов земли, а морских животных — из самого океана. На набережных озера стояли бордели, полные женщин высокого положения; а напротив открывался вид на обнаженных блудниц. Сначала следовали непристойные жесты и танцы; Затем, с наступлением темноты, вся соседняя роща, вместе с окружающими домами, огласилась песнями и засияла огнями. Сам Нерон, оскверненный всякими естественными и противоестественными похотями, не оставил себе никакого мерзкого деяния, которым можно было бы увенчать свою порочную жизнь; разве что несколько дней спустя он, со всеми обрядами законного брака, стал женой одного из тех выродков, которые носили имя Пифагор. Вуаль была накинута на голову императора, свидетели были отправлены на место происшествия; приданое, ложе супружеской любви, свадебные факелы — всё было на месте: всё, что окутывает ночь, даже если невеста — женщина, было открыто для всеобщего обозрения. [38] Sequitur clades, forte an dolo principis incertum (nam utrumque auctores prodidere), sed omnibus, quae huic urbi per richiam ignium Acciderunt, Gravior Atque Atrocior. initium in ea parte circi ortum, quae Palatino Caelioque montibus contigua est, ubi per tabernas, quibus id mercimonium inerat, quo flamma alitur, simul coeptus ignis et statim validus ac vento citus longitudinem circi conripuit. neque enim domus munimentis saeptae vel templa muris cincta aut quid aliud morae interiacebat. Impetus pervagatum incendium plana primum, deinde in edita adsurgens et rursus lessa populando anteiit remedia velocitate mali et obnoxia urbe artis itineribus hucque et illuc flexis atque enoribus vicis, qualis vetus Roman fuit. ad hoc lamenta paventium feminarum, fessa aetate aut rudis pueritiae [aetas], quique sibi quique aliis consulebat, dum trahunt инвалидос aut opperiuntur, pars mora, pars festinans, cuncta impediebant. et saepe, dum in Tergum Respectant, Lateribus aut Fronte Circlebantur, vel si in proxima evaserant, illis quoque igni correptis, etiam quae longinqua crediderant in eodem casu repiebant. postremo, quid vitarent quid peterent ambigui, complere vias, sterni per agros; quidam amissis omnibus fortunis, diurni quoque victus, alii caritate suorum, quos eripere nequiverant, quamvis Patente effugio interiere. nec quisquam defencere audebat, crebris multorum minis restinguere prohibentium, et quia allii palam facies iaciebant atque esse sibi auctorem vociferabantur, sive ut raptus licentius exercerent seu iussu. 38 Затем последовала катастрофа, неясно, была ли она вызвана случайностью или злобой правителя — у каждой версии есть свои сторонники, — но более серьезная и ужасная, чем любая другая, постигшая этот город от разрушительного воздействия огня. Она началась в той части Цирка, которая примыкала к Палатинскому и Целийскому холмам; где среди лавок, забитых легковоспламеняющимися товарами, вспыхнул пожар, мгновенно набрал силу и, подгоняемый ветром, охватил всю длину Цирка: ведь не было ни особняков, защищенных стенами, ни храмов, окруженных каменными ограждениями, ни каких-либо препятствий, которые могли бы помешать его распространению. Пламя, которое в полную силу сначала охватило равнинные районы, затем взметнулось на высоту и снова опустилось, чтобы охватить нижние части, опережая все меры по борьбе с ним, поскольку бедствие распространялось быстро, а город был легкой добычей из-за узких, извилистых переулков и бесформенных улиц, типичных для старого Рима. Кроме того, крики и ужас женщин; беглецы, больные или незрелые в возрасте; мужчины, заботящиеся о собственной безопасности или безопасности других, таща за собой больных или ожидая их, — все это в сочетании с их медлительностью или спешностью препятствовало всему. Часто, оглядываясь назад, они подвергались нападению с флангов или спереди; или, если им удавалось сбежать в соседний квартал, он тоже оказывался в огне, и даже районы, которые они считали далекими от опасности, оказывались в таком же бедственном положении. Наконец, не зная, чего избегать или чего искать, они толпились на дорогах или бросались в поля: некоторые, потерявшие все свои средства — включая хлеб насущный — предпочитали смерть, хотя путь к спасению был открыт, а за ними следовали другие, из любви к родственникам, которых они не смогли спасти. Никто не осмеливался бороться с огнём, поскольку со стороны большого числа людей неоднократно поступали угрозы, запрещавшие его тушение, а другие открыто бросали факелы и кричали, что «у них есть власть» — возможно, для того, чтобы иметь больше свободы действий в мародерстве, возможно, по полученному приказу. [39] Eo in tempore Nero Anti agens non ante in urbem regressus est, quam domui eius, qua Palantium et Maecenatis hortos continuaverat, ignis propinquaret. neque tamen sisti potuit, quin et Palatium et domus et cunctacircum haurirentur. sed solacium populo exturbato ac profugo Campum Martis ac Monumenta Agrippae, hortos quin etiam suos patefacit et subitaria aedificia exstruxit, quae multitudinem inopem Acciperent; subvectaque utensilia ab Ostia et propinquis municipiis, pretiumque frumenti minutum usque ad ternos nummos. quae quamquam Popularia in inritum cadebant, quia pervaserat слух ipso tempore flagrantis urbis inisse eum отечественный scaenam et cecinisse Troianum excidium, praesentia mala vetustis cladibus adsimulantem. 39 Нерон, находившийся в то время в Антиуме, вернулся в столицу только тогда, когда огонь приблизился к дому, соединявшему Палатинский дворец с садами Мецената. Однако остановить его распространение, охватившее и Палатинский дворец, и дом, и все их окрестности, оказалось невозможно. Тем не менее, в качестве помощи бездомному и беглому населению он открыл Марсово поле, здания Агриппы, даже свои собственные сады и воздвиг несколько импровизированных убежищ для размещения беспомощной толпы. Предметы первой необходимости доставлялись из Остии и соседних муниципалитетов, а цена зерна была снижена до трех сестерциев. Однако его меры, какими бы популярными они ни были, не возымели эффекта; распространился слух, что в тот самый момент, когда Рим был объят пламенем, он поднялся на свою личную сцену и, символизируя беды настоящего бедствиями прошлого, воспел разрушение Трои. [40] Sexto demum die apud imas Esquilias finis incendio factus, prorutis per immensum aedificiis, ut continuae насильственные действия в кампусе и velut Vacuum Caelum происходят. necdum pos[i]t[us] metus aut redierat [p]lebi s[pes]: rursum Grassatus ignis, patulis magis urbis locis; eoque strages hominumminor: delubra deum et porticus amoenitati dicatae latius procidere. plusque infamiae id incendium habuit, quia praediis Tigellini Aemilianis proruperat videbaturque Nero condendae urbis novae et cognomento suo appellandae gloriam quaerere. quippe in Regiones Quattuordecim Romam Dividitur, Quarum Quattuor integrae Manebant, Tres Solo Tenus Deiectae, septem Reliquis Pauca Tectorum Vestigia Supererant, Lacera et Semusta. 40 Лишь на шестой день пожар был потушен у подножия Эсквилины: здания на обширной территории были разрушены, а неугасающая ярость пламени получила чистый участок земли и открытый горизонт. Но страх еще не утих, и надежда не вернулась к людям, когда огонь возобновил свои разрушительные действия; однако в менее густонаселенных частях города; так что, хотя число человеческих жертв было не столь велико, разрушение храмов и портиков, предназначенных для развлечений, имело более масштабный характер. Второй пожар вызвал больший скандал, поскольку он вспыхнул на землях Эмилиана, принадлежавших Тигеллину, и, судя по всему, Нерон стремился к славе, основав новую столицу и наделив ее своим именем. Рим, по сути, разделен на четырнадцать регионов, из которых четыре остались нетронутыми, а три были сравнены с землей; в остальных семи не сохранилось ничего, кроме нескольких полуразрушенных и полусгоревших остатков домов. [41] Domum et insularum et templorum, quae amissa sunt, numerum inire haud Promptum Fuerit; sed vetustissima религию, quod Servius Tullius Lunae, et magna ara fanumque, quae praesenti Herculi Arcas Evander Sacreverat, aedesque Statoris Iovis vota Romulo Numaeque regia et delubrum Vestae cum penatibus populi Romani exusta; iam opes tot victoriis quaesitae et Graecarum artium Decora, exim Monumenta Ingeniorum Antiqua et Incorrupta, [ut] quamvis in tanta resurgentis urbis pulchritudine multa Seniores meminerint, quae reparari nequibant. fuere qui adnotarent XIIII Кал. Sextiles principium incendii huius ortum, quo et Seneones captam urbem urbem inflammaverint. alii eo usque cura Progressi Sunt, ut totidem annos, mensesque et dies inter utraque incendia numer[ar]ent. 41 Было бы непросто оценить количество утраченных частных домов, многоквартирных зданий и храмов; но пламя поглотило в их первозданной святости великий алтарь и часовню аркадского Эвандера нынешнему Гераклу, святилище Юпитера Статора, данное Ромулом, дворец Нумы и святое место Весты с пенатами римского народа. К этому следует добавить драгоценные трофеи, добытые на стольких полях сражений, славу греческого искусства и, опять же, первобытные и нетронутые памятники литературного гения; так что, несмотря на поразительную красоту возрожденного города, старшее поколение помнит многое из того, что оказалось невозможно восстановить. Были те, кто отмечал, что первое возгорание произошло 19 июля, в годовщину взятия и сожжения Рима сенонами; другие же зашли так далеко в своих исследованиях, что разделили промежуток между двумя пожарами на равное количество лет, месяцев и дней. [42] Ceterum Nero usus est patriae руинис exstruxitque domum, in qua haud proinde gemmae et aurum miraculo essent, solita pridem et luxu vulgata, quam arva et stagna et in modum solitudinem hinc silvae, inde aperta spatia et prospetus, magistris et machinatoribus Severo et Celere, quibus ingenium et audacia aret etiam, quae natura denegavisset, per artem temptare et viribus principis inludere. название ab lacu Averno navigabilem fossam usque ad ostia Tibernia depressuros, обещающее squalenti Litore Aut Per montes Adversos. neque enim aliud umidum gignendis aquis occirrit quam Pomptinae paludes: cetera abrupta aut arentia, ac si perrumpi possent, inlerandus Labor nec satis causae. Nero tamen, ut Erat Incredibilium Cupitor, effodere proxima Averno iuga conisus est, manentque Vestigia Inritae Spei. 42 Однако Нерон воспользовался руинами своей родины, построив дворец, чудеса которого заключались не столько в драгоценных камнях и золоте — материалах, давно известных и опошленных роскошью, — сколько в полях и озерах, а также в атмосфере уединения, создаваемой чередованием лесистых участков с открытыми пространствами и ландшафтами. Архитекторами и инженерами были Север и Целер, обладавшие изобретательностью и смелостью испытать силу искусства даже вопреки вето природы и растратить ресурсы Цезаря. Они взялись за прокладку судоходного канала от озера Авернус до устья Тибра вдоль пустынного берега или через холмы; ибо единственный участок вдоль маршрута, достаточно влажный для обеспечения водоснабжения, — это Помптинское болото; остальная часть представляла собой скалы и песок, которые можно было проложить, если вообще возможно, только с невыносимыми усилиями, для которых не было достаточных оснований. Тем не менее, Нерон, движимый страстью к невероятному, предпринял попытку прорыть туннель на высоте, ближайшей к Аверну, и некоторые свидетельства этой тщетной затеи сохранились. [43] Ceterum urbis quae domui supererant not, ut post Gallica incendia, nulla Отличительная черта, не связанная с passim erecta, sed dimensis vicorum ordinibus et latis viarum spatiis cohibitaque aedificiorum altitudine ac patefactis areis additisque porticibus, quae frontem insularum protegerent. eas proticus Nero sua pecunia exstructurum purgatasque area dominis traditurum pollicitus est. addidit praemia pro cuiusque ordine et rei familiris copyis, finivitque tempus, intra quod effectis domibus aut insulis apiscerentur. рудери акципиендо Остиенсес палюдес дестинабат, утик неф, квае фрументум Тибери субвекта[в]иссент, онустае рудер декуррерент, aedificiaque ipsa certa sui parte sine trabibus saxo Габино Альбанове солидарентур, quod is lapis ignibus impervius est; iam aqua privatorum licentia intercepta quo largior et pluribus locis in publicum flueret, custodes; et subsidia reprimendis ignibus in propatulo quisque haberet; nec communie parietum, sed propriis queque muris ambirentur. ea ex utilitate Accepta Decorem quoque novae urbi attulere. erant tamen qui crederent veterem illam formam salubritati magis conduxisse, quoniam angustiae itinerum et altitudo tectorum Non Perinde Solis Vape Perrumperentur: at nunc patulam latitudinem et nulla umbra defensam graviore aestu ardescere. 43 Однако в столице районы, уцелевшие после дворца, были восстановлены не так, как после галльского пожара, бессистемно и по частям, а по размеренным линиям улиц, с широкими магистралями, зданиями ограниченной высоты и открытыми пространствами, а также были добавлены колоннады для защиты фасадов многоквартирных домов. Эти колоннады Нерон предложил возвести за свой счет, а также передать владельцам участки под застройку, очищенные от мусора. Он также предложил вознаграждение, соразмерное рангу и ресурсам различных претендентов, и установил срок, в течение которого дома или многоквартирные дома должны быть достроены, если вознаграждение должно было быть получено. В качестве места сбора мусора он выбрал Остианские болота и приказал судам, перевозившим зерно вверх по Тибру, спускаться вниз по течению, нагруженные мусором. Сами здания, в определенной степени, должны были представлять собой прочные, не обшитые деревом конструкции из габинского или альбанского камня, поскольку этот камень был огнестойким. Кроме того, предполагалась охрана, обеспечивающая доступ к воде для общественных нужд в большем количестве и в большем количестве точек, если она перехватывается частными лицами из-за беззакония; средства пожаротушения должны были храниться всеми на открытом воздухе; между зданиями не должно было быть общих перегородок, каждое здание должно было быть окружено собственными стенами. Эти реформы, приветствовавшиеся своей полезностью, также благотворно влияли на внешний вид новой столицы. Тем не менее, были и те, кто считал, что старая форма была более благоприятной, поскольку узкие улицы и высокие дома не так легко пронизывались лучами солнца; в то время как теперь широкие пространства, без защитной тени, пылали под более угнетающей жарой. [44] Et haec quidem humanis consiliis Providebantur. mox petita [a] dis piacula aditique Sibyllae libri, ex quibus supplicatum Volcano et Cereri Proserpinaeque, ac propitiata Iuno per matronas, primum in Capitolio, deinde apud proximum mare, unde hausta aqua templum et simulacrum deae perspersum est; et Sellisternia ac pervigilia celebravere feminae, quibus mariti erant. Sed non ope humana, non largitionibus principis aut deum placamentis decedebat infamia, quin iussum incendium crederetur. ergo abolendo слухи Нерон subdidit reos et quaesitissimis poenis adfecit, quos per flagitia invisos vulgus Chrestianos appellabat. auctor nominis eius Christus Tibero imperitante per procuratorem Pontium Pilatum supplicio adfectus Erat; repressaque in praesens exitiablilis superstitio rursum erumpebat, non modo per Iudaeam, originem eius mali, sed per urbem etiam, quo cuncta undique atrocia aut pudenda confluunt celebranturque. Igitur Primum Correpti qui Fatebantur, deinde indicio eorum multitudo ingens Haud Proinde in Crimine Incendii Quam Odio Humani Generis Convicti Sunt. et pereuntibus addita ludibria, utferarum tergis contecti laniatu canum interirent aut Crubus adfixi [aut flammandi atque], ubi defecisset умирает, in usu[m] nocturni luminis urerentur. hortos suos ei spectaculo Nero obtulerat, et circense ludicrum edebat, привычка aurigae permixtus plebi vel curriculo настаивает. unde quamquam adversus sontes et novissima exampla meseratio oriebatur, tamquam non utilitate publica, sed in saevitiam unius absumerentur. 44 До сих пор принимаемые меры предосторожности были продиктованы человеческой мудростью: теперь искались средства для умиротворения божества, и обращались к Сивиллинским книгам; по их предписанию возносились публичные молитвы Вулкану, Церере и Прозерпине, а Юнона умилостивлялась матронами сначала в Капитолии, затем в ближайшей точке морского берега, где набирали воду для окропления храма и изображения богини. Замужние женщины устраивали ритуальные пиры и всенощные бдения. Но ни человеческая помощь, ни императорская щедрость, ни все способы умиротворения Небес не могли подавить скандал или развеять убеждение, что пожар произошел по приказу. Поэтому, чтобы пресечь слухи, Нерон заменил виновников и наказал с предельной жестокостью класс людей, ненавидимых за свои пороки, которых толпа называла христианами. Христос, основатель этого имени, был приговорен к смертной казни во времена правления Тиберия по приговору прокуратора Понтия Пилата, и пагубное суеверие на мгновение было подавлено, но затем вспыхнуло вновь не только в Иудее, родине этой болезни, но и в самой столице, где все ужасное и постыдное в мире собирается и находит распространение. Сначала арестовывали признавшихся членов секты; затем, после их признаний, огромное количество людей осуждали не столько за поджог, сколько за ненависть к человечеству. И их смерть сопровождалась насмешками: их обматывали шкурами диких зверей и растерзали собаки; или же их распинали на крестах, а когда наступал рассвет, сжигали, чтобы использовать в качестве светильников ночью. Нерон предоставил свои сады для этого зрелища и устроил представление в своем цирке, смешавшись с толпой в образе колесничего или верхом на колеснице. Поэтому, несмотря на вину, заслужившую самого показательного наказания, возникло чувство жалости, вызванное впечатлением, что они приносятся в жертву не ради благополучия государства, а из-за жестокости одного человека. [45] Interea conferendis pecuniis pervastata Italia, provinciae eversae sociique populi et quae civitatium liberae vocantur. inque eam praedam etiam dii cessere, spoliatis in urbe templis egestoque auro, quod Triumtis, quod votis omnis populi Romani aetas prospere aut in metu Sacraverat. Enimvero per Asiam Atque Achaiam Non Dona Tantum, sed Simulacra Numinum Abripiebatur, Missis in eas Provincias Acrato et Secundo Carrinate. ille libertus cuicumque flagitio Promptus, hic Graeca doctrina ore tenus exercitus animum bonis artibus non imbuerat. Ferebatur Seneca, quo invidiam sacrelegii a semet averteret, longinqui ruris secessum oravisse, et postquam non concedebatur, ficta valetudine, quasi aeger nervis, cabiculum non egressus. tradidere quidam venenum ei per libertum ipsius, cui nomen Cleonicus, paratum iussu Neronis vitatumque a Seneca proditione liberti seu propria formidine, dum per simplice[m] victu[m] et agrestibus pomis, ac si sitis admoneret, profluente aqua vitam tolerat. 45 Тем временем Италия была опустошена из-за денежных пожертвований; провинции, федеративные общины и так называемые свободные государства были разорены. Сами боги также стали частью грабежа, поскольку из разрушенных храмов столицы выкачивали золото, посвященное триумфам или обетам, процветанию или страхам римской нации в каждую эпоху. Но в Азии и Ахайе уничтожались не только подношения, но и изображения божеств, поскольку в эти две провинции были отправлены Акрат и Карринас Секунд. Первый был вольноотпущенником, готовым к любым подвигам; второй, насколько это было возможно на словах, был мастером греческой философии, но его характер остался не запятнанным добродетелями. Ходили слухи, что Сенека, чтобы отвлечь от себя позор святотатства, попросил разрешения удалиться в отдаленное поместье в сельской местности, а когда ему отказали, притворился больным — сказал он, что у него невралгическое заболевание, — и отказался покинуть свою спальню. Некоторые утверждают, что по приказу Нерона один из его вольноотпущенников, Клеоник, приготовил для него яд; и что, либо благодаря откровениям этого человека, либо из-за собственной тревоги, Сенека избежал отравления, питаясь крайне простой пищей из полевых фруктов и, если его мучила жажда, родниковой водой. [46] Per idem tempus Gladiatores apud oppidum Praeneste temptata eruptione praesidio militis, qui custos adesset, coerciti sunt, я - Спартак и vetera мала слухи ференте народные, но est novarum rerum cupiens pavidusque. nec multo post clades rei navalis accipitur, non bello (quippe haud alias tam immota pax), sed certum ad diem в Campaniam redire classem Nero iusserat, Non Exclusives Maris Casibus. ergo gubernatores, quamvis saeviente pelago, Formiis movere; et gravi Africo, dum promunturium Miseni superare contendunt, Cumanislitoribus Impacti triremium pleraasque et minora navigia passim amiserunt. 46 Примерно в то же время попытка гладиаторских боев в городе Пренесте была подавлена отрядом солдат, размещенных на месте в качестве охраны; однако народ, соблазненный и напуганный, как всегда, революцией, успел перевести разговор на Спартака и прошлые бедствия. Вскоре после этого поступили известия о морской катастрофе. Война не была причиной (ибо никогда прежде мир не был так совершенно нерушим), но Нерон приказал флоту вернуться в Кампанию к определенной дате, не принимая во внимание опасности моря. Поэтому рулевые, несмотря на бушующий шторм, остались в Формиях; и, пытаясь обогнуть мыс Мизенум, были выброшены юго-западным штормом на берег Кум, потеряв значительное количество трирем и более мелких судов. [47] Fine anni vulgantur prodigia imminentium malorum nuntia: vis fulgurum non alias crebrior, et sidus Cometes, sanguine inlustri semper [Neroni] expiatum; bicipites hominum aliorumve Animalium partus abiecti in publicum aut inжертвенность, quibus gradidashostias immolare mos est, reperti. et in agro Placentino viam propter natus vitulus, cui caput in crure esset; secutaque haruspicum интерпретация, parari rerum humanarum aliud caput, sed non for validum neque occultum, quin in utero repressum aut iter iuxta editum sit. 47 В конце года слухи пестрели предзнаменованиями грядущей катастрофы: молнии в невиданном количестве, комета (явление, за которое Нерон всегда расплачивался благородной кровью); двуглавые эмбрионы, человеческие или других животных, выброшенные на улицу или обнаруженные во время жертвоприношений, где принято убивать беременных жертв. И снова, на территории Плацентии, у дороги родился теленок с головой, выросшей до ноги; и последовало толкование прорицателей, утверждавших, что для мира готовится еще одна голова; но она не будет ни сильной, ни скрытой, поскольку была подавлена в утробе матери и появилась на свет у дороги. [48] Ineunt deinde consulatum Silius Nerva et Atticus Vestinus, coepta simul et aucta coniuratione, in quam certatim nomina dederant senatores mies, feminae etiam, cum odio Neronis, tum Favorite в C. Pisonem. это Calpurnio Genere Ortus ac multas Insignesque Familias Paterna Nobilitate Complexus, Claro Apud vulgum слухи эрат per virtutem aut виды virtutibus similes. namque facundiam tuendis civibus exercebat, largitionem adversum amicos, et ignotis quoque comi sermone et congressu; aderant etiam fortuita, corpus procerum, decora facies; sed procul gravitas morum aut vuloptatum persimonia: levitati ac greatiae et aliquando luxu потворствуйте. idque pluribus probatur, qui in tanta vitiorum dulcedine summum imperium nonstrictum nec praeseverum volunt. 