# Произведения Клиффорда Д. Саймака. Том первый: «грот танцующего оленя и другие рассказы», ​​«наследие звёзд» и «город»

Клиффорд Д Саймак

# Саймак Клиффорд Д. Произведения Клиффорда Д. Саймака. Том первый: «грот танцующего оленя и другие рассказы», «наследие звёзд» и «город»


Содержание

Титульный лист

Титульный лист

Содержание

Грот Танцующего оленя и другие истории

Титульный лист

Язык Клиффорда Д. Саймака

Через реку и Через Лес

Грот Танцующего оленя

Перестройка ущелья Висельника

Цивилизационная игра

Плачущий Ягуар

Голодная Смерть

Мятеж на Меркурии

Джекпот

День перемирия

Безмолвная Весна

Наследие Звезд

Титульный лист

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Город

Титульный лист

Посвящение

Введение

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА

ПРИМЕЧАНИЯ К ПЕРВОМУ РАССКАЗУ

I. ГОРОД

ПРИМЕЧАНИЯ Ко ВТОРОМУ РАССКАЗУ

II. МЕСТО СКОПЛЕНИЯ ЛЮДЕЙ

ПРИМЕЧАНИЯ К ТРЕТЬЕМУ РАССКАЗУ

III. ПЕРЕПИСЬ

ПРИМЕЧАНИЯ К ЧЕТВЕРТОЙ СКАЗКЕ

IV. ДЕЗЕРТИРСТВО

ПРИМЕЧАНИЯ К ПЯТОЙ СКАЗКЕ

Против РАЯ

ПРИМЕЧАНИЯ К ШЕСТОЙ СКАЗКЕ

VI. ХОББИ

ПРИМЕЧАНИЯ К СЕДЬМОЙ СКАЗКЕ

VII. ЭЗОП

ПРИМЕЧАНИЯ К ВОСЬМОЙ СКАЗКЕ

VIII. ПРОСТОЙ СПОСОБ

ПРИМЕЧАНИЯ К “ЭПИЛОГУ”

ЭПИЛОГ

Об авторах

Об авторе

Страница авторских прав


OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Произведения Клиффорда Д. Саймака , Том Первый

Грот Танцующего оленя и другие истории, Наследие Звезд и город

Клиффорд Д. Саймак


OceanofPDF.com

Содержание

Грот Танцующего оленя и другие истории

Язык Клиффорда Д. Саймака

Через реку и Через Лес

Грот Танцующего оленя

Перестройка ущелья Висельника

Цивилизационная игра

Плачущий Ягуар

Голодная Смерть

Мятеж на Меркурии

Джекпот

День перемирия

Безмолвная Весна

Наследие звезд

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Город

Введение

Предисловие редактора

Примечания к Первому рассказу

I. Город

Примечания ко второму рассказу

II. Место скопления людей

Примечания к третьему рассказу

III. Перепись

Примечания к четвертой сказке

IV. Дезертирство

Примечания к Пятой сказке

Против Рая

Примечания к шестой сказке

VI. Хобби

Примечания к Седьмой сказке

VII. Эзоп

Примечания к Восьмой сказке

VIII. Простой способ

Примечания к “Эпилогу”

Эпилог

Об авторе

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Грот Танцующего оленя

И другие Истории

OceanofPDF.com

Введение

Язык Клиффорда Д. Саймака

“В тот день, когда обрушился сарай, папа был готов категорически признать, что в том, что сказал отец Бутча, что-то было. Это было все, что мама могла сделать, чтобы удержать его от того, чтобы пойти по дороге, чтобы увидеть Энди Картера и поговорить с ним за руку ”.

—Клиффорд Д. Саймак, в фильме “У них нет собственной жизни”

Одной из наиболее примечательных особенностей произведений, и особенно самых ранних рассказов, Клиффорда Д. Саймака, было его частое использование разговорного языка; фактически, иногда его персонажи становились настолько “разговорными”, что наводили на мысль о пародии. И такие обычаи были особенно резкими, когда они исходили из уст людей, работающих в такой высокотехнологичной среде, как открытый космос (см. “Мистер Мик играет в поло” для одного примера). Современным ушам и глазам такой язык кажется совершенно нереальным. Кто бы поверил, что люди будущего будут такими примитивными, такими необразованными?

Я бы предположил, что некоторые из этих употреблений были преднамеренными, преувеличениями, призванными напомнить нам, что в будущем все еще найдется место для людей с простой жизнью, отражающей простые нравы, даже если им придется обращаться со сложными технологиями. Как лучше показать, что персонаж, обычно встречающийся у простых сельских жителей, будет продолжать существовать в будущем?

Не следует думать, что такой язык отражает то, как говорил сам Саймак. Имейте в виду, что он был учителем в течение нескольких лет, прежде чем заняться журналистикой, что он проработал в журналистике на высоком уровне более 45 лет и что он писал и продавал как художественную, так и научно-популярную литературу. (Научно-популярные книги, а также продолжительные серии, которые он создал для своей газеты, носили научный характер.) И я могу засвидетельствовать по личному опыту, что ни Клифф, ни его брат не разговаривали подобным образом.

Представляется вероятным, что Клифф во времена своей юности в сельской местности начала двадцатого века знал людей, которые говорили грубо, и что, изображая подобные типы, он преувеличивал их характерную речь для пущего эффекта. Но это все, что это было: инструмент, используемый для того, чтобы подчеркнуть значимость историй. Клиффорд Саймак научился не позволять очевидному отсутствию лоска, внешнему виду “цивилизованного” образа жизни вводить его в заблуждение, заставляя отвергать ценность этих людей, их способности и их человечность.

Итак, когда Уши Летучей Мыши Брэди говорит (в “Свалке”), что “там были планеты … Я бы, конечно, не возражал, если бы меня бросили на произвол судьбы, но это не один из них. Это место — вершина творения” - не позволяйте этому ослепить вас от здравого смысла этого человека и присущего ему достоинства.

Современным читателям использование Саймаком множества устаревших фраз - фраз, которые, возможно, когда—то были знакомы американцам среднего Запада, но теперь вышли из обихода, — может показаться странным.

Например, выражение tin shinny встречается в нескольких ранних рассказах Клиффа. Это относится к игре, похожей на хоккей, в которую мальчики играли на улицах, используя ветки деревьев и сплющенную консервную банку. И хотя одна теория утверждает, что слово shinny происходит от старой шотландской игры, дух американской игры — и использование Клиффом этой фразы — лучше всего можно понять, если подумать о том, что может сделать с голенями человека сплющенная жестяная банка от резкого удара. Если ты играл в жестяную шинни, ты знал, как взять свои шишки и немного отдать взамен; ты мог играть грубо.

Интернет помогает современным читателям (я считаю себя одним из них), которые оказываются озадаченными, даже ошеломленными, когда впервые сталкиваются с некоторыми языковыми приемами, используемыми Клиффом в его художественной литературе. И хотя минуту назад я назвал себя “современным читателем”, мне не нужно обращаться к своему компьютеру, чтобы понять смысл, лежащий в основе названия “Линия партии”. Я достаточно взрослый, чтобы иметь опыт партийной работы, и понимать, что Клифф, используя эту фразу, проводил аналогию между ситуацией в рассказе и эпохой, когда сельским телефонным абонентам часто приходилось пользоваться одной (проводной, как сейчас говорят) телефонной линией, протянутой из ближайшего маленького городка в сельскую местность. Следствие: каждый на этой линии мог, если бы захотел (и они часто это делали), подслушивать разговоры своих соседей.

И когда Клифф упоминает “старого козодоя, забивающегося в лощину” (в других версиях - “пыхтящего”) в своем романе Зачем вызывать их обратно с небес?, он просто использует устаревшую сельскую речь, чтобы описать звук, издаваемый этим видом птиц, кричащих ночью откуда-то из дальних уголков небольшой долины. (Он также использует слово, имитирующее звук, литературный прием, встречающийся во многих его рассказах.)

Более известной, пожалуй, является фраза малыша Дэдберна, которую Грэмп Стивенс бормочет на первой странице рассказа “Город”. Клифф специально указал на это выражение, когда переводил “Город” и связанные с ним истории в книжную форму (City), с некоторым весельем описывая недоумение, которое это вызвало у собачьих историков далекого будущего, которые явно не унаследовали обширный запас мягких ругательств человечества.

Фразы Клянусь Господом!, Слава Господу!, и будь я проклят! часто появлялся в его ранних рассказах, но в конце концов был отложен в сторону. Мое первое, разрозненное прочтение этих фраз в рассказах Клиффа заставило меня подумать, что какой-то наборщик опустил слова the или will, но как только я начал перечитывать много этого более старого произведения за короткий промежуток времени, я понял, что одни и те же формулировки встречаются слишком часто, чтобы быть простыми ошибками: фразы всплывали так, как их написал Клифф, и, возможно, именно так они произносились во времена и месте юности Клиффа. (Я сам вырос с фразой used to, как в “Мы ходили на озеро", вариация Клиффа этой фразы в "Земле для вдохновения", Они никогда не возвращаются, раздражала меня больше, чем я ожидал, из-за отсутствия Д.

Другие выражения включают индийский знак, который когда-то означал наложение проклятия или порчи на кого-либо; привязать к кому-то консервную банку, что означало увольнение с работы; и частые упоминания слова радий в ранних рассказах Клиффа, похоже, относятся к атомной энергии доатомного века.

Клиффорд Д. Саймак уже был профессиональным газетчиком, когда начал писать художественную литературу, и этот факт объясняет большую часть диалогов, встречающихся в его ранних рассказах. Например, он, как правило, не использовал сокращения — журналисты нечасто их использовали, — из-за чего его первые попытки вести диалог кажутся неестественными, по крайней мере, иногда.

Еще одна причина, по которой диалоги Клиффа были плохими в те первые дни, заключалась в том, что у него просто не было практики в написании диалогов — обычно в газетах этого не делают. Поэтому он научился вести диалог, читая истории других людей. А в 1930-е годы многое из этого было ужасным.

Но Клифф научился.

Дэвид У. Виксон

OceanofPDF.com

Через реку и Через Лес

Великий посыл в рассказах Клиффорда Д. Саймака заключается в том, что простые сельские жители — и столь же простые нечеловеческие существа - могут проявлять больше понимания и меньше страха перед лицом странного и чуждого, чем многие думают или ожидают; что уроки, извлеченные из их, казалось бы, однообразной жизни, как нельзя лучше помогают им справиться с чем-то новым. Другими словами, система ценностей, известная нам как “здравый смысл”, сохраняет свою ценность в меняющемся мире.

“Над рекой и через лес” впервые появилась в майском выпуске "Удивительных историй" за 1965 год, и это прекрасное отражение любви Клиффа Саймака к своей бабушке по материнской линии, Эллен Паркер.

—dww

Я

Двое детей брели по дорожке во время консервирования яблок, когда распускались первые золотарники и распускались дикие астры. Когда она впервые увидела их из кухонного окна, они выглядели как дети, возвращающиеся домой из школы, потому что каждый из них нес сумку, в которой, возможно, были их книги. Как Чарльз и Джеймс, подумала она, как Элис и Мэгги — но время, когда эти четверо тащились по этой дорожке во время своих ежедневных поездок в школу, было в далеком прошлом. Теперь у них были собственные дети, которые самостоятельно ходили в школу.

Она снова повернулась к плите, чтобы размешать готовящиеся яблоки, для которых на столе стояли банки с широкими горлышками, затем еще раз выглянула в кухонное окно. Теперь они были ближе, и она могла разглядеть, что мальчик был старше их двоих — лет десяти, наверное, а девочке не больше восьми.

Возможно, они проезжали мимо, подумала она, хотя это казалось маловероятным, потому что тропинка вела именно к этой ферме и никуда больше.

Не дойдя до сарая, они свернули с тропинки и решительно зашагали по тропинке, ведущей к дому. В них не было никаких колебаний; они знали, куда идут.

Она шагнула к сетчатой двери кухни, когда они вышли на крыльцо, и они остановились перед дверью, глядя на нее снизу вверх.

Мальчик сказал: “Ты наша бабушка. Папа сказал, чтобы мы сразу сказали, что ты наша бабушка”.

“ Но это не... ” начала она и замолчала. Она собиралась сказать, что это невозможно, что она не их бабушка. И, глядя вниз, на трезвые, детские лица, она была рада, что не произнесла этих слов.

- Я Эллен, - сказала девушка писклявым голоском.

“Почему же, это странно”, - сказала женщина. “Меня тоже так зовут”.

Мальчик сказал: “Меня зовут Пол”.

Она толкнула перед ними дверь, и они вошли, молча стоя на кухне и оглядываясь по сторонам, как будто никогда не видели кухни.

“ Все точно так, как говорил папа, ” сказала Эллен. - Здесь есть плита, маслобойка и...

Мальчик перебил ее. “Наша фамилия Форбс”, - сказал он.

На этот раз женщина не смогла остановиться. “Да ведь это невозможно”, - сказала она. “Это и наше имя тоже”.

Мальчик серьезно кивнул. - Да, мы знали, что это так.

- Может быть, - сказала женщина, - вы хотите молока с печеньем?

“ Печенье! Эллен взвизгнула от восторга.

“Мы не хотим создавать проблем”, - сказал мальчик. “Папа сказал, что мы не должны создавать проблем”.

- Он сказал, что мы должны вести себя хорошо, - пропищала Эллен.

“Я уверена, что так и будет, - сказала женщина, - и с вами не будет никаких хлопот”.

Через некоторое время, подумала она, она все уладит.

Она подошла к плите и отставила чайник с готовящимися яблоками в сторону, чтобы они медленно закипали.

“ Садись за стол, ” сказала она. - Я принесу молоко и печенье.

Она взглянула на часы, тикающие на полке. Почти четыре часа. Совсем скоро мужчины вернутся с полей. Джексон Форбс знал бы, что с этим делать; он всегда знал.

Они взобрались на два стула и торжественно уселись, глядя по сторонам: на тикающие часы, на дровяную печь, в которой сквозь сквозняк пробивались отблески огня, на дрова, сложенные в ящик для дров, на маслобойку, стоявшую в углу.

Они поставили свои сумки на пол рядом с собой, и она заметила, что это были странные сумки. Они были сделаны из плотной ткани или холста, но на них не было ни завязок, ни ремешков для их крепления. Но она увидела, что они были закрыты, несмотря на отсутствие ремней или завязок.

- У вас есть марки? - спросила Эллен.

- Марки? - спросила миссис Форбс.

“Ты не должен обращать на нее внимания”, - сказал Пол. “Ей не следовало тебя приглашать. Она спрашивает всех, а мама сказала ей не делать этого.

-Но марки? - спросил я.

“ Она их коллекционирует. Она повсюду крадет письма, которые есть у других людей. Ради марок на них, ты знаешь.

“Ну что ж, ” сказала миссис Форбс, - возможно, там есть какие-нибудь старые письма. Мы поищем их позже”.

Она сходила в кладовку, достала глиняный кувшин с молоком и наполнила тарелку печеньем из банки. Когда она вернулась, они чинно сидели там в ожидании печенья.

“Мы здесь совсем ненадолго”, - сказал Пол. “Просто короткий отпуск. Тогда наши родители приедут, заберут нас и заберут обратно”.

Эллен энергично закивала головой. “Это то, что они сказали нам, когда мы уезжали. Когда я боялась уезжать”.

- Ты боялся идти?

“ Да. Все это было так странно.

“У нас было так мало времени”, - сказал Пол. “Почти совсем не было. Нам пришлось уехать так быстро”.

- А вы откуда? - спросила миссис Форбс.

“Ну, ” сказал мальчик, “ совсем недалеко отсюда. Мы прошли совсем немного, и, конечно, у нас была карта. Папа дал его нам и тщательно изучил вместе с нами ... ”

- Вы уверены, что ваша фамилия Форбс?

Эллен покачала головой. “Конечно, это так”, - сказала она.

“ Странно, ” сказала миссис Форбс. И это было более чем странно, потому что по соседству не было других Форбсов, кроме ее детей и внуков, а эти двое, что бы они ни говорили, были незнакомцами.

Они занялись молоком и печеньем, и она вернулась к плите и снова поставила чайник с яблоками на плиту, помешивая фрукты деревянной ложкой.

- А где дедушка? - Спросила Эллен.

- Дедушка на работе. Он скоро придет. Ты закончила со своим печеньем?

- Все готово, - сказала девушка.

“ Тогда нам придется накрывать на стол и готовить ужин. Возможно, ты захочешь мне помочь.

Эллен спрыгнула со стула. - Я помогу, - сказала она.

“ А я, - сказал Пол, - принесу немного дров. Папа сказал, что я буду полезен. Он сказал , что я могу таскать дрова, кормить цыплят , собирать яйца и ...

- Пол, - сказала миссис Форбс, - было бы лучше, если бы ты рассказал мне, чем занимается твой отец.

“Папа, - сказал мальчик, - темпоральный инженер”.

II

Двое нанятых мужчин сидели за кухонным столом, разделенные шахматной доской. Двое пожилых людей были в гостиной.

“Вы никогда не видели ничего подобного”, - сказала миссис Форбс. “Там был этот кусок металла, и вы потянули за него, и он прошел по другой металлической полоске, и пакет открылся. И ты потянул его в другую сторону, и сумка была закрыта”.

“Что-то новенькое”, - сказал Джексон Форбс. “Может быть много нового, о чем мы не слышали здесь, в глуши. Есть изобретатели, которые создают самые разные вещи”.

“ И у мальчика, - сказала она, - на брюках то же самое. Я подобрал их с того места, где он бросил их на пол, когда ложился спать, сложил и положил на стул. И я увидел эту полоску металла с зазубренными краями. И одежда, которую они носят. Брюки этого мальчика обрезаны выше колен, а платье, которое было на девочке, было таким коротким ...”

“Они говорили о равнинах, ” задумчиво произнес Джексон Форбс, - но не о тех равнинах, которые мы знаем. Что-то, что, по-видимому, используется людьми для путешествий. И ракеты — как будто ракеты были каждый день, и не только на Земле”.

“Мы, конечно, не могли их допросить”, - сказала миссис Форбс. “В них что-то было, что-то такое, что я почувствовала”.

Ее муж кивнул. - Они тоже были напуганы.

- Ты напуган, Джексон?

“Я не знаю, ” сказал он, - но других “Форбсов" нет. То есть не близко. Чарли - ближайший, и он в пяти милях отсюда. И они сказали, что прошли совсем небольшой отрезок пути”.

“ Что ты собираешься делать? ” спросила она. - Что мы можем сделать?

“Я точно не знаю”, - сказал он. “Может быть, съездить в центр округа и поговорить с шерифом. Эти дети, должно быть, потерялись. Должно быть, кто-то их ищет.

“Но они не ведут себя так, будто заблудились”, - сказала она ему. “Они знали, что придут сюда. Они знали, что мы будем здесь. Они сказали мне, что я их бабушка, спросили о тебе и назвали тебя дедушкой. И они так уверены. Они не ведут себя так, будто мы незнакомы. Им рассказали о нас. Они сказали, что останутся ненадолго, и так они себя ведут. Как будто они просто приехали в гости ”.

“Я думаю, ” сказал Джексон Форбс, - что после завтрака я поймаю Нелли, проедусь по окрестностям и задам несколько вопросов. Может быть, найдется кто-нибудь, кто сможет мне что-нибудь сказать.

“ Мальчик сказал, что его отец был темпоральным инженером. Это просто не имеет смысла. Темпоральность означает мирскую власть и...

“Возможно, это какая-то шутка”, - сказал ее муж. “Что-то, что отец сказал в шутку, а сын воспринял как правду”.

“ Пожалуй, - сказала миссис Форбс, - я поднимусь наверх и посмотрю, спят ли они. Я оставила лампы приглушенными. Они такие маленькие, и дом для них чужой. Если они спят, я задую лампы”.

Джексон Форбс одобрительно хмыкнул. “Опасно, “ сказал он, - поддерживать свет ночью. Слишком велика вероятность возгорания.

III

Мальчик спал, распластавшись на спине, — глубокий и здоровый сон молодых людей. Он бросил свою одежду на пол, когда раздевался, чтобы лечь спать, но теперь она была аккуратно сложена на стуле, куда она положила ее, когда вошла в комнату пожелать спокойной ночи.

Сумка стояла рядом со стулом и была открыта, два ряда зазубренного металла тускло поблескивали в тусклом свете лампы. В его затененном нутре лежали темные очертания разбросанных вещей, беспорядочных и беспорядочно разбросанных, каких не бывает в сумке.

Она наклонилась, подняла сумку, поставила ее на стул и потянулась к маленькому металлическому язычку, чтобы закрыть ее. "По крайней мере, - сказала она себе, - его следует закрыть, а не оставлять открытым". Она взялась за язычок, и он плавно заскользил по металлическим направляющим, а затем остановился, прегражденный торчащим предметом.

Она увидела, что это книга, и наклонилась, чтобы переставить ее так, чтобы можно было закрыть сумку. И когда она это сделала, то увидела название, тускло выведенное золотыми буквами на кожаном ремешке сзади:Святая Библия.

Взяв книгу пальцами, она на мгновение заколебалась, затем медленно вытащила ее. Она была переплетена в дорогую черную кожу, потускневшую от времени. Края были потрескавшимися, а кожа потертой от долгого использования. Золотая окантовка листьев выцвела.

Нерешительно она открыла его и увидела на форзаце надпись, сделанную старыми и выцветшими чернилами:

Сестре Эллен

от Амелии

30 октября 1896 г.

С возвращением всего хорошего

Она почувствовала слабость в коленях, осторожно опустилась на пол и там, присев на корточки рядом с креслом, еще раз прочитала форзац.

30 октября 1896 года — это, конечно, был ее день рождения, но он еще не наступил, потому что было только начало сентября 1896 года.

И Библия — сколько лет было этой Библии, которую она держала в руках? Сто лет, возможно, больше ста лет.

Библия, подумала она, именно такой подарок сделала бы ей Амелия. Но подарок, который еще не был сделан, который не мог быть сделан, потому что тот день на форзаце был через месяц в будущем.

Конечно, этого не могло быть. Это была какая-то глупая шутка. Или какая-то ошибка. Или, возможно, совпадение. Где-то еще кого-то звали Эллен, и у него тоже была сестра по имени Амелия, и дата была ошибочной — кто-то написал не тот год. Это было бы несложно сделать.

Но это ее не убедило. Они сказали, что его зовут Форбс, и направились прямо сюда, а Пол рассказал о карте, чтобы они могли найти дорогу.

Возможно, в сумке были и другие вещи. Она посмотрела на нее и покачала головой. Ей не следовало совать нос не в свое дело. Было неправильно вынимать Библию.

30 октября ей исполнилось бы пятьдесят девять — старой фермерше с женатыми сыновьями, дочерьми и внуками, которые приезжали навестить ее по выходным и праздникам. И сестра Амелия, которая в этом 1896 году подарила ей Библию на день рождения.

Ее руки дрожали, когда она поднимала Библию и убирала ее обратно в сумку. Она поговорит с Джексоном, когда спустится по лестнице. Возможно, у него возникнут какие-то мысли по этому поводу, и он будет знать, что делать.

Она засунула книгу обратно в сумку, потянула за язычок, и сумка была закрыта. Она снова поставила ее на пол и посмотрела на мальчика на кровати. Он все еще крепко спал, поэтому она погасила свет.

В соседней комнате маленькая Эллен спала, как младенец, на животе. Слабое пламя выключенной лампы трепетало на ветру, врывавшемся в открытое окно.

Сумка Эллен была закрыта и стояла, аккуратно прислоненная к стулу. Женщина посмотрела на него и на мгновение заколебалась, затем обошла кровать и направилась туда, где на прикроватном столике стояла лампа.

Дети спали, и все было хорошо, и она погасит свет, спустится вниз и поговорит с Джексоном, и, возможно, ему не придется утром запрягать Нелли и разъезжать по окрестностям, чтобы расспросить соседей.

Когда она наклонилась, чтобы задуть лампу, то увидела на столе конверт с двумя большими разноцветными марками, наклеенными в правом верхнем углу.

Какие красивые марки, подумала она, я никогда не видела таких красивых. Она наклонилась поближе, чтобы рассмотреть их, и увидела на них название страны. Израиль. Но такого реального места, как Израиль, не существовало. Это было библейское название, но там не было страны. А если не было страны, откуда могли быть марки?

Она взяла конверт и изучила марку, убеждаясь, что правильно разглядела. Какая красивая марка!

Она их коллекционирует, сказал Пол. Она всегда стукает письма, принадлежащие другим людям.

На конверте был почтовый штемпель и, предположительно, дата, но она была размыта и искажена поспешным, неаккуратным гашением, и она не смогла разобрать.

Край листка с письмом на четверть дюйма выступал из неровных краев в том месте, где конверт был разорван, и она вытащила его, задыхаясь от спешки, чтобы увидеть, в то время как ледяной кулак страха сжимал ее сердце.

Она увидела, что это был всего лишь конец письма, последняя страница письма, и оно было напечатано, а не от руки, как в газете или книге.

Может быть, одна из тех новомодных штучек, которые есть в офисах больших городов, подумала она, о которых она читала. Пишущие машинки — так они назывались?

не верьте, что на одной прочитанной странице ваш план осуществим. Нет времени. Пришельцы приближаются, и они не дадут нам времени.

И необходимо дополнительно рассмотреть этичность этого, даже если бы это можно было сделать. По совести говоря, мы не можем спешно возвращаться в прошлое и перекладывать наши проблемы на плечи людей столетней давности. Подумайте о проблемах, которые это создаст для них, об экономической неразберихе и психологическом эффекте.

Если вы чувствуете, что должны, по крайней мере, отправить детей обратно, подумайте на минутку о том, какой удар это нанесет этим двум добрым душам, когда они осознают правду. У них самодовольный и прочный мир — надежный, в целости и сохранности. Концепции этого безумного века разрушат все, что у них есть, все, во что они верят.

Но, полагаю, я не могу позволить себе давать вам советы. Я сделал то, о чем вы просили. Я написал вам все, что знаю о наших старых предках на ферме в Висконсине. Как семейный историк, я уверен, что мои факты верны. Используйте их по своему усмотрению, и да смилуется Бог над всеми нами.

Твой любящий брат,

Джексон

P.S. Предложение. Если вы все-таки отправите детей обратно, вы могли бы отправить вместе с ними щедрую порцию нового лекарства от рака. Прапрабабушка Форбс умерла в 1904 году от заболевания, которое, как я подозреваю, было раком. Принимая эти таблетки, она могла бы прожить еще десять или двадцать лет. И что, я спрашиваю тебя, брат, это значило бы для нашего запутанного будущего? Я не претендую на знание. Это могло бы спасти нас. Это могло бы убить нас быстрее. Это могло бы вообще не оказать никакого эффекта. Я оставляю головоломку вам.

Если я смогу закончить здесь работу и уехать, я буду с тобой в конце.

Машинально она вложила письмо обратно в конверт и положила его на стол рядом с горящей лампой.

Она медленно подошла к окну, выходившему на пустую улицу.

Они придут и заберут нас, сказал Пол. Но придут ли они когда-нибудь? Смогут ли они когда-нибудь прийти?

Она поймала себя на том, что хочет, чтобы они поскорее пришли. Эти бедные люди, эти бедные напуганные дети, оказавшиеся так далеко во времени.

Кровь от моей крови, подумала она, плоть от моей плоти, столько лет вдали. Но все еще ее плоть и кровь, как бы далеко они ни были. Не только эти двое сегодня вечером под этой крышей, но и все те, кто не пришел к ней.

В письме говорилось о 1904 году и раке, а до этого оставалось восемь лет — тогда она была бы старой-престарой женщиной. И подпись была Джексон — старая фамилия, подумала она, которую продолжали носить в длинной цепочке людей, носивших имя Джексон Форбс?

Она знала, что одеревенела. Позже ей будет страшно. Позже она пожалеет, что читала это письмо, что не знала.

Но теперь она должна спуститься вниз и рассказать Джексону все как можно лучше.

Она пересекла комнату, погасила свет и вышла в коридор.

Из-за открытой двери донесся голос.

- Бабушка, это ты? - спросила я.

“Да, Пол”, - ответила она. “Что я могу для тебя сделать?”

В дверях она увидела, как он присел на корточки рядом со стулом в луче лунного света, льющегося через окно, и возится с сумкой.

“Я забыл”, - сказал он. “Папа сказал, что я должен передать тебе кое-что прямо сейчас”.

OceanofPDF.com

Грот Танцующего оленя

Лауреат премий “Хьюго” и "Небьюла", "Грот танцующего оленя" первоначально появился в апрельском номере журнала "Аналоговая научная фантастика и факты" за 1980 год. Эта история еще раз демонстрирует постоянный интерес Клиффорда Саймака к бессмертию, доисторическому человеку и наскальным рисункам, но в ней также исследуется его постоянная тема одиночества.

—dww

1

Луис играл на своей свирели, когда Бойд поднялся по крутой тропинке, ведущей к пещере. Не было необходимости посещать пещеру снова; вся работа была проделана: нанесение на карту, измерение, фотографирование, извлечение всей возможной информации с места раскопок. Не только картины, хотя картины были важной ее частью. Также там были обугленные кости животных и все еще остававшийся уголь от костра, в котором они обуглились; небольшой запас природных материалов, из которых были приготовлены краски, использовавшиеся художниками, — тайник с ценными компонентами, возможно, спрятанный художником, который по какой-то причине, которую сейчас невозможно угадать, не смог ими воспользоваться; атрофированная человеческая рука, отрубленная у запястья (почему ее отрубили и, однажды отрубив, оставили там, чтобы люди нашли ее тридцать тысячелетий назад?); лампа, сделанная из куска дерева. из песчаника, выдолбленный для размещения комочка мха, полость заполнена жиром, мох служит фитилем, дающим свет тем, кто рисует. Все это и многое другое, с некоторым удовлетворением подумал Бойд; Гаварни оказался, возможно, благодаря примененным сложным научным методам исследования, самым значительным из когда—либо изученных мест наскальной живописи - возможно, в некоторых отношениях не таким впечатляющим, как Ласко, но гораздо более продуктивным с точки зрения полученных данных.

Больше не было необходимости посещать пещеру, и все же была причина — ноющее чувство, что он что-то упустил, что в спешке и своей концентрации на другой работе он что-то забыл. В то время это произвело на него небольшое впечатление, но теперь, вспоминая об этом, он все больше и больше склонялся к мысли, что это может иметь значение. Вероятно, все это было плодом его воображения, сказал он себе. Как только он увидит это снова (если, конечно, он сможет найти это снова, если это не будет результатом ретроспективного беспокойства), может оказаться, что это вообще ничего не значит, просто возникшее впечатление, которое досаждало ему.