48. В тот год Силий Нерва и Вестин Аттик приступили к своему консульству — году заговора, едва зародившегося, но уже сформировавшегося, за который сенаторы, рыцари, солдаты и женщины сами боролись, желая дать свои имена, не только из-за ненависти к Нерону, но и из-за симпатии к Гаю Пизону. Пизон, происходящий из рода Кальпурниевых и, благодаря высокому происхождению своего отца, объединивший в себе множество знатных семей, пользовался у толпы блестящей репутацией добродетеля или выдающихся качеств, похожих на добродетели. Ибо он проявлял красноречие в защите своих сограждан, щедрость — в служении друзьям; и даже с незнакомцами его беседы и общение отличались учтивостью. Ему также были дарованы дарования судьбы: высокий рост и красивые черты лица. Однако ему не хватало зрелости характера и воздержания от удовольствий: он в полной мере позволял себе легкомыслие, показную роскошь, а порой и разврат — черта, которую одобряло большинство людей, которые, учитывая многочисленные соблазны порока, не желают строгости или чрезмерной дерзости во главе государства. [49] Initium coniurationi non a cupidine ipsius fuit; nec tamen facile memoraverim, qui primus auctor, cuius инстинкту concitum sit quod tam multi sumpserunt. Promptissimos Subrium Flavum tribunum praetoriae cohortis et Sulpicium Asprum centurionem extitisse Constantia Exitus Docuit. et Lucanus Annaeus Plautiusque Lateranus [назначенный консул] Vivida odia intulere. Lucanum propriae causae accendebant, quod famam carminum eius premebat Nero prohibueratque ostentare, vanu adsimulatione: Lateranum consulem designatum nulla iniuria, sed amor rei publicae sociavit. у Флавия Сцевина и Афрания Квинтиана, uterque senatorii ordinis, contra famam sui principium tanti facinoris capessivere: nam Scaevino dissoluta luxu menes et proinde vita somno languida; Quintianus mollitia corporis infamis и Nerone probroso carmine diffamatus contumeliam ultum ibat. 49 Начало заговора не было продиктовано его собственным желанием. В то же время мне нелегко сказать, кто был его первоначальным автором, чья инициатива положила начало проекту, который так многие поддержали. Твердость их намерений доказывала, что самыми решительными сторонниками были Субрий Флав, трибун преторианской когорты, и центурион Сульпиций Аспер; а Анней Лукан и Плавт Латеран добавили остроты своей ненависти. У Лукана были личные мотивы, чтобы разжечь его, поскольку Нерон подавлял репутацию его стихов и запретил ему искать публичности — ибо у него хватило тщеславия считать себя равным ему. Латеран, назначенный консул, присоединился к делу не из-за обиды, а из-за любви к государству. С другой стороны, Флавий Скаэвин и Афраний Квинтиан, оба сенаторского ранга, опровергли свою репутацию, возглавив столь отчаянное начинание. Ведь умственные способности Скаэвина были подорваны развратом, и его жизнь была полна соответствующей апатии и сонливости; Квинтиан, известный дегенерат, подвергся нападкам Нерона в клеветнической поэме и теперь намеревался отомстить за оскорбление. [50] Ergo Dum Scelera Principis, et Finem Adesse Imperial Diligendumque, qui fessis rebus succurreret, inter se aut inter amicos iaciunt, adgregavere Claudium Senecionem, Cervarium Proculum, Vulcacium Araricum, Iulium Augurinum, Munatium Gratum, Antonium Natalem, Marcium Festum, equites Романос. ex quibus Senecio, e praecipua familitate Neronis, speciem amicitiae etiam tum retinens eo pluribus перикулис конфликтабатур; Natalis particeps ad omne secretum Pisoni Erat; при прочих равных условиях spes ex novis rebus petebatur. adcitae sunt super Subrium et Sulpicium, de quibus rettuli, militares manus Gavius silvanus и Statius Proxumus tribuni cohortium praetoriarum, Maximus Scaurus и Venetus Paulus centuriones. sed summum robur in Faenio Rufo praefecto videbatur, quem vita famaque laudatum per saevitiam impudicitiamque Tigellinus in animo principis anteibat, fatigabatque criminationibus ac saepe in metum adduxerat quasi Adulterum Agrippinae et desiderio eius ultioni намерения. igitur ubi coniuratis praefectum quoque praetorii in partes downisse crebro ipsius sermone facta fides, Promptius iam de tempore ac loco caedis agitabant. et cepisse impetum Subrius Flavusferebatur in scaena canentem Neronem adgrediendi, aut cum [ardente domo] per noctem huc illuc cursaret incustoditus. hic occasio solitudinis, ibi ipsa Frequencyia Tanti Decoris Testis Pulcherrima Animum Extimateaverunt, Nisi Impunitatis Cupido Retinuisset, Magnis Semper Conatibus Adversa. 50 Распространяя среди себя или своих друзей намеки на преступления монарха, приближающийся распад империи, необходимость выбора спасителя измученного общества, они собрали Клавдия Сенеция, Кервария Прокула, Вулкация Арарика, Юлия Авгурина, Мунатия Грата, Антония Наталиса и Марция Феста — всех римских всадников. Из них Сенеций, один из главных приближенных Нерона, уже тогда сохранял видимость дружбы и, следовательно, подвергался большей опасности: Наталис был соратником Пизона во всех его тайных советах; остальные искали надежду в революции. Помимо уже упомянутых Субрия и Сульпиция, в качестве воинов были призваны Гавий Силан и Стаций Проксум, трибуны преторианских когорт, а также центурионы Максим Скавр и Венетус Павел. Однако их главной силой считался Фаений Руф, префект, чья достойная жизнь и характер, в пользу князя, перевешивались свирепостью и похотью Тигеллина, который преследовал его клеветой и неоднократно вызывал у него тревогу, называя его любовником Агриппины, все еще оплакивающим ее и полным решимости отомстить. Поэтому, когда его собственные неоднократные заявления убедили заговорщиков в том, что командующий преторианской гвардией сам вступил в сговор, они стали более активно обсуждать время и место убийства. Утверждалось, что Субрий Флавий загорелся желанием напасть на Нерона, когда тот пел на сцене или когда во время пожара во дворце беспрепятственно перемещался с места на место ночью. В одном случае его побудило уединение; в другом – само присутствие толпы, желание стать самым прекрасным свидетелем подобного подвига, разжигало его воображение; лишь желание сбежать, этот вечный враг больших начинаний, заставило его остановиться. [51] Interim cunctantibus prolatantibusque spem ac metum Epicharis quaedam, incertum quonam modo sciscitata (neque illi ante ulla rerum fairarum cura fuerat), Accendere et споры coniuratos; ac postremum lentitudinis eorum pertaesa et in Campania agens primores classiariorum Misenensium labefacere et conscientia inligare conisa est tali initio. Erat [na]uarchus в каждом классе Volusius Proculus, occidendae matris Neroni inter ministros, non ex Magnitudine sceleris proctus, ut rebatur. is mulieri olim cognitus, seu recens orta amicitia, dum Merita erga Neronem sua et quam in inritum cecidissent aperit adicitque questus et Destinet vindictae, si facultas oreretur, spem dedit posse imelli et plures conciliare: nec leve auxilium in classe, crebrascases, quia Nero multo apud Puteolos et Misenum maris usu laetabatur. следовательно, Epicharis plura; et omnia scelera principis orditur, neque Santi quid[quam] manere. При условии, что quonam modo poenas eversae rei publicae осмелится: Accingeretur modo navareoperam et militum acerrimos ducere in partes, ac digna pretia exspectaret. nomina tamen coniuratorum reticuit. unde Proculi indicium inritum fuit, quamvis ea, quae audierat, ad Neronem detulisset. Accita Quippe Epicharis et cum indice Composita Nullis Testibus Innisum Facile Confutavit. sed ipsa in custodia retenta est, подозреваемый Нероне имел ложь esse etiam quae vera non probabantur. 51 Тем временем, пока они еще колебались, не желая прерывать период надежды и страха, некая Эпихара, получившая информацию неизвестным способом — она никогда прежде не проявляла интереса ни к чему честному — начала подстрекать и упрекать заговорщиков. Наконец, устав от их медлительности и оказавшись в Кампании, она предприняла попытку подорвать лояльность офицеров флота в Мизенуме и вовлечь их в заговор. Началом интриги стало следующее. В эскадре был капитан корабля, Волусий Прокул, один из агентов Нерона в убийстве его матери, но (по его мнению) не получивший повышения, соответствующего важности преступления. Этот человек, как бывший знакомый женщины (или, возможно, дружба зародилась недавно), рассказал о своих услугах Нерону и о том, насколько неблагодарными они оказались, затем перешел к жалобам и заявил о намерении свести счеты, если представится такая возможность. Таким образом, он вселил надежду на то, что сможет склонить на себя влияние и привлечь новых сторонников. Помощь флота, как выяснилось, была весьма существенной; а возможностей должно было быть предостаточно, поскольку Нерон любил частые морские вылазки в окрестности Путеоли и Мизенума. Поэтому Эпихар пошла дальше и составила перечень преступлений императора: — «Ничего не осталось ни для сената, ни для народа! Но был предусмотрен способ, с помощью которого он мог бы понести наказание за разорение своей страны. Прокулу оставалось лишь собраться с духом, чтобы выполнить свою часть работы, привлечь на свою сторону самых решительных людей и надеяться на достойную награду». Однако по поводу имен заговорщиков она промолчала; в результате Прокул, хотя и сообщил Нерону о том, что услышал, сделал это напрасно. Ибо Эпихара вызвали, предъявили доносчику, и в отсутствие соответствующих доказательств он легко заставил его замолчать. Тем не менее, она сама была задержана, поскольку у Нерона возникло подозрение, что эти заявления, даже если и не были доказаны, тем не менее, не являлись ложными. [52] Coniuratis tamen metu proditionis permotis placitum maturare caedem apud Baias in Villa Pisonis, cuius amoenitate captus Caesar crebro ventitabat balneasque et epulas inibat omissis excubiis et fortunae suae mole. sed abnuit Piso, invidiam praetendens, si sacra mensae diique Hospitales caede qualiscumque principis cruentarentur: melius apud urbem in illa invisa et spoliis civium exstructa domo vel in publico patraturos quod pro re publica suscepissent. haec in commune, ceterum timore occulto, ne L. Silanus exilia nobilitate disciplinaque C. Cassii, apud quem educatus Erat, ad omnem claritudinem sublatus imperium вторгается, подскажет дату, которая является целостной, которая является неотъемлемой частью того, что несчастье Неронем тамквам для scelus interfectum. plerique Vestini quoque consulis acre ingenium vitavisse Pisonem crediderunt, ne ad libertatem oreretur, vel delecto Emperore alio sui muneris rem publicam faceret. etenim expers coniurationis Erat, quamvis super eo crimine Nero vetus adversum insontem odium expleverit. 52 Однако заговорщики, движимые страхом предательства, решили ускорить убийство в Байе, на вилле, принадлежавшей Пизону — её очарование пленяло Цезаря, который часто приезжал туда и предавался купанию или пиршествам, обходясь без охраны и утомительной помпезности своего положения. Но Пизон отказался, предложив в качестве предлога ненависть, с которой ему придётся столкнуться, «если они запятнают кровью императора, каким бы презренным он ни был, святость стола для гостей и богов гостеприимства. Лучше в столице, в этом ненавистном дворце, воздвигнутом из трофеев его соотечественников, или на глазах у публики, совершить задуманное ради общественного блага». Это было сказано для всеобщего слуха; на самом деле он не признавал, что Луций Силан — который благодаря своему высокому происхождению и воспитанию у Гая Кассия, у которого он учился, занимал достаточно высокое положение, чтобы претендовать на какое-либо достоинство, — может захватить империю; которые ему незамедлительно предложили бы те, кто держался в стороне от заговора или жалел Нерона как жертву убийства. Широко распространено было мнение, что Пизон одновременно намеревался уклониться от влияния консула Вестина, чтобы не стать защитником свободы или, выбрав другого императора, не превратить государство в дар, ниспосланный им самим. Ведь в заговоре он не принимал участия, хотя именно обвинение в заговоре и стало причиной его давней ненависти к невиновному человеку. [53] Тандемная статуя circensium ludorum die, qui Cereri Celebratur, exsequi destinata, quia Caesar rarus egressu domoque aut hortis clausus ad ludicra circi ventitabat Promptioresque aditus erant laetitia spectaculi. ordinem insidiis composuerant, ut Lateranus, quasi subsidium rei familiari oraret, deprecabundus et genibus principis accidens prosterneret incautum premeretque, animi validus et corpore ingens; tum iacentem et impeditum tribuni et centuriones et ceterorum ut quisque audentiae habuisset, adcurrerent, trucidarentque, primas sibi partes expostulante Scaevino, qui pugionem templo Salutis [in Etruria] sive, ut alii tradidere, Fortunae Ferentino in oppido detraxerat гештабатка велют магно опери крестец. interim Piso apud aedem Cereris opperiretur, unde eum praefectus Faenius et ceteri Accitum Ferrent in Castra, comitante Antonia, Claudii Caesaris filia, ad eliciendum vulgi Favoritem, quod Cl. Меморат Плиния. nobis quoquo modo traditum non occultare in animo fuit, quamvis абсурдум videretur aut inane[m] ad spem Antoniam nomen et periculum commodavisse, aut Pisonem notum amore uxoris alii matrimonio se obstrinxisse, nisi si cupido dominandi cunctis adfectibus flagrantior est. 53 Наконец они решили осуществить свой замысел в день Цирценских игр, когда торжество проводится в честь Цереры; поскольку император, редко покидавший свой дом и уединявшийся во дворце или саду, регулярно посещал представления в Цирке и к нему можно было подойти с относительной легкостью благодаря веселью этого зрелища. Они составили программу заговора. Латеран, словно прося финансовой помощи, должен был в мольбе упасть к ногам императора, опрокинуть его, пока тот был невнимателен, и удерживать его, поскольку он был человеком бесстрашного характера и гигантом. Затем, когда жертва лежала бы ничком и прижатой к земле, трибуны, центурионы и все остальные, кто осмелился бы, должны были подбежать и убить его; Роль главного героя претендовал на Скевин, который, согласно другим источникам, взял кинжал из храма Безопасность — или Фортуны, согласно другим источникам, — в городе Ферентинуме и носил его регулярно как орудие, посвященное великому делу. В промежутке Пизон должен был ждать в храме Цереры; оттуда его должны были вызвать префект Фаений и другие и отвести в лагерь; его должна была сопровождать дочь Клавдия, Антония, с целью завоевать одобрение толпы. Таково утверждение Плиния. Что касается меня, то, какой бы ценностью ни обладало его утверждение, я не был склонен его скрывать, как бы абсурдно ни казалось, что Антония поставила бы на кон свое имя и безопасность, питая напрасные надежды, или что Пизон, известный своей преданностью жене, заключил бы с ней другой брак — если только, конечно, жажда власти не горит сильнее всех эмоций вместе взятых. [54] Sed mirum quam inter diversi Generis Ordines, aetates sexus, dites pauperes taciturnitate omnia cohibita sint, donec proditio coepit e domo Scaevini. qui pridie insidiarum multo проповедь с Антонио Натале, dein regressus domum testamentum obsignavit, proptum vagin pugionem, de quo super rettuli, vetustate obtusum increpans, asperari saxo et in mucronem ardescere iussit eamque curam liberto Milicho mandavit. simul adfluentius solito convivium initum, servorum carissimi libertate et alii pecunia donati; atque ipse maestus et magnae cogitationis Manifestus Erat, Quamvis Laetitiam vagis Sermonibus Simularet. postremo vulneribus ligamenta quibusque sistitur sanguis par[ar]i iubet [id]que eundem Milichum monet, sive gnarum coniurationis et illuc usque fidum, seu nescium et tunc primum arreptisподозрительныйбус, ut plerique tradidere. де консеквенцибус [консентитур]. nam cum secum servilis animus praemia perfidiae Reptuavit simulque immensa pecunia et potentia obversabantur, cessit fas et salus Patoni et Acceptae libertatis memoria. etenim uxoris quoque consilium adumpserat, muliebre ac deterius: quippe ultro metum намерение, многократный аститиссе либертос с сервоприводами, qui eadem viderint: nihil profuturum unius silientium, at praemia penes unum fore, qui indicio praevenisset. 54. Тем не менее, удивительно, как в этом смешении рангов и классов, возрастов и полов, богатых и бедных, всё дело держалось в секрете, пока не пришло предательство из дома Скаэвина. За день до покушения он долго беседовал с Антонием Наталисом, после чего вернулся домой, скрепил завещание и, вынув упомянутый выше кинжал из ножен, пожаловался, что его нужно натереть на точильном камне, пока лезвие не заблестит: эту задачу он поручил своему вольноотпущеннику Милиху. В то же время он начал устраивать более пышный обед, чем обычно, и преподнёс своим любимым рабам свободу, а в некоторых случаях и деньги. Сам он был угрюм и явно глубоко задумался, хотя и вёл отрывочный разговор, который создавал впечатление весёлости. Наконец, он приказал приготовить повязки для ран и приспособления для остановки кровотечения. Инструкции снова были адресованы Милиху: возможно, он знал о заговоре и до сих пор держал его в секрете; Возможно, как гласит общепринятая версия, он ничего не знал и в тот момент у него возникли первые подозрения. Что касается дальнейших событий, то здесь существует единодушие. Когда его рабский ум обдумал последствия измены, и перед его глазами одновременно предстали безграничные богатство и власть, совесть, безопасность его покровителя, память о полученной свободе отошли на второй план. Ведь он также прислушался к совету жены. Этот совет был женским и более низменным; ведь она указала ему на еще один мотив — страх, и отметила, что рядом стояло множество вольноотпущенников и рабов, которые были свидетелями тех же событий, что и он сам: — «Молчание одного человека ничего не даст; но наградой распорядится другой человек — тот, кто выиграет гонку за донос». [55] Igitur coepta luce Milichus in hortos Servilianos pergit; et cum foribus arceretur, magna et atrocia adferre dictitans deductusque ab ianitoribus ad libertum Neronis Epaphroditum, mox ab eo ad Neronem, urgens periculum, Graves coniuratos et cetera, quae audiverat coniectaverat, docet; telum quoque in necem eius paratum ostendit accirique reum iussit. является raptus per milites et defensionem orsus, Ferrum, cuius спорретур, olim Religiee patria Cultum и в кубическом жилище ac мошенничество liberti subreptum ответить. tabulas testamenti saepius a se et incustodia dierum Observee Signatas. pecunias et libertates servis et ante dono datas, sed ideo tunc largius, quia tenui iam re Familii et Instantibus Creditoribus Testamento Diffideret. enimvero liberales semper epulas struxisse, [dum ageret] vitam amoenam et duris iudicibus parum probatam. fomenta vulneribus nulla iussu suo, sed quia cetera palam vana obiecisset, adiungere Crimen, [cu]ius se pariter indicem et testem faceret. адичит диктис константиам; incusat ultro intestabilem et consceleratum, tanta vocis ac vultus securitate, ut labaret indicium, nisi Milichum uxor admonuisset Antonium Natalem multa cum Scaevino ac secreta Collocutum et esse utrosque C. Pisonis intimos. 55. На рассвете Милич направился прямо в Сервилийские сады. Его не пустили за дверь; но, настояв на том, что он вестник великой и ужасной вести, он был сопровожден привратниками к вольноотпущеннику Нерона, Эпафродиту, а тот, в должное время, к Нерону, которому он сообщил о серьезности опасности, об отчаянном характере заговорщиков и обо всем остальном, что он слышал или предполагал. Он также показал оружие, приготовленное для убийства, и потребовал вызвать обвиняемого. Солдаты поспешно доставили Скаевина на место происшествия, и он начал свою защиту, заявив, что «оружие, в котором его обвиняли, долгое время почиталось его семьей, хранилось в его спальне и было украдено хитростью его вольноотпущенника. Таблички с завещанием он довольно часто запечатывал, не обращая особого внимания на сроки. Ранее он предоставлял своим рабам деньги или свободу; но на этот раз более щедро, по той простой причине, что его средства теперь были скудны, и, поскольку кредиторы давили на него, он испытывал сомнения по поводу своего завещания. Что касается его стола, то он всегда был щедро обеспечен: его жизнь протекала в приятном русле и едва ли нравилась суровым критикам. Не было никаких повязок для ран, заказанных им самим, но обвинитель — чьи другие утверждения были явно тщетны — добавлял обвинение, в котором он мог бы выступать одновременно и доносчиком, и свидетелем». Затем он, проявив решительность, обрушился на освобожденного раба, назвав его отвратительным злодеем, с такой уверенностью во взгляде и тоне, что рассказ осведомителя был на грани краха, если бы его жена не напомнила Милиху, что Антоний Навалис долго и тайно беседовал со Скаэвином, и что оба они были в близких отношениях с Гаем Пизоном. [56] Ergo Accitur Natalis, et Diversi interrogantur, quisnam is sermo, qua de re fuisset. tum exorta suspicio, quia non congruentia респондент, inditaque vincla. et tormentorum adspectum ac minas not tulere: Prior tamen Natalis, totius conspirisis magis gnarus, simul Congressendi Peritior, de Pisone primum Fatetur, deinde adicit Annaeum Senecam, sive internuntius inter eum Pisonemque fuit, sive ut Neronis gratiam pararet, qui infensus Senecae omnes ad eum opprimendum artes conquirebat. tum cognito Natalis indicio Scaevinus quoque pari imbecillitate, an cuncta iam patefacta credens nec ullum Silentii emolumentum, edidit ceteros. ex quibus Lucanus Quintianusque et Senecio diu abnuere: post promissa imunitate коррупции, quo tarditatem excusarent, Lucanus Aciliam matrem suam, Quintianus Glitium Gallum, Senecio Annium Pollionem, amicorum praecipuos, nominavere. 56. Соответственно, Наталиса вызвали, и их обоих отдельно допросили о характере и теме разговора. Подозрения возникли, поскольку их ответы не совпадали, и их заковали в кандалы. При виде и угрозе пыток они сломались. Однако Наталис взял инициативу в свои руки. Лучше знакомый с заговором в целом и одновременно более искусный обвинитель, он сначала признал обвинение против Пизона, затем назвал имя Аннея Сенеки, возможно, потому что тот выступал посредником между ним и Пизоном, или, возможно, чтобы завоевать расположение Нерона, который, в своей ненависти к Сенеке, цеплялся за любые способы его подавления. Затем, когда стало известно о разоблачении Наталиса, сам Скаэвин, с подобной слабостью, — или же в убеждении, что все уже сказано и молчание бесполезно, — раскрыл имена остальных участников заговора. Из них Лукан, Квинтиан и Сенецион долгое время отрицали обвинение: наконец, подкупленные обещанием безнаказанности и в качестве оправдания своей медлительности, они назвали имена: Лукан — имя своей матери Ацилии; Квинтиан и Сенецион — имена своих главных друзей — Глития Галла и Анния Поллиона соответственно. [57] Atque interim Nero Recordatus Volusii Proculi indico Epicharin attineri ratusque muliebre corpus impar dolori tormentis dilacerari iubet. at illam non verbera, non ignes, non ira eo acrius Torcentium, ne a femina spernerentur, pervicere, quin obiecta denegaret. sic primus quaestionis умирает презрение. постер кум ад эосдем крестиатус ретрахеретур гестамин спины (нам диссолутис мембрис настаивает некибат), винкло фасция, квам грудная клетка детраксерат, в модум лакей ад аркум седла ограничено индидит цервикем и тело пондере кониса тенуэм ям спиритум экспрессит, явный пример свободы мулер в танте необходимы иностранцы, ac prope ignotos protegendo, cum ingenui et viri et equites Romani senatoresque неповреждённые tormentis carissima suorum quisque pignorum proderent. 57 Тем временем Нерон вспомнил, что Эпихарида находится под стражей по сообщению Волусия Прокула; и, полагая, что женщина не выдержит боли, он приказал подвергнуть её пыткам на дыбах. Но ни плеть, ни огонь, ни гнев мучителей, которые удвоили свои усилия, чтобы не выдержать истязаний женщины, не сломили её отрицания. Таким образом, первый день пыток был проигран. На следующий день, когда её тащили обратно в кресло для повторения агонии — её вывихнутые конечности не могли её удержать — она привязала нагрудную повязку (которую сняла с груди) подобием петли к балдахину кресла, вдавила в неё шею и, собрав все силы, выжала из себя последние остатки дыхания. Освобожденная рабыня и женщина, защищая под этим ужасным давлением мужчин, не имевших к ней никакого отношения и практически никому не известных, подала пример, который особенно ярко проявился в то время, когда свободные люди, мужчины, римские всадники и сенаторы, не затронутые пытками, предавали своих самых близких и дорогих людей. Ведь сам Лукан, а также Сенецион и Квинтиан, не упускали возможности раскрыть личности своих сообщников целиком; в то время как ужас Нерона рос все больше и больше, несмотря на то, что он увеличил численность окружавшей его охраны. [58] Non enim omittebant Lucanus quoque et Senecio et Quintianus passim conscios edere, magis magisque pavido Nerone, quamquam multiplicatis excubiis semet saepsisset. quin et urbem per manipulos occupatis moenibus, insesso etiam mari et amne, velut in custodiam dedit. volitabantque per fora, per domos, rura quoque et proxima municipiorum pedites equitesque, permixti Germanis, quibus fidebat Princeps quasi externis. continua hinc et vincta agmina trahi ac foribus hortorum adiacere. atque ubi dicendam ad causam introissent, [non stud]ia tantum erga coniuratos, sed fortuitus sermo et subitiprofitus, si convivium, si spectaculum simul inissent, procrimine accipi, cum super Neronis ac Tigellini saevas percunctationes Faenius quoque Rufus насильственный urgueret, nondum ab indicibus nominatus et quo fidem inscitiae pararet, atrox adversussocias. idem Subrio Flavo adsistenti adnuentique, an inter ipsam cognitionem destringeretgladium caedemque patraret, renuit infregitque impetum iam manum ad capulumrefentis. 