И вот он снова здесь, взбирается по крутой тропинке, геологический молоток болтается у него на поясе, в руке зажат большой фонарик, он слушает пение Луиса, который примостился на небольшой террасе, прямо у входа в пещеру, на посту, который он занимал все время, пока шли работы. Луис ночевал там в своей палатке в любую погоду, готовил еду на походной плите, служил самопровозглашенным сторожевым псом, готовясь к вторжению, хотя злоумышленников было немного, кроме случайных любопытных туристов, которые слышали о проекте и прошли несколько миль, чтобы увидеть его. Жители деревни в долине внизу не доставляли никаких хлопот; им было наплевать на то, что происходило на склоне над ними.

Луис не был незнакомцем для Бойда; десять лет назад он появился на проекте "Скальное укрытие", расположенном примерно в пятидесяти милях отсюда, и оставался там в течение двух сезонов раскопок. Скальное убежище оказалось не таким продуктивным, как первоначально надеялся Бойд, хотя оно пролило некоторый новый свет на азилийскую культуру, основу великих западноевропейских доисторических групп. Нанятый в качестве простого чернорабочего, Луис оказался способным учеником, и по мере выполнения работы на него возлагалась все большая ответственность. Через неделю после начала работ в Гаварни он появился снова.

“Я слышал, что ты здесь”, - сказал он. “Что у тебя есть для меня?”

Когда он обогнул крутой поворот тропы, Бойд увидел его: он сидел, скрестив ноги, перед потрепанной непогодой палаткой, прижимая к губам примитивную трубку и попыхивая ею.

Именно это и было — свирель. Какая бы музыка ни вырывалась из свирели, она была примитивной и стихийной. Едва ли это была музыка, хотя Бойд признавал, что ничего не смыслит в музыке. Четыре ноты — будет ли это четыре ноты? интересно, подумал он. Полая кость с удлиненной прорезью в качестве мундштука, два просверленных отверстия для упоров.

Однажды он спросил Луиса об этом. “Я никогда не видел ничего подобного”, - сказал он. Луис сказал ему: “Ты не часто их видишь. В отдаленных деревнях тут и там, спрятанных в горах.

Бойд сошел с тропинки, пересек поросшую травой террасу и сел рядом с Луисом, который взял трубку и положил ее себе на колени.

“ Я думал, ты уехал, ” сказал Луис. - Остальные уехали пару дней назад.

- Возвращаюсь, чтобы взглянуть в последний раз, - сказал Бойд.

- Вам не хочется покидать его?

- Да, полагаю, что так.

Под ними расстилалась долина, окрашенная в осенние коричневые тона, маленькая речка казалась серебряной лентой в солнечном свете, красные крыши деревни казались всплеском красок на берегу реки.

“Здесь хорошо”, - сказал Бойд. “Снова и снова я ловлю себя на том, что пытаюсь представить, на что это могло быть похоже в то время, когда были написаны картины. Возможно, не сильно отличается от того, что есть сейчас. Горы остались бы прежними. В долине не было бы полей, но, вероятно, это были бы естественные пастбища. Несколько деревьев тут и там, но не слишком много. Удачной охоты. Там была бы трава для пасущихся животных. Я даже попытался выяснить, где люди могли разбить лагерь. Я бы предположил, где сейчас находится деревня.

Он оглянулся на Луиса. Мужчина все еще сидел на траве, трубка лежала у него на коленях. Он спокойно улыбался, как будто улыбался самому себе. Маленький черный берет сидел у него прямо на голове, загорелое лицо было круглым и гладким, черные волосы коротко подстрижены, голубая рубашка расстегнута у горла. Молодой мужчина, сильный, на лице ни единой морщинки.

- Ты любишь свою работу, - сказал Луис.

“Я предан этому делу. Ты тоже, Луис”, - сказал Бойд.

“Это не моя работа”.

“Твоя работа или нет, ” сказал Бойд, - но ты делаешь ее хорошо. Хочешь пойти со мной? В последний раз оглянись вокруг.

- Мне нужно выполнить одно поручение в деревне.

“ Я думал, что вас не будет, ” сказал Бойд. - Я был удивлен, услышав вашу трубку.

“Я скоро уеду”, - сказал Луис. “Еще день или два. Нет причин оставаться, но, как и тебе, мне нравится это место. Мне некуда идти, я никому не нужен. Ничего не потеряешь, если останешься еще на несколько дней”.

“ Сколько пожелаете, ” сказал Бойд. “ Это место ваше. В скором времени правительство установит временный режим, но правительство делает это с должной обдуманностью ”.

- Тогда я, возможно, больше тебя не увижу, - сказал Луис.

“Мне потребовалось пару дней, чтобы съездить в Ронсеваль”, - сказал Бойд. - Это то место, где гасконцы разгромили арьергард Карла Великого в 778 году.

-Я слышал об этом месте, - сказал Луис.

“Я всегда хотел это увидеть. Никогда не было времени. Часовня Карла Великого находится в руинах, но мне сказали, что в деревенской часовне все еще служат мессы по погибшим паладинам. Когда я вернулся из поездки, я не смог устоять перед желанием увидеть пещеру снова ”.

“ Я рад этому, ” сказал Луис. - Могу я быть дерзким?

- Ты никогда не бываешь дерзким, - сказал Бойд.

“ Прежде чем ты уйдешь, не могли бы мы еще раз вместе преломить хлеб? Возможно, сегодня вечером. Я приготовлю омлет.

Бойд колебался, подавляя предложение Луису поужинать с ним. Затем он сказал: “Я был бы рад, Луис. Я принесу бутылку хорошего вина.

2

Направив луч фонарика на каменную стену, Бойд наклонился, чтобы рассмотреть камень повнимательнее. Ему это не почудилось; он был прав. Здесь, в этом конкретном месте, скала не была сплошной. Она была разбита на несколько кусков, но несколько кусков находились на одном уровне с остальной частью стены. Только случайно можно было заметить пролом. Если бы он не смотрел прямо на нее, не высматривал ее, проводя лучом света по стене, он бы ее пропустил. Странно, подумал он, что кто-то еще за то время, пока они работали в пещере, не нашел его. Они мало что упустили.

Он затаил дыхание, чувствуя себя немного глупо из-за того, что задержал его, потому что, в конце концов, это могло ничего не значить. Возможно, Мороз трещит, хотя он знал, что ошибается. Было бы необычно обнаружить здесь морозные трещины.

Он вынул из-за пояса молоток и, держа фонарик в одной руке, нацелился на место, вогнав острый конец молотка в одну из трещин. Край вошел легко. Он осторожно надавил, и трещина расширилась. Под большим давлением кусок камня выдвинулся. Он отложил молоток и вспышку, ухватился за каменную плиту и вытащил ее. Под ним были две другие плиты, и они обе отошли так же легко, как и первая. Были и другие, и он их тоже вынул. Опустившись на колени на полу пещеры, он направил луч света в обнаруженную им трещину.

Достаточно большой, чтобы в него мог заползти человек, но при виде перспективы он на мгновение застыл в нерешительности. В одиночку он рискнул бы это сделать. Если что-то случится, если он застрянет, если обломок скалы сдвинется и придавит его или упадет на него, спасения не будет. Или, вероятно, никто не успеет его спасти. Луис вернется в лагерь и будет ждать его, но если он не появится, Луис, более чем вероятно, воспримет это как упрек в дерзости или бессердечном пренебрежении к нему американца. Ему никогда бы не пришло в голову, что Бойд может быть заперт в пещере.

И все же это был его последний шанс. Завтра ему придется ехать в Париж, чтобы успеть на самолет. И все это было интригующе; это было не то, что можно было игнорировать. Трещина, должно быть, имела какое-то значение; иначе зачем бы ее так тщательно замуровывали? Кто, спрашивал он себя, мог ее замуровать? В последнее время, конечно, никто. Любой, найдя потайной вход в пещеру, почти сразу увидел бы картины и распространил бы об этом слух. Таким образом, вход в трещину, должно быть, был заблокирован кем-то, кто не был знаком со значением картин, или кем-то, для кого они были обычным делом.

Это было нечто такое, решил он, от чего нельзя было отказаться; ему придется войти. Он прикрепил молоток к поясу, взял фонарик и начал ползти.

Расщелина тянулась прямо и легко футов на сто или больше. В ней едва хватало места для ползания, но в остальном особых трудностей не было. Затем, без предупреждения, все подошло к концу. Бойд лежал в нем, направляя луч фонарика перед собой, и в ужасе смотрел на гладкую каменную стену, которая обрывалась, чтобы перекрыть трещину.

В этом не было никакого смысла. Зачем кому-то утруждать себя тем, чтобы загораживать пустую трещину? Он мог что-то пропустить по пути, но, подумав об этом, он был совершенно уверен, что не пропустил. Его продвижение было медленным, и он держал вспышку направленной перед собой на каждом дюйме пути. Конечно, если бы произошло что-то необычное, он бы это увидел.

Затем ему пришла в голову мысль, и медленно, с некоторым усилием он начал поворачиваться так, чтобы его спина, а не перед, лежала на полу расщелины. Направив луч вверх, он получил ответ. В крыше расщелины зияла дыра.

Он осторожно приподнялся в сидячее положение. Протянув руку, он нащупал опору для рук на выступающем камне и выпрямился. Поводив фонариком по сторонам, он увидел, что отверстие открылось, но не в другую трещину, а в похожую на пузырь полость, маленькую, не более шести футов в любом измерении. Стены и потолок пещеры были гладкими, как будто пузырь из пластиковой породы существовал здесь какое-то время в далеком геологическом прошлом, когда горы вздымались вверх, оставляя после себя пузырь, навсегда замороженный в гладкий и твердый камень.

Размахивая вспышкой над пузырем, он ахнул от изумления. Разноцветные животные скакали по всему каменному пространству. Бизоны играли в чехарду. Лошади пустились галопом в строю хора. Мамонты сделали сальто. По всему нижнему периметру, прямо над полом, танцевали олени, стоя на задних лапах, взявшись за руки, и джигировали, грациозно покачивая рогами.

- Ради всего Святого! - воскликнул Бойд.

Здесь был Дисней каменного века.

Если бы это был каменный век. Мог ли какой-нибудь шутник забраться сюда совсем недавно, чтобы нарисовать животных в этом гроте? Поразмыслив, он отверг эту идею. Насколько он смог установить, никто в долине, да и во всем регионе, если уж на то пошло, не знал об этой пещере до тех пор, пока пастух не нашел ее несколько лет назад, когда в нее случайно забрел ягненок. Вход был небольшим и, очевидно, на протяжении веков был замаскирован густыми зарослями кустарника и папоротника.

Кроме того, в исполнении картин чувствовался доисторический оттенок. Перспектива играла лишь небольшую роль. Картины имели тот странный плоский вид, который отличал большинство произведений доисторического искусства. Не было никакого фона — ни линии горизонта, ни деревьев, ни травы, ни цветов, ни облаков, никакого ощущения неба. Хотя, напомнил он себе, любой, кто хоть немного разбирался в наскальной живописи, вероятно, был бы осведомлен обо всех этих факторах и работал бы над их дублированием.

Тем не менее, несмотря на нетипичные выходки нарисованных животных, картины действительно напоминали наскальную живопись. "Какой древний человек, - спрашивал себя Бойд, - что это был за древний человек, нарисовал бы скачущих бизонов и кувыркающихся мамонтов?" Хотя подобная ситуация наблюдалась не во всех наскальных рисунках, все картины в этой конкретной пещере были смертельно серьезными — консервативными по форме и с прямой, честной попыткой изобразить животных такими, какими их видели художники. Здесь не было никакой легкомысленности, даже отпечатков измазанных краской человеческих рук, как это часто случалось в других пещерах. Люди, работавшие в этой пещере, еще не были испорчены символикой, которая проникла в нее, по-видимому, довольно поздно в доисторическом живописном цикле.

Так кем же был этот клоун, который прокрался один в эту потайную пещеру, чтобы нарисовать своих комических животных? В том, что он был опытным художником, не могло быть никаких сомнений. Техника и исполнение этого художника были безупречны.

Бойд подтянулся через дыру, выскользнул на двухфутовый выступ, который тянулся вокруг дыры, пригнувшись, потому что стоять было негде. Он понял, что большая часть картины, должно быть, была написана художником, лежащим плашмя на спине и тянущимся к работе на изогнутом потолке.

Он провел лучом фонарика по выступу. На полпути он выключил свет и покачал им взад-вперед, чтобы сфокусироваться на чем-то, что находилось на выступе, на чем-то, что, несомненно, было оставлено художником, когда он закончил свою работу и ушел.

Наклонившись вперед, Бойд прищурился, чтобы разглядеть, что это было. Это было похоже на лопатку оленя; рядом с лопаткой лежала каменная глыба.

Он осторожно обошел выступ. Он оказался прав. Это была лопатка оленя. На плоской поверхности лежало комковатое вещество. Краска? интересно, подумал он, смесь животного жира и минеральных веществ, которую доисторические художники использовали в качестве красок? Он сфокусировал вспышку поближе, и сомнений не осталось. Это была краска, нанесенная на поверхность кости, которая служила палитрой, причем часть краски лежала более толстыми комочками, готовая к использованию, но так и не использованная, краска высохла и мумифицировалась, на ней остались какие-то отпечатки. Он наклонился ближе, приблизив свое лицо к краске на расстояние нескольких дюймов, осветив поверхность светом. Он увидел, что отпечатки были отпечатками пальцев, некоторые из них глубоко врезались — подпись того древнего, давно умершего человека, который работал здесь, пригнувшись, как сейчас согнулся Бойд, прислонившись плечами к изогнутому камню. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к палитре, но тут же отдернул ее. Символично, да, это движение прикоснуться, это протягивание руки, чтобы прикоснуться к человеку, который рисовал, — но только символично; жест, разделенный слишком многими веками.

Он направил луч фонарика на небольшой каменный блок, лежавший рядом с лопаткой. Лампа — выдолбленный песчаник, углубление для хранения жира и кусочек мха, служивший фитилем. Жир и фитиль давно погасли, но тонкая пленка сажи все еще оставалась по краю углубления, в котором они хранились.

Закончив работу, художник оставил свои инструменты, даже лампу, возможно, все еще оплывающую, с почти готовым жиром — оставил ее здесь, а сам спустился в расщелину и пополз по ней в темноте. Для него, возможно, свет и не был нужен. Он мог передвигаться по туннелю на ощупь и привычно. Должно быть, он проползал этот маршрут много раз, потому что работа над этими стенами заняла много времени, возможно, много дней.

Итак, он ушел, прополз через расщелину, используя каменные блоки, чтобы закрыть вход в расщелину, затем ушел, спускаясь по склону в долину, где пасущиеся стада поднимали головы, чтобы посмотреть на него, затем вернулся к выпасу.

Но когда все это произошло? Вероятно, сказал себе Бойд, после того, как была расписана сама пещера, возможно, даже после того, как картины в пещере потеряли большую часть того значения, которое они имели изначально, — один одинокий человек возвращается, чтобы нарисовать своих тайных животных в своем тайном месте. Рисуя их как насмешку над помпезной, магической важностью основных наскальных рисунков? Или как протест против чопорного консерватизма оригинальных картин? Или просто как булькающий смех, изобилие жизни, возможно, даже радостный бунт против мрачности и простодушия охотничьей магии? Бунтарь, подумал он, доисторический бунтарь — интеллектуальный бунтарь? Или, может быть, просто человек с точкой зрения, слегка отклоняющейся от философии своего времени?

Но это был тот другой человек, тот древний человек. Теперь как насчет него самого? Найдя грот, что он сделал дальше? Каким был бы наилучший способ справиться с этим? Конечно, он не мог повернуться к этому спиной и уйти, как ушел художник, оставив палитру и лампу. Ибо это было важное открытие. Об этом не могло быть и речи. Это был новый и неожиданный подход к доисторическому разуму, грань древнего мышления, о которой никто никогда не догадывался.

Оставить все как есть, заделать трещину, позвонить в Вашингтон и еще раз в Париж, распаковать чемоданы и приготовиться к еще нескольким неделям работы. Верните фотографов и других членов съемочной группы — сделайте свое дело. Да, сказал он себе, именно так и нужно было поступить.

Что-то, лежащее за лампой, почти скрытое светильником из песчаника, блеснуло в свете. Что-то белое и маленькое.

Все еще пригибаясь, Бойд подался вперед, чтобы получше рассмотреть.

Это был кусок кости, вероятно, кость ноги небольшого пасущегося животного. Он протянул руку, поднял его и, увидев, что это такое, неподвижно склонился над ним, не совсем уверенный, что с этим делать.

Это была трубка, брат той трубки, которую Луис носил в кармане пиджака, носил в кармане с того самого первого дня, когда они встретились много лет назад. Там была прорезь для мундштука, там два круглых упора. В тот давно минувший день, когда картины были написаны, художник сидел здесь, сгорбившись, в мерцающем свете лампы и тихонько наигрывал для себя те простые мелодичные мелодии, которые Луис исполнял почти каждый вечер, после окончания работы.

- Боже милосердный, - сказал Бойд почти молитвенно, - этого просто не может быть!

Он оставался там, застыв на корточках, мысли молотом бились в его голове, пока он пытался отогнать их. Они не уходили. Он отгонял их всего на небольшое расстояние, затем они набегали снова, чтобы сокрушить его.

Наконец, он мрачно нарушил транс, в котором держали его эти мысли. Он работал сознательно, заставляя себя делать то, что, как он знал, должно быть сделано.

Он снял ветровку и аккуратно завернул палитру для лопаток и трубку внутрь, оставив лампу. Он спустился в расщелину и пополз, тщательно оберегая сверток, который нес. Снова оказавшись в пещере, он тщательно подогнал каменные блоки друг к другу, чтобы перекрыть вход в трещину, собрал пригоршни земли с пола пещеры и размазал ее по поверхности блоков, стерев ее, но оставив небольшую липкую пленку, чтобы скрыть отверстие для всех, кроме самых пытливых глаз.

Луиса не было в его лагере на террасе у входа в пещеру; он все еще выполнял свое поручение в деревне.

Добравшись до своего отеля, Бойд позвонил в Вашингтон. Он пропустил звонок в Париж.

3

Осенний ветер трепал последние листья октября, и слабое солнце, не совсем скрытое плывущими облаками, освещало Вашингтон.

Джон Робертс ждал его на скамейке в парке. Они молча кивнули друг другу, и Бойд сел рядом со своим другом.

“Вы сильно рисковали”, - сказал Робертс. “Что было бы, если бы таможенники...”

“Я не слишком волновался”, - сказал Бойд. “Я знал этого человека в Париже. В течение многих лет он занимался контрабандой товаров в Америку. Он хорош в этом, и он у меня в долгу. Что у тебя есть?”

- Возможно, больше, чем ты хочешь услышать.

-Испытай меня.

- Отпечатки пальцев совпадают, - сказал Робертс.

- Вам удалось прочесть отпечатки краски?

“Громко и четко”.

-ФБР?-спросиля.

“ Да, ФБР. Это было нелегко, но у меня есть пара друзей.

-А свидания? - спросил я.

“Без проблем. Плохая часть работы заключалась в том, чтобы убедить моего человека, что это совершенно секретно. Он все еще не уверен, что это так”.

- Он будет держать рот на замке?

“ Думаю, да. Без доказательств ему никто бы не поверил. Это звучало бы как сказка.

- Расскажи мне.

“ Двадцать две тысячи. Плюс-минус триста лет.

“ И отпечатки действительно совпадают. Отпечатки на бутылке и...

“ Я же говорил тебе, что они совпадают. А теперь не могли бы вы рассказать мне, как, черт возьми, человек, живший двадцать две тысячи лет назад, мог оставить свои отпечатки на винной бутылке, произведенной в прошлом году?

“Это долгая история”, - сказал Бойд. “Не знаю, стоит ли. Во-первых, где у тебя лопатка?

“ Спрятан, ” сказал Робертс. “ Хорошо спрятан. Вы можете забрать его обратно и бутылку в любое время, когда пожелаете.

Бойд пожал плечами. “ Пока нет. Какое-то время нет. Возможно, никогда.

-Никогда?

- Послушай, Джон, я должен это обдумать.

“Что за чертовщина”, - сказал Робертс. “Никому это не нужно. Никто не посмеет это получить. Смитсоновский институт не стал бы прикасаться к нему десятифутовым шестом. Я не спрашивал. Они даже не знают об этом. Но я знаю, что они бы этого не хотели. Есть что-то такое, не так ли, в тайном вывозе артефактов из страны...”

- Да, есть, - сказал Бойд.

-А теперь ты этого не хочешь.

“ Я этого не говорил. Я просто сказал, пусть это какое-то время побудет там, где оно есть. Это безопасно, не так ли?

“ Это безопасно. А теперь...

“ Я же говорил тебе, что это долгая история. Я постараюсь сделать ее короткой. Есть один человек — баск. Он пришел ко мне десять лет назад, когда я снимался в ” скальном убежище " ...

Робертс кивнул. “Я помню это”.

“Он хотел работать, и я дал ему работу. Он быстро освоился, сразу же освоил технику. Стал ценным человеком. Такое часто случается с местными рабочими. Похоже, они чувствуют собственную древность. А потом, когда мы начали работу над пещерой, он появился снова. Я был рад его видеть. На самом деле, мы с вами довольно хорошие друзья. В мой последний вечер в пещере он приготовил изумительный омлет — яйца, помидоры, зеленый горошек, лук, сосиски и ветчину домашнего приготовления. Я принес бутылку вина.

-Из бутылки?

-Да, за бутылкой.

- Так что продолжай.

“Он играл на свирели. Костяной свирели. Какая-то скрипучая штука. В ней не слишком много музыки ...”

“Там была труба...”

“ Не эта трубка. Другая трубка. Такая же трубка, но не та, что у нашего человека. Две одинаковые трубки. Один в кармане у живого человека, другой возле лопатки. В этом человеке было кое-что, о чем я вам рассказываю. Ничего такого, что ударило бы вас между глаз. Так, мелочи. Вы бы что-то заметили, а затем, некоторое время спустя, может быть, совсем немного позже, произошло бы что-то еще, но к тому времени, когда это произошло, вы бы забыли первый инцидент и не связывали бы их воедино. В основном дело было в том, что он знал слишком много. Такие мелочи, которые такой человек, как он, знать не должен. Даже то, чего не знал никто. Обрывки знаний, которые ускользали от него, возможно, без его осознания. И его глаза. Я понял это только позже, пока не нашел вторую трубку и не начал думать о других вещах. Но я говорил о его глазах. С виду он молодой человек, никогда не стареющий, но глаза у него старые...”

- Том, ты сказал, что он баск.

- Совершенно верно.

- А нет ли какой-нибудь версии, что баски могли произойти от кроманьонцев?

“ Есть такая теория. Я думал об этом.

- Может ли этот ваш человек быть кроманьонцем?

- Я начинаю думать, что да.

— Но подумай об этом - двадцать тысяч лет!

- Да, я знаю, - сказал Бойд.

4

Бойд услышал звуки флейты, когда достиг конца тропы, ведущей к пещере. Ноты были неровными, их рвал ветер. Пиренеи возвышались на фоне высокого голубого неба.

Понадежнее зажав бутылку вина подмышкой, Бойд начал подъем. Под ним расстилались красные деревенские крыши и суровый коричневый цвет осени, разлившийся по долине. Труба продолжала подниматься и опускаться, когда ветер игриво теребил ее.

Луис сидел, скрестив ноги, перед потрепанной палаткой. Увидев Бойда, он положил трубку ему на колени и стал ждать.

Бойд сел рядом с ним, протягивая бутылку. Луис взял ее и начал возиться с пробкой.

“ Я слышал, ты вернулась, ” сказал он. - Как прошла поездка?

“Все прошло хорошо”, - сказал Бойд.

- Итак, теперь ты знаешь, - сказал Луис.

Бойд кивнул. “ Я думаю, вы хотели, чтобы я знал. Зачем вам это было нужно?

“Годы становятся долгими”, - сказал Луис. “Бремя тяжелое. Одиноко, совсем одиноко”.

- Ты не одинок.

“Одиноко, когда тебя никто не знает. Сейчас ты первый, кто по-настоящему узнал меня”.

“ Но это знакомство будет недолгим. Еще несколько лет, и тебя снова никто не узнает.

“Это на время снимает бремя”, - сказал Луис. “Как только ты уйдешь, я смогу снова взять его на себя. И есть кое -что ...”

- Да, в чем дело, Луис?

“Ты говоришь, что когда ты уйдешь, больше никого не будет. Значит ли это...”

“ Если ты имеешь в виду, буду ли я распространять информацию, то нет, не буду. Если только ты сам этого не пожелаешь. Я думал о том, что случилось бы с тобой, если бы об этом стало известно всему миру”.

- У меня есть определенные средства защиты. Ты не сможешь прожить так долго, как я, если потерпишь неудачу в своей защите.

- Какого рода средства защиты?

“ Средства защиты. Вот и все.

“ Прости, если я допытывался. Есть еще кое-что. Если ты хотел, чтобы я знал, ты сильно рисковал. Ведь если бы что-то пошло не так, если бы я не смог найти грот ... ”

“ Сначала я надеялся, что грот не понадобится. Я думал, вы могли бы догадаться сами.

“ Я знал, что что-то не так. Но это настолько возмутительно, что я не смог бы доверять себе, даже если бы догадался. Ты знаешь, это возмутительно, Луис. И если бы я не нашел грот... … Знаешь, его обнаружение было чистой случайностью.

“ Если бы ты этого не сделал, я бы подождал. В другое время, в другой год был бы кто-то другой. Какой-нибудь другой способ выдать себя.

- Ты мог бы сказать мне.

- Ты имеешь в виду, холодно?

“ Именно это я и имею в виду. Я бы тебе, конечно, не поверил. Поначалу.

“ Неужели ты не понимаешь? Я не мог тебе сказать. Сокрытие теперь стало моей второй натурой. Одна из защит, о которых я говорил. Я просто не смог бы заставить себя рассказать тебе или кому-либо еще.

“Почему я? Зачем было ждать все эти годы, пока я не появлюсь?”

“ Я не ждал, Бойд. Были и другие, в разное время. Ни один из них не сработал. Я должен был найти, ты должна понять, кого-то, у кого хватило бы сил противостоять этому. Не того, кто побежал бы с безумными воплями. Я знал, что ты не побежишь с воплями.

“У меня было время все обдумать”, - сказал Бойд. “Я смирился с этим. Я могу принять этот факт, но не слишком хорошо, лишь с трудом. Луис, у тебя есть какое-нибудь объяснение? Почему ты так отличаешься от всех нас?”

“ Вообще без понятия. Никаких намеков. Одно время я думал, что должны быть другие, подобные мне, и искал их. Я не нашел ни одного. Я больше не ищу”.

Пробка вылетела, и он протянул бутылку вина Бойду. - Ты первый, - твердо сказал он.

Бойд поднял бутылку и отпил. Он протянул ее Луису. Он наблюдал, как тот пьет. Наблюдая за происходящим, он удивлялся, как он мог сидеть здесь и спокойно разговаривать с человеком, который прожил, который оставался молодым на протяжении двадцати тысяч лет. Его желудок снова воспротивился принятию факта — но это должен был быть факт. Лопатке, небольшому количеству органического вещества, все еще оставшемуся в пигменте, было отмерено 22 000 лет. Не было никаких сомнений в том, что отпечатки на краске совпадали с отпечатками на бутылке. Он поднял один вопрос еще в Вашингтоне, надеясь, что там могут быть доказательства мистификации. Возможно ли было, спросил он, чтобы древний пигмент, краску, использованную доисторическим художником, можно было восстановить, отпечатать на нем отпечатки пальцев, а затем заменить в гроте? Ответ был невозможен. Любое восстановление пигмента, если бы это было возможно, обнаружилось бы при анализе. Ничего подобного не было — пигмент датировался 20 000-летней давностью. Об этом не могло быть и речи.

“Ладно, кроманьонец, ” сказал Бойд, - расскажи мне, как ты это сделал. Как человеку удается прожить так долго, как ты?" Вы, конечно, не стареете. Ваше тело не переносит болезней. Но, как я понимаю, вы не застрахованы от насилия или несчастных случаев. Вы жили в жестоком мире. Как человеку удается избегать несчастных случаев и насилия на протяжении двухсот столетий?”

“В самом начале были моменты, - сказал Луис, - когда я был близок к тому, чтобы не выжить. Долгое время я не осознавал, кем я был. Конечно, я прожил дольше, оставался моложе всех остальных — однако, я бы предположил, что не начал замечать этого до тех пор, пока не начал понимать, что все люди, которых я знал в молодости, были мертвы — мертвы очень, очень давно. Тогда я понял, что отличаюсь от остальных. Примерно в то же время другие начали замечать, что я не такой, как все. Они стали относиться ко мне с подозрением. Некоторые из них были возмущены мной. Другие думали, что я какой-то злой дух. В конце концов мне пришлось бежать из племени. Я стал скрывающимся изгоем. Именно тогда я начал постигать принципы выживания”.

-И что же это за принципы?

“Ты держишься в тени. Ты не выделяешься. Ты не привлекаешь к себе внимания. Ты культивируешь трусливое отношение. Ты никогда не был храбрым. Ты ничем не рискуешь. Ты позволяешь другим делать грязную работу. Ты никогда не вызываешься добровольно. Ты крадешься, убегаешь и прячешься. Ты обрастаешь толстой кожей; тебе наплевать, что о тебе думают другие. Ты теряешь все свои благородные качества, свое общественное сознание. Ты сбрасываешь свою верность племени, народу или стране. Ты не патриот. Ты живешь только для себя. Ты наблюдатель, но никогда не участник. Ты ходишь вокруг да около. И вы становитесь настолько эгоцентричными, что начинаете верить, что на вас не должно возлагаться никакой вины, что вы живете единственно логичным образом, какой только может быть у человека. Ты на днях ездил в Ронсеваль, помнишь?

“ Да. Я упоминал, что был там. Ты сказал, что слышал об этом.

“Слышал об этом. Черт возьми, я был там в тот день, когда это произошло — 15 августа 778 года. Наблюдатель, а не участник. Трусливый маленький ублюдок, который увязался за благородной бандой гасконцев, которые творили при Карле Великом. Гасконцы, черт возьми. Это модное название для них. Они были басками, чистыми и незатейливыми. Самая подлая команда людей, которые когда-либо дышали жизнью. Некоторые баски могут быть благородными, но не эта группа. Не те воины, которые встали бы лицом к лицу с франками. Они спрятались на перевале и обрушивали камни на всех этих могущественных рыцарей. Но их интересовали не рыцари. Это был обоз. Они вышли не для того, чтобы вести войну или мстить за причиненное зло. Они вышли за добычей. Хотя пользы от этого было немного.