58 Он пошел дальше и фактически заключил столицу под своего рода арест: стены были окружены манипулами; море и река были оккупированы. И по площадям и домам, даже по окрестностям и ближайшим городам, мелькали пехотинцы и всадники, перемежающиеся с германцами, которым император доверял, потому что они были иностранцами. Затем следовали непрерывные колонны людей в наручниках, которых тащили и оставляли у садовых ворот. И когда они входили, чтобы изложить свою позицию, добродушие к заговорщику, случайный разговор, неожиданная встреча, появление на пиру или зрелище в его компании считались преступлениями; в то время как, помимо безжалостного допроса Нерона и Тигеллина, были и яростные нападки Фаения Руфа, еще не названного доносчиками, который пытался продемонстрировать свое невежество, запугивая своих союзников. Это был тот самый Руфус, который, когда Субрий Флавус, стоявший рядом с ним, жестом спросил, следует ли ему вытащить меч и совершить кровавое деяние во время самого допроса, покачал головой и сдержал порыв, который уже тянул его руку к рукояти меча. [59] Fuere qui prodita coniuratione, дум аудитор Милих, дум дубитат Сцевин, hortarentur Pisonem pergere in castra aut rostra escendere studiaque militum et populi temptare. si conatibus eius conscii adgregarentur, secuturos etiam integros; magnamque motae rei famam, quae plurimum in novis consiliis valeret. nihil adversum haec Neroni provisum. Etaim fortes viros subitis terreri, nedum ille scaenicus, Tigellino scilicet cum paelicibus suis comitante, Arma contra cieret. много экспериментов, которые вы можете увидеть, когда будете видеть. frustra Silentium et Fidem in tot consciorum animis et corporibus sperare: crucatui aut praemio cuncta pervia esse. venturos qui ipsum quoque vincirent, postremo indigna nece adficerent. quanto laudabilius periturum, dum amplectitur rem publicam, dum auxilia libertati invocat! миль потиус deesset et plebes desereret, dum ipse maioribus, dum posteris, si vita praeriperetur, mortem adprobaret. immotus his et paululum in publico versatus, post domi secretus animum adversum suremafirmabat, donec manus militum adveniret, quos Nero tirones aut stipendiis недавние делегерат: nam vetus миль timebatur tamquam favore imbutus. obiit abruptis brachiorum venis. testamentum foedis adversus Neronem adulationibus amori uxoris dedit, quam degenerem et sola corporis forma commendatam amici matrimonio abstulerat. nomen mulieri Satria Galla, Priori Marito Domitius Silus: hic пациента, illa impudica Pisonis infamiam propagavere. 59 После разоблачения заговора, пока Милих еще был на аудиенции, а Скаэвин все еще колебался, некоторые убеждали Пизона отправиться в лагерь или подняться на Ростру и оповестить войска и народ: — «Если его соратники поддержат его попытку, то и чужаки последуют за ними; и начатое таким образом движение будет широко разрекламировано — а это первостепенная задача при планировании революций. Нерон не принял никаких мер предосторожности против подобного шага. Даже храбрые люди могли потерять самообладание в чрезвычайных ситуациях: какова вероятность того, что его актер, сопровождаемый, несомненно, Тигеллином и его леманами, ответит силой на силу? Многие вещи, которые робким казались трудными, были достигнуты попыткой. Бессмысленно было искать молчание и добрую волю в умах и личностях многих сообщников: пытки или золото найдут выход из любой ситуации! Придут люди, которые свяжут и его, и в конце концов обрекут на недостойную смерть. Насколько же более почетно он бы поступил». «Погибнуть, приложив руку к сердцу своей страны — призывая на помощь во имя свободы! Пусть солдаты пока держатся в стороне, а простолюдины покинут его, при условии, что он сам, если его жизнь оборвется, оправдает свою смерть перед предками и потомками». Пизон, невозмутимый всем этим, недолгое время провел на публике, затем уединился дома и закалял свой дух перед концом, пока не прибыл отряд войск — новобранцев или новобранцев, выбранных Нероном, поскольку ветераны вызывали недоверие как запятнанные партийностью. Способом его смерти было перерезание артерий каждой руки. Его завещание, отмеченное отвратительными лестными словами Нерона, было уступкой его любви к жене, которую, несмотря на низкое происхождение и привлекательность лишь физической красотой, он увел из постели одного из своих друзей. Женщину звали Сатрия Галла, ее бывший муж — Домиций Силий; Благодаря покладистости последнего и расточительности первого, позорная репутация Писо сохранялась. [60] Proximam necem Plautii Laterani consulis designati Nero adiungit, adeo prope, ut non complect liberos, non Illud breve mortis arbitium разрешено. raptus in locum servilibus poenis sepositum manu Statii tribuni trucidatur, plenus Constantis Silentii nec tribuno obiciens andem conscientiam. Sequitur caedes Annaei Senecae, laetissima principi, non quia coniurationis Manifetum Compererat, sed ut Ferro Grasaretur, quando venenum Non Processerat. Solus quippe Natalis et hactenus prompsit, Missum se ad aegrotum Senecam, uti viseret convereturque, cur Pisonem aditu arceret: melius fore, si amicitiam familiti congressu exercuissent. et responseisse Senecam sermone mutuos et crebra conloquia neutri conducere; ceterum salutem suam incolumitate Pisonis inniti. haec Ferre Gavius Silvanus tribunus praetoriae cohortis, et an dicta Natalis suaque responsa nosceret percunctari Senecam iubetur. это forte an prudens ad eum diem ex Campania remeaverat quartumque apud lapidem substiterat substiterat. illo propinqua vespera tribunus venit et Villam globis militum saepsit; tum ipsi cum Pompeia Paulina uxore et amicis duobus epulanti mandata Emperoris Editid. 60 Следующее убийство, консула Плавтия Латеранского, Нерон добавил в список с такой скоростью, что не дал ему ни возможности обнять своих детей, ни обычной передышки, чтобы выбрать себе смерть. Его оттащили к месту казни рабов, где его зарезал трибун Стаций, который упорно молчал и презирал упрекать трибуна в его соучастии в этом деле. Затем последовало убийство Аннея Сенеки, радостное событие для правителя: не потому, что он установил его причастность к заговору, а потому, что яд не подействовал, он стремился действовать мечом. Только Наталис, по сути, упомянул Сенеку; и его заявление ограничилось лишь тем, что его послали навестить его, когда он болел, и пожаловаться: — «Почему он закрыл дверь перед Пизоном? Было бы лучше, если бы они укрепляли свою дружбу, встречаясь в близких отношениях». Сенека ответил, что «устные беседы и частые разговоры не приносят пользы ни одному из них; тем не менее, его собственное существование зависело от безопасности Пизона». Гавию Сильвану, трибуну преторианской когорты, было поручено принять этот доклад и спросить Сенеку, признает ли он слова Наталиса и свой собственный ответ. Случайно или намеренно, Сенека в тот день вернулся из Кампании и остановился в одном из своих загородных домов в четырех милях от Рима. Приближался вечер, когда прибыл трибун и окружил виллу солдатскими дозорными: затем он передал императорское послание владельцу, который обедал со своей женой Помпеей Паулиной и двумя друзьями. [61] Сенека Missum ad se Natalem conquestumque nomine Pisonis, quod a visendo eo prohiberetur, seque rationem valetudinis et amorem quietis excusavisse responseit. cur salutem privati hominis incolumitati suae anteferret, causam non habuisse; nec sibi Promtum in adulationes ingenium. idque nulli magis gnarum quam Neroni, qui saepius libertatem Senecae quam servitium expertus esset. ubi haec a tribuno relata sunt Poppaea et Tigellino coram, quod Erat saevienti principi intimum consiliorum, допросил Сенеку добровольно посмертно. tum tribunus nulla pavoris Signa, nihil triste in verbis eius aut vultu deprensum Confirmavit. ergo regredi et indicere mortem iubetur. tradit Fabius Rusticus non eo quo venerat intinere redi[sse] t[ribun]um, sed flexisse ad Faenium praefectum et expositis Caesaris iussis an obtemperaret interrogavisse, monitumque ab eo ut exsequeretur, Fatali omnium ignavia. nam et Silvanus inter coniuratos Erat Augebatque Scelera, in quorum ultionem consenserat. voci tamen et adspectui pepercit intromisitque ad Senecam unum ex centurionibus, qui necessitatem ultimam denuntiaret. 61 Сенека возразил, что «к нему был послан Наталис, который от имени Писона выразил протест против его отказа принимать его визиты. В качестве оправдания он сослался на заботу о здоровье и любовь к покою. У него не было причин ставить безопасность частного лица выше собственной безопасности, и его характер не был склонен к лести: никто не знал этого лучше, чем Нерон, который чаще сталкивался с откровенностью Сенеки, чем с его раболепием». Когда трибун представил свой доклад в присутствии Поппеи и Тигеллина — тайного совета императора в его свирепом настроении — Нерон спросил, готовится ли Сенека к добровольной смерти. Тогда офицер заверил его, что никаких признаков тревоги нет и что он не заметил никакой печали ни в его словах, ни во взгляде. Поэтому ему было приказано вернуться и вынести смертный приговор. Фабий Рустик рассказывает, что трибун, вместо того чтобы вернуться тем же путем, отправился к префекту Фению и, пересказав приказы Цезаря, спросил, следует ли ему им подчиниться; Фений лишь посоветовал ему выполнить их. Судьба сделала из них всех трусов. Ведь и Сильван был в числе заговорщиков; и теперь он занимался тем, что усугублял свои преступления, за которые замышлял отомстить. Однако он был настолько внимателен к своему голосу и глазам, что послал одного из своих центурионов к Сенеке, чтобы тот объявил о последней необходимости. [62] Ille interritus poscit testamenti tabulas; ac denegante centurion conversus ad amicos, quando Meris eorum Referre Gratiam Prohoberetur, quod unum iam et tamen pulcherrimum habeat, Imaginem vitae suae relinquere testatur, cuius si memores essent, bonarum artium famam tam Constantis amicitiae [pretium] laturos. simul lacrimas eorum modo проповедь, modo Intior in modum coercentis adfirmitudinem revocat, rogitans ubi praecepta sapientiae, ubi tot per annos meditata Ratio adversum imminentia? cui enim ignaram fuisse saevitiam Neronis? neque aliud superesse post matrem fratremque interfectos, quam ut educatoris praeceptorisque necem adiceret. 62 Сенека, ничуть не смутившись, попросил таблички со своим завещанием. Отказавшись, центурион обратился к своим друзьям и призвал их в свидетели, что «поскольку он не мог выразить свою благодарность за их заслуги, он оставил им свое единственное, но самое ценное достояние — образ своей жизни. Если они будут помнить об этом, то пожнут награду своей верной дружбы в виде признания их добродетельных поступков». В то же время он, от слез к стойкости, иногда в непринужденной беседе, иногда более строгим, почти принудительным тоном, вспоминал их. «Где, — спрашивал он, — максимы вашей философии? Где то разумное отношение к надвигающимся бедствиям, которое они изучали столько лет? Ибо кому была неизвестна жестокость Нерона? И после убийства его матери и брата ему ничего не осталось, кроме убийства его опекуна и наставника». [63] Ubi haec atque talia velut in commune disseruit, complectitur uxorem, et paululum adversus praesentem mollitus rogat oratque temparet dolori [neu] aeternum susciperet, sed in contemplatione vitae per virtutem actae desiderium mariti solaciisчестный терпимый. illa contra sibi quoque destinatam mortem adeverat manumque percussoris exposcit. tum Seneca gloriae eius non adversus, simul amore, ne sibi unice dilectam ad iniurias relinqueret, «vitae» inquit «delenimenta monstraveram tibi, tu mortis decus mavis: non invidebo exemplo. sit huius tam fortis exitus Constantia penes utrosque par, claritudinis plus in tuo Fine». Post Quae eodem ictu brachia Ferro Exsolvunt. Сенека, quoniam senile corpus et parco victu tenuatum lenta effugia sanguini praebebat, crurum quoque et poplitum venas abrumpit; saevisque Cruatibus Defessus, ne dolore suo animum uxoris, нарушающее права на ipse visendo eius tormenta ad нетерпеливость delaberetur, suadet в aliud cabiculum abscedere. et novissimo quoque momento suppeditante eloquentia advocatis scriptoribus pleraque tradidit, quae in vulgus edita eius verbisverte supersedeo. 63 После этих и некоторых подобных замечаний, которые могли бы быть адресованы более широкой аудитории, он обнял свою жену и, на мгновение смягчившись перед лицом ужасов, угрожавших ей, умолял ее, заклинал ее смягчить свою скорбь — не брать ее на себя навсегда, а вспоминая о жизни, которую он провел в добродетели, чтобы найти законное утешение в потере ее мужа. Паулина ответила, заверив его, что она тоже выбрала смерть, и потребовала своего участия в палаческом ударе. Сенека, не желая препятствовать ее славе и движимый также своей привязанностью, чтобы не оставлять женщину, которая пользовалась его искренней любовью, беззащитной перед оскорблениями, сказал: «Я показал тебе смягчающие обстоятельства жизни, а ты предпочитаешь смерть: я не буду завидовать твоему примеру. Пусть мужество этого храброго конца будет разделено поровну между нами обоими, но пусть твоя смерть принесет больше славы!» Как уже говорилось, они одним ударом нанесли надрез на руки. Сенека, поскольку его старое тело, еще больше истощенное скупым образом жизни, медленно спускало кровь, а также повредило артерии в ноге и за коленом. Измученный мучительными болями и опасаясь, что его страдания сломят дух жены, и что он сам ослабеет при виде ее агонии, он уговорил ее удалиться в другую спальню. И поскольку даже в последний момент его красноречие оставалось непоколебимым, он позвал своих секретарей и продиктовал длинную речь, которая была представлена публике в его собственных словах, и которую я поэтому воздерживаюсь от изменений. [64] У Нерона nullo in Paulinam proprio odio, ac ne glisceret invidiaroughlitas, [iubet] inhiberi mortem. hortantibus militibus servi libertique obligant brachia, premunt sanguinem, incertum an ignarae. nam, ut est vulgus ad deteriora Promtum, non defuere qui credent, donec implacabilem Neronem timuerit, famam sociatae cum marito mortis petivisse, deinde oblata mitiore spe blandimentis vitae evictam; cui addidit paucos postea annos, laudabili in maritum memoria et ore ac membris in eum pallorem albentibus, ut ostentui esset multum vitalis Spiritus egestum. Временный Сенека, durantetractu et lentitudine mortis, Statium Annaeum, diu sibi amicitiae fide et arte medicinae probatum, orat provisum pridem venenum, quo d[am]nati publico Atheniensium iudicio exstinguerentur, promeret; adlatumque hausit frustra, frigidus iam artus et cluso corpore adversum vim veneni. postremo stagnum calidae aquae introiit, respergens proximos servorum addita voce libare se liquorem illum Iovi liberatori. exim balneo inlatus et steame eius exanimatus, sine ullo funeris sollemni crematur. ita codicillis praescripserat, cum etiam tum praedives et praepotens supremis suis consuleret. 64. Нерон, однако, не питавший личной неприязни к Паулине и не желавший усугублять ненависть к своей жестокости, приказал арестовать её за самоубийство. По указанию военных, её рабы и вольноотпущенники перевязали ей руки и остановили кровотечение — неизвестно, было ли это сделано без её ведома. Ибо, с обычной для толпы готовностью думать о худшем, были и те, кто считал, что, пока она боялась непреклонного Нерона, она искала чести разделить судьбу своего мужа, а затем, когда появилась более мягкая перспектива, поддалась соблазнам жизни. К этой жизни она добавила ещё несколько лет — похвально верная памяти своего мужа, но побледневшая до такой степени, что стало ясно, насколько сильно истощились её жизненные силы. Тем временем, когда смерть шла медленно и мучительно, Сенека попросил Стация Аннея, который долгое время пользовался его доверием как верный друг и искусный врач, принести яд — он был предоставлен гораздо раньше — который использовался для казни заключенных, осужденных Афинским публичным трибуналом. Яд принесли, и он проглотил его, но безрезультатно; его конечности уже остыли, и организм перестал реагировать на яд. В последней попытке он опустился в сосуд с горячей водой, окропив ею ближайших рабов, сказав, что предлагает эту жидкость в качестве подношения Юпитеру-Освободителю. Затем его подняли в ванну, задушили паром и без церемоний кремировали. Таков был его приказ, изложенный в завещании, когда, находясь еще на пике своего богатства и власти, он уже обдумывал свой последний конец. [65] Fama fuit Subrium Flavum cum centurionibus occulto consilio, neque tamen ignorante Seneca, destinavisse, ut post occisum Opera Pisonis Neronem Piso quoque interficeretur tradereturque imperium Senecae, quasi insonti et claritudine virtutum ad summum fastigium delecto. quin et verba Flavi vulgabantur, non Referre dedecori, si citharoedus demoveretur et tragoedus succederet (quia ut Nero cithara, ita Piso трагически ornatu canebat). 65 Ходили слухи, что Субрий Флавий и центурионы на частном совещании, хотя и не без ведома Сенеки, решили, что после того, как Нерон будет повержен по воле Пизона, Пизона следует, в свою очередь, сместить, а империю передать Сенеке; таким образом, казалось бы, верховную власть ему должны были бы назначить невинные люди, благодаря его выдающимся добродетелям. Более того, ходили слухи, что Флавий говорил: «Что касается позора, то не имеет значения, если арфиста сместят, а на его место придёт трагический актёр»; ибо пение Нерона под аккомпанемент инструмента сопровождалось пением Пизона в сценическом костюме. [66] Ceterum militaris quoque conspiratio нон ультра фефеллит, Accensis [quoque] indicibus ad prodendum Faenium Rufum, quem eundem conscium et inquisitorem non tolerabant. ergo Instanti Minitantique renidens Scaevinus neminem ait plura scire quam ipsum, hortaturque ultro redderet tam bono principi vicem. non vox adversum ea Faenio, non Silentium, sed verba sua praepediens et pavoris Manifestus, ceterisque ac maxime Cervario Proculo equite Romano ad убедить eum conisis, iussu Imperialis a Cassio Milite, qui ob insigne corporis robur adstabat, corripitur vinciturque. 66 Но военный заговор уже не ускользал от внимания; осведомители были вынуждены донести на Фаения Руфа, которого они не могли терпеть в двойной роли сообщника и инквизитора. Соответственно, в разгар запугиваний и угроз Фаения, Скаэвин с вежливой усмешкой заметил, что никто не знает больше, чем он сам, и посоветовал ему выразить благодарность столь любезному принцу. Фаений не смог ответить ни словами, ни молчанием. Запинаясь на словах и явно испуганный, в то время как остальные — и особенно римский всадник Керварий Прокул — изо всех сил пытались его убедить, он был схвачен и связан по приказу императора рядовым Кассием, который стоял рядом, учитывая его выдающуюся физическую силу. [67] Mox eorundem indicio Subrius Flavus tribunus pervertitur, primo dissimilitudinem morum ad defensionem trahens, neque se Armatum cum Inermibus et effeminatis tantum facinus consociaturum; dein, postquam urgebatur, исповедание славы amplexus interrogatusque a Nerone, quibus causis ad oblivionem сакраменти процессиссет, «oderam te», inquit. «nec quisquam tibi fidelior militum fuit, dum amari meruisti: odisse coepi, postquam parricida matris et uxoris, auriga et histrio et incendiarius extitisti». ipsa rettuli verba, quia non, ut Senecae, vulgata erant, nec minus nosci decebat militaris viri sensus incomptos et validos. ничего в illa coniuratione gravius auribus Neronis Accidisse Constitit, qui ut faciendis sceleribus Promptus, ita audiendi quae faceret Insolens Erat. poena Flavi Veianio Nigro tribuno mandatur. is proximo in agro scrobem effodi iussit, quam Flavus ut humilem et angustam increpans, circstantibus militibus, «ne hoc quidem», inquit, «ex disciplina». admonitusque fortiter protendere cervicem, «utinam», ait «tu tam fortiter ferias!» et ille multum tremens, cum vix duobus ictibus caput amputavisset, saevitiam apud Neronem iactavit, sesquiplaga interfectum a se dicendo. 67 Вскоре свидетельства той же группы повергли трибуна Субрия Флавия. Сначала он пытался использовать несоответствие характеров в качестве оправдания: человек меча, подобный ему, никогда бы не стал участвовать в столь отчаянном предприятии с безоружными женоподобными. Затем, когда его стали расспрашивать более пристально, он принял славу признания. На вопрос Нерона о мотивах, которые привели его к тому, что он забыл свою военную клятву, он ответил: «Я ненавидел вас, — ответил он, — и все же не было в армии человека, более верного вам, пока вы заслуживали любви. Я начал ненавидеть вас, когда вы превратились в убийцу своей матери и жены — возничего, актера, поджигателя». Я привел его точные слова; ибо, в отличие от слов Сенеки, они не получили огласки; и простые, сильные чувства солдата от этого не менее заслуживали внимания. Было общеизвестно, что ничто в этом заговоре не доставляло Нерону столько неприятностей, ведь он был готов совершать преступления и не привык к тому, чтобы его предупреждали о том, что он делает. Казнь Флавуса была поручена трибуну Веянию Нигеру. Нигер приказал вырыть могилу на соседнем поле, где Флавус раскритиковал её за недостаточную глубину и ширину: — «Даже здесь плохая дисциплина», — заметил он солдатам. Когда его призвали крепко держать шею, — «я лишь надеюсь, — сказал он, — что вы будете бить так же крепко!» — сильно дрожа, трибун с трудом отрубил голову двумя ударами и похвастался своей жестокостью перед Нероном, сказав, что убил его одним-полтора ударами. [68] Proximum Constantiae examplum Sulpicius Asper centurio praebuit, percunctanti Neroni, cur in caedam suam conspiravisset, breviter responsens non aliter tot flagitiis eius subveniri potuisse. тум юссам поенам субиит. nec ceteri centuriones in perpetiendis supliciis degeneravere: at non Faenio Rufo par animus, sed lamentationes suas etiam in testamentum contulit. Opperiebatur Nero, ut Vestinus quoque consul in Crimen traheretur,насильственный и infensum ratus, sed ex coniuratis consilia cum Vestino Non Miscuerant quidam vetustis in eum simultatibus, plures, quia praecipitem et insociabilem credebant. ceterum Neroni odium adversus Vestinum ex intima sodalitate coeperat, dum hic ignaviam principis penitus Dognitam despicit, illeferociam amici metuit, saepe asperis facetiis inlusus, quae ubi multum ex vero traxere, acrem sui memoriam relinquunt. accesserat repens causa, quod Vestinus Statiliam Messalinam matrimonio sibi iunxerat, haud nescius inter Adulteros eius et Caesarem esse. 68 Следующий пример бесстрашия продемонстрировал Сульпиций Аспер; на вопрос Нерона о том, почему он замышлял его убийство, он коротко ответил, что это была единственная услуга, которую он мог оказать своим многочисленным злодеяниям. Затем он принял предписанное наказание. Другие центурионы также встретили свою судьбу, не отступая от своих преданий; но такая решимость была не свойственна Фаэнию Руфу, который включил свои скорбные слова даже в завещание. Нерон ждал, что консул Вестин также будет обвинен, считая его жестоким человеком и врагом. Но заговорщики не поделились своими планами с Вестином — некоторые из-за давней вражды, большинство потому, что считали его упрямым и неподходящим партнером. Ненависть Нерона к нему выросла из близкого общения — Вестин прекрасно понимал и презирал малодушие правителя; Государь боялся своего властного друга, который так часто насмехался над ним с помощью грубого юмора, оставляющего неприятные воспоминания, если он слишком сильно опирается на правду. Дополнительным, и недавним, мотивом было то, что Вестин заключил брак со Статилией Мессалиной, хотя прекрасно знал, что Цезарь также был среди её любовников. [69] Igitur не преступник, нон обвинитель существует, quia speciem iudicis induere non poterat, ad vim dominationis conversus Gerellanum tribunum cum cohorte militum immittit. iubetque praevenire conatus consulis, occupare velut arcem eius, opprimere delectam iuventutem, quia Vestinus imminentes foro aedes Decoraque servitia et pari aetate habebat. cuncta eo die munia consulis impleverat conviviumque Celebra[ba]t, nihil metuens an dissimulando metu, cum ingressi milites vocari eum a tribuno dixere. ille nihil demoratus exsurgit, et omnia simul propantur: clauditur Cubaculo, Praesto est medicus, abscinduntur venae, vigens adhuc balneo infertur, Calida Aqua Mersatur, nulla Edita Voce, Qua Semet Miseraretur. circumdati interim custodia qui simul discubuerant, nec nisi provecta nocte omissi sunt, postquam pavorem eorum, ex mensa exitium opperientium, et imaginatus et inridens Nero satis supplicii luisse ait pro epulis consularibus. 69. Таким образом, не получив ни обвинения, ни обвинителя, Нерон, лишённый возможности выступать в роли судьи, прибегнул к откровенной деспотической силе и послал трибуна Гереллана с отрядом солдат с приказом «пресечь попытки консула, захватить то, что можно назвать его цитаделью, и подавить его избранный отряд юношей»: Вестин содержал дом с видом на форум и свиту из красивых рабов одинакового возраста. В тот день он выполнил все свои консульские обязанности и устраивал званый ужин, либо ничего не ожидая, либо стремясь скрыть то, что он ожидал, когда вошли солдаты и сказали, что трибун зовёт его. Он без промедления поднялся, и всё было быстро улажено. Он заперся в своей спальне, врач был рядом, артерии были перерезаны: всё ещё бодрый, его отнесли в баню и погрузили в горячую воду, не произнеся ни слова жалости к себе. Тем временем гостей, сидевших за столом вместе с ним, окружила охрана; их не отпускали до поздней ночи, когда Нерон, смеясь над смятением, которое он представлял себе в воображении, ожидавших казни после пира, заметил, что они дорого заплатили за свой консульский пир. [70] Exim Annaei Lucani caedem imperat is profluente sanguine ubi frigescere pedes manusque et paulatim ab extremis cedere Spiritum Fervido adhuc et compote mentis pectore intellegit, Recordatus Carmen a se compositum, quo vulneratum militem per eius modi mortis Imaginem obisse tradiderat, vs ipsos rettulit, Eaque Illi Suprema Vox Fuit. Senecio posthac et Quintianus et Scaevinus non ex Priore vitae mollitia, mox reliqui coniuratorum periere, nullo facto dictove memorando. 70 Затем он распорядился о казни Лукана. Когда кровь уже текла, ноги и руки замерзали, а жизнь постепенно угасала в конечностях, хотя сердце сохраняло тепло и чувствительность, Лукан вспомнил отрывок из своей поэмы, где описывал раненого солдата, умирающего подобной смертью, и процитировал эти стихи. Это были его последние слова. Затем Сенецион, Квинтиан и Скаэвин, вопреки своей прежней изнеженности, а затем и остальные заговорщики, нашли свою смерть, не сделав и не сказав ничего, что заслуживало бы памяти. [71] Sed compleri interim urbs funeribus, Capitoliamжертвы; alius filio, fratre alius aut propinquo aut amico interfectis, agere grates dies, ornare lauru domum, genua ipsius advolvi et dextram osculis fatigare. atque ille gaudium id credens Antonii Natalis et Cervarii Proculi festinata indicia unpunitate remuneratur. Milichus praemiis ditatus conservatoris sibi nomen Graeco eius rei vocabulo adumpsit. e tribunis Gavius Silvanus, quamvis absolutus, sua manu cecidit: Statius Proxumus veniam, quam ab imperatore acceperat, vanitate exitus conrupit. exuti dehinc tribunatu Pompeius * * * , Гай Мартиалис, Флавий Непот, Статий Домиций, quasi principem non quidem odissent, sed tamen ex[is]timarentur. Novio Prosco per amicitiam Senecae et Glitio Gallo atque Annio Pollioni infamatis magis quam convictis data exilia. Priscum Artoria Flaccilla coniux comitata est, Gallum Egnatia Maximilla, magnis primum et integris opibus, post ademptis; quae utraqe gloriam eius auxere. pellitur et Rufrius Crispinus, случается coniurationis, sed Neroni invisus, quod Poppaeam quondam matrimonio tenuerat. Verginium [Flavum et Musonium] Rufum claritudo nominis exulit: nam Verginius studia iuvenum eloquentia, Musonius praeceptis sapientiae fovebat. Клувидьено Кьето, Юлио Агриппе, Блитио Катулино, Петронио Приско, Юлио Альтино, velut in agmen et numerum, Aegaei maris insulae Permittuntur. в Ca[e]dicia uxor Scaevini et Caesennius Maximus Italia prohibentur, reos fuisse se tantum poena experti. Acilia mater Annaei Lucani sine absolutione, sine supplicio dissimulata. 71 Тем временем, однако, город был полон похорон, а Капитолий — всесожжений. Здесь — за убийство сына; там — за убийство брата, родственника или друга; люди возносили благодарность Небесам, украшали свои особняки лаврами, падали на колени перед правителем и осыпали его руку поцелуями. А он, воображая это радостью, отплатил за поспешные донесения Антония Навалиса и Кервария Прокула неприкосновенностью. Милих, разбогатевший на наградах, принял греческий вариант титула Спасителя. Из трибунов Гавий Силан, хотя и был оправдан, пал от собственной руки; Стаций Проксум своим безрассудным концом обесценил полученное от императора прощение. Затем… Помпей, Корнелий Марциал, Флавий Непос и Стаций Домиций были лишены своих званий на том основании, что, не питая ненависти к Цезарю, они, тем не менее, имели репутацию таковых. Новий Приск, как друг Сенеки, Глитий Галл и Анний Поллион, дискредитированные, хотя и едва ли осужденные, были приговорены к ссылке. Приска сопровождала его жена Артория Флаккилла, Галла — Эгнатия Максимилла, обладательница огромного состояния, которое сначала осталось нетронутым, но впоследствии было конфисковано — два обстоятельства, которые в равной степени способствовали ее славе. Руфрий Криспин также был изгнан: заговор послужил поводом, но Нерон ненавидел его как бывшего мужа Поппеи. Вергиний Флав и Мусоний Руф были изгнаны благодаря блеску своих имен; Вергиний своим красноречием способствовал изучению юности, Мусоний — наставлениям философии. Словно для завершения формирования отряда и придания ему круглой формы, Клувидиену Квиету, Юлию Агриппе, Блитию Катулину, Петронию Приску и Юлию Алтину было разрешено посетить Эгейские острова. Но жене Скаевина, Каэдикии, и Цезению Максиму был запрещен въезд в Италию, и уже одним этим наказанием они узнали, что находились под судом. Мать Лукана, Ацилию, проигнорировали, не оправдав и не наказав. [72] Quibus perpetratis Nero et contione militum habita bina nummum milia viritim manipularibus divisit addiditque sine pretio frumentum. quo ante ex modo annonae utebantur. tum quasi gesta bello expositurus, vocat сенатум и триумфальный декус Петронио Турпи[li]ano consulari, Cocceio Nervae praetori designato, Tigellino praefecto praetorii tribuit, Tigellinum et Nervam ita extollens, но super Triumples in foro воображает apud Palatium quoque effigies eorum сестрат. consularia insignia Nymphidio [Sabino decrecta, de quo] qu[i]a nunc primum oblatus est, pauca repetam: nam et ipse pars Romanarum cladium erit. igitur matre libertine ortus, quae corpus Decorum inter servos libertosque principum vulgaverat, ex C. Caesare se genitum ferebat, quoniam forte quadam habitu procerus et torvo vultu Erat, sive C. Caesar, scortorum quoque cupiens, etiam matri eius inlusit. * * * 72º Теперь, когда все закончилось, Нерон созвал собрание войск и распределил по две тысячи сестерциев на человека, дополнительно освободив их от платы за зерновой паек, ранее предоставленный им по рыночной цене. Затем, словно вспоминая о достижениях войны, он созвал сенат и наградил триумфальными почестями консула Петрония Турпилиана, назначенного претора Кокцея Нерву и префекта преторианства Тигеллина: Нерву и Тигеллина он возвысил настолько, что, не удовлетворившись триумфальными статуями на Форуме, поместил их изображения в самом дворце. Консульские знаки отличия были присвоены Нимфидию <Сабину...>. Поскольку Нимфидий предстает перед нами впервые, я кратко остановлюсь на нем; ибо и он станет частью трагедий Рима. Сын вольноотпущенницы, которая продавала свою привлекательную внешность среди рабов и вольноотпущенников императоров, он называл себя потомком Гая Цезаря: ибо какая-то случайность наделила его высоким ростом и хмурым видом; или, возможно, Гай, чьи аппетиты распространялись даже на блудниц, изнасиловал мать этого человека вместе с остальными… [73] Sed Nero [vocato senatu], oratione inter patres habita, edictum apud populum et conlata in libros indicia исповедескского проклятия adiunxit. etenim crebro vulgi слухи lacrabatur, tamquam viros [claros] et insontes ob invidiam aut metum extinxisset. ceterum coeptam Adultamque et revictam coniurationem neque tunc dubitavere, quibus verum noscendi cura Erat, et fatentur, qui post interitum Neronis in urbem regressi sunt. at in senatu cunctis, ut cuique plurimum maeroris, in adulationem demissis, Iunium Gallionem, Senecae fratris morte pavidum et pro sua incolumitate supplicem, increpuit Salienus Clemens, hostem et parricidam vocans, donec consensu patrumritus est, ne publicismalis abuti ad chanceem privati odii videretur, neu compostia aut obliterata mansuetudine principis novam ad saevitiam retraheret. 73 Однако, после выступления в сенате, Нерон издал указ к народу и письменный сборник доносов и показаний осужденных; ибо в сплетнях толпы его обычно обвиняли в том, что он, из зависти или страха, способствовал уничтожению великих и невиновных граждан. Тем не менее, тот факт, что заговор был инициирован, созрел и раскрыт его авторам, не вызывал сомнений у тех, кто прилагал усилия для выяснения фактов, и не отрицается изгнанниками, вернувшимися в столицу после смерти Нерона. Но в сенате, в то время как все члены, особенно те, кому было больше всего скорбеть, склонялись к подхалимству, Юний Галлий, потрясенный смертью своего брата Сенеки и ходатайствовавший о сохранении своей жизни, подвергся нападкам со стороны Салиена Клеменса, который назвал его врагом и отцеубийцей своей страны; до тех пор, пока его не остановила единодушная просьба Отцов Церкви избегать видимости злоупотребления национальной скорбью в целях личной ненависти и не пробуждать жестокость, возвращаясь к вопросам, которые были урегулированы или отменены по милосердию монарха. [74] Tum [decreta] dona et grates deis decernuntur, propriusque honos Soli, cum est vetus aedes apudcircum, in quo facinus parabatur, qui occulta coniurationis [suo] numine retexisset; utque circensium Cerialium ludicrum pluribus equorum cursibus celbraretur mensisque Aprilis Neronis cognomentum acciperet; templum Saluti exstrueretur eius loco, ex quo Scaevinus Ferrum Prompserat. ipse eum pugionem apud Capitolium sacravit inscripsitque Iovi Vindici, [quod] in praesens haud animadversum post Arma Iulii Vindicis ad auspicium et praesagium futurae ultionis trahebatur. reperio в комментариях сената Cerialem Anicium consulem designatum pro sendentia dixisse, ut templum divo Neroni quam maturrime publica pecunia poneretur. quod quidem ille decernebat tamquam Morale fastigium egresso et venerationem hominum Merto, [sed ipse prohibuit, ne интерпретация] quorundam ad omen [dolum] sui exitus verteretur: nam deum Honor Principi Non ante Habetur, quam Agere inter homines desierit. 74 Затем были вознесены подношения и благодарности Небесам и Солнцу, у которого был старый храм в Цирке, где должно было быть совершено преступление, и которому была оказана особая честь за то, что он своей божественной силой раскрыл секреты заговора. Цирценские игры Цереры должны были проводиться с увеличенным количеством скачек; месяц апрель должен был носить имя Нерона; на этом месте должен был быть воздвигнут храм Безопасности… из которого Скаэвин взял свой кинжал. Это оружие сам император освятил в Капитолии и начертал на нем: — Юпитеру-мстителю . В то время инцидент прошел незамеченным: после вооруженного восстания другого «мстителя», Юлия Виндекса, это было воспринято как знак и предзнаменование грядущего возмездия. В протоколах сената я обнаружил, что назначенный консул Аниций Цериалис высказал мнение о необходимости как можно скорее и за счет государственных средств построить храм Нерону Божественному. Его предложение, правда, лишь подразумевало, что князь превзошел смертное величие и заслужил почитание человечества; но князь наложил на него вето, поскольку другие толкователи могли истолковать его как предзнаменование и надежду на его кончину; ведь честь Божественного не воздается императору до тех пор, пока он не перестанет жить и общаться с людьми. LIBER SEXTVS DECIMVS — КНИГА XVI [1] Inlusit dehinc Neroni fortuna per vanitatem ipsius et promissa Caeseili Bassi, qui origine Poenus, mente turbida, nocturnae quietis Imaginem ad spem haud dubiae rei traxit, vectusque Romam, principis aditum emercatus, expromit repertum in agro suo specum altitudine immensa, magna vis auri contineretur, not in formam pecuniae sed rudi et antiquo pondere. Lateres quippe praegravis iacere, adstantibus parte alia columnsis; quae per tantum aevi occulta augendis praesentibus bonis. ceterum, ut coniectura demostrabat, Dido Phoenissam Tyro profugam condita Carthagine illas opes abdidisse, ne novus populus Nimia pecunia lasciviret aut reges Numidarum, et alias infensi, Cupidine auri ad bellum Accenderentur. 1. Нерон стал жертвой удачи из-за собственной доверчивости и обещаний Цезелла Басса. Будучи пуническим по происхождению и психически нездоровым, Басс воспринял увиденное во сне как повод для уверенных ожиданий, отправился в Рим и, купив встречу с императором, объяснил, что обнаружил в его имении огромную глубокую пещеру, содержащую большое количество золота, не превращенного в монеты, а в виде необработанных и древних слитков. На полу лежали тяжелые слитки, а в другой части пещеры металл был сложен в колонны — сокровище, которое веками оставалось скрытым, чтобы способствовать процветанию нынешней эпохи. Финикийская Дидона, как утверждал он, после бегства из Тира и основания Карфагена спрятала клад, опасаясь, что слишком большое богатство может соблазнить ее молодой народ на излишества, или что нумидийские князья, враждебно настроенные и по другим причинам, могут быть приведены в ярость из-за жажды золота. [2] Igitur Nero, non auctoris, non ipsius negotii fide satis spectata nec Missis per quos nosceret an vera adferrentur, auget ultro слухем mittitque qui velut paratam praedam adveherent. dantur triremes et delectum remigium iuvandae festinationi. nec aliud per illos dies populus credulitate, prudentes diversa fama tulere. ac forte quinquennale ludicrum secundo lustro celebrabatur, ab oratoribusque praecipua materia in laudem principis adumpta est. non enim solitas tantum fruges nec confusum metallis aurum gigni, sed nova ubertateprovire terram et obvias opes deferre deos, quaeque alia summa facundia nec второстепенных adulatione servilia fingebant, securi de облегчить credentis. 2. Соответственно, Нерон, недостаточно взвесив ни достоверность своего осведомителя, ни само дело, и не отправив людей выяснить правду, намеренно преувеличил сообщение и послал людей за добычей, которая, как он думал, была готова к его руках. Участникам были предоставлены триремы, а для повышения скорости они выбрали гребцов; и на протяжении всех этих дней эта тема обсуждалась населением с доверчивостью, а благоразумными — с совершенно разными комментариями. Так случилось и то, что это был второй период проведения пятилетних игр, и этот случай был взят ораторами в качестве главного текста для их панегириков в честь правителя: — «Ибо теперь производились не только обычные урожаи или золото, сплавленное с другими металлами: земля дала свой урожай с необычайной плодородностью, и высокое небо послало богатство, которого никто не искал». И были другие виды раболепия, которые они развили с непревзойденным красноречием, а не с низменным подхалимством, будучи уверенными в легком доверии своей жертвы! [3] Gliscebat interim luxuria spe inani Consumerbanturque veteres opes quasi oblatis quas multos per annos prodigeret. quin et inde iam largiebatur; et divitiarum ожидаемо inter causas paupertatis publicae Erat. nam Bassus effosso agro suo latisque round arvis, dum hunc vel illum locum promissi specus adeverat, sequunturque non modo milites sed populus agrestium efficiendo operi adumptus, tandem posita vaecordia, non falsa antea somnia sua seque tunc primum elusum admirans, pudorem et metum morte voluntaria effugit. quidam vinctum ac mox dimissum tradidere ademptis bonis in locum regiae gazae. 3 Тем временем, подпитываемый этой праздной надеждой, его расточительность росла, и накопленные за долгие годы сокровища были рассеяны в надежде, что были дарованы другие, которые будут служить его щедрости долгие годы. На самом деле он уже использовал этот фонд для своих щедрых пожертвований; и ожидание богатства было одной из причин национальной бедности. Ибо Басс — который раскопал свою собственную землю, а также обширный участок прилегающих равнин, постоянно настаивая на том, что то или иное место является обещанной пещерой, и за которым следовали не только солдаты, но и целый народ крестьян, привлеченных к работе, — наконец, отбросил свое заблуждение и, с изумленным протестом, что его мечты никогда прежде не оказывались ложными и что это был первый обман, избежал позора и опасности добровольной смертью. Некоторые утверждают, что он был заключен в тюрьму, но вскоре освобожден, а его имущество было конфисковано взамен сокровищ царицы. [4] Interea senatus propinquo iam lustrali certamine, ut dedecus averteret, Offert Ictoriam Victoriam Cantus Adicitque Facundiae Coronam Qua ludicra deformitas velaretur. sed Nero nihil ambitu nec potestate senatus opus esse. dictitans, se aequum adversum aemulos et религиозных показателей, заслуживающих похвалы, adsecuturum, primo carmen in scaena recitat; mox flagitante vulgo ut omnia studia sua publicaret (haec enim verba dixere) ingreditur theatrum, cunctis citharae legibus obtemperans, ne fessus resideret, ne sudorem nisi ea quam indutui gerebat veste detergeret, ut nulla oris aut narium excrementa viserentur. postremo flexus genu et coetum illum manu veneratus cententias indicum opperiebatur ficto pavore. et plebs quidem urbis, histrionum quoque gestus iuvare solita, personabat certis modis plausuque composito. crederes laetari, ac fortasse laetabantur per incuriam publici flagitii 4 Тем временем, в преддверии Пятилетнего конкурса, сенат попытался предотвратить скандал, предложив императору победу в песне, добавив «венок красноречия», чтобы скрыть клеймо, неотделимое от сцены. Нерон, однако, возразил, что ему не нужны ни личные интересы, ни авторитет сената — он встречался со своими соперниками на равных условиях и получит честно заслуженное признание благодаря добросовестной награде судей. Он начал с декламации стихотворения на сцене; затем, когда толпа потребовала от него «продемонстрировать все свои достижения» (именно эта фраза была использована), он вошел в театр, соблюдая все правила игры на арфе — не садиться, когда устал, вытирать пот только одеждой, не допускать видимых выделений изо рта или ноздрей. Наконец, опустившись на колени и поцеловав руку в знак приветствия этой разношерстной толпе, он с притворной робостью ожидал вердикта судей. И городская толпа, по крайней мере, привыкшая поощрять позерство даже рядовых актеров, громогласно одобрительно скандировала и скандировала. Можно было предположить, что они ликуют; и, возможно, так оно и было, не заботясь о национальном позоре! [5] Sed qui remotis e municipiis severaque adhuc et antiqui moris retinente Italia, quique per longinquas provincias lascivia inexperti officio legationum aut privata utilitate advenerant, neque аспектum illum tolerare neque worki inhonesto sufficere, cum manibus nesciis fatiscerent, turbarent gnaros ac saepe a militibus verberarentur, qui per cuneos stabant ne quod temporis momentum impari clamore aut quietio segni praeteriret. constitit plerosque equitum, dum per angustias aditus et ingruentem multitudinem enituntur, obtritos и др., dum diem noctemque sedilibus continunnt, morbo exitiabili correptos. quippe gravior inerat metus, si spectaculo defuissent, multis palam et pluribus occultis, ut nomina ac vultus, alacritatem tristitiamque coeuntium scrutarentur. unde tenuioribus statim inrogata supplicia, adversum inlustris dissimulatum ad praesens et mox redditum odium. Ferebantque Vespasianum, tamquam somno coniveret, Phoebo liberto increpitum aegreque meliorum precibus obtectum, mox imminentem perniciem maiore fato effugisse. 5. Но зрители из отдаленных провинциальных городков все еще суровой Италии, упорно придерживавшиеся своих древних обычаев, — эти послушники, прибывшие из далеких провинций с государственной миссией или по личным делам, — не могли ни вынести этого зрелища, ни справиться со своей унизительной задачей. Они были неумелы в своих руках, сбивали с толку опытных исполнителей, и часто солдатам, расставленным среди рядов зрителей, приходилось их отчитывать, чтобы ни минуты не было потрачено в бессвязный шум или вялое молчание. Было известно, что многие рыцари погибали, пробиваясь сквозь узкий проход и наплыв спускающейся толпы, а другие, проводя дни и ночи на скамьях, заражались неизлечимыми болезнями. Ибо гораздо более серьезным поводом для страха было отсутствие на этом зрелище, поскольку там открыто присутствовало множество шпионов, а еще больше скрывалось, чтобы подсчитывать имена и лица, веселье и уныние собравшихся. Поэтому участь смиренных заключалась в немедленном наказании: в случае с великими долг ненависти, притворявшийся на мгновение, был быстро погашен; и рассказывали, что Веспасиан, получивший выговор от вольноотпущенника Феба за то, что закрыл веки, и с трудом скрытый молитвами лучшей стороны, был спасен от неминуемой гибели лишь благодаря своему предопределенному величию. [6] Post Finem ludicri Poppaea mortem obiit, fortuita mariti Iracundia, a quo gradida ictu Calcis adflicta est neque enim venenum crediderim, quamvis quidam scriptores tradant, odio magis quam ex fide: quippe liberorum copiens et amori uxoris obnoxius Erat. corpus non igni abolitum, ut Romanus mos, sed regum externorum consuetudine Differenttum odoribus conditur tumuloque Iuliormn infertur. ductae tamen publicae exequiae laudavitque ipse apud rostra formam eius et quod divinae infantis parens fuisset aliaque fortunae munera pro virtutibus. 6 После окончания праздника Поппея погибла от случайного приступа гнева мужа, который сбил её с ног ударом ноги во время беременности. Я не могу поверить, что яд сыграл свою роль, хотя некоторые авторы утверждают это не столько из убеждения, сколько из ненависти; ибо Нерон желал детей, и любовь к жене была его главной страстью. Тело не было кремировано по римскому обычаю, а, в соответствии с практикой иностранных дворов, было забальзамировано с добавлением пряностей, а затем предано земле в мавзолее Юлианского рода. Тем не менее, состоялись публичные похороны; и император на Ростре восхвалял её красоту, тот факт, что она была матерью новорожденной дочери, ставшей теперь божественной, и другие благосклонности судьбы, которые способствовали добродетелям. [7] Mortem Poppaeae ut palam tristem, ita Recordantibus laetam ob impudicitiam eius saevitiamque, nova insuper invidia Nero complevit prohibendo C. Cassium officio exequiarum, quod primum indicium mali. neque in longum dilatum est, sed Silanus additur, nullo crimine nisi quod Cassius opibus vetustis et gravitate morum, Silanus claritudine Generis et Modeta iuventa praecellebant. igitur Missa ad senatum oratione Removendos a re publica utrosque disseruit, obiectavitque Cassio quod inter Imagines maiorum etiam C. Cassi effigiem coluisset, ita inscriptam 'duci partium': quippe Semina Belli Civilis et Derefionem a Domo Caesarum Quaesitam; ac ne memoria tantum infensi nominis ad discordias uteretur, adumpsisse L. Silanum, iuvenem Genere Nobilem, animo praeruptum, quem novis rebus ostentaret. 7. К смерти Поппеи, внешне вызывавшей сожаление, но приветствовавшей всех, кто помнил её расточительность и жестокость, Нерон добавил ещё одну порцию ненависти, запретив Гаю Кассию присутствовать на похоронах. Это был первый намёк на зло. И зло не заставило себя долго ждать. Силан был связан с ним; их единственным преступлением было то, что Кассий отличался огромным наследственным состоянием и строгим характером, а Силан — знатным происхождением и умеренной молодостью. Соответственно, император направил в сенат речь, утверждая, что обоих следует отстранить от общественной жизни, и возражая первому, что среди прочих родовых надгробий он удостоил бюста Гая Кассия с надписью: « Вожду дела». Семена гражданской войны и восстания со стороны дома Цезарей — вот цели, которые он преследовал. И, чтобы не полагаться лишь на память о ненавистном имени как на стимул к фракционности, он взял себе в соратники Луция Силана, юношу из знатного рода с упрямым характером, который должен был стать его марионеткой в революции. [8] Ipsum dehinc Silanum increpuit isdem quibus patruum eius Torquatum, tamquam disponeret iam imperii curas praeficeretquerationibus et libellis et epistulis libertos, inania simul et falsa: nam Silanus Intior Metu et Exitio Patrui Ad Praecavendum Exterritus Erat. inducti posthac vocabulo indicum qui in Lepidam, Cassii uxorem, Silani amitam, incestum cum fratris fiiio et diros sacorum ritus coningerent. trahebantur ut conscii Вулкаций Туллин и Марцелл Корнелий сенаторы и Кальпурний Fabatus Eques Romanus; qui appellato principe Instantem Damationem Frustrati, mox Neronem circa summa scelera distentum quasi majores evasere. 8 Затем он напал на самого Силана в том же ключе, что и его дядя Торкват, утверждая, что тот уже распределяет обязанности империи и назначает вольноотпущенников ответственными за «отчеты, документы и переписку»: обвинение одновременно легкомысленное и ложное; ибо всеобщая тревога сделала Силана бдительным, а гибель его дяди повергла его в особую осторожность. Далее были введены так называемые доносчики, чтобы сфабриковать против Лепиды — жены Кассия, тети Силана, — историю об инцесте, совершенном с сыном ее брата, и о магических церемониях. В качестве сообщников были привлечены сенаторы Вулкаций Туллин и Корнелий Марцелл вместе с римским всадником Кальпурнием Фабатом. Они обманом добились скорого осуждения, обратившись к императору, а позже, как менее значимые лица, совершили побег от Нерона, который теперь был полностью занят преступлениями первой степени. [9] Tunc Consulto Senatus Cassio et Silano exilia decernuntur: de Lepida Caesar статуэтка deportatusque in insulam Sardiniam Cassius, et senectus eius waitabatur. Silanus tamquam Naxum deveheretur Ostiam amotus, post municipio Apuliae, cui nomen Barium est, clauditur. illic indignissimum casum sapienter tolerans a centurion ad caedem Misso Corripitur; suadentique venas abrumpere animum quidem morti destinatum ait, sed non remittere percussori gloriam Ministryii. at centurio quamvis inermem, praevalidum tamen et irae quam timori propiorem cernens premi a militibus iubet. не следует опускать Silanus obniti et намеренно ictus, квантовый manibus nudis valebat, сделанный центурионом vulneribus adversis tamquam в pugna caderet. 9 Затем, по указу сената, были вынесены приговоры к ссылке Кассию и Силану: по делу Лепиды Цезарь должен был вынести свой приговор. Кассия депортировали на остров Сардиния, а старость оставили делать свое дело. Силана, якобы направлявшегося на Наксос, перевезли в Остию, а затем заключили в апулийском городе под названием Бариум. Там, отстаивая философскими доводами свою самую недостойную участь, он был схвачен центурионом, посланным на казнь. На предложение перерезать артерию он ответил, что уже решил умереть, но не может оправдать убийцу за его славный долг. Однако центурион, заметив, что, будучи безоруженным, он очень крепкого телосложения и проявляет больше гнева, чем робости, приказал своим людям обезвредить его. Силан не прекращал сопротивляться и наносил удары с той силой, на которую позволяли его голые кулаки, пока не упал под мечом центуриона, словно на поле битвы, с ранами на лбу. [10] Haud minus prope L. Vetus socrusque eius Sextia et Pollitta filia necem subiere, invisi principi tamquam vivendo exprobrarent interfectum esse Rubellium Plautum, рода Luci Veteris. sed initium detegendae saevitiae praebuit interversis патрони rebus ad accusandum transgrediens Fortunatus libertus, adcito Клаудио Демиано, quem ob flagitia vinctum a Vetere Asiae pro consule exolvit Nero in priemium Accusationis. quod ubi cognitum reo seque et libertum pari sorte componi, Formianos in agros digreditur: illic eum milites occulta custodiacircudant. aderat filia, super ingruens perculum longo dolore atrox, ex quo percussores Plauti mariti sui viderat; cruentamque cervicem eius amplexa servabat sanguinem et vitis respersas, vidua inpexa luctu continuo nec ullis alimentis nisi quae mortem arcerent. tum hortante patre Neapolim pergit; et quia aditu Neronis prohibebatur, egressus obsidens, audiret insontem neve consulatus sui quondam colegam dederet liberto, modo muliebri eiulatu, aliquando sexum egressa voce infensa clamitabat, Donec Princeps immobilem se precibus et invidiae iuxta ostendit. 10. Не менее храбро Луций Вет, его теща Секстия и дочь Поллитта встретили свою гибель: император ненавидел их, считая их смерть выражением протеста против убийства Рубелия Плавта, зятя Вета. Но возможность продемонстрировать свою жестокость представил вольноотпущенник Фортунат, который, растратив имущество своего покровителя, теперь покинул его, чтобы стать обвинителем, и призвал на помощь Клавдия Демиана, заключенного Ветом в тюрьму за тяжкие преступления в его проконсуле Азии, но теперь освобожденного Нероном в качестве возмездия за побег. Узнав об этом и понимая, что ему и его вольноотпущеннику предстоит встретиться в борьбе как равные, обвиняемый отправился в свое имение в Формии. Там он был поставлен под молчаливую стражу военных. С ним была его дочь, которая, помимо надвигающейся опасности, была ожесточена горем, длившимся с того дня, как она стала свидетельницей убийства своего мужа Плавта — она обхватила кровоточащую шею и все еще хранила свою окровавленную одежду, вдова, неопрятная, безутешная, постящаяся, питаясь лишь скудными продуктами, чтобы не допустить смерти. Теперь, по настоянию отца, она отправилась в Неаполь; и, лишенная доступа к Нерону, осадила его двери, взывая к нему, чтобы он прислушался к невиновным и не отдал вольноотпущеннику бывшую соратницу его консульства; иногда с женскими причитаниями, а иногда с угрожающим тоном, выходящим за рамки ее пола, пока правитель не проявил непреклонность как к молитвам, так и к порицаниям. [11] Ergo nuntiat patri abicere spem et uti necessitate: simul adfertur parari cognitionem senatus et trucem sendentiam. nec defuere qui monerent magna ex parte heredem Caesarem nuncupare atque ita nepotibus de reliquo consulere. quod aspernatus, ne vitam proxime libertatem actam novissimo servitio foedaret, largitur in servos Quantum aderat pecuniae; et si qua asportari possent, sibi quemque deducere, tres modo lectulos ad suprema retineri iubet. Tunc eodem в кубикуло, eodem Ferro Abscindunt вен, Propertyique et Singulis Vestibus Ad Verecundiam velati Balineis Inferuntur, Pater Filiam, Avia Neptem, illa Utrosque Intuens, et Certatim Precantes labenti Animae Celerem Exitum, ut relinquerent suos superstites et morituros. servavitque ordinem fortuna, ac Seniores Prius, tum cui prima aetas extinguuntur. Accusati post sepulturam decretumque ut more maiorum punirentur, et Nero intercessit, mortem sine Arbitro Peractens: ea cacdibus peractis ludibria adiciebantur. 11 Соответственно, она передала отцу весть, чтобы он оставил надежду и принял неизбежное. В то же время пришли известия о том, что готовятся к суду в сенате и к безжалостному приговору. Не было недостатка и в тех, кто советовал ему назначить Цезаря главным наследником и таким образом обеспечить наследство внукам. Однако, отвергнув это предложение, чтобы не запятнать жизнь, прожитую в непосредственной близости от свободы, актом рабства в конце, он раздал своим рабам имеющиеся деньги: все переносные вещи он приказал им убрать для личного пользования, оставив только три ложа для финальной сцены. Затем, в той же комнате, тем же куском стали, они перерезали себе вены; и поспешно, завернутые в единственную одежду, предписанную приличиями, их отнесли в бани, отец смотрел на дочь, бабушка — на внука, а она — на обоих; Все молились с непреклонной искренностью о скорейшей смерти, чтобы оставить своих родных и близких в живых и уверенных в своей смерти. Судьба распорядилась так, как было положено; и двое старших ушли из жизни: первый, затем Поллитта в юности. После погребения их обвинили; приговор был таков, что их следует наказать по примеру наших предков; и Нерон, вмешавшись, позволил им умереть без присмотра. Таковы были комедии, последовавшие за этим кровавым деянием. [12] Публий Галл eques Romanus, quod Faenio Rufo intimus et Veteri Non Alienus Fuerat, aqua atque Igni Bantus est. liberto et Accusatori Praemium Operae locus in theatro inter viatores tribunicios datur. et menses, qui Aprilem eundemque Neroneum sequebantur, Maius Claudii, Iunius Germanici vocabulis mutantur, testificante Cornelio Orfito, qui id censuerat, ideo Iunium mensem transmissum, quia duo iam Torquati ob scelera interfecti infaustum nomen Iunium fecissent. 12. Публий Галл, римский всадник, за близость с Фаением Руфом и знакомство с Ветом был отстранен от огня и воды: вольноотпущенник и обвинитель был вознагражден за свою службу местом в театре среди трибунов. Месяцы, следующие за апрелем — иначе известные как «Нероней» — были переименованы: май получил титул «Клавдий», а июнь — «Германик». Согласно свидетельству Корнелия Орфита, автора предложения, изменение названия июня было связано с тем, что казнь двух Торкуатов за их преступления уже сделала «Юний» зловещим именем. [13] Tot facinoribus foedum annum etiam dii tempestatibus et morbis insignivere. васата Кампания турбина венторум, ки виллы арбуста фругес пассим дисиечит пертулитке насильственниам ад вичина урби; in qua omne Mortalium genus vis pestilentiae depopulabatur, nulla caeli intemperie quae eventeret oculis. sed domus corporibus exanimis, itinera funeribus complebantur; нон пол, нон аэтас перикуло вакуум; servitia perinde et ingenua plebes raptim extingui, inter coniugum et liberorum lamenta, qui dum adsidident, dum deflent, saepe eodem rogo cremabantur. equitum senatorumque interitus quamvis promisci minus flebiles erant, tamquam communi deathate saevitiam principis praevenirent. Eodem anno dilectus per Galliam Narbonensem Africamque et Asiam habiti sunt supplendis Illyrici legionibus, ex quibus aetate aut valetudine fessi sacramentosolvebantur. cladem Lugdunensem Quadragies sestertio solatus est Princeps, ut amissa urbi reponent; quam pecuniam Lugdunenses ante obtulerant urbis casibus. 13 В этом году, опозоренном столькими позорными деяниями, небеса также оставили свой след бурей и болезнями. Кампания была опустошена вихрем, который широко опустошил фермы, фруктовые деревья и урожай, и принес свою ярость в окрестности столицы, где все слои населения истреблялись смертельной эпидемией. Внешних признаков болезни не было видно. И все же дома были полны безжизненных тел, улицы — похорон. Ни пол, ни возраст не давали иммунитета от опасности; рабы и свободные люди были безжалостно уничтожены под плач своих жен и детей, которые, сами заразившись, ухаживая за жертвами или оплакивая их, часто сжигались на одном костре. Рыцари и сенаторы, хотя и погибли повсеместно, были менее опечалены — как будто, приняв общую участь, они обманывали свирепость императора. В том же году в Нарбонской Галлии, Африке и Азии был проведен набор войск для формирования легионов Иллирии, в ходе которого все мужчины, нетрудоспособные по возрасту или болезни, увольнялись со службы. Император смягчил последствия бедствия в Лугдунуме, выделив четыре миллиона сестерциев на возмещение убытков города: ту же сумму, которую Лугдунум ранее предложил в помощь пострадавшим от бедствий в столице. [14] C. Suetonio Luccio Telesino consulibus Antistius Sosianus, factitatis in Neronem carminibus probrosis exilio, ut dixi, multatus, postquam id Honoris Indicibus Tamque Promtum Ad Caedes Principem Acceptit, Inquies Animo et Случайум Haud Segnis Pammenem, Eiusdem Loci Exulem et Chaldaeorum Arte famosum eoque multorum amicitiis innexum, similitudine fortunae sibi conciliat, ventitare ad eum nuntios et communicationes non frustra ratus; Simul annuam pecuniam a P. Anteio ministrari cognoscit. neque nescium habebat Anteium caritate Agrippinae invisum Neroni opesque eius praecipuas ad eliciendam cupidinem eamque causam multis exitio esse. igitur interceptis Antei litteris, furatus etiam libellos, quibus diesogenicis eius et eventura secretis Pammenis occultabantur, simul repertis quae de ortu vitaque Ostorii Scapulae composita erant, scribit ad principem magna se et quae incolumitati eius conducerent adlaturum, si brevem exilii veniam impetravisset: quippe Anteium et Ostorium imminere rebus et sua Caesarisque fata scrutari. exim Missae liburnicae advehiturque prope Sosianus. ac vulgato eius indicio inter dumpatos magis quam inter reos Anteius Ostoriusque habebantur, adeo ut testamentum Antei nemo obsignaret, nisi Tigellinus auctor extitisset monito prius Anteio ne supremas tabulas moraretur. atque ille hausto veneno, tarditatem eius perosus intercisis venis mortem adproperavit. 14 В консульстве Гая Светония и Лукия Телесина Антистий Сосиан, приговоренный, как я уже говорил, к ссылке за сочинение клеветнических стихов о Нероне, узнал о почестях, оказываемых доносчикам, и о склонности императора к кровопролитию. Безрассудный по натуре, с острым взглядом на возможности, он использовал сходство их судеб, чтобы расположить к себе Паммена, который находился в ссылке в том же месте и, будучи известным астрологом, имел широкие дружеские связи. Он считал, что не случайно гонцы постоянно приезжают к Паммену за советом, которому, как он одновременно обнаружил, Публий Антей предоставлял ежегодную пенсию. Он также знал, что привязанность Паммена к Агриппине навлекла на него ненависть Нерона; что его богатство прекрасно способно разжечь алчность; и что это обстоятельство оказалось роковым для многих. Поэтому он перехватил письмо от Антея, украл также бумаги, спрятанные в архивах Паммена, которые содержали его гороскоп и биографию, и, узнав одновременно о расчетах астролога относительно рождения и жизни Остория Скапулы, написал императору, что, если ему будет предоставлена короткая отсрочка от ссылки, он принесет ему важные новости, способствующие его безопасности; ибо Антей и Осторий имели планы на империю и заглядывали в их судьбы и судьбу принца. Немедленно были отправлены быстроходные галеры, и Сосиан прибыл в спешке. Как только его информация стала известна, Антей и Осторий были признаны не обвиняемыми, а осужденными: настолько, что никто не хотел подписывать завещание Антея, пока Тигеллин не выступил со своим одобрением, предварительно предупредив завещателя не откладывать свои окончательные распоряжения. Антей проглотил яд; Но, возмущенный медлительностью процесса, он нашел более быстрый способ умереть, перерезав себе артерии. [15] Ostorius longinquis in agris apud Finem Ligurum id temporis Erat: eo Missus centurio qui caedem eius maturaret. causa festinandi ex eo oriebatur quod Ostorius multa militari fama et civicam coronam apud Britanniam заслуги, ingenti corpore Armorumque scientia metum Neroni fecerat ne захватчик pavidum semper et reperta nuper coniuratione magis exterritum. igitur centurio, ubi effugia Villae Clausit, iussa Emperoris Ostorio аперит. является fortitudinem saepe adversum hostis spectatam in se vertit; et quia venae quamquam Interruptae parum sanguinis effundebant, hactenus manu servi usus ut immotum pugionem extolleret, adpressit dextram eius iuguloque Comerit. 15. В тот момент Осторий находился в отдаленном имении на лигурийской границе; туда был отправлен центурион, чтобы быстро совершить убийство. Мотивом для скорейшего совершения убийства послужил тот факт, что Осторий, обладавший значительной военной репутацией и гражданской короной, заработанной в Британии, благодаря своей огромной физической силе и мастерству владения оружием внушил Нерону страх, что тот может напасть на его государя, всегда трусливого и еще больше напуганного недавно раскрытым заговором. Затем центурион, охраняя выходы из виллы, передал Осторию императорский приказ. Жертва обратила против себя храбрость, которую она часто проявляла перед лицом врага. Обнаружив, что, хотя он и вскрыл себе вены, кровь течет медленно, он прибегнул к помощи раба, который должен был крепко держать кинжал; затем он поднес руку ближе и встретил сталь у своего горла. [16] Etiam si bella externa et obitas pro re publica mortis tanta casuum similitudine memorarem, meque ipsum satias cepisset aliorumque taedium ожидаемый, quamvisчестнос civium exitus, tristis tamen et continuos aspernantium: at nunc Patientia servilis tantumque sanguinis domi perditum fatigant animum et maestitia restringunt. neque aliam defensionem ab iis quibus ista noscentur exegerim, quam ne oderim tam segniter pereuntis. ira illa numinum in res Romanas fuit, quam non, ut in cladibus exercituum aut captivitate urbium, semel edito transire licet. detur hoc inlustrium virorum posteritati, ut quo modo exequiis a promisca sepultura separantur, ita in Traditionale supremorum accipiant habeantque propriam memoriam. 16 Даже если бы я рассказывал о походах за границу и жизнях, отданных за государство, и делал бы это с той же неизменной последовательностью событий, я бы сам потерял интерес к этому делу и ожидал бы скуки от рассказов о римских смертях, возможно, почетных, но трагических и непрекращающихся. В нынешнем виде это рабское терпение и обилие пролитой крови на родине утомляют разум и угнетают его меланхолией. Единственная уступка, о которой я хотел бы попросить тех, кто будет изучать эти записи, — это позволить мне не ненавидеть людей, погибших с таким малым мужеством! Это был гнев Небес против Римской империи — гнев, который нельзя, как в случае с разбитыми армиями или захваченными городами, упомянуть раз и навсегда и идти дальше. Давайте сделаем эту уступку памяти благородного происхождения: как в последнем обряде их отличают от обычных погибших, так и когда история запишет их кончину, каждый получит и сохранит свое особое упоминание. [17] Paucos quippe intra dies eodem agmine Анней Мела, Цериалис Аниций, Руфрий Криспин, К. Петроний цесидере, Мела и др. Криспинус equites Romani dignitate сенаторий. nam hic quondam praefectus praetorii et consularibus insignibus donatus ac nuper crimine coniurationis на Сардинии точное принятие iussae mortis nuntio semet interfecit. Мела, quibus Gallio et Seneca parenibus natus, петиция почетного воздержания за амбиции praeposteram ut eques Romanus consularibus potentia aequaretur; Simul adquirendae pecuniae brevius iter credebat per procurationes administandis principis negotiis. idem Annaeum Lucanum genuerat, grande adiumentum claritudinis. quo Interfecto Dum Rem Familiesem eius Acriter Requirit, Accusatorem Concivit Fabium Romanum, ex intimis Lucani amicis. mixta inter patrem filiumque coniurationis scientia fingitur, adsimilatis Lucani Litteris: quas Inspectas Nero Ferri adeum iussit, opibus eius inhians. в Меле, quae tum Promptissima mortis via, exolvit venas, scriptis codicillis quibus grandem pecuniam в Tigellinumgenerumque eius Cossutianum Capitonem erogabat quo cetera manerent. additur codicillis, tamquam de iniquitate exitii querens ita scripsisset, se quidem mori nullis supplicii causis, Rufrium autem Crispinum et Anicium Cerialem vita frui infensos principi. Quae composita credebantur de Crispino, quia interfectus Erat, de Ceriale, ut interficeretur. neque enim multo post vim sibi attulit, minore quam ceteri miseratione, quia proditam G. Caesari coniurationem ab eo meminerant. 17 Ибо за несколько дней единой группой пали Анней Мела, Аниций Цериалис, Руфрий Криспин и Тит Петроний. Мела и Криспин были римскими всадниками сенаторского ранга. Последний, некогда командующий преторианской гвардией и награжденный консульскими знаками отличия, но впоследствии сосланный на Сардинию по обвинению в заговоре, покончил жизнь самоубийством, узнав о приказе о своей смерти. Мела, сын тех же родителей, что и Галлий и Сенека, воздерживался от стремления к государственной службе, поскольку лелеял парадоксальное желание сравняться по влиянию с консулом, оставаясь при этом простым всадником: в то же время он считал, что более короткий путь к богатству лежит в должности прокуратора, занимающегося частными делами монарха. Он также был отцом Лукана — что значительно способствовало росту его славы. После смерти сына он с таким рвением потребовал погашения долгов перед имением, что у него появился обвинитель в лице Фабия Романа, одного из близких друзей Лукана. Вымышленное обвинение в том, что отец и сын знали о заговоре, было подкреплено поддельным письмом от Лукана. Нерон, изучив его, приказал доставить письмо Меле. Мела выбрал тогда предпочтительный способ смерти и перерезал себе артерию, сначала написав кодицил, в котором завещал крупную сумму Тигеллину и его зятю Коссутиану Капиту, надеясь спасти остальную часть завещания. В постскрипте к кодицилу, написанном, по-видимому, в знак протеста против несправедливости его приговора, говорилось, что, в то время как он сам умирал без причины для казни, Руфрий Криспин и Аниций Цериалис продолжали наслаждаться жизнью, хотя и были яростно враждебны к императору. Это утверждение считалось вымыслом, придуманным в случае с Криспином, поскольку смерть уже была предопределена; в случае с Цериалисом — чтобы гарантировать её наступление. Вскоре после этого он покончил с собой, вызвав меньше сочувствия, чем другие, поскольку сохранились воспоминания о его предательстве в заговоре перед Гаем Цезарем. [18] Де К. Петронио Паука выше повторения солнца. nam illi dies per somnum, nox officiis et oblectamentis vitae transigebatur; utque alios industria, ita hunc ignavia ad famam protulerat, habebaturque non ganeo et profligator, ut plerique sua haurientium, sed erudito luxu. ac dicta factaque eius quanto solutiora et quandam sui neglegentiam praeferentia, tanto gratius in speciem simplicitatis accipiebantur. проконсул tamen Bithyniae et mox consul vigentem se ac parem negotiis ostendit. Dein revolutus ad vitia seu vitiorum imitatione inter paucos familitium Neroni adumptus est, Elegantiae arbiter, dum nihil amoenum et molle adfluentia putat, nisi quod ei Petronius adprobavisset. unde invidia Tigellini quasi adversus aemulum et scientia voluptatum potiorem. ergoroughlitatem principis, cui ceterae libidines cedebant, adgreditur, amicitiam Scaevini Petronio obiectans, коррупционное объявление indicium servo ademptaque defensione et maiore parte familiae в победившей рапте. 18. Петроний призывает к краткому ретроспективному обзору. Он был человеком, который проводил дни во сне, а ночи — в светских обязанностях и жизненных удовольствиях: другие, возможно, достигли величия благодаря трудолюбию, а Петроний — благодаря праздности и славе. Его не считали, как обычную толпу расточителей, развратником и бездельником, а скорее совершенным мастером экстравагантности. Его слова и поступки отличались свободой и самоотверженностью, что делало их вдвойне приемлемыми благодаря присущей им простоте. И все же, будучи проконсулом Вифинии, а позже и консулом, он показал себя энергичным и компетентным в делах человеком. Затем, впадая в привычку или подражая порокам, он был принят в узкий круг приближенных Нерона в качестве его Арбитра Элегантности; пресыщенный император находил очарование и утонченность лишь в том, что рекомендовал Петроний. Его успех пробудил зависть Тигеллина к кажущемуся сопернику, более искусному в науке наслаждения, чем он сам. Поэтому он обратил свой взор на жестокость правителя, которой все остальные страсти отводили первостепенное место; он обвинил Петрония в дружбе со Скаевином, подстрекая одного из своих рабов стать доносчиком, лишая его всякой возможности защититься и арестовав большую часть его окружения. [19] Forte illis diebus Campaniam petiverat Caesar, et Cumas usque Progressus Petronius illic attinebatur; nec tulit ultra timoris aut spei moras. neque tamen praeceps vitam expulit, sed incisas venas, ut libitum, obligatas aperire rursum et adloqui amicos, not per seria aut quibus gloriam Constantiae Peteret. audiebatque Referentis Nihil de Immortalitate Animae et sapientium placitis, sed levia carmina et facilis vs. servorum alios largitione, quosdam verberibus adfecit. iniit epulas, somno indulsit, ut quamquam coacta mors fortuitae similis esset. ne codicillis quidem, quod plerique pereuntium, Neronem aut Tigellinum aut quem alium potentium adulatus est, sed flagitia principis sub nominibus exoletorum feminarumque et novitatem cuiusque stupri perscripsit atque obsignata misit Neroni. fregitque anulum ne mox usui esset ad facienda pericula. 19 В те дни, по стечению обстоятельств, Цезарь переселился в Кампанию; а Петроний, добравшись до Кум, находился там под стражей. Он не стал терпеть дальнейших задержек, вызванных страхом или надеждой; тем не менее, он не спешил лишать себя жизни, а приказал перевязать уже перерезанные артерии по своему желанию, затем снова открыл их и начал беседовать со своими друзьями, не испытывая серьезных чувств и не стремясь прославиться храбрым концом. Он слушал их, когда они рассказывали не о бессмертии души или философских доктринах, а о легких песнях и легкомысленных стихах. Некоторые из его рабов вкусили его щедрости, некоторые – ударов плетью. Он занял свое место за обедом и немного задремал, чтобы смерть, если она неизбежна, хотя бы напоминала естественную. Даже в своем завещании он не стал следовать традиционному ритуалу самоубийства, льстя Нерону, Тигеллину или кому-либо еще из могущественных правителей, а — указав имена различных кавалеров и женщин — подробно описал императорские развраты и новые черты каждого акта похоти, и отправил документ под печатью Нерону. Свой перстень он сломал, чтобы тот не оказался опасным в будущем. [20] Ambigenti Neroni quonam modo noctium suarum ingenia Notescerent, Offertur Silia, matrimonio senatoris haud ignota et ipsi ad omnem libidinem adcita ac Petronio perquam familiis. agitur in exilium tamquam non siluisset quae viderat pertuleratque, proprio odio. at Minucium Thermum praetura functum Tigellini simultatibus dedit, quia libertus Thermi quaedam de Tigellino criminose detulerat, quae Cruatibus Tormentorum ipse, патронус eius nece immerita luere. 20 Пока Нерон сомневался, как характер его ночей получает огласку, всплыло имя Силии — жены сенатора, а значит, женщины весьма знатной, которую он сам реквизировал для всевозможных развратных действий на условиях теснейшей близости с Петронием. Теперь она была изгнана за то, что не хранила молчания о том, что видела и пережила. Здесь мотивом была его собственная ненависть. Но Минуция Терма, бывшего претора, он принес в жертву вражде Тигеллина. Ибо вольноотпущенник Терма выдвинул против фаворита ряд компрометирующих обвинений, которые тот сам искупил пытками, а своего покровителя — незаслуженной смертью. [21] Trucidatis tot insignibus viris ad postremum Нерон virtutem ipsam excindere concupivit interfecto Thrasea Barea Sorano, olim utrisque infensus et accedentibus causis во Фрасиме, quod senatu egressus est cum de Agrippina Referretur, ut memoravi, quodque Iuvenalium ludicro parum спектабилем операм пребурат; eaque offensio altius penetrabat, quia idem Thrasea Patavi, unde ortus Erat, ludis +cetastis+ a Troiano Antenore institutis привычный трагический cecinerat. die quoque quo претор Антистий ob probra in Neronem composita ad mortem Damnabatur, mitiora censuit obtinuitque; et cum deum Honores Poppaeae decernuntur sponte absens, funeri non interfuerat. Quae oblitterari non sinebat Capito Cossutianus, praeter animum ad flagitia praecipitem iniquus Thraseae quod auctoritate eius concidisset, iuvantis Cilicum legatos dum Capitonem repetundarum interrogant. 21 После истребления стольких знатных людей Нерон в конце концов загорелся желанием искоренить добродетель, убив Трасею Пэт и Барею Соран. К обоим он был враждебен издавна, и против Трасеи были и другие мотивы; ибо, как я уже упоминал, он покинул сенат во время обсуждения Агриппины, а на празднике Ювеналий его заслуги не были заметны — обида, которая усугублялась тем, что в Патавии, его родном месте, та же Трасея пела в трагическом костюме на Играх, учрежденных троянцем Антенором. Кроме того, в день, когда претору Антистию был почти вынесен смертный приговор за его насмешки над Нероном, он предложил и добился более мягкого наказания; и, после того как он сознательно пропустил голосование по вопросу о божественных почестях Поппее, он не присутствовал на ее похоронах. Эти воспоминания не угасли благодаря Коссутиану Капиту. Ибо, помимо своего характера с резкой склонностью к преступлениям, он был озлоблен на Трасею, чье влияние, оказанное в поддержку киликийских посланников, преследовавших Капитона за вымогательство, стоило ему приговора. [22] Quin et illa obiectabat, principio anni vitare Thraseam sollemne ius iurandum; nuncupationibus votorum non adesse, quamvis quindecimvirali sacerdotio praeditum; numquam pro salute principis aut caelesti voce immolavisse; adsiduum olim et indefessum, qui vulgaribus quoque patrum Consultis semet fautorem aut adversarium ostenderet, triennio non introisse curiam; nuperrimeque, cum ad coercendos Silanum et Veterem certatim concurreretur, privatis potius clientium negotiis vacavisse. отделение Iam id et partis et, si idem multi audeant, bellum esse. 'ut quondam C. Caesarem' inquit 'et M. Catonem, ita nunc te, Nero, et Thraseam avida discordiarum civitas loquitur. et habet sectatores vel potius Satellites, qui nondum contumaciam sendentiarum, sed Habet vultumque eius sectantur,rigdi et tristes, quo tibi lasciviam exprobrent. huic uni incolumitas tua sine cura , artes sine Honore. prospera principis respuit: etiamne luctibus et doloribus non satiatur? eiusdem animi est Poppaeam divam non credere, cuius in acta divi Augusti et divi Iuli non iurare. отменить религии, отменить законы. diurna populi Romani per provincias, per exercitus curatius leguntur, ut noscatur quid Thrasea non fecerit. aut transeamus ad illa instituta, si potiora sunt, aut nova cupientibus auferatur dux et auctor. ista secta Tuberones et Favonios, veteri quoque rei publicae ingrata nomina, genuit. ut imperium evertant libertatem praeferunt: si perverterint, libertatem ipsam adgredientur. frustra Cassium amovisti, si gliscere et vigere Brutorum aemulos passurus es. denique nihil ipse de Thrasea scripseris: disceptatorem senatum nobis relinque». превозносить и подсказку Cossutiani animum Nero adicitque Marcellum Eprium acri eloquentia. 22 Он также выдвинул и другие обвинения: — «В начале года Трасея уклонилась от обычной клятвы; хотя и была обладательницей пятидесятимивирского священства, она не принимала участия в национальных обетах; она никогда не приносила жертвы ради благополучия императора или ради его небесного голоса. Некогда постоянный и неутомимый член, проявлявший себя защитником или противником самых обычных резолюций Отцов Церкви, три года он не ступал в курию; и вот вчера, когда его коллеги с ликованием собирались, чтобы подавить Силана и Вета, он предпочел посвятить свое свободное время частным делам своих клиентов. Дело уже дошло до раскола и фракций: если многие пойдут на такое же предприятие, это будет война! Как некогда, — сказал он, — это раздорное государство хвасталось Цезарем и Катоном, так и теперь, Нерон, оно хвастается тобой и Трасеей. И у него есть последователи — скорее, его сателлиты, — которые Его влияние проявляется не столько в непокорности его взглядов, сколько в его поведении и внешности, чья чопорность и строгость призваны обличить вашу распущенность. Только ему ваша безопасность безразлична, ваши таланты — неуважаемы. Императорское счастье он не терпит: неужели он не может довольствоваться даже императорскими потерями и печалями? Неверие в божество Поппеи говорит о том же самом нраве, который не поклянется в верности деяниям обожествленного Августа и обожествленного Юлия. Он презирает религию, он отменяет закон. Журналы римского народа просматриваются по провинциям и армиям с удвоенной тщательностью в поисках новостей о том, чего не сделала Трасея! Либо перейдем к его символу веры, если это лучше, либо пусть эти искатели нового мира потеряют своего вождя и своего зачинщика. Именно эта секта породила туберонов и фавонов — имена, нелюбимые даже в старой республике. Чтобы подорвать «Они устраивают парад свободы, царит империя; свергнутая империя, они посягнут на саму свободу. Вы сместили Кассия с малой пользой, если намерены позволить этим соперникам Брутов размножаться и процветать! В заключение: сами ничего не пишите о Трасее — предоставьте сенату решать между нами!» Нерон еще больше разжег ярость Коссутиана и укрепил его язвительным красноречием Эприя Марцелла. [23] At Baream Soranum iam sibi Ostorius Sabinus eques Romanus poposcerat reum ex proconsulatu Asiae, in quo proncipis auxit iustitia atque industria, et quia portui Ephesiorum aperiendo curam insumpserat vimque civitatis Pergamenae prohibentis Acratum, Caesaris libertum, статуи и картины всегда здесь inultam omiserat. sed crimini dabatur amicitia Plauti et ambitio conciliandae provinciae ad spes novas. tempus Damationi Delectum, quo Tiridates Accipiendo Armye Regno Adventabat, ut Ad Externa слухи Bus intestinum scelus Obscuraretur, и ut Magnitudem Imperialam Caede Insignium Virorum Quasi Regio Facinore Ostentaret. 23 Что касается Бареа Сорана, то римский всадник Осторий Сабин уже заявил на него свои права в деле, возникшем во время проконсулатства Сорана в Азии; в ходе которого он усилил злобу императора своей справедливостью и энергией, заботой, которую он проявил при очистке гавани Эфеса, и неспособностью наказать город Пергам за применение силы для предотвращения разграбления его статуй и картин вольноотпущенником Цезаря Акратом. Но выдвинутые обвинения касались дружбы с Плавтом и погони за популярностью в его провинции с целью завоевания её для дела революции. Время, выбранное для осуждения, совпало с моментом, когда Тиридат должен был прибыть для принятия короны Армении; цель состояла в том, чтобы, отвлекая общественное любопытство на внешние дела, внутренние преступления были отодвинуты на второй план, или, возможно, чтобы имперское величие было подчеркнуто царским подвигом убийства выдающихся людей. [24] Igitur omni civitate ad excipiendum principem spectandumque regem effusa, Thrasea возникновение запрета на уничтожение животных, sed codicillos ad Neronem comosuit, requirens obiecta et expurgaturum adeverans, si notitiam criminum et copiam diluendi habuisset. eos codicillos Nero propanter accepit, spe exterritum Thraseam scripsisse, per quae claritudinem principis extolleret suamque famam dehonestaret. quod ubi нон даже vultumque et Spiritus et libertatem insontis ultro extimuit, vocari patres iubet. 24 Весь город вышел, чтобы приветствовать императора и осмотреть царя, но Трасее было приказано не присутствовать на приеме. Он не выказал уныния, а составил записку Нерону, в которой просил изложить выдвинутые против него обвинения и заявлял, что опровергнет их, если ему будет предоставлена возможность ознакомиться с обвинениями и ответить. Нерон с готовностью принял записку, надеясь, что Трасея в момент паники написал что-то, что могло бы возвысить славу императора и запятнать его собственную репутацию. Поскольку этого не произошло, и сам он был встревожен видом, духом и откровенностью невиновного человека, он приказал созвать сенат. [25] Tum Thrasea inter proximos Consultavit, temptaretne defensionem an sperneret. diversa consilia adferebantur. quibus Intrari Curiam Placebat, Securos esse de Constantia Eius Disserunt; nihil dicturum nisi quo gloriam augeret. segnis et pavidos supremis suis secretumcircudare: aspiceret populus virum morti obvium, audiret senatus voces quasi ex aliquo numine supra humanas: posse ipso miraculo etiam Neronem permoveri: sinгрубелитати настаивает, distingui certe apud Postos Memoriam честный выход ab ignavia per Silentium Pereuntium. 25. Трасея теперь советовался со своими ближайшими друзьями, стоит ли ему пытаться защищаться или же пренебречь обороной. Советы были противоречивыми. Те, кто поддерживал его вступление в сенат, утверждали, что уверены в его твердости: — «Он не будет говорить ничего, кроме того, что приумножит его славу. Бесстрашным и трусливым надметь свою кончину: пусть народ увидит человека, способного встретить смерть; пусть сенат выслушает слова, вдохновленные, как можно подумать, каким-то божеством и превосходящие человеческие слова. Даже Нерон мог бы быть тронут этим чудом; но, если он будет упорствовать в своей жестокости, загробный мир, по крайней мере, должен будет различать между записью о почетной смерти и трусостью тех, кто погиб в молчании». [26] Contra qui opperiendum domi censebant, de ipso Thrasea eadem, sed ludibria et contumelias imminere: subtraheret auris conviciis et proris. non solum Cossutianum aut Eprium ad scelus Promptos: superesse qui forsitan manus ictusque per immanitatem ausuri sint; etiam bonos metu sequi. detraheret potius senatui quem perornavisset infamiam tanti flagitii et relinqueret incertum quid viso Thrasea reo decreturi patres fuerint. ut Neronem flagitiorum pudor caperet inrita spe agitari; multoque magis timendum ne in coniugem, in filiam, in cetera pignora eius saeviret. proinde intemperatus, impollutus, quorum Vestigiis et studiis vitam duxerit, eorum gloria peteret Finem. aderat consilio Rusticus Arulenus, flagrans iuvenis, et cupidine laudis Offerebat se intercessurum senatus Consulto: nam plebei tribunus Erat. cohibuit Spiritus eius Thrasea ne vana et reo non profutura, intercessori exitiosa inciperet. sibi actam aetatem, et tot per annos continuum vitae ordinem non deserendum: illi initium magistratuum et integra quae supersint. multum ante secum expenderet quod tali in tempore capessendae rei publicae iter ingrederetur. ceterum ipse an venire in senatum deceret Meditationi suae reliquit. 26 Те же, кто считал, что ему следует подождать дома, выражали то же мнение, что и сам Трасея, но настаивали на том, что ему угрожают насмешками и унижением: лучше не прислушиваться к оскорблениям и ругательствам. «Коссутиан и Эприй были не единственными, кто был готов и жаждал злодеяний: помимо них были и другие, кто в своей жестокости мог бы, возможно, осмелиться на физическое насилие; и даже уважаемые люди могли бы последовать их примеру из страха. Пусть он лучше пощадит сенат, украшением которого он был, от позора такого преступления и оставит неясным, какое решение приняли бы Отцы Церкви, когда увидели бы Трасею на суде! Прикоснуться к Нерону, опозорив его за его бесчинства, было пустой мечтой, и гораздо больше следовало опасаться, что он проявит свою жестокость к жене Трасеи, своей дочери и другим объектам своей привязанности. Поэтому пусть он стремится, незапятнанным и непорочным, к цели столь же славной, как и их, чьими поступками и устремлениями он руководствовался в своей жизни!» Молодой и пылкий Арулен Рустик присутствовал на конклаве и, в своей жажде славы, предложил наложить вето на резолюцию сената; Ведь он был плебейским трибуном. Трасея сдержала его энтузиазм, отговорив от попытки, тщетной сама по себе и бесполезной для обвиняемого, но губительной для того, кто её предпринял. «Его время, — сказал он, — истекло, и он не должен отказываться от образа жизни, которого он неуклонно придерживался столько лет. Но Рустик был в начале своей официальной карьеры, и его будущее не было под угрозой, поэтому он должен был заранее тщательно взвесить, какой путь общественной жизни он выберет в столь поздний период». Вопрос о том, уместно ли ему вступать в сенат, он оставил для личного размышления. [27] At postera luce duae praetoriae когорты Armatae templum Genetricis Veneris insedere; aditum senatus globus togatorum obsederat non occultisgladiis, рассеивающийся для fora ac basilicas cunei militares. inter quorumspectus et minas ingresi curiam senatores, et oratio principis per quaestorem eius Audita est: nemine nominatim compellato patres ignorebat quod publica munia desererent eorumque exemplo equites Romani ad segnitiam verterentur: etenim quid mirum e longinquis provinciis haud veniri, cum plerique adepti consulatum et sacerdotia hortorum potius amoenitati inservirent. quod velut telum corripuere обвинителей. 27 Однако на следующее утро два преторианских отряда в полном снаряжении заняли храм Венеры Генетикс; отряд мужчин в тогах, но с нескрытыми мечами, окружил подъезд к сенату; а роты солдат были рассеяны по форумам и базиликам. Под их взглядами и угрозами сенаторы вошли в место своего заседания и выслушали речь императора, зачитанную его квестором. Не называя никого по имени, он обвинил отцов в дезертирстве и подаче примера лени римским всадникам. Ибо что удивительного, что члены не явились из дальних провинций, когда многие из тех, кто достиг консульства и священства, предпочитали тратить свои силы на украшение своих увеселительных мест? — Это было оружие для обвинителей, и они схватили его. [28] Et initium faciente Cossutiano, maiore vi Marcellus summam rem publicam agi clamitabat; contumacia нижняя lenitatem imperitantis deminui. nimium mitis ad eam diem patres, qui Thraseam desciscentem, qui Generum eius Helvidium Priscum in isdem Furoribus, simul Paconium Agrippinum, paterni in principes odii heredem, et Curtium Montanum detestanda carmina factitantem eludere imune sinerent. requirere se in senatu consularem, in votis sacerdotem, in iure iurando civem, nisi contra instituta et caerimonias maiorum proditorem palam et hostem Thrasea induisset. denique agere senatorem et principis obtrectatores protegere solitus veniret, censeret quid corrigi aut mutari vellet: facilius perlaturos Singula increpantem quam nunc Silentium Perferrent omnia Damantis. «Pacem illi per orbem terrae», «победа без проклятия» в упражнениях? ne hominem bonis publicis maestum, et qui fora theatra templa pro solintdine haberet, qui minitaretur exilium suum, амбиции правае compotem facerent. нон illi Consulta haec, non magistratus aut Romanam urbem vieri. abrumperet vitam ab ea civitate cuius caritatem olim, nunc etspectum exuisset. 28. Нападение начал Коссутиан; Затем Марцелл с ещё большей яростью заявил: — «На карту были поставлены высшие государственные интересы: непокорность его подчиненных подрывала снисходительность правителя. До сих пор Отцы были чрезмерно снисходительны, позволяя себе безнаказанно высмеиваться Трасеей, замышлявшей восстание; своим зятем Гельвидием Приском, который демонстрировал то же безумие; Паконием Агриппином, наследником отцовской ненависти к императорам; и этим писакой отвратительных стихов Курцием Монтаном. В сенате ему не хватало бывшего консула; в принятии национальных обетов — священника; в присяге на верность — гражданина — если только Трасея, бросив вызов установлениям и обрядам своих предков, открыто не приняла на себя роль предателя и врага народа. Короче говоря, пусть придёт он — этот человек, который привык выносить решения». Пусть он, как настоящий сенатор, и защитит клеветников князя, придет и изложит в резолюции, что бы он хотел изменить или исправить: они легче воспримут его порицания того или иного, чем сейчас его всеобъемлющее молчание! Разве всемирный мир или победы, одержанные без потерь в армиях, вызвали его недовольство? Человек, оплакивающий счастье нации, считающий форумы, театры и храмы пустыней, угрожающий собственным изгнанием, не должен довольствоваться удовлетворением своих порочных амбиций! В глазах Трасеи это были не сенаторские резолюции; не было магистратов, не было Рима. Пусть он порвет с жизнью и со страной, которую он давно перестал любить и теперь не может видеть!» [29] Cum per haec atque talia Marcellus, ut Erat torvus ac minax, voce vultu oculis ardesceret, non illa nota et Celebritate periculorum sueta iam senatus maestitia, sed novus et altior pavor manus et tela militum cernentibus. simul ipsius Thraseae venerabilis виды obversabatur; et erant qui Helvidium quoque miserarentur, innoxiae adfinitatis poenas daturum. quid Agrippino obiectum nisi tristem patris fortunam, quando et ille perinde innocens Tiberii saevitia concidisset. enimvero Montanum probae iuventae neque famosi carminis, quia protulerit ingenium, extorrem agi. 29 Пока Марцелл говорил об этом и подобном, мрачно и угрожающе, как всегда, в сенате царила не та привычная печаль, ставшая теперь обыденной из-за быстрой череды опасностей, а новый, более глубокий ужас, когда они увидели руки солдат на своем оружии. В то же время в памяти возник образ почтенного Трасеи; и были те, кто жалел и Гельвидия, которому вскоре предстояло понести наказание за невиновную причастность. Что же было предъявлено Агриппину, кроме трагической участи его отца, ведь и он, хотя и был столь же невиновен, пал от жестокости Тиберия? Что касается Монтана, юноши без пороков, поэта без яда, то его изгоняли из страны исключительно за то, что он проявил свой талант. [30] Atque временный Осторий Сабин, обвинитель Сорани, ingreditur orditurque de amicitia Рубелли Плаути, quodque proconsulatum Asiae Soranus pro claritate sibi potius accommodatum quam ex utilitate communi egisset, alendo seditiones civitatium. vetera haec: sed recens et quo Discrimini patris filiatn conectebat, quod pecuniam magis dilargita esset. Acciderat sane pietate Serviliae (id enim nomen puellae fuit), quae caritate erga parentem, simul imprudentia aetatis, non tamen aliud Consultaverat quam de incolumitate domus, et an placabilis Nero, an cognitio senatus nihil atrox adferret. igitur Accita est в сенате, steteruntque diversi ante трибунал consulum grandis aevo parens, contra filia inter vicesimum aetatis annum, nuper marito Аннио Поллион в exilium pulso viduata desolataque, ac ne patrem quidem intuens cuius onerasse pericula videbatur. 30 Тем временем вошел Осторий Сабин, обвинитель Сорана, и начал свою речь, сосредоточившись на дружбе подсудимого с Рубеллием Плавтом и на его правлении в Азии, «которое он рассматривал скорее как должность, удобно подходящую его собственному положению, чем в интересах общества; как он показал, поощряя мятежные тенденции в городах». Это была старая история: новой же, использованной для обвинения дочери Сорана в опасности для ее отца, было обвинение в том, что она раздавала деньги магам. Это действительно произошло благодаря сыновней почтительности Сервилии (так звали девушку), которая, движимая любовью к отцу и одновременно неблагоразумием своего возраста, посоветовалась с ними, хотя и только по поводу безопасности своей семьи и вероятности того, что Нерон окажется миролюбивым, а суд сената не приведет к трагическим последствиям. Поэтому ее вызвали в сенат, и по разные стороны консульского трибунала стоял престарелый отец, а напротив него — его дочь, которой еще не исполнилось двадцати лет; обреченная на вдовство и одиночество из-за недавнего изгнания мужа Анния Поллиона, и даже не поднимающая глаз на отца, опасность для которого, как казалось, она усугубила. [31] Tum допрашиваемый обвинитель в культе dotalis, an detractum cervici monile venum dedisset, quo pecuniam faciendis Magicis Saris contraheret, primum Strata Humi Longoque Fletu et Silentio, post altaria et aram complexa 'nullos' inquit impios deos, nullas преданности, nec aliud infelicibus precibus invocavi quam ut hunc Optimum Patrem Tu, Caesar, vos, patres, servaretis incolumem. sic gemmas et Vetis et Dignitatis Insignia Dedi, quo modo si sanguinems et vitam poposcissent. viderint isti, antehac mihi ignoti, quo nomine sint, quas artes exerceant: nulla mihi principismentio nisi inter numina fuit. nescit tamen miserrimus pater et, si Crimen est, sola deliqui». 31 Когда же обвинитель спросил, продала ли она свои свадебные украшения, сняла ли ожерелье с шеи, чтобы собрать деньги на совершение магических обрядов, она сначала бросилась на землю в долгом и безмолвном приступе плача; затем, обняв ступени алтаря и сам алтарь, воскликнула: «Я не прибегала ни к нечестивым богам, ни к заклинаниям; и в своих нечестивых молитвах я не просила ничего, кроме как о том, чтобы вы, Цезарь, и вы, господа, сохранили в безопасности этого лучшего из отцов. Мои драгоценности, одеяния и знаки моего звания я отдала так, как отдала бы свою кровь и жизнь, если бы они потребовали этого. Это дело тех людей, прежде чужих мне, следить за тем, какую репутацию они имеют, какими искусствами занимаются: императора я никогда не упоминала, кроме как как божество. Но мой самый несчастный отец ничего не знает; и, если есть преступление, то согрешила только я». [32] Loquentis adhuc verba excipit Soranus proclamatque non illam in provinciam secum profectam, non Plauto per aetatem nosci potuisse, non criminibus mariti conexam: nimiae tantum pietatis ream separent, atque ipse quamcumque sortem subiret. simul in amplexus evententis filiae ruebat, nisi interiecti lictores utrisque obstitissent. локус mox datus testibus; et Quantum Misericordiae Saevitia Accusationis Permoverat, Tantum irae P. Egnatius Testis Concivit. cliens hic Sorani et tunc emptus ad opprimendum amicum auctoritatem Stoicae sectae praeferebat, привычка и руда ad exprimendam Imaginem, честные упражнения, ceterum animo perfidiosus, subdolus, avaritiam ac libidinem occultans; quae postquam pecunia reclusa sunt, dedit exemplum praecavendi, quo modo Frasibus involutos aut flagitiis commaculatos, sic specie bonarum artium falsos et amicitiae Fallacis. 32 Она еще говорила, когда Соран перехватил ее слова и воскликнул: «Она не поехала с ним в его провинцию; по ее возрасту Плавт не мог ее знать; и она не была замешана в обвинениях против своего мужа. Пусть ее дело рассмотрят отдельно (она была виновна лишь в чрезмерном чувстве долга); а что касается его самого, пусть он понесет любую участь!» В тот же миг он бросился в объятия дочери, которая побежала ему навстречу; но ликторы встали между ними и помешали им обоим. Затем были вызваны свидетели; и сострадание, пробужденное варварством обвинения, нашло свое отражение в гневе, вызванном свидетелем со стороны Публия Эгнатия. Будучи клиентом Сорана, подкупленного для того, чтобы погубить своего друга, он принял серьезную позу стоика, наученного улавливать по манерам и взгляду черты честности, в то время как в душе он был коварным, хитрым, лицемерным алчным и похотливым человеком. Эти качества он обнажил во всей красе, и стал примером, указывающим людям на необходимость осторожности, не столько против злодеев, прикрывающихся нечестностью или запятнанных преступлением, сколько против тех, кто ищет в честных достижениях прикрытие для лжи и предательства в дружбе. [33] Idem tamen dies et честный пример tulit Cassii Asclepiodoti, qui Magnitudine opum praecipuus inter Bithynos, quo obsequio florentem Soranum celebraverat, labantem non deseruit, exutusque omnibus fortunis et in exilium actus, aequitate deum erga bona malaque documenta. Thraseae Soranoque et Serviliae datur mortis arbitium; Гельвидий и Паконий Италия depelluntur; Montanus patri concessus est, praedicto ne in re publica haberetur. Accusatoribus Eprio et Cossutiano quinquagies sestertium Singulis, Ostorio duodecies et quaestoria insignia tribuuntur. 33 Однако в тот же день был подан и пример чести. Его продемонстрировал Кассий Асклепиодот, благодаря своему огромному богатству первый гражданин Вифинии, который с той же преданностью, что и Сорану в период его расцвета, отказался покинуть его, когда тот был близок к падению, лишён всего своего состояния и изгнан в ссылку, как доказательство беспристрастности небес к добру и злу. Трасее, Сорану и Сервилии был предоставлен свободный выбор смерти; Гельвидий и Паконий были изгнаны из Италии; Монтан был помилован из уважения к своему отцу с условием, что его официальная карьера не будет продолжена. Из числа обвинителей Эприй и Коссутиан получили по пять миллионов сестерциев каждый; Осторий — один из двенадцатисот тысяч с квесториальными наградами. [34] Tum ad Thraseam in hortis Agentem Questor Consulis Missus vesperascente Iam die. Inlustrium virorum feminarumque coetus частый эгерат, maxime Intentus Demetrio Cynicae Institutionis Doctori, cum quo, ut coniectare Erat Intenties Vultus et Auditis, si qua clarius proloquebantur, de natura animae et dissociatione Spiritus Corporisque Inquirebat, Donec Advenit Domitius Caecilianus ex intimis amicis et ei quid разоблачение сенатусской цензуры. igitur flentis queritantisque qui aderant facesere prope Thrasea neu pericula sua miscere cum sorte motherti hortatur, Arriamque temptantem mariti surema et examplum Arriae matris sequi monet retinere vitam filiaeque communi subsidium unicum non adimere. 34 Затем квестор консула был отправлен в Трасею: он проводил время в своих садах, и день уже клонился к вечеру. Он собрал большую группу знатных мужчин и женщин, и его основное внимание было уделено Деметрию, знатоку кинического символа веры; с которым — судя по его серьезному виду и немногим словам, которые привлекли их внимание, когда они вдруг повысили голос, — он обсуждал природу души и разделение духа и тела. Наконец, прибыл Домиций Цецилиан, близкий друг, и сообщил ему о решении, принятом сенатом. Соответственно, среди слез и возмущений собравшихся Трасея призвала их поскорее уйти, не связывая свою опасную судьбу с судьбой осужденного. Аррии, которая стремилась последовать примеру своего мужа и прецеденту, установленному ее матерью и тезкой, он посоветовал сохранить жизнь и не лишать ребенка от их союза единственной опоры. [35] Tum Progressus in porticum illic a quaestore reperitur, laetitiae propior, quia Helvidiumgenerum suum Italia tantum arceri cognoverat. Accepto Dehinc senatus Consulto Helvidium et Demetrium в кубическом индуците; porrectisque utriusque brachii venis, postquam cruorem effudit, humum super spargens, propius vocato quaestore 'libamus' inquit 'Iovi liberatori specta, invenis; et omen quidem dii prohibeant, ceterum in ea tempora natus es quibus Firmare Animum Expediat Constantibus Exemplis». post lentitudine exitus gravis crucatus adferente, obversis в Деметрии * * * 35 Затем он направился к колоннаде; там квестор застал его скорее в радости, чем в печали, потому что выяснил, что Гельвидий, его зять, всего лишь лишен права въезда в Италию. Затем, взяв постановление сената, он повел Гельвидия и Деметрия в свою спальню, поднес артерии обеих рук к ножу и, когда потекла кровь, окропил ею землю и позвал квестора ближе: «Мы совершаем возлияние, — сказал он, — Юпитеру Освободителю. Смотри, юноша, и — да отвратит небеса это зловещее предзнаменование, — но ты родился во времена, когда целесообразно закалять ум примерами твердости». Вскоре, когда медленный конец принес невыносимую боль, обратив свой взор на Деметрия… Биографии Руины в Миласе, Кария, современная Турция. Длительное отстранение от политики позволило Тациту сосредоточиться на написании своих шедевров — «Истории» и «Анналов». В 112 или 113 году н.э. он занимал высшую гражданскую должность губернатора — римской провинции Азия в Западной Анатолии, о чем свидетельствует надпись, найденная в Миласе. ЖИЗНЬ ТАЦИТА, автор У. С. Тайлер Задача гения и учёности, как и света, состоит в том, чтобы иллюстрировать другие вещи, а не себя самого. Писатели, которые, пожалуй, больше всех рассказали нам о мире таким, каким он был и есть, меньше всего рассказали о себе. Их характер мы можем вывести с большей или меньшей точностью из их произведений, но их история не написана и навсегда останется таковой. Гомер, хотя, возможно, единственный, чьё существование было оспорено, отнюдь не единственный, чей возраст и место рождения являются предметом споров. Место рождения Тацита — всего лишь предмет предположений. Его происхождение точно неизвестно. Время его рождения и год смерти установлены лишь приблизительно, и в истории его жизни зафиксировано очень мало событий; тем не менее, мы знаем период, в котором он жил, влияния, под влиянием которых формировался и созревал его характер, и обстоятельства, при которых он написал свои бессмертные произведения. Короче говоря, мы знаем его время, хотя нам едва ли удаётся собрать достаточно информации, чтобы дать определение его жизни; А эпоха, в которой жил автор, часто является важным, если не сказать существенным, средством для понимания его произведений. Гай Корнелий Тацит родился в начале правления Нерона, примерно в середине I века нашей эры. Вероятно, он был сыном Корнелия Тацита, человека всаднического происхождения и прокуратора Бельгийской Галлии при Нероне; что он родился в Интерамне в Умбрии и получил часть образования в Массилии (современный Марсель), которая тогда была «Афинами Запада», греческой колонией и центром подлинно греческой культуры и утонченности. Не исключено, что он также обучался у Квинтилиана, который в течение двадцати лет преподавал в Риме то чистое и мужественное красноречие, для которого его «Институты» одновременно являются столь совершенными правилами и прекрасным примером. Если мы допустим, что «Диалог о ораториях» принадлежит Тациту, то его идеал образования, подобающего оратору, был не менее всеобъемлющим, не менее возвышенным, не менее либеральным, чем у самого Цицерона; и если его теория образования, подобно теории Цицерона, была лишь отражением его собственного образования, то он должен был с раннего возраста быть дисциплинированным во всех искусствах и науках — во всех областях знаний, которые тогда развивались в Риме; этот вывод подтверждается также точным и тщательным знанием, которое он демонстрирует в других своих работах, всех дел, будь то гражданских или военных, общественных или частных, литературных или религиозных, как Греции, так и Рима. Юность и детство Тацита действительно пришлись на неблагоприятные времена. Чудовища порока и преступлений заполнили трон, и их нравы и обычаи заразили весь народ. Государство было в смятении и, казалось, находилось на пороге распада. Общественный вкус, как и всеобщая совесть, был извращен. Источники образования были отравлены. Выродившиеся греческие учителя внушали своим римским ученикам пристрастие к ложной науке, легкомысленной литературе, порочному красноречию, эпикурейскому учению и сладострастной жизни. Но, обладая достаточной проницательностью, чтобы видеть глупости и пороки своего времени, и достаточной добродетелью, чтобы ненавидеть их, Тацит, должно быть, обнаружил, что его любовь к мудрости и добродетели, к свободе и закону укрепилась именно благодаря беспорядкам и недостаткам того времени. Если патриот когда-либо и будет любить хорошо упорядоченную свободу, то это произойдет во время и после правления тирана, которому предшествовала или следовала еще худшая анархия. Если чистые и добрые люди когда-либо будут почитать чистоту и добродетель, то это произойдет среди всеобщего распространения пороков и преступлений. Если мудрец когда-либо будет стремиться к мудрости, то это произойдет тогда, когда источники знания испортятся. Правление Нерона и его непосредственных преемников, вероятно, было той самой школой, которой мы больше всего обязаны всеобъемлющей мудростью, возвышенными чувствами и пламенным красноречием биографа Агриколы и историка Римской империи. В юности он видел, чувствовал и оплакивал катастрофические последствия бесчеловечного деспотизма Нерона и анархии, сопровождавшей гражданские войны Гальбы, Отона и Вителлия. В зрелом возрасте он видел, чувствовал и ликовал, видя контраст, созданный правлением Веспасиана и Тита, хотя солнце последнего слишком скоро зашло в ту долгую ночь мрака, крови и ужаса, когда тирания Домициана постигла его. И когда во времена правления Нервы и Траяна он наслаждался редким счастьем думать то, что ему вздумается, и говорить то, что ему вздумается, он был как раз готов, благодаря зрелости своих способностей и широте своих наблюдений и размышлений, «медленно, год за годом, записывать эту ужасающую реальность преступлений и страданий, которую даже драматический ужас, во всей его безудержной фантазии, едва ли может достичь, длинный неизменный перечень тиранов и палачей, и жертв, которые благодарят богов и умирают, и обвинителей, богатых своей кровью и более могущественных, чем более ненавидимых, среди множества поверженных рабов, все еще пытающихся найти хоть какую-то оставшуюся добродетель, которую стоило бы уничтожить, и едва имеющих время, чтобы почувствовать даже муки раскаяния в постоянном осознании шаткости своего мрачного существования». [Философия разума Брауна.] Тацит получил юридическое образование и продолжал время от времени выступать в суде, по крайней мере, с немалым успехом, даже после того, как занялся главным делом своей жизни — написанием исторических трудов. Упоминания о его первом, и, возможно, последнем, выступлении в качестве адвоката мы находим в письмах Плиния, которые весьма лестны. Первое выступление состоялось, когда Плинию было девятнадцать лет, а Тациту немного больше (насколько — нет, нам неизвестно), когда Тацит отличился настолько, что вызвал соперничество и зависть, хотя и не в плохом смысле, у Плиния. Последнее же выступление состоялось примерно двадцать лет спустя, когда Тацит и Плиний, проверенные друзья на протяжении всей жизни, ярчайшие украшения литературы и светской жизни, по решению Сената объединились и вместе выступили в суде Сената в присутствии императора Траяна за исполнение правосудия в отношении Мария Приска, обвиненного в злоупотреблениях на посту проконсульства Африки. Плиний пишет, что Тацит говорил с необычайной серьезностью и красноречием, и Сенат единогласно выразил одобрение и благодарность обоим ораторам за мастерство и успех, с которым они провели судебное разбирательство (Плиний, Эпизод II, 11). У нас также есть комментарии Плиния к панегирику, который Тацит, будучи консулом, произнес в адрес своего предшественника на консульском посту, Вергиния Руфа, возможно, самого выдающегося человека своего времени, отличившегося как герой, государственный деятель и ученый, и в то же время настолько скромный и мудрый, что неоднократно отказывался от предложения императорского пурпура. «Фортуна, — говорит Плиний, — всегда верна Вергинию, хранит для себя последнюю милость, такой оратор, чтобы произнести хвалебную речь о таких добродетелях. Этого было достаточно, чтобы увенчать славу хорошо прожитой жизни» (Плиний. Эпизоды II. 1). Речи в исторических трудах Тацита, хотя и довольно лаконичны и абстрактны для народных выступлений, полны силы и огня. Некоторые из них поистине демосфеновы по своей страстной и пламенной логике. Речь Гальгака перед британской армией, когда она была отброшена римлянами под командованием Агриколы к краю Каледонии, едва ли может быть превзойдена по патриотическим чувствам, энергичным рассуждениям и пламенным инвективам. Обращение Германика к своим мятежным солдатам (в «Анналах») не менее примечательно своей нежной трогательностью. Мудрое, но в то же время воинственное обращение престарелого Гальбы к своему приемному сыну Пизону, спокойная и мужественная речь Пизона к телохранителям, искусная тирада демагога Отона к своим войскам, не менее хитрое обращение Муциана к Веспасиану, стремительная поспешность аргументации Антония в пользу немедленных действий, убедительная защита Марцелла Эприя от честного нападения Гельвидия Приска и пламенные упреки бесстрашного Вокулы своим трусливым и вероломным последователям — все это в «Истории» демонстрирует необычайный уровень риторического мастерства и многогранности. Действительно, все его произведения наполнены духом оратора, а также окрашены поэтическим колоритом. По этой причине им, несомненно, не хватает благородной простоты более ранних классических исторических трудов; но по той же причине они могут представлять собой более ценное сокровище, по крайней мере, для профессионалов нашего времени. О его браке с дочерью Агриколы и его влиянии на его характер и перспективы, а также о его последовательном прохождении через череду государственных почестей в Риме, начиная с должности квестора при Веспасиане и заканчивая консулом при Нерве, Тацит сообщает нам сам (A. 9, His. i. 1), лишь в общих чертах упоминая об этом и оставляя все детали на догадки. К нашему удивлению, мы узнаем, что он не только избежал зависти тирана Домициана, но даже был им возведен в должность квиндецимвира и претора (Ann. ii. 11). Помимо этих расплывчатых сведений, мы мало что знаем о его жизненном пути, за исключением того, что Плиний говорит (Epist. iv. 13), что он пользовался большим уважением среди ученых и знатных людей в Риме, которые толпами приходили к его резиденциям. О времени его смерти мы можем лишь предполагать, что он умер раньше императора Траяна, но после своего друга Плиния — первое потому, что, пережив императора, он, вероятно, осуществил бы свою цель, написав историю его правления (Его труды, I, 1); второе потому, что, если бы он не пережил своего друга Плиния, который оплакивал смерть стольких других, он не преминул бы отдать последнюю дань памяти Тациту. Общепризнано, хотя и без прямых свидетельств, что Тацит умер не бездетным. Этот выдающийся князь, господин Клавдий Тацит, вывел его родословную из трудов историка и приказал установить его изображение, а также поместить полное собрание его сочинений в государственный архив, с особым указанием, что ежегодно за счет государственных средств должно изготавливаться двенадцать экземпляров. Очень жаль, что такие похвальные меры предосторожности не позволили сохранить для нас это сокровище в целости и сохранности! Эпоху Тацита обычно называют серебряным веком римской литературы; и она не заслуживает более высокого титула по сравнению с золотым веком Августа. Августу посчастливилось обрести власть в Риме, когда общество достигло своего максимума утонченности и было как раз готово вступить в стадию разложения и упадка. Поэтому его имя ассоциируется с той гордой эпохой в литературе, в создании которой он сыграл в лучшем случае лишь случайную и второстепенную роль. В литературе эпохи Августа мы восхищаемся содержанием науки и философии без показухи, развитием вкуса без парада критики, очарованием поэзии без ее искажения и использованием красноречия без его злоупотребления. Греческая утонченность больше не презиралась; греческая женоподобность еще не возобладала. Лагерь теперь не был домом для римлян; не было и театров, и школ. Они перестали быть нацией солдат и еще не стали нацией рабов. Ни в какой другой период в истории Рима не было бы таких людей, как Цицерон, Ливий и Вергилий. Серебряный век не породил людей, «достигших этих трех». Но среди них немало других ярких имен, хотя большинство из них жили немного раньше него. Был Сенека, философ, чей стиль, с его постоянными антитезами, является худшим в эпоху, но его взгляды, возможно, в большей или меньшей степени под влиянием христианства, ближе к христианскому моральному кодексу, чем взгляды любого другого латинского автора. Были Марциал и Ювенал, чьи сатиры заставляли порок трепетать в его самых высоких местах и помогли римлянам удостоиться чести стать родоначальниками одного вида литературного творчества, неизвестного грекам. Были Светоний и Плутарх; один — естественный, простой и чистый в своем стиле, намного превосходящий свой век, но лишенный глубины и силы мысли; другой — увлеченный и манерный в манере, но в своем творчестве — необычайного богатства и неизмеримой ценности. Был старший Плиний, вундеркинд в науке и трудолюбии, чьи исследования по естествознанию стоили ему жизни во время рокового извержения Везувия, погребшего Геркуланум и Помпеи. Был также рассудительный Квинтилиан, одновременно аккуратный и нервный в своем языке, тонкий и правильный в своей критике, человек гениальный и ученый, учитель и образец красноречия. Наконец, были младший Плиний и Тацит, соперничающие претенденты на литературное и профессиональное признание, но питающие друг к другу самую преданную и нерушимую привязанность, каждый из которых видел в другом украшение своей страны, каждый призывал другого написать историю своего века и каждый полагался главным образом на гений другого для своего собственного бессмертия (Плиний. Эпизод VII. 33). Их имена современники связывали с литературой эпохи Траяна: «Никогда не испытывал большего чувственного удовольствия, — говорит Плиний в одном из своих прекрасных писем [одиннадцать из них адресованы Тациту, а два или три написаны специально для того, чтобы пополнить его исторический труд], — чем от рассказа, который я недавно получил от Корнелия Тацита. Он сообщил мне, что на последних Цирценских играх он сидел рядом с незнакомцем, который после долгих рассуждений на различные научные темы спросил его, итальянец он или провинциал. Тацит ответил: «Ваше знакомство с литературой, должно быть, подсказало вам, кто я». «Да, — сказал человек, — значит, я разговариваю с Тацитом или с Плинием?» «Я не могу выразить, насколько я рад обнаружить, что наши имена — это не столько собственные имена отдельных людей, сколько обозначение самой учености» (Плиний, Эпизод IX, 23). Критики не пришли к единому мнению о том, кому из этих двух литературных друзей принадлежит уважительная похвала Квинтилиана, когда, перечислив главных писателей того времени, он добавляет: «Есть еще одно украшение века, которое заслужит восхищение потомков. Я не упоминаю его сейчас; его имя станет известно позже». Плиний, Тацит и Квинтилиан также являются соперничающими кандидатами на звание автора «Диалога о ораториях Кларисы», одного из самых ценных произведений античной критики. Как писатель, Тацит не был свободен от недостатков своей эпохи. Искренняя простота греческой и латинской композиции исчезла. На смену ей пришли вычурность и искусственный блеск. Риторика и философия школ проникли во все области литературы. Простое повествование больше не соответствовало изысканному вкусу читателей или историков. Оно должно было быть приправлено сентиментализмом и морализаторством, романтикой и поэзией. Тацит, безусловно, не избежал этой заразы. Как выразился Маколей: «Он доводит свою любовь к эффекту далеко за пределы умеренности. Он прекрасно рассказывает историю, но не может просто рассказать простую историю. Он стимулирует, пока стимулы не потеряют свою силу». [См. прекрасную статью по истории, ред.] [Her., 1828. Также в «Разнообразных сочинениях» Маколея.] В примечаниях мы воспользовались случаем, чтобы указать на немало примеров риторической пышности, поэтической окраски и даже ненужного умножения слов, где простота и точность были бы гораздо лучше, и которые вполне могут удивить нас, учитывая лаконичность писателя. Лорд Монбоддо в весьма умелой, хотя и несколько экстравагантной критике Тацита выбрал многочисленные примеры того, что он называет орнаментированным сухим стилем, многие из которых настолько лаконичны, настолько грубы и настолько фрагментарны, что, по его словам, они не заслуживают названия композиции, а скорее напоминают сырой материал истории, чем саму историю (Orig. and Prog. of Lang., vol iii. cha). Тем не менее, мало кто из читателей не сможет не назвать Тацита, как утверждает Маколей, и даже лорд Монбоддо признает его таковым, величайшим из латинских историков, превосходящим самого Фукидида в моральной живописи лучших повествовательных сцен и в изображении характеров, не имеющим себе равных среди историков и едва ли превосходящим среди драматургов и романистов. Обычный стиль его повествования, действительно, не отличается простотой, а иногда и ясностью. Он недостаточно внимания уделяет конкретным и живописным деталям, месту, времени и способу действия. Но когда его тема доходит до величия его замыслов и силы его языка, его описания становятся наглядными и впечатляющими. Нет более грандиозных и ужасающих батальных сцен, чем у Тацита. Военачальники и ученые также отмечали их исключительную точность и определенность. Военные маневры, ожесточенные сражения, сомнительная борьба, чередование побед и поражений, катастрофическое разгром и преследование, бойня и кровь – все это описано с точностью воина и пламенем поэта; в то же время, словно взором провидца, видны противоречивые страсти и эмоции участников сражений – их скрытые источники побуждений и самые сокровенные глубины сердец обнажаются, словно по волшебству. В изображении больших групп людей, в нравоучительных портретах огромных толп мужчин, находящихся в состоянии сильного возбуждения и напряженных усилий, мы считаем, что Тацит намного превосходит всех других историков. Будь то поле битвы или захваченный город, испуганный сенат или льстивый двор, мятеж или толпа, которые он описывает, мы не только видим в ясном и отчетливом свете внешние действия, но и заглядываем в сердца всей этой смешанной толпы и с изумлением наблюдаем за меняющимися эмоциями и противоречивыми страстями, которыми они охвачены. Его изображения индивидуальных характеров также отличаются таким же глубоким пониманием человеческой души. Подобно старому латинскому поэту, он мог бы сказать: «Homo sum; nihil humani a me Alinum Puto». В его галерее едва ли найдется хоть одна пейзажная картина. Она полна портретов мужчин , как групп, так и отдельных личностей, всех сословий, всех типов характеров, совершающих самые разные действия, демонстрирующих все человеческие страсти. Краски нанесены смелой рукой, главные черты представлены в ярком свете, мельчайшие мазки опущены, мягкая и деликатная отделка презирается. Мы чувствуем, что получили немалое представление о характере тех людей, которые лишь вскользь упоминаются в сохранившихся книгах Тацита, но чья история изложена в утраченных трудах. Даже люди низшего сословия, появляющиеся на сцене лишь на короткое время, приобретают ярко выраженные характеры, которые прорисованы с драматической отчетливостью и силой, при этом нить истории никогда не обрывается, достоинство истории никогда не приносится в жертву. А те императоры, чья история сохранилась целиком, — мы чувствуем себя знакомыми с ними, мы знаем руководящие принципы, а также ключевые события их жизни, и мы уверены, что могли бы предсказать, как бы они поступили почти при любых мыслимых обстоятельствах. В достоверном изображении частной и общественной жизни выродившихся римлян многое требовало мастерства сатирического писателя . И в блестящих зарисовках нашего автора мы находим всю энергию и остроту Ювенала, но без его вульгарности и непристойности; всё пылающее негодование, которое так своеобразно способна выражать латынь, со всей энергией и величественностью, которыми в равной степени отличается тот же язык. Тацита иногда изображают как настоящего Диогена, за его придирчивость и сарказм, и как настоящего Аристофана, порочащего характер насмешками и упреками. Но он так же далёк от циника или шута, как и от панегирика или льстеца. Он не является таким безразличным поклонником, каким был Плутарх. И он не такой всеобщий ненавистник, как Саллюст. Это вина времени, что ему приходится так много порицать. Если на земле и существовали совершенные чудовища, то это были многие римские императоры. Однако Тацит описывает лишь немногих из них, если вообще кого-либо, лишенных черт человеческой натуры. В своей истории он представляет нам не демонов и не богов, а настоящих мужчин и женщин. В этом отношении, как и в описаниях сражений, Тацит определенно превосходит Ливия. Персонажи Ливия различимы лишь по классам — хорошие очень хорошие, плохие очень плохие, равнодушные очень равнодушные. Вы не обнаружите существенной разницы между Фабием и Марцеллом, кроме как по характеру их поступков. У Тацита все персонажи — личности. Каждый отчетливо выделяется из окружающей толпы и не только совершает свои собственные действия, но и руководствуется своими особыми мотивами. Ливий представляет нам статуи героев и богов; Тацит же ведет нас сквозь толпу живых людей. Пытаясь обрисовать наиболее яркие черты Тацита как писателя, ни один критик не сможет не упомянуть его мудрые и лаконичные афоризмы. Афоризмы изобилуют на каждой странице — проницательные, правдивые и глубокие по смыслу, лаконичные по стилю, антитетические и сентиментальные. Несомненно, он чрезмерно любит острые антитезы. Возможно, он слишком склонен к морализаторству и размышлениям. Это, как мы уже говорили, недостаток его эпохи. Но никто, знакомый с Сенекой, не станет сурово осуждать Тацита. Он лишь удивится, что тот смог подняться так высоко над недостатками своих современников. Действительно, Тацит так умело переплетает свои размышления и так достойно облекает свои афоризмы — он настолько явно способен наставлять мир афоризмами, будь то в гражданской, социальной или личной жизни, что мы нисколько не жалеем, что он предавался им меньше. Его размышления не прерывают нить повествования. Они естественным образом вытекают из событий. Они спонтанно вырываются из уст его людей. Его история — это, поистине, философия, преподанная на примерах; а его лаконичные изречения — это настоящие уроки мудрости, воплощенные в форме, наиболее способной привлечь внимание и запечатлеть в памяти. Нам бы очень хотелось увидеть сборник афоризмов, написанных Тацитом. Это была бы замечательная книга лаконичности. Ни одна книга не дала бы вам больше идей в меньшем количестве слов. Нигде нельзя было бы получить столько знаний, потратив так мало времени. Читатель Тацита, изучающий его с пером в руке, чтобы отмечать или ссылаться на наиболее яркие отрывки, вскоре обнаружит в себе учебник по нравственной и политической науке, можно сказать, учебник по человеческой природе, удивительно лаконичный и содержательный, и, что не всегда верно даже для лаконичных и содержательных писателей, удивительно мудрый и глубокий. В такой книге многие речи нашли бы себе место целиком; Многие из них представляют собой не что иное, как серию сжатых, своевременных и весьма поучительных афоризмов. [Например, речь Гальбы к Писону. Его послания, I, 15, 16.] Но внимательный исследователь обнаружит в каждом разделе и почти в каждом предложении важную истину о морали, политике, индивидуальной или социальной природе человека. Ни от редактора, ни от преподавателя нельзя ожидать развития этих идей, а во многих случаях даже и их указания. Этот труд должен быть выполнен исследователем, и наградой за это станет его труд. Никакое беглое прочтение, никакое однократное прочтение Тацита не даст полного представления о несравненном богатстве его трудов. Чтобы по-настоящему оценить их, необходимо глубокое изучение. Это кладезь мудрости, огромной и неизведанной глубины, сокровища которой лежат главным образом под землей, вкраплены в твердую породу, в которую нужно проникать с помощью горных орудий, исследовать при свете мощных фонарей, а ее богатства извлекать тяжелым трудом и потом. Введение в «Тацит» У. Гамильтона Файфа Тацит занимал должность консула при Нерве в 97 году. В этот момент он завершил свою общественную карьеру. Он достиг цели, к которой стремился политик, и стал известен как один из лучших ораторов своего времени, но, похоже, осознал, что при принципате политика превратилась в скучный фарс, а ораторское искусство мало что значит в мирное время и при сильном правительстве. Остаток жизни он посвятил написанию истории. В год своего консульства или сразу после него он опубликовал «Агриколу» и « Германию» — короткие монографии, в которых он практиковал переход от стиля оратора к стилю писателя. В предисловии к « Агриколе» он предвосхищает более масштабную работу, над которой он трудится: «Мне будет приятно собрать, хотя и в грубом и незавершенном стиле, памятник нашему прежнему рабству и летопись нашего нынешнего счастья». Он намеревался написать историю принципата от Августа до Траяна. Он начал с описания своего времени и в двенадцати или четырнадцати книгах подробно изложил период от смерти Нерона в 68 году н.э. до смерти Домициана в 96 году н.э. Эти труды были опубликованы, вероятно, в последовательных книгах, между 106 и 109 годами н.э. До нас дошли только первые четыре с половиной книги. Они посвящены 69 и 70 годам и известны как «История» . «Анналы» , которые последовали вскоре, рассказывали о династии Юлиев после смерти Августа. О создании принципата Августом и о «нынешнем счастье» Рима при Траяне Тацит не дожил до написания своих трудов. «История» , в том виде, в котором она дошла до нас, описывает в бессмертном стиле один из самых ужасных и решающих моментов римской истории. Смертельная борьба за трон окончательно продемонстрировала истинную природу принципата — основанного не на конституционных фикциях, а на вооруженной силе — и гибкую неэффективность сенаторского класса. Восстание на Рейне предвосхитило катастрофу V века. Тацит был особенно хорошо подготовлен к написанию истории этого периода. Он был очевидцем некоторых из самых ужасных событий: он был знаком со всеми выдающимися выжившими; его политический опыт дал ему точку зрения государственного деятеля, а его риторическая подготовка — стиль, отражающий как ужас того времени, так и его собственные эмоции. Больше, чем любой другой римский историк, он стремился рассказать правду и не был фатально предвзят из-за предубеждений. Неправильно считать Тацита «озлобленным ритором», «врагом империи», «отрицателем человечности». Он не был ни тем, ни другим. Будучи членом знатной, хотя и не древней, семьи и завершившим республиканский курс чести , он, естественно, симпатизировал сенаторам. Он сожалел, что прошли те времена, когда красноречие было реальной силой, а консулы — двумя башнями мира. Но он никогда не надеялся увидеть такие времена снова. Он понимал, что монархия необходима для мира, и что цена свободы — насилие и беспорядок. У него не было иллюзий относительно сената. Вина и несчастья низвели их до бесчувственной покорности, роскоши самоуничижения. Их кротость никогда не унаследует землю. Тацит с презрением отзывается о философских противниках принципата, которые, отказываясь служить императору и притворяясь, что надеются на восстановление республики, не смогли внести ничего более полезного, чем показное самоубийство. Его собственная карьера, и тем более карьера его тестя Агриколы, показали, что даже при плохих императорах человек может быть великим, не обрекая себя на бесчестие. Тацит не был республиканцем ни в каком смысле этого слова, а скорее монархистом, желавшим зла . Ему ничего не оставалось, кроме как молиться о хороших императорах и мириться с плохими. Те, кто осуждает Тацита за предвзятое отношение к Империи, забывают, что он описывает императоров, несомненно, плохих. Мы утратили его описание правления Веспасиана. Его восхваление Августа и Траяна так и не было написано. Императоры, которых он нам изображает, были либо тиранами, либо презренными, либо и тем, и другим: никакие потоки современных биографий не смогут их отмыть. Ему казалось, что они унизили римскую жизнь и не оставили места для добродетели в мире. Вердикт Рима был против них. Поэтому он посвящает их портретам яд, который пятнадцать лет правления Домициана, полного террора, породили в его сердце. Он был неизбежным пессимистом; его идеалы лежали в прошлом; тем не менее, он ясно показывает, что у него была некоторая надежда на будущее. Не разделяя веры Плиния в то, что наступило тысячелетие, он признает, что Нерва и Траян положили начало «более счастливым временам» и объединили монархию с некоторой степенью личной свободы. Существуют и другие причины «мрачных теней» в произведениях Тацита. История для римлянина была opus oratorium, произведением литературного искусства. Истина — великая, но недостаточная заслуга. Историк должен быть не только рассказчиком , но и ornator rerum . Он должен тщательно отбирать и упорядочивать события, составлять из них эффективную группу и силой языка делать их запоминающимися и живыми. В этих книгах Тацит описывает лишь ужасы: его искусство делает их незабываемо ужасными. Это же искусство готово показать красоту мужества и самопожертвования. Но эти явления были более редкими, чем трусость и жадность. Не Тацит, а эпоха проявляла предпочтение к пороку. Более того, искусство историка не должно было использоваться исключительно ради самого себя. Вся древняя история писалась с моральной целью; этический интерес преобладает почти до полного исключения всех остальных. Тацит никогда не бывает просто литературным произведением. Греческое слово semnotês, которое Плиний отмечает как характерную черту его ораторского искусства, никогда не позволяет ему блистать без цели. Все его картины преследуют моральную цель: «спасти добродетель от забвения и обуздать порок ужасом посмертной бесчестия». Его главный интерес – характер: и когда он проводит умелый моральный анализ, к его вердикту добавляется суровость проповеди. Если хочешь сделать людей лучше, нужно раскрыть и искупить их грехи. Немногие христианские моралисты много говорят о хвалебных речах, и обличительные речи Тацита тем более часты и яростнее, что его мораль была не Христовой, а римской. «Бедные» для него — как грязь: он может опуститься до того, чтобы увековечить проблеск добра в низших слоях общества, но даже тогда его главная цель — посредством презрительного контраста подтолкнуть аристократию к лучшим путям. Только в них может расти истинная добродетель . Их деградация кажется смертью добра. Тацит мало сочувствовал быстро завершающейся социальной революции, не столько потому, что тем, кто поднялся из масс, не хватало «крови», сколько потому, что они не были воспитаны в правильных традициях. В упадке образования он находит главную причину зла. И, будучи римлянином — где бы он ни родился — он неизбежно чувствует, что упадок римской жизни должен разъедать мир. Его глаза не совсем открыты для империи. Ему, кажется, никогда не приходило в голову, что в обширных провинциях, куда устремились древние римские добродетели, люди вели счастливую и полезную жизнь, потому что сильная рука имперского правительства пришла, чтобы спасти их от неэффективности аристократических правителей. Эта ограниченность взглядов во многом объясняет пессимизм Тацита. Понимание атмосферы, в которой писал Тацит, и целей его истории помогает осознать, почему она порой разочаровывает современные ожидания. Отдельные сцены навсегда запечатлелись в нашей памяти: перед нами предстают люди, освещенные до глубины души ярким светом психологического анализа; мы учимся ненавидеть характерные пороки того времени и понимать моральные причины римского упадка. Но почему-то доминирование морального интереса и частые прерывания повествования сценами сенаторской неэффективности заслоняют собой очевидную последовательность событий. После первого прочтения «Истории » трудно четко определить, что произошло за эти два года. И эта трудность крайне раздражает специалистов, желающих проследить ход трех кампаний. Тем, кто интересуется не Тацитом, а военной историей того периода, рекомендуется изучить книгу г-на Б. У. Хендерсона « Гражданская война и восстания в Римской империи» — восхитительное произведение, которое делает темные стороны очевидными. Но им не рекомендуется разделять его презрение к Тациту, потому что его описания войн так же плохи, как, например, у Шекспира. Тацит не описывает подробно тактику и географию кампании, возможно, потому что он не мог этого сделать, а наверняка потому что не хотел. Он считал такие детали сухими костями, которые никакое литературное мастерство не могло оживить. Его интересовал человеческий характер. Планы кампаний мало что проливают на это свет: поэтому они его не интересовали, или, если и интересовали, он подавлял его, потому что знал, что иначе его публика поведет себя так же, как доктор Джонсон, когда Фокс рассказал ему о заговоре Катилины. «Он отвлекся и подумал о Томе Тимбле». В критике нет худшего недостатка, чем обвинять произведение искусства в отсутствии качеств, на которые оно не претендует. Тацит — не «плохой военный историк». Он вовсе не «военный» историк. Боттичелли — не ботаник, а Шекспир — не географ. Именно этот недостаток заставляет критиков называть Тацита «вычурным адвокатом в декадентском баре» и жаловаться на то, что его повествование о войне с Цивилисом «затянуто и нереально из-за речей» — потому что они не нашли в Таците того, чего не имели права искать. Тацит вставляет речи по той же причине, по которой он исключает тактические детали. Они добавляют человеческого интереса к его произведению. Они дают простор его великим драматическим способностям, той страстной симпатии к персонажам, которая находит выражение в столь же нервном стиле. Они позволяют ему показывать мотивы, оценивать действия, раскрывать моральные силы. Его любовь к хорошей дискуссии обусловлена скорее интересом к человеческой природе, чем гордостью за свою речь. Главное достоинство Тацита, безусловно, — его стиль. В переводе это теряется. Хотя его латынь и «сложна», она не является неясной. При внимательном рассмотрении всегда можно уловить его точную мысль. Как и Мередит, он «сложн», потому что много работает со словами. Ни один из этих писателей не оставляет сомнений в своем смысле. Поэтому первостепенная обязанность переводчика — быть ясным, и только после выполнения этой обязанности он может попытаться с помощью едва заметных эпиграмм отразить что-то от блеска латыни Тацита. И это отражение должно быть очень слабым: вероятно, не нашлось бы слушателей, готовых слушать перевод Тацита, однако создается впечатление, что его латынь бросила бы вызов и удержала бы внимание любой аудитории, которая не была бы глухой к критике. Но именно потому, что Тацит никогда не был просто стилистом, некоторые из нас продолжают терпеть неудачу в его переводе. Его исторические выводы и раскрытие характеров имеют ценность для всех времен. «Эта форма истории, — говорит Монтень, — безусловно, наиболее полезна… в ней больше наставлений, чем историй: это не книга для чтения, это книга для изучения и познания; она полна нравоучительных мнений, правильных или неправильных; это колыбель этических и политических рассуждений, для использования и украшения тех, кто занимает какое-либо место в управлении миром… Его перо кажется наиболее подходящим для тревожного и больного государства, каким является наше в настоящее время; часто можно сказать, что он рисует и щипает нас». Сэр Генри Сэвил, ректор Мертона и мэр Итона, который перевел «Истории» на изящный елизаветинский английский язык в то время, когда государство не было ни «тревожным», ни «больным», так же убежден, как Монтень или теоретики Французской революции, что Тацит преподал уроки для своего времени. «У Гальбы ты можешь узнать, что добрый князь, управляемый злыми министрами, так же опасен, как если бы он сам был злым. У Отона — что судьба опрометчивого человека подобна потоку , который в одно мгновение взлетает и в одно мгновение падает. У Вителлия — что тот, кто не имеет добродетели, никогда не будет счастлив: ибо из-за своей низости он потеряет все, что на него возложила судьба или труды других людей. У Веспасиана — что в гражданских беспорядках разумное терпение и удачно использованная возможность — единственное оружие успеха. Во всех них, и в Римском государстве при них ты можешь увидеть бедствия, которые следуют за гражданскими войнами, где законы дремлют, и все судится мечом. Если тебе не нравятся их войны, будь благодарен за свой собственный мир;» «Если ты ненавидишь их тиранию, то люби и почитай своего мудрого, справедливого и превосходного князя». Таким образом, какой бы ни была форма нашего времени, из произведений Тацита можно извлечь уроки, как напрямую, так и косвенно , и его переводчики могут быть оправданы в то время, когда знание латыни перестало быть необходимым условием политического превосходства. Каталог Delphi Classics Мы с гордостью представляем полный каталог наших англоязычных изданий, в который ежемесячно добавляются новые наименования . Покупая напрямую на нашем сайте , вы можете значительно сэкономить и воспользоваться услугой мгновенного обновления каталога. Вы даже можете приобрести целую серию (суперкомплект) по специальной сниженной цене. Только на нашем сайте читатели могут приобрести специальное издание «Частичное издание» наших полных собраний сочинений. При покупке частичного издания вы получите папку с произведениями выбранного вами автора, где каждый роман, пьеса, сборник стихов, научно-популярная книга и многое другое будут разделены на отдельные тома. Это позволит вам читать отдельные романы и т.д., а также точно знать, где вы находитесь в электронной книге. Для получения дополнительной информации посетите нашу страницу «Частичное издание». страница . Первый сезон Антон Чехов Чарльз Диккенс Д. Х. Лоуренс Диккенсианство, том I Эдгар Аллан По Элизабет Гаскелл Фёдор Достоевский Джордж Элиот Г. Г. Уэллс Генри Джеймс Иван Тургенев Джек Лондон Джеймс Джойс Джейн Остин Джозеф Конрад Лев Толстой Луиза Мэй Олкотт Марк Твен Оскар Уайльд Роберт Луис Стивенсон Сэр Артур Конан Дойл Сэр Уолтер Скотт Бронте Томас Харди Вирджиния Вульф Уилки Коллинз Уильям Мейкпис Теккерей Второй сезон Александр Пушкин Александр Дюма (английский) Эндрю Лэнг Энтони Троллоп Брэм Стокер Кристофер Марлоу Дэниел Дефо Эдит Уортон Ф. Скотт Фицджеральд Г. К. Честертон Гюстав Флобер (английский) Г. Райдер Хаггард Герман Мелвилл Оноре де Бальзак (английский) И. В. фон Гёте (английский) Жюль Верн Л. Франк Баум Льюис Кэрролл Марсель Пруст (английский) Натаниэль Хоторн Николай Гоголь О. Генри Редьярд Киплинг Тобиас Смолетт Виктор Гюго Уильям Шекспир Третий сезон Амброз Бирс Энн Рэдклифф Бен Джонсон Чарльз Левер Эмиль Золя Форд Мэдокс Форд Джеффри Чосер Джордж Гиссинг Джордж Оруэлл Ги де Мопассан Г. П. Лавкрафт Генрик Ибсен Генри Дэвид Торо Генри Филдинг Дж. М. Барри Джеймс Фенимор Купер Джон Бухан Джон Галсворти Джонатан Свифт Кейт Шопен Кэтрин Мэнсфилд Л. М. Монтгомери Лоуренс Стерн Мэри Шелли Шеридан Ле Фану Вашингтон Ирвинг Четвертая серия Арнольд Беннетт Артур Макен Беатрикс Поттер Брет Харт Капитан Фредерик Марриат Чарльз Кингсли Чарльз Рид GA Хенти Эдгар Райс Берроуз Эдгар Уоллес EM Форстер Э. Несбит Джордж Мередит Харриет Бичер Стоу Джером К. Джером Джон Раскин Мария Эджворт ME Брэддон Мигель де Сервантес MR Джеймс RM Баллантайн Роберт Э. Ховард Сэмюэл Джонсон Стендаль Стивен Крейн Зейн Грей Пятая серия Алджернон Блэквуд, Анатоль Франс, Бомонт и Флетчер, Чарльз Дарвин, Эдвард Бульвер-Литтон, Эдвард Гиббон, Э. Ф. Бенсон, Фрэнсис Ходжсон Бернетт, Фридрих Ницше, Джордж Бернард Шоу, Джордж Макдональд, Илер Беллок, Джон Баньян, Джон Вебстер, Маргарет Олифант, Максим Горький, Оливер Голдсмит, Рэдклифф Холл, Роберт У. Чемберс , Сэмюэл Батлер, Сэмюэл Ричардсон, сэр Томас Мэлори , Томас Карлайл, Уильям Харрисон Эйнсворт, Уильям Дин Хауэллс, Уильям Моррис Шестая серия Энтони Хоуп Афра Бен Артур Моррисон Баронесса Эмма Орци Капитан Мейн Рид Шарлотта М. Йонг Шарлотта Перкинс Гилман Э. У. Хорнунг Эллен Вуд Фрэнсис Берни Фрэнк Норрис Фрэнк Р. Стоктон Холл Кейн Хорас Уолпол Тысяча и одна ночь Р. Остин Фримен Рафаэль Сабатини Саки Сэмюэл Пепис Сэр Исаак Ньютон Стэнли Дж. Вейман Томас Де Квинси Томас Миддлтон Вольтер Уильям Хэзлитт Уильям Хоуп Ходжсон Древняя классика Эсхил Аммиан Марцеллин Аполлодор Апулей Аполлоний Родосский Аристофан Аристотель Арриан Беда Кассий Дион Катулл Цицерон Демосфен Диодор Сицилийский Диоген Лаэртий Еврипид Фронтий Геродот Гесиод Гиппократ Гомер Гораций Иосиф Флавий Юлий Цезарь Ювенал Ливий Лонг Лукан Лукан Лукреций Марк Аврелий Боевой Нонн Овидий Павсаний Петроний Пиндар Платон Плиний Старший Плиний Младший Плотин Плутарх Полибий Проперций Квинт Смирней Саллюстий Сапфо Сенека Младший Софокл Статий Страбон Светоний Тацит Теренций Теокрит Фукидид Тибулл Вергилий Ксенофонт Серия «Поэты Дельфи» А. Э. Хаусман Александр Поуп Альфред, лорд Теннисон Алджернон Чарльз Суинберн Эндрю Марвелл Беовульф Шарлотта Смит Кристина Россетти Д. Х. Лоуренс (поэзия) Данте Алигьери (английская поэзия) Данте Габриэль Россетти Антология поэзии Дельфи Эдгар Аллан По (поэзия) Эдмунд Спенсер Эдвард Лир Эдвард Томас Эдвин Арлингтон Робинсон Элизабет Барретт Браунинг Эмили Дикинсон Эзра Паунд Фридрих Шиллер (английская поэзия) Джордж Герберт Джерард Мэнли Хопкинс Генри Ховард, граф Суррей Генри Уодсворт Лонгфелло Исаак Розенберг Йохан Людвиг Рунеберг Джон Клэр Джон Донн Джон Драйден Джон Китс Джон Милтон Джон Уилмот, граф Рочестер Лорд Байрон Людовико Ариосто Луис де Камоэнс Мэтью Арнольд Майкл Дрейтон Перси Бише Шелли Ральф Уолдо Эмерсон Роберт Браунинг Роберт Бернс Роберт Фрост Роберт Саути Руми Руперт Брук Сэмюэл Тейлор Кольридж Сэр Филип Сидни Сэр Томас Уайатт Сэр Уолтер Рэли Томас Чаттертон Томас Грей Томас Харди (поэзия) Томас Худ Т.С. Элиот У.Б. Йейтс Уолт Уитмен Уилфред Оуэн Уильям Блейк Уильям Каупер Уильям Вордсворт Мастера искусств Караваджо Клод Моне Данте Габриэль Россетти Диего Веласкес Эжен Делакруа Густав Климт Тернер Иоганнес Вермеер Джон Констебль Леонардо да Винчи Микеланджело Поль Сезанн Пауль Клее Питер Пауль Рубенс Пьер Огюст Ренуар Сандро Боттичелли Рафаэль Рембрандт ван Рейн Тициан Винсент Ван Гог Василий Кандинский www.delphiclassics.com Есть ли автор или художник, которого вы хотели бы увидеть в серии книг? Свяжитесь с нами по адресу sales@delphiclassics.com (или через ссылки на социальные сети ниже) и сообщите нам об этом! Узнавайте первыми о новых поступлениях и специальных предложениях: Подписывайтесь на нас в Facebook: https://www.facebook.com/delphiebooks Следите за нашими твитами: https://twitter.com/delphiclassics Ознакомьтесь с нашими интересными досками на Pinterest: https://www.pinterest.com/delphiclassics/ О жизни Тацита известно немного, и наиболее вероятным местом его смерти считается Рим.