-Почему ты так говоришь?

“Дело было вот в чем”, - сказал Луис. “Они знали, что остальная часть франкской армии вернется, когда арьергард не подойдет, а у них не хватило духу на это. Они сняли с мертвых рыцарей их золотые шпоры, доспехи и нарядную одежду, мешки с деньгами, которые они несли, погрузили все это на повозки и убрались оттуда. Несколькими милями дальше, глубоко в горах, они укрылись. В глубоком каньоне, где, как они думали, они будут в безопасности. Но на случай, если их найдут, у них было что-то вроде форта. Примерно в полумиле ниже того места, где они разбили лагерь, каньон сужался и резко изгибался. В этом месте упало много валунов, образовав баррикаду, которую могла бы удержать горстка людей от любого нападения, которое могло бы быть предпринято против нее. К этому времени я был уже далеко. Я почуял неладное, я знал, что вот-вот произойдет что-то очень неприятное. Это еще одна особенность бизнеса по выживанию. У вас развиваются особые чувства. Ты становишься таким, что можешь учуять неприятности задолго до начала. Я слышал, что произошло позже.

Он поднял бутылку и сделал еще глоток. Он протянул ее Бойду.

“ Не оставляйте меня в неизвестности, ” сказал Бойд. Расскажите мне, что же все-таки произошло.

“Ночью, - сказал Луис, “ разразилась гроза. Одна из тех внезапных, жестоких летних гроз. На этот раз это был ливень. Мои храбрые товарищи-гасконцы погибли за человека. Такова цена храбрости”.

Бойд сделал глоток, опустил бутылку и прижал ее к груди, прижимая к себе.

“Вы знаете об этом”, - сказал он. “Больше никто не знает. Возможно, никто никогда не задавался вопросом, что случилось с теми гасконцами, которые расквасили нос Карлу Великому. Ты должен знать и о других вещах. Господи, парень, ты прожил историю. Ты не придерживался этой области ”.

“Нет. Временами я блуждал. У меня чесались ноги. Там было на что посмотреть. Я должен был продолжать двигаться. Я не мог долго оставаться на одном месте, иначе было бы заметно, что я не старею ”.

“Вы пережили Черную смерть”, - сказал Бойд. “Вы наблюдали за римскими легионами. Вы из первых уст слышали об Аттиле. Ты участвовал в крестовых походах. Ты ходил по улицам древних Афин”.

“Не Афины”, - сказал Луис. “Почему-то Афины никогда не были мне по вкусу. Я провел некоторое время в Спарте. Спарта, говорю тебе, это было действительно нечто.

“ Вы образованный человек, ” сказал Бойд. - Где вы ходили в школу?

“ Какое-то время в Париже, в четырнадцатом веке. Позже в Оксфорде. После этого в других местах. Под другими названиями. Не пытайся разыскать меня по школам, которые я посещал”.

“Вы могли бы написать книгу”, - сказал Бойд. “Это установило бы новые рекорды продаж. Вы были бы миллионером. Одна книга, и ты был бы миллионером”.

“Я не могу позволить себе быть миллионером. Я не могу быть замеченным, а миллионеров замечают. Я не нуждаюсь. Я никогда не был в нужде. Охотник за сокровищами всегда найдется, что подобрать. У меня есть тайники тут и там. Я неплохо справляюсь ”.

Луис был прав, сказал себе Бойд. Он не мог стать миллионером. Он не мог написать книгу. Он ни в коем случае не мог быть знаменитым, выделяться каким-либо образом. Во всем он должен оставаться ничем не примечательным, всегда анонимным.

Принципы выживания, сказал он. И эта часть, хотя и не вся. Он упомянул искусство чуять неприятности, способность предчувствовать. Были бы также мудрость, уличная смекалка, цинизм, которые человек приобрел бы на своем пути, опыт, способность судить о характере, понимание человеческой реакции, некоторые знания относительно использования власти, власти любого рода, экономической власти, политической власти, религиозной власти.

Был ли этот человек все еще человеком, задавался он вопросом, или же за 20 000 лет он стал чем-то большим, чем просто человеком? Продвинулся ли он на тот единственный жизненно важный шаг, который вывел бы его за пределы человечества, к тому виду существ, который придет после человека?

- И еще кое-что, ” сказал Бойд. - Почему картины Диснея?

“Они были нарисованы несколько позже остальных”, - сказал ему Луис. “Я нарисовал кое-что из того, что было раньше в пещере. Медведь-рыболов - мой. Я знал о гроте. Я нашел его и ничего не сказал. Нет причин, по которым я должен был держать это в секрете. Просто одна из тех мелочей, которые человек прижимает к себе, чтобы казаться важным. Я знаю кое—что, чего ты не знаешь - подобные глупости. Позже я вернулся, чтобы расписать грот. Наскальная живопись была такой убийственно серьезной. Такая ужасно глупая магия. Я сказал себе, что рисовать должно быть весело. Так что я вернулся, после того как племя переехало, и рисовал просто ради удовольствия. Как это тебя поразило, Бойд?

“Чертовски хорошее искусство”, - сказал Бойд.

“ Я боялся, что ты не найдешь грот и я не смогу тебе помочь. Я знал, что ты заметил трещины в стене; однажды я наблюдал, как ты смотришь на них. Я рассчитывал, что ты их запомнишь. И я рассчитывал, что ты увидишь отпечатки пальцев и найдешь трубку. Конечно, все это чистая случайность. Я ничего не имел в виду, когда оставлял краску с отпечатками пальцев и трубку. Трубка, конечно, была наводкой, и я был уверен, что вам, по крайней мере, будет любопытно. Но я не мог быть уверен. Когда мы ели в тот вечер здесь, у костра, ты не упомянул о гроте, и я испугался, что ты все испортил. Но когда ты сбежал с бутылкой, унося ее тайком, я понял, что у меня получилось. А теперь главный вопрос. Ты расскажешь миру о картинах в гроте?”

“ Я не знаю. Мне нужно подумать об этом. Что ты думаешь по этому поводу?

-Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал.

“ Хорошо, ” сказал Бойд. “ По крайней мере, не сейчас. Я могу еще что-нибудь для вас сделать? Тебе что-нибудь нужно?

“ Ты сделал все, что было в твоих силах, - сказал Луис. “ Ты знаешь, кто я и что я такое. Я не знаю, почему это так важно для меня, но это так. Вопрос идентичности, я полагаю. Когда ты умрешь, а я надеюсь, что это произойдет через много времени, тогда, опять же, не останется никого, кто знал бы об этом. Но знание, которое знал один человек и, что более важно, понял, поддержит меня на протяжении веков. Минутку, у меня есть кое—что для тебя”.

Он встал, сходил в палатку и, вернувшись с листом бумаги, протянул его Бойду. Это была своего рода топографическая съемка.

“ Я поставил на нем крест, ” сказал Луис. - Чтобы отметить место.

-В каком месте?

“ Там вы найдете сокровище Карла Великого в Ронсевалле. Фургоны и сокровища унесло вниз по каньону во время наводнения. Поворот в каньоне и баррикада из валунов, о которых я говорил, заблокировали бы их. Вы найдете их там, вероятно, под глубоким слоем гравия и мусора ”.

Бойд вопросительно поднял глаза от карты.

“За это стоит взяться”, - сказал Луис. “Кроме того, это еще одна проверка достоверности моей истории”.

“ Я вам верю, ” сказал Бойд. - Мне не нужны дополнительные доказательства.

“Ну что ж, ” сказал Луис, “ это не повредило бы. А теперь пора идти”.

“ Пора идти! Нам о многом нужно поговорить.

“ Возможно, позже, ” сказал Луис. “ Мы будем время от времени сталкиваться. Я подчеркну, что мы делаем. Но теперь пришло время уходить”.

Он зашагал по тропинке, а Бойд сидел и смотрел ему вслед.

Сделав несколько шагов, Луис остановился и полуобернулся к Бойду.

“Мне кажется, - сказал он в качестве объяснения, - что всегда есть время уходить”.

Бойд стоял и смотрел, как он спускается по тропе к деревне. От движущейся фигуры веяло глубоким чувством одиночества — самого одинокого человека во всем мире.

OceanofPDF.com

Перестройка ущелья Висельника

Описанный неназванным редактором как “сокрушительный роман оулхута”, “Перестройка ущелья Висельника” был первоначально опубликован в декабрьском номере журнала "Вестерн" за большую книгу за 1944 год, цена обложки которого в то время составляла пятнадцать центов. В этом и, возможно, в паре других вестернов Клиффорд Саймак демонстрирует свое очевидное увлечение тем, как дым от горящей сигареты может попадать курильщику в глаза.

—dww

Глава I

ПРИГЛАШЕНИЕ С ШЕСТЬЮ ПИСТОЛЕТАМИ

По каньону пронесся порыв ветра, и то, что висело на тополях, закачалось. Лошадь Стэнли Паккарда испуганно шарахнулась, когда веревка заскрипела о сук. Паккард что-то тихо сказал животному и протянул руку, чтобы похлопать его по шее.

Лошадь успокоилась, и Паккард подскакал ближе, пристально глядя на человека, который висел там. Что-то знакомое было в этой гротескной фигуре, что-то, что затронуло в нем струну памяти.

Облако скрыло луну, и свет пробился сквозь поредевшие по осени листья могучего дерева … свет, который на мгновение осветил лицо, склонившееся под неудобным углом к узлу палача.

Глаза были открыты от ужаса, а веревка сжимала челюсти сильнее, чем следовало, но ошибиться в выражении лица было невозможно. Слишком много раз Паккард видел это лицо, плотоядные глаза, прищуренные от дыма, который валил из сигареты, свисавшей с его губ. Повешение не могло изменить крошечных, ухоженных усов, а смерть стереть старый шрам от ножа, тянувшийся вдоль щеки.

Тело медленно раскачивалось, как маятник, а мертвые глаза смотрели на луну. Ботинки жалко болтались, носки свисали вниз, как будто мужчина тянулся к земле. Руки были связаны за спиной, а из уголка рта стекала тонкая струйка крови, оставляя темное пятно, извивающееся по подбородку.

Внезапный озноб пробежал по телу Паккарда, озноб, который не был свойствен осенней ночи. Он быстро огляделся, в нем нарастала паника.

Но не было никаких признаков жизни, кроме мерцания нескольких огней далеко в конце каньона, огней, отмечавших окраины городка Хэнгменс Галч. В остальном здесь были только скалы и кустарник, да кое-где виднелись деревья с голыми ветвями, возвышающимися на фоне ночи.

Рука Пакарда потянулась к пальто, пальцы нащупали письмо во внутреннем кармане. Шорох бумаги подсказал ему, что оно все еще там.

Он снова опустил руку и вздрогнул. Если бы это письмо дошло до него чуть быстрее, если бы он пришел чуть раньше, возможно, на этой грани оказались бы два человека вместо одного.

Кардуэй, конечно, написал не совсем то, что имел в виду. Но об этом было нетрудно догадаться, было нетрудно прочесть между строк. Не слишком усердно, когда Паккард вспомнил прямые тонкие губы с болтающейся сигаретой, из-за которой дым попадал в эти хитрые, прищуренные глаза.

Но теперь, сказал он себе, он никогда не узнает наверняка, что у Кардуэя на уме. Мужчины, украшающие тополь, не дают объяснений.

Паккард осторожно отвел лошадь от тополей, вернулся на тропу и снова направился к ущелью Висельника.

Тропа расширилась, превратившись в улицу, когда каньон расширился, образовав карман, по двум склонам которого карабкались лачуги и палатки, бывшие ущельем Висельника.

Пока лошадь цокала по улице, паккард отмечал места. Перед офисом экспресс-доставки стоял безлошадный дилижанс. Помещение было залито светом, и сразу за дверью сидели двое мужчин, вооруженных винтовками.

Из Хрустального дворца доносились звуки веселья: тонкое позвякивание расстроенного пианино, пронзительный женский смех, пьяные выкрики какого-нибудь шахтера, пришедшего выпить свой прах.

В пустом ресторане китаец растянулся поперек стола и крепко спал. Парикмахер по соседству усердно стригся, пока длинный ряд мужчин ждал ножниц. Двое мужчин сидели, откинувшись на спинки наклоненных стульев, перед конюшней. Сразу за ним стояло двухэтажное строение, слово “Отель” было нарисовано размашистой краской поперек одного из освещенных окон.

Паккард подъехал к конюшне и спрыгнул с седла. Один из мужчин плюхнулся на свой стул, подался вперед, ковыряя в зубах стебельком сена.

- Могу что-нибудь сделать для тебя, незнакомец?

“ У тебя есть зерно для лошади? ” спросил Паккард. - Он весь день был в пути.

Мужчина покачал головой. “ Ничего, кроме сена. Впрочем, хорошая штука. Зерно не могу привезти. Стоит слишком дорого”.

Паккард кивнул, вспомнив пройденный им след. Перевозка грузов по такой дороге обошлась бы недешево.

“Если вы проделали весь этот путь от Дьявольской горки, - сказал мужчина, - вы понимаете, что я имею в виду”.

Паккард натянуто улыбнулся. Он распознал эти слова как способ задать вопрос в стране, где вопросы были чем-то таким, чего просто не задавали.

- Не будет ничего плохого в том, что я скажу, что я родом с Дьявольской горки, не так ли? - спросил Паккард.

Мужчина поскреб подбородок грязными ногтями. “ Не могу сказать, что так оно и есть, незнакомец. Вы случайно никого не встретили по пути, не так ли?

“ О черт, Клинт, - сказал мужчина, все еще прислоненный к стене конюшни, “ он никого не хотел видеть. Банда Каньона не беспокоится ни о чем, кроме дилижансов, набитых пылью.

“Единственный человек, которого я видел, - сказал им Паккард, - был повешен в том старом тополе на окраине города”.

“А, это он”, - сказал Клинт. “Он был парнем, который забрел сюда пару недель назад. Линчеватели схватили его.

- Линчеватели?

“Чертовы зубодробилки”, - заявил Клинт. “Этот город ни за что не станет цивилизованным, иначе лопнет легкое, пытаясь это сделать. Было слишком много дерьма, чтобы удовлетворить горожан ”.

- Застрелить кого-нибудь? - спросил Паккард.

Мужчина, прислонившийся к конюшне, дал ответ. “ Да, он действительно кого-то убил. Один из охранников в офисе ”Экспресс".

Паккард кивнул. “ Понимаю. Пытаюсь сохранить репутацию.

“Черт возьми, нет”, - сказал мужчина. “Просто встретил его на улице средь бела дня и позволил ему это. Никогда не давал повода”.

- Забавная штука, - сказал Паккард.

- Это точно, - согласился мужчина.

“Должно быть, знал его где-то еще”, - предположил Клинт. “Возможно, следил за ним”.

Конюх отошел, ведя лошадь в сарай.

“Если хочешь помыться, - сказал другой мужчина, - корыто для лошадей на заднем дворе”.

Паккард улыбнулся. “Возможно, я так и сделаю”, - сказал он.

“Кристал Пэлас" - единственный бар в городе, - сказал мужчина, - а это заведение по соседству - единственный отель. Если ты не предпочитаешь останавливаться в отелях, Клинт может подыскать тебе место, где ты сможешь расстелить одеяло.

- Спасибо, - сказал Паккард.

Мужчина, шаркая, сошел с дощатого тротуара и двинулся в темноте к ним. Паккард увидел, что это был невысокий мужчина в черно-белом клетчатом костюме. На его жилете поблескивала золотая цепочка от часов.

Его щеки были надуты, как у суслика, спешащего домой с грузом зерна, и губы тоже были надуты и казались вечно надутыми. Щегольские усы обрамляли его верхнюю губу и придавали ей гротескный оттенок.

- Добрый вечер, джентльмены, - поздоровался маленький человечек.

- Добрый вечер, - поздоровался мужчина в кресле.

“Я ищу свой глаз”, - сказал мужчина. “Вы его не видели, не так ли?”

Стул с грохотом подался вперед, и человек, сидевший в нем, был ошеломлен.

- Ты ищешь свое “что”!

“Мой глаз”, - объяснил маленький человечек. “Он выпал, и я его потерял”.

Он указал на левую сторону своего лица, из которой зияла пустая глазница.

“Видите ли, это был стеклянный глаз”, - сказал он. “Это было бы похоже на мрамор”.

Человек в кресле в замешательстве захрипел.

“ Нет, я его не видел. Почему ты думаешь, что потерял его здесь?

“Не знаю, где я его потерял”, - объяснил маленький человечек. - Видите ли, я напился, а когда протрезвел, его там не было.

- А, понятно.

- Это может быть где угодно, - сказал маленький человечек.

“Я буду следить за этим”, - пообещал человек в кресле.

“Я бы хотел, чтобы ты это сделал”, - сказал ему другой. - Без этого я чувствую себя раздетым. - Он повернулся и зашаркал прочь, наклонив голову, словно ища взгляд.

Человек в кресле поднял глаза на Паккарда.

“У нас здесь самые отвратительные люди”, - извинился он.

Паккард стоял, облокотившись на стойку бара, потягивая бокал и глядя в зеркало.

Хрустальный дворец бурлил жизнью. Сквозь гул голосов доносился звон бокалов, жужжание игровых колес, время от времени тихое позвякивание фишек за покерными столами в глубине зала. В одном углу пожилой мужчина со скрипкой и тот, что помоложе, с аккордеоном в паре с расстроенным пианино вели безнадежную битву с горловым рокотом, который разносился по залу.

Итак, Престон Кардуэй застрелил охранника экспресс-компании и был повешен линчевателями, а его тело оставили болтаться на дереве в качестве своего рода мрачного предупреждения для любого, кто мог бы проехать по тропе!

Ну, в любом случае, получить такое предупреждение - это уже что-то, сказал себе Паккард, глядя в заставленное бутылками зеркало. Даже если Кардуэю пришлось бы умереть, чтобы передать его. Кардуэй, чертов дурак, свихнулся и сбил человека. Хотя вряд ли его можно было винить за то, что он думал, что это сойдет ему с рук. В свое время Кардуэй застрелил множество людей на главных улицах многих городов средь бела дня, и это сошло ему с рук. Какие у него могли быть причины думать, что здесь все будет по-другому?

Только что-то было не так. Что-то, что почему-то не щелкало. Ущелье Висельника не походило на город, где наводят порядок, не было такого места, куда приезжали линчеватели, чтобы навести закон и порядок.

Во-первых, Ущелье Висельника было недостаточно старым. Оно все еще было новым и сырым, процветающий город едва просыхал. В нем было слишком много йипа и ки-йи. Города не обретают гражданского сознания, сказал себе Паккард, пока с них не сойдет блеск новизны.

Какой-то мужчина, протиснувшись сквозь толпу, протиснулся рядом с Паккардом. Паккард изучал его в зеркале. Мужчина в белом воротничке и черном галстуке, в котором поблескивала бриллиантовая булавка, галстук был завязан поверх светло-коричневого жилета, на тонкой цепочке которого болталась золотая зубочистка.

Губы мужчины шевельнулись. - Незнакомец, не так ли?

“Совершенно верно”, - сказал Паккард, обращаясь скорее к отражению в зеркале, чем к самому мужчине. “Только что заехал вечером”.

“Меня зовут, - представился мужчина, ” Джейсон Рэндалл. Владелец этого заведения. Видел вас здесь. Хотел сказать тебе, что всегда пожалуйста.

“ Меня зовут Паккард, ” сказал ему Паккард. “ Стэнли Паккард. Просто проезжаю мимо.

“ Подумал, может, ты останешься, - сказал Рэндалл. “ Многие так и делают. Ущелье Висельника - хороший городок. Лучшего здесь и на побережье не найдешь.

Паккард изучал мужчину с нескрываемым интересом. Ловкий клиент, подумал он. Безжалостный и подлый. Блестящий и мягкий, как паук, сидящий на корточках в своей паутине.

Рэндалл отвел взгляд от Паккарда и уставился куда-то за его плечо. Паккард резко обернулся. В дверях стоял мужчина. Высокий, стройный мужчина, который не носил оружия, мужчина, чьи серебристые волосы были зачесаны назад со лба подобно сверкающей короне света, сияющей в хрустальных лампах, качающихся на потолке. Его голова была высоко поднята, и он смотрел на окутанную дымом толпу с выражением, близким к жалости, на лице.

Кто-то на этаже увидел мужчину, стоявшего у двери, и крикнул ему: “Эй, а вот и Проповедник. Давай, Проповедник, животом вверх. Я угощу тебя выпивкой.

Мужчина не двинулся с места, продолжая обшаривать взглядом толпу. Раздалось женское хихиканье, пронзительный, высокий звук, перекрывший хриплую музыку, гул множества голосов, стук колес.

Теперь мужчина увидел Рэндалла, мгновение стоял, уставившись на него, Рэндалл смотрел в ответ. Затем мужчина медленно двинулся вперед. Толпа расступилась, пропуская его. Лица повернулись ему вслед.

Он остановился перед Рэндаллом. Его голос был тихим: “Мистер Рэндалл, можно вас на минутку?”

- Преподобный, - прогремел Рэндалл, - все, что вы хотите мне сказать, говорите прямо здесь.

— Едва ли... - начал мужчина, но Рэндалл оборвал его.

- Ты хочешь, чтобы я закрыл дело.

Мужчина кивнул. “Воскресенье - день Господень”, - сказал он. — Едва ли правильно, что в таком месте, как это...

“ Все, что с вами происходит, преподобный, ” завопил Рэндалл, - это то, что вы обижаетесь из-за того, что у меня есть толпа, а у вас ее нет. Потому что ваши жалкие проповеди не могут конкурировать с тем, что я предлагаю здесь”.

“Это будет только в воскресенье”, - сказал министр. “Скажем, с полуночи субботы до утра понедельника. Я не возражаю против того, что делается в другие дни недели, но в воскресенье, безусловно, должны царить тишина и благопристойность. Пьяные мужчины не должны валяться на улице, чтобы дамам, приходящим в мою церковь, приходилось выходить на улицу, чтобы обойти их”.

Рэндалл сплюнул на пол. “Послушайте, преподобный, вы суете нос не в свое дело. Я занимаюсь своими делами, а вы - своими. Если мы оба сделаем это, мы поладим...

Рука Паккарда протянулась, сомкнулась на плече Рэндалла и развернула его яростным рывком, от которого пальто туго прилегало к телу. Еще одним яростным рывком он притянул мужчину ближе к себе, так что их лица оказались не более чем в нескольких дюймах друг от друга.

“Послушайте, - сказал Паккард, - там, откуда я родом, мы с некоторым уважением относимся к мужчинам, которые носят одежду. Может быть, мы с ними не согласны, но, по крайней мере, мы относимся к ним достойно”.

- Ах ты, грязный... - рука Рэндалла метнулась к поясу.

Министр быстро приблизился к Рэндаллу, отбросив его руку в сторону как раз в тот момент, когда его пальцы дотянулись до пистолета. Седовласый мужчина ловко выхватил пистолет Рэндалла из кобуры и поймал его в воздухе.

“ Успокойтесь, преподобный, ” мягко сказал Паккард. - Вам ни к чему впутываться в это.

Он оттолкнул Рэндалла назад, отчего тот ударился о стойку бара.

“Мой левый кулак все время был занят”, - сказал Паккард. “Если бы он когда-нибудь достал этот пистолет, я бы проделал дыру прямо посередине его живота”. Он уставился на Рэндалла. “Мне не нравятся люди, которые помыкают другими людьми”, - сказал он. “Если ты пошевелишься или кто-нибудь из твоих людей пошевелится, ты будешь есть опилки”.

Гробовая тишина опустилась на это место, ослепительная тишина, которая сверкала в свете ламп.

“Мне все равно, закроете вы дело или нет”, - сказал Паккард. “В любом случае, с моего носа кожу не снимут. Но в следующий раз, когда будешь разговаривать с преподобным, будь вежлив.

Повисла тишина, напряженная и затаившая дыхание.

“ Преподобный, - сказал Паккард, - может быть, вам лучше убраться отсюда. Семнадцать различных видов ада способны вырвать на свободу почти любого...

Голова паккарда взорвалась с могучим грохотом. Римские свечи пронзили темноту и лопнули с пронзительным звуком, извергнув вращающиеся звезды ... Звезды, которые увеличивались в размерах и блеске по мере того, как они вращались, пока не превратились в обжигающие глаза шары света. Он падал в пенящееся море яркого света, ударился о него и ушел под воду, и свет померк.

Глава II

СТЕКЛЯННЫЕ ШАРИКИ—СТЕКЛЯННЫЕ ГЛАЗА

Постепенно Паккард приходил в себя. Осознал боль, которая пронзала его голову пульсирующими, острыми, как нож, ударами. Он поднес руки к пульсирующей голове.

“Вот так, парень”, - произнес нежный голос. “Просто ложись снова”.

Он потянулся к поясу, но обнаружил, что кобура пуста.

- Ваши пистолеты на столе, - сказал голос.

Паккард открыл глаза, и свет стал мучить их. Он снова закрыл их, но знал, что не лежит на полу Хрустального дворца, не валяется на улице и не вздымается в каком-нибудь глухом переулке как нечто умершее.

“Бармен, - сказал голос, - ударил тебя бутылкой”.

Паккард снова осторожно открыл глаза и увидел лицо склонившегося над ним седовласого мужчины.

- Привет, преподобный, - сказал он.

“Я бы хотел, чтобы ты не называл меня так”, - сказал ему мужчина. “Меня зовут Пейдж, и они называют меня Проповедник Пейдж. В основном просто Проповедник”.

Паккард выпрямился и увидел, что до этого лежал на старом потрепанном диване. Он тяжело спустил ноги на пол и, сгорбившись, сел на край дивана.

“ Как я сюда попал? - спросил он.

“Я нес тебя”, - сказал проповедник Пейдж. Он усмехнулся. - Это было наименьшее, что я мог сделать для тебя после того, что случилось.

Паккард оглядел комнату. Обставлена она была убого, но в ней был определенный штрих... штрих домашнего уюта. В углу стояло расшатанное кресло-качалка, а на старом продолговатом столе стояла лампа, накрытая вышитым шарфом. На стене висели картины, а на полках - несколько книг.

Он увидел, что его пистолеты лежат на столе рядом с лампой.

“Итак, бармен ударил меня”, - сказал Паккард. “Что произошло потом?”

Затем один из бандитов Рэндалла выхватил оружие и направил его на тебя, а я закричал на него и замахал пистолетом, который отобрал у Рэндалла. Я сказал им: ”Джентльмены, мне было бы жаль стрелять в вас, но если вы причините вред этому молодому человеку, мне придется это сделать".

- Вы бы выстрелили? - спросил Паккард.

Лицо министра исказилось в гримасе. “К счастью, мне не пришлось принимать это решение”.

Пошатываясь, Паккард поднялся на ноги, подошел к столу и взял пистолеты. Он умело разбил их один за другим, проверил цилиндры, чтобы проверить патроны, и снова засунул их за пояс.

“Спасибо, проповедник”, - сказал он. “Спасибо за все, что ты для меня сделал”.

- Но ты не уезжаешь? - спросил я.

“ Конечно, рад. У меня свидание с Рэндаллом.

Причер ахнул. “ Но ты не можешь. Они будут ждать тебя. Они будут...

- Если он хочет уйти, отец, отпусти его, - раздался голос от двери.

Паккард резко обернулся.

Там стояла девушка. Девушку, которую где угодно узнали бы как дочь проповедника Пейджа. То же спокойное лицо, те же спокойные глаза. Некрасивая, подумал Паккард. Некрасивая, но симпатичная.

- Отец, - сказала девочка, обращаясь к Паккарду, - всегда приводит домой сломанных бродяг или молодых драчунов, которые случайно поранились.

“Но, Алиса, ” запротестовал старик, “ этот джентльмен вступился за меня. Он первый мужчина с тех пор, как я приехала сюда, который заступился за меня...

В наружную дверь раздался оглушительный стук, и Паккард резко обернулся, выхватывая пистолет из правого кулака.

Голос Проповедника оборвался на полуслове, в голосе прозвучали стальные нотки. “Убери это. В этом доме не будет...

“ Проповедник, ” прорычал Паккард. “ Открой эту дверь. И обязательно отойди в сторону, когда будешь это делать.

“ Стрельбы не будет, ” сказал Причер. — Это мой дом, и там будет...

Паккард шагнул к нему. “ Ты слышал меня! Открой дверь... быстро-быстро!

Пистолет поднялся, и Проповедник быстро и гибко двинулся к двери, рывком распахнув ее. В полосе света, лившегося на утоптанный двор, стоял высокий мужчина с седеющими на висках волосами, со щеками, похожими на загорелую и морщинистую кожу, с усами-перекладинами, которые ласково свисали над уголками рта.

- Привет, проповедник, - сказал мужчина.

- Привет, Херли, - серьезно сказал Причер.

Взгляд Херли остановился на Паккарде. “Если ты Паккард, - сказал он, - мне нужно с тобой поговорить”.

- Говори дальше, - сказал Паккард.

Мужчина быстро вошел в комнату, захлопнул за собой дверь и прислонился к ней спиной.

“Вам лучше отправиться по следу”, - сказал Херли. “Стовер идет по следу”.

- Кто такой Стовер? - спросил я.

“Стовер, ” объяснил проповедник Пейдж, “ первоклассный стрелок Рэндалла. Как мне сказали, смертельный выстрел”.

- Я тоже, - огрызнулся Паккард.

Херли спокойно изучал Паккарда. - Насколько хорош выстрел? - спросил он.

“Достаточно хорош для Стовера”, - сказал ему Паккард. “Достаточно хорош для любого из жалких бандитов, жаждущих моей крови. Научился этому в цирке. Парень ехал впереди меня и быстро подбрасывал стеклянные шарики. Я подбрасывал их в воздух.

- Тебе следовало остаться в цирке.

“Я был согласен”, - сказал Паккард. “Но они меня не удержали”.

Херли пожевал кончик уса. - Выяснил, кто ты такой, да?

“Совершенно верно”, - сказал Паккард. Он уставился на мужчину, плотно сжав губы. “Откуда ты знаешь?” - спросил он.

“Я ездил с твоим отцом”, - сказал Херли. “Был с ним, когда он умер. Узнал бы тебя где угодно. В то время он выглядел точно так же, как ты сейчас.

Херли посмотрел на Пейджа. “Одно слово об этом, проповедник, - предупредил он, - и я лично завязаю тебя в узлы”.

- Джентльмены, - сказал Пейдж, - я ничего не слышал.

Херли открыл дверь и спросил: “Как насчет этого, малыш?”

Паккард убрал пистолет в кобуру. - Просто покажи мне этот Стовер.

Когда Паккард и Херли поднимались по ступенькам, ведущим на крыльцо "Кристал Пэлас", дощатые дорожки были заледеневшими под их ботинками. Внутри все еще горел свет, и бездельник орудовал метлой. В глубине бара бармен, зевая, убирал стеклянную посуду. Пьяный отсыпался за столиком в углу.

Херли направился через зал к двери, которая вела в подсобку. Свампер продолжал подметать, а бармен не обращал на них внимания. Пьяница храпел и что-то бормотал во сне, колотя руками по столешнице.

Паккард почувствовал, как волосы зашевелились у него на затылке. Он знал, что что-то не так. Ничего, на что он мог бы указать пальцем, но что-то было не так. То, как уборщик продолжал подметать, то, как бармен зевнул и продолжил протирать свои стаканы. Не обращая на них внимания. Почти так, как если бы они их ожидали.

“ Херли, ” позвал Паккард. - Херли, тут что-то есть...

Слабый звук предупредил его, тихий скрип открывающихся дверей впереди. Как кошка, он развернулся, уже доставая оружие.

В дверном проеме стоял человек, чьи руки-поршни казались размытым пятном, а глаза - стальными буравчиками, сверкающими на свету. Сталь, похожая на отблеск света на стеклянных шариках, вращающихся на солнце.

Кожаное оружие мужчины было снято и болталось наверху, а за его спиной двери-крылья летучей мыши мягко раскачивались взад-вперед, почти не двигаясь, но все еще раскачиваясь.

В руках Паккарда взорвалось пламя, взрывающееся пламя прыгающих пистолетов, которые брыкались и били кулаками, наполнило комнату таким грохотом, что она буквально разрывалась.

Человек, стоявший перед дверями "крыльев летучей мыши", был проломлен ими, отброшен назад, как будто кто-то схватил и швырнул его с огромной силой. Один из пистолетов все еще был у него в руке, но другой выскользнул из пальцев и покатился по опилкам.

А потом двери яростно закачались, хлопая взад-вперед, и из-под них высунулись два ботинка, указывающие носками в потолок.

Бармен стоял, опершись обеими руками о стойку, с изумлением на лице. “ Будь я проклят, - сказал он. - Будь я дважды проклят.

Болотник оперся на метлу и уставился на нее. Пьяница ожил и пытался зарыться в опилки под своим столом.

Задняя дверь распахнулась, и вышел Рэндалл. Он остановился, уставившись на ботинки, на хлопающие дверцы.

Затем его взгляд медленно переместился на Паккарда, и Паккард поднял оружие.

- Ты следующий? - спросил Паккард.

Рэндалл просто уставился на него.

“По правилам, ” холодно сказал Харли, “ он должен был бы отдать его тебе. Ты пошел и обманул нас. Предполагалось, что это будет честный бой.

Рэндалл пожал плечами. “ Какая разница? ”Паккард", вот он, победил.

“ Четыре порции, ” сказал бармен. - Четыре порции, и все в точку. Четыре порции, прежде чем Стовер рухнул на пол.

“ Что здесь происходит? ” холодно спросил Паккард. - Джентльмены, вам лучше начать говорить.

Рэндалл коротко рассмеялся. “Черт возьми, ” сказал он, “ нет смысла злиться. Пакард, ты только что убил себе работу”.

-Работа?

“ Конечно, работа Стовера. Мне нужен человек на его место.

“Я говорил вам, что в парне есть все необходимое. Прямо как в его старике”, - сказал Херли Рэндаллу.

“Мне не нужна эта вонючая работа”, - сказал Паккард.

Паккард повернулся на каблуках и пошел прочь. В тишине комнаты он услышал скрежет метлы болотника, все еще испуганное хрипение пьяного человека. У двери он широко раздвинул крылья летучей мыши и обошел тело человека, который пытался выстрелить ему в спину.

Воздух на улице был свежим с наступлением дня. Звезды бледнели, и Паккард внезапно понял, что хочет спать и проголодался.

Мороз хрустел под ногами, когда он шагал по дорожке к отелю, и внезапно его голова почувствовала легкость и головокружение, и пульсация возобновилась ... пульсация кожи головы в том месте, куда попала бутылка.

Он медленно прошел мимо конюшни, где в окне офиса красно горел закопченный фонарь. Из тени переулка между конюшней и отелем на него зашипел чей-то голос.

Пораженный, Паккард потянулся правой рукой за пистолетом, но голос сказал: “Успокойся, Паккард. Я твой друг.

Все еще держа руку на рукоятке пистолета, Паккард шагнул в полутемный переулок и увидел лицо стоявшего перед ним человека. Лунообразное лицо, одутловатое и развратное, с пухлыми губами.

“ Меня зовут Крейг, ” сказал луннолицый. - Кардуэй сказал, что вы придете.

“ Кардуэй мертв, ” рявкнул Паккард. “ Я видел его висящим на дереве. Кем для тебя был Кардуэй?

Крейг подошел ближе. “ Мы можем обойтись и без него, Паккард. Нас осталось только двое.

Паккард нахмурился. - А что насчет человека, которого убил Кардуэй?

“ Зовут Джетт, ” представился Крейг. “ Один из охранников офиса "Экспресс". Такой же, как я.

- Но почему Кардуэй убил его? - спросил я.

Дряблое лицо в тени нетерпеливо скривилось. “ Джетт был в компании Рэндаллов. Он слышал наш разговор.

Рука Паккарда метнулась вперед, схватила мужчину за жилет, туго скрутила его и притянула к себе. “ Говори разумно, ” прорычал он. - Какое отношение к этому имеет Рэндалл?

Крейг поежился. - Разве Кардуэй тебе не сказал?

“Ни слова”, - сказал Паккард. “Просто написал мне и сказал, что я должен приехать. Сказал, что здесь есть кое-что хорошее”.

“ Это золото, ” прохрипел Крейг. “ Готово к отправке. Банда Рэндалла задерживает этапы. Проще и безопаснее, чем задерживать офис.

“ Вы говорите, этот Джетт был человеком Рэндалла. Предупредил его, когда прибыла крупная партия.

Крейг энергично кивнул. “ Ты быстро схватываешь. Кардуэй сказал, что ты поймешь. Сказал, что твой отец ...

Паккард рывком притянул мужчину еще ближе.

“ Вы говорите, банда Рэндалла грабит дилижансы. Кто еще знает об этом? Все в городе?

Крейг с несчастным видом сглотнул. “ Нет, сэр, не знают. Сейчас только я. Видите ли, Кардуэй узнал об этом и рассказал мне, и теперь...

“ И Кардуэй рассчитывал победить Рэндалла вничью. Рассчитывал ограбить офис еще до начала сцены.

Крейг снова сглотнул и кивнул.

-И сколько вы должны были получить?

- Четвертак, - сказал Кардуэй. Сказал, что я получу четвертак, а вы с ним получите остальное. Но теперь, когда он мертв, я подумал, что, может быть, ты мог бы сделать для меня что-нибудь получше.

- Хочешь, я скажу тебе, сколько на самом деле дал бы тебе Cardway?

- Он сказал “четвертак”.

“ Ни грамма, ” холодно ответил Паккард. “ Он бы использовал тебя и пристрелил. Видите ли, я знал Престона Кардуэя.

— Но он сказал...

“ Тебе не следовало останавливать меня здесь, ” прорычал Паккард. “ Не делай больше ничего подобного. Не разговаривай со мной больше. Не веди себя так, будто никогда меня не видел. Я найду тебя, когда будет безопасно поговорить.

Он ослабил хватку на жилете.

- Оставляйте следы, - коротко приказал он Крейгу.

С мрачной улыбкой на губах он наблюдал, как мужчина скрылся в переулке, чтобы его поглотила тень.

Вернувшись на улицу, Паккард сел на ступеньки отеля и соорудил себе сигарету.

Значит, Кардуэй охотился за золотом. Внутренняя работа, согласованная с охраной офиса. Вероятно, у него бы тоже все получилось, если бы не Рэндалл. Рэндалл, естественно, не хотел, чтобы кто-то вмешивался, и поэтому Рэндалл заключил сделку с мстителем.

У Паккарда болела голова, было трудно думать, и даже несмотря на пульсирующую головную боль, ему так хотелось спать, что глаза его закрылись, когда он закивал над сигаретой.

По доскам раздались шаги, и он резко проснулся. Перед ним стоял невысокий мужчина в клетчатом костюме.

-А, это вы, - сказал Паккард.

Мужчина покосился на него своим единственным здоровым глазом.

“Не видели глаза?” спросил он. “Стеклянный глаз. Я потерял его и искал повсюду ...”

“ О черт! - взорвался Паккард. - Я иду спать.

Он встал и поднялся по ступенькам на крыльцо. Невысокий мужчина в клетчатом костюме стоял и смотрел ему вслед.

Глава III

КАК ОТЕЦ, ТАК И СЫН

Джейсон Рэндалл сидел в кресле у окна, покуривая сигару, а на столике у его локтя стояла бутылка виски, когда Паккард проснулся. - Ты спишь невинным сном, - сказал Рэндалл.

Паккард спрыгнул с кровати, отыскал свои ботинки и сунул в них ноги. “Какого черта, - спросил он, - ты здесь делаешь?”

- Хотел поговорить с вами, - спокойно сказал Рэндалл.

- Мне не о чем с тобой говорить, - прорычал Паккард.

Рэндалл не стал настаивать. “ Вы ведь не хотели рисковать, не так ли? ” спросил он. “Спишь вот так в одежде”.

- Я слишком устал, чтобы снимать их.

- Не хотел бы, чтобы тебя подготовили к быстрому бегству?

Паккард поправил свой оружейный пояс поудобнее.

“Послушай, рэндалл, ” сказал он, “ я не собираюсь быстро убегать. Когда я покидаю этот город, я выезжаю верхом на своей лошади средь бела дня”.

“Я надеюсь на это”, - сказал Рэндалл. “Я искренне надеюсь на это”. Но его слова прозвучали так, как будто он ожидал слишком многого. Он потянулся за бутылкой, наклонил ее к одному из двух бокалов, стоявших на столе. “ Выпьешь? - спросил он.

Паккард кивнул. Наблюдая, как Рэндалл наливает, он заметил, что солнце косо светит в окно, перед которым сидел Рэндалл. "Должно быть, уже далеко за полдень", - сказал он себе. Примерно за час до захода солнца.

Он пересек комнату, взял стакан и присел на край стола. “ Давай выпьем, Рэндалл, ” потребовал он. “Что у тебя на уме?”

“ Это работа, ” сказал Рэндалл. - Та, от которой ты отказался.

“Я по-прежнему отказываюсь”, - сказал Паккард.

Рэндалл сочувственно хмыкнул. “И с работой, которую так трудно найти ... и сохранить”.

- Я найду кого-нибудь, - сказал Паккард.

“Послушайте, ” сказал ему Рэндалл, “ нет смысла обманывать меня. Вы не сможете сохранить работу, и вы это знаете. Твой старик был охотником за совами, и довольно известным при этом. Когда тот, на кого ты работаешь, узнает об этом, ты ищешь другую работу. Ты пытался сменить имя, и это не сработало. Слишком много людей знали твоего старика.

“Херли разговаривал с тобой”, - сказал Паккард.

“Конечно, почему бы и нет? Херли работает на меня”.

“ Я не знал, хотя должен был знать. Итак, сделка со Стовером была заключена. За исключением, может быть, того, что ты решил, что все получится по-другому.

“Не обвиняй Херли”, - предупредил Рэндалл. “Если бы не он, ты бы сейчас был мясом для канюков. Видишь ли, меня очень разозлило то, как ты себя вел, и я сказал Стоверу выйти и прикончить тебя. Но Херли сказал мне, кто ты такой, и сказал, что у тебя должен быть шанс.

“ Шанс! Когда Стовер прокрался в дверь за моей спиной?

“Это не было запланировано таким образом”, - сказал ему Рэндалл. “Все должно было быть честно. Но Стовер, собака, обманул всех нас! Что ж, он получил по заслугам. Возможно, вам это показалось довольно грубым, но так не должно было быть. А человек, который обращается с оружием так, как ты, слишком хорош, чтобы его упустить.

Паккард покачал головой. - У меня есть другие дела.

- Например, ограбление офиса “Экспресс”? - спросил Рэндалл.

Ликер в стакане Пакарда дернулся и расплескался, но он не дрогнул лицом. - Что-то вроде того, - признал он.

Если Рэндалл знал, отрицать это было бесполезно. “ Вы видели Кардуэя на тропе? ” спросил Рэндалл. И когда Паккард кивнул:

“Адский способ умереть”, - сказал Рэндалл.

“Никогда не стремись умереть таким образом”, - сказал Паккард.

- Кардуэй тоже, - сказал ему Рэндалл.

Он допил свой стакан и поставил его на стол. “ Если тебе нужно золото, почему бы не пойти со мной. Это безопасно. Я управляю городом”.

Он побарабанил пальцами по столу. “ По крайней мере, я все еще им руковожу. Но я был немного небрежен. С одним человеком я должен быть повнимательнее”.

- Проповедник Пейдж, - небрежно ответил Паккард.

Рэндалл кивнул. “Угрожает ввести военное положение”, - сказал он. “Но этого не произойдет. Я позабочусь о Пейдж.

“ Давайте положим наши карточки. Вы пришли сюда, чтобы задержать экспресс-офис. Вероятно, вы никогда раньше не делали ничего подобного, но, более чем вероятно, вы решили, что раз вы не можете сохранить работу, то с таким же успехом можете быть тем, кем вас считают люди. Ты понял, какого черта.

Паккард серьезно кивнул.

“ Что ж, ” продолжал Рэндалл, - вы не можете задерживать контору “Экспресс", потому что я застолбил золото. Любой, кто хоть пальцем тронет это, подпишет себе смертный приговор”.

Он пристально посмотрел на Паккарда. “ Согласен? - спросил он.

-Согласен, - сказал Паккард.

“ Тогда ладно, ” сказал Рэндалл, “ давайте соберемся вместе. Ты не можешь работать на какой-либо другой работе, кроме той, которую я тебе предлагаю, потому что люди всегда узнают, кто ты такой, и тогда тебя уволят. И мне нужен такой мужчина, как ты.

- Полагаю, - предположил Паккард, - что, если я откажусь, вы попытаетесь устроить так, чтобы я не уехал из города живым.

“Ваши рассуждения, ” сказал ему Рэндалл, - совершенно сверхъестественны. Конечно, если у вас есть какие-то собственные идеи... ?”

- Ни одного, - ответил ему Паккард.

“ О'кей, - сказал Рэндалл, “ вы числитесь в платежной ведомости. Пятьсот долларов в месяц и поделим пополам.

-А мои обязанности?

“Веди себя так, словно ты не один из нас. Создай впечатление, что ты пришел за моей шкурой. Я немного помогу этой идее ”.

“Посторонний человек”, - сказал Паккард.

Рэндалл кивнул. “ Совершенно верно, за исключением ... за исключением того, что у вас будет одна задержка. Завтра отправляется большая партия. Ты выедешь сегодня вечером.

“Значит, я по уши увяз”, - сказал Паккард. “Значит, я один из вас”.

“В этом бизнесе, ” сказал ему Рэндалл, “ у нас не может быть чистых и священных отношений. Твоя шея должна быть номинирована на петлю, как и у всех нас”.

- Вы, - сказал Паккард, - ничего не оставляете на волю случая, не так ли, Рэндалл?

- Ничегошеньки, - ответил Рэндалл.

“ А как я узнаю, что мне делать? Куда мне идти?

- Вам скажут, - коротко ответил Рэндалл.

Он поднялся со стула, пересек комнату. У двери обернулся. - И за тобой будут следить, - добавил он.

“Я полагал, - сказал Паккард, - что так и сделаю”.

Прислушиваясь к удаляющимся по коридору шагам Рэндалла, Паккард потянулся за бутылкой, налил себе выпить и залпом поставил стакан обратно на стол.

Это был единственный способ, которым он мог это сыграть, сказал он себе, уставившись на дверь. Отказаться от предложения Рэндалла означало бы, что он был бы мертв еще до того, как прошел час.

Встав, он поправил пояс с оружием, скривив губы в кривой усмешке. Сначала он раздобудет чего-нибудь поесть. Он позвенел несколькими долларами, оставшимися у него в кармане, и ухмыльнулся. Он мог бы использовать часть тех денег, которые ему платил Рэндалл. Может быть, ему следовало бы пойти и ударить его за что-нибудь заранее.

В "Китайце" Паккард повесил шляпу на гвоздь, сел и сделал заказ.

Китаец тараторил на бегу с ножом, вилкой и тарелками. - Вы, может быть, новенький в городе?

- Возможно, - согласился Паккард.

- Может быть, человек, который стрелял в Стовера?

- Может быть, - сказал Паккард.

- Хороший выстрел, - сказал Китаец.

Он юркнул на кухню и снова вышел.

“Проповедник Пейдж, он зашел узнать, был ли ты дома. Прошу тебя зайти к нему, как только ты появишься”.

“ Спасибо, ” сказал Паккард. Он ел торопливо, проглатывая пищу и размышляя.

Он был рад, что Пейдж захотел его видеть, рад, что этот человек расспрашивал о нем. С Рэндаллом было бы рискованно пойти и повидаться с министром, но он должен был рискнуть. Если бы Рэндалл взъелся на него по этому поводу, он мог бы сказать, что, встречаясь с Пейджем, он просто хотел создать впечатление, что он не на стороне Рэндалла.

На улицу опустились сумерки, и на востоке начали мерцать первые слабые звезды. Паккард прислонился к фасаду ресторана, достал сигарету и неторопливо побрел прочь.

Он узнал извилистую тропинку, по которой они с Харли спускались прошлой ночью, и пошел по ней, следуя ее изгибам вверх по склону горы.

На полпути он остановился и передохнул. Подъем был крутым, а он не привык ходить пешком. Под ним виднелись огни Ущелья Висельника, сноп искр в сгущающейся темноте.

На тропинке послышались шаги, они приближались. Во мраке выделялся силуэт человека. Сгорбленный, кривоногий мужчина, ковыляющий в сгущающихся сумерках. В пяти футах от него он остановился. “ Что ты здесь делаешь? - спросил он.

- Гуляю, - ответил Паккард.

Мужчина придвинулся ближе. - Если ты идешь туда, куда я думаю, тебе лучше передумать.

- Почему? - решительно спросил Паккард.

- Босс не хотел бы, чтобы ты ходил к Пейджу.

Паккард сделал быстрый шаг вперед, и мужчина потянулся за пистолетом. Но кулак Паккарда выбил пистолет, ударив в челюсть.

Мужчина отпрянул назад, прямой и напряженный, покачнулся на каблуках и с глухим стуком рухнул на землю.

Склонившись над упавшим мужчиной, Паккард выдернул пистолет у него из-за пояса и швырнул в кусты. Все еще сидя на корточках, он скрутил еще одну сигарету, прикурил от зажженной спички и изучил лицо мужчины. Но это ни о чем не говорило. Если он и видел его в Хрустальном дворце, то не помнил этого.

Мужчина застонал и с трудом принял сидячее положение, нежно потер рукой подбородок. Его глаза нашли Паккарда и уставились на него. Губы скривились. “Босс тебя за это достанет”, - пробормотал он.

- Он приставил тебя следить за мной? - спросил Паккард.

Мужчина кивнул.

- Он не просил тебя останавливать меня, чтобы я никуда не ходила и ничего не делала?

— Нет, он этого не делал, но...

- Но он не хотел бы, чтобы я виделась с Пейджем.

“Вот и все”, - сказал мужчина. “Он будет чертовски зол. Зол на нас обоих”.

- Откуда ты знаешь, что он не отправил меня к Пейджу?

Мужчина разинул рот. “ Неужели он? Неужели босс...

“Это, - сказал Паккард, - не твое собачье дело”.

Паккард поднялся. “ Я продолжаю, - сказал он. “ Если хочешь пойти, я не возражаю. Но смотри, чтобы ты остался позади ... Далеко позади.

Пейдж открыл дверь на стук Паккарда, протянул руку и втащил его внутрь, похлопав по спине. “Итак, ты пришел”, - сказал он. - Ты видел Китайца.

Паккард нахмурился. “ Не тешь себя надеждами, проповедник. Я знаю, что у тебя на уме, и я не могу этого сделать.

Серебристые волосы старика блестели в свете лампы, картины висели на стенах, а книги все еще стояли на полках. Из кухни доносился запах жарящегося мяса и быстрый-предательский топот женских ног.

“Но ты убил Стовера”, - запротестовал Пейдж. “Ты застрелил самого быстрого стрелка, которого когда-либо знал этот город. Ты достал его, даже когда он подкрадывался к тебе сзади, наполовину выхватив оружие.

“ Какое у вас предложение? - Категорично спросил Паккард.

“ Значок маршала, ” сказал Пейдж. - Значок маршала и другие люди, которые вас поддержат.

“Жетоны маршала, - сказал Паккард, - нигде нельзя достать”.

“Я могу достать тебе один”, - сказал ему Пейдж.

- И пока вы уговариваете власти выдать мне его, что мне делать?

“ Ты покинешь город сегодня вечером. Через гору ведет тропа, и у меня есть лошадь. Ты можешь забрать своих людей.

- У меня нет людей, - сказал Паккард.

-Но... но ...

“ Конечно, - сказал Паккард, - ты такой же, как все. Ты определил меня как наездника на оулхуте. Ты думаешь, что, может быть, я каждый день убиваю человека на завтрак. Ты полагаешь, что у меня где-то спрятана банда кудрявых волков и что, если бы ты смог заставить меня привести их сюда, мы бы уничтожили банду Рэндалла одним грандиозным залпом.

“ Но, ” запротестовал Пейдж, “ были бы компенсации. Полное помилование и...

“Я ничего не сделал, - сказал Паккард, - за что меня можно было бы простить, за исключением, может быть, стрельбы в Стовера, но это была самооборона. И у меня нет людей. Так что забудь о своей мечте использовать меня, чтобы навести порядок в городе для тебя.

Старик тяжело опустился на стул, его лицо внезапно осунулось. “Это было неправильно с моей стороны”, - сказал он, как будто обращался к кому-то, кого не было в комнате. “Это было не в моих правилах и не в правилах моей церкви, но иногда видение человека может быть затуманено. Сила - это неправильно ... так же неправильно использовать ее для меня, как и для Рэндалла. Но я поддался искушению. Я увидел способ превратить этот город в приличный ...”

- Мне очень жаль, проповедник, - сказал Паккард.

- Не надо, - раздался голос с порога, - напрасно печалиться о нас.

Паккард резко повернул голову и увидел девушку. Он снял шляпу. - Добрый вечер, мисс, - сказал он.

“Я бы не хотела, чтобы ты приходил сюда”, - едко сказала она. “Достаточно того, что Херли постоянно встречается с отцом. Я сказал ему, что ему следует уехать туда, где он не встречал бы таких людей. Нет никаких причин, по которым он должен оставаться здесь, когда он мог бы отправиться куда-нибудь еще, в какое-нибудь цивилизованное место.

“Не обращай на нее внимания”, - умоляла Пейдж. “Она злится. Злится, потому что я отправляю ее на восток, в школу. Это неподходящее место для проживания женщины.

Но Паккард едва ли слышал старика. Он смотрел на девушку. “Мисс, ” сказал он, - просто чтобы внести ясность в протокол, я хочу вам кое-что сказать. Возможно, вы мне не поверите, но это действительно не имеет значения. Пока я не убил Стовера, я никогда не убивал человека. Но я начинаю уставать от двуличных бандитов, желающих добавить меня к своим убийствам, чтобы они могли похвастаться, что убили ребенка Стива Паккарда. Я не горю желанием становиться зарубкой на чьей-то рукоятке пистолета, мисс, и я полагаю, что, возможно, единственный способ избежать этого - это получить несколько зарубок самостоятельно.

Она ничего не сказала, но со своего места Паккард видел, как кровь бьется у нее в горле, видел, как ее губы приоткрылись для ответа, затем снова закрылись.

“ Тебя постигло горькое разочарование, сынок, ” сказал Пейдж. “ А ты слишком нетерпелив. В мире есть добро...

- Я ничего этого не видел, - отрезал Паккард.

“ Ты пришел сюда, - сказал Пейдж, - с чем-то на уме. Я не знаю, с чем именно, но тебе лучше избавиться от этого. Это не принесет тебе ничего, кроме вечной печали”.

“Прибереги свои проповеди, ” сказал ему Паккард, - для тех, кто захочет их послушать. Именно такие люди, как вы, толкают человека на путь, по которому он не хочет идти, а затем используют его как ужасный пример, когда он встает и следует по нему ”.

Он повернулся к двери и открыл ее. Затем повернулся обратно. “Ты был прав, проповедник”, - сказал он. “Я действительно пришел сюда за кое-чем, и я иду до конца”.

Выйдя на тропинку, он быстро зашагал вниз по холму. Опустилась ночь, и Ущелье Висельника превратилось в размытое пятно тьмы, пронизанное мигающими огнями, наполненное гулом лихорадочного человечества.

Это все, сказал себе Паккард, из-за того, что ты родился. Если твой отец убивал людей, задерживал дилижансы и грабил банки, ты убивал людей, задерживал дилижансы и грабил банки. Ты мог бы изо всех сил стараться не делать этого. Ты можешь попытаться жить по-другому, но в конце концов это настигнет тебя. Как это, наконец, настигло его. В конце концов, мужчина должен как-то зарабатывать на жизнь.

У подножия холма, как раз перед тем, как тропинка вывела на улицу, из-за дерева вышел мужчина. Паккард остановился, подняв руки к оружию.

- Лошади, - сказал мужчина, - в той стороне.

Паккард мягко направился к нему. Подойдя наконец вплотную, он спросил: “Ты поедешь со мной?”

“Совершенно верно”, - сказал мужчина. “Меня зовут Блейд. Джон Блейд. Отведи ее туда, приятель. Я горжусь тем, что еду с тобой”.

Повинуясь импульсу, Паккард протянул руку и в темноте нащупал руку собеседника. Рукопожатие мужчины было быстрым и уверенным. Быстрый, уверенный и теплый ... Тепло, от которого по телу Паккарда пробежал трепет, чувство товарищества.

- Блейд, - сказал он, - я тоже горжусь тем, что еду с тобой.

Глава IV

СМЕРТЬ ИЗ-ЗА ЩЕПОТКИ ПЫЛИ

Луна взошла поздно, и ночь была темной, темной и прохладной, с осенним ветром, завывающим вдоль горных хребтов и хлещущим по каньонам. Блейд, казалось, знал дорогу почти на ощупь, и хотя они ехали медленно, казалось, что он не колебался в выборе пути. Паккард ехал позади него.

Очевидно, человек, который был приставлен следить за ним, не доложил Рэндаллу. Ибо, если бы Рэндалл знал о его визите к Пейджу, его, по крайней мере, вызвали бы на ковер и потребовали объяснений.

Рэндалл, несомненно, думал, что загнал его в ловушку, что у него нет выбора, кроме как играть в игру Рэндалла. Паккард мрачно улыбнулся в темноте. Он был уверен, что завтра что-то произойдет, что-то такое, что даст ему шанс, которого он ждал.

он мрачно прикинул свои шансы бросить вызов Рэндаллу, но почти сразу, как только задал вопрос, понял, что это было бы бесполезно. На самом деле выбора не было. Рэндалл разобрался с ним досконально. Знал, кто он такой и зачем приехал в город. Знал о его связи с Кардуэем. Он знал, что Рэндалл никогда бы не позволил ему выбраться из города живым.

На самом деле, сказал он себе, это удовлетворило его больше, чем сделка с Cardway. Даже при попустительстве охраны ограбление экспресс-офиса под носом у Рэндалла было бы верхом безумия.

Хотя дело было не только в спасении его собственной шкуры. Было и кое-что еще. Некая горькая ненависть к тому, что такой человек, как Рэндалл, мог владеть городом и править им, мог создать, сколь бы временной ни была империя, используя мощь шести пушек. Что такой человек, как проповедник Пейдж, может подвергнуться опасности из-за того, что осмелился выступить против такой шестизарядной империи. Что человек может сказать, что если золото было украдено, то это он его украл, что у него было закреплено право на воровство.

Он вспомнил, что не горел желанием связываться с Кардуэем. Только горечь отчаяния заставила его поддаться на уловки, на которые смутно намекал Кардуэй. С Кардуэем, конечно, все было в порядке, но он был изворотливым человеком. Паккард поймал себя на том, что вспоминает сигарету, которая выпала у него изо рта и затянула дымом прищуренные глаза.

Кардуэй, без сомнения, был готов использовать его. Сидел и наблюдал, как он стреляет по этим стеклянным шарикам, и почувствовал, какое преимущество может дать такая меткость. Выяснил, кто он такой, и работал над этим.

“Черт возьми, парень, у тебя нет ни единого шанса. Никто никогда не даст тебе передышки, понимаешь. Мир так не устроен. Всегда ищет, кого бы ударить. И твой старик дает им шанс ударить тебя. Перестань быть простофилей, парень. Умея обращаться с оружием, которым ты живешь, можно заработать денег ...”

В том, что он сказал, была доля правды. На самом деле, чертовски много правды. Была работа в цирке, а до этого - в магазине кормов в Канзасе, и две недели Паккард проработал банковским охранником, пока дрожащие от ужаса директора не узнали, кто он такой.

Взошла луна, выпучившись над восточным горизонтом, огромный красный шар, разделенный на данный момент надвое разлапистой сосной, росшей на вершине хребта.

Блейд остановил лошадь, и Паккард, подъехав к нему, остановился.

Блейд собрал все свои задатки и скручивал сигарету. Паккард сел на коня и окинул взглядом дикую и изрытую местность, наполовину освещенную красноватым светом луны, наполовину погруженную в глубокую тень.

Блейд протянул пакет и бумаги.

-Выпей за мой счет, - сказал он.

- Спасибо, - сказал Паккард.

Блейд поднес большим пальцем головку спички к пламени, прикурил и отбросил спичку.

- Итак, вы пошли к Пейджу, - сказал он.

Поднеся сигарету к губам, чтобы слизнуть бумажку, Паккард уставился на собеседника. Он неторопливо провел языком по цилиндру и положил его в рот. “ Может быть, ” наконец сказал он. - это не тот вопрос, который тебе следует задавать.

“ Возможно, это и не так, Паккард. Но я полагал, что ты согласишься. Рэндалл - ловкий оператор.

Паккард кивнул, пытаясь уловить смысл в словах собеседника. Очевидно, мужчина поверил, что Рэндалл отправил его к Пейджу.

Из носа блейда потекла дымная слюна, и внезапно дым превратился в кровавые брызги. Блейд открыл рот, чтобы закричать, но крик не вырвался наружу, и его рот остался открытым, с сигаретой, все еще прилипшей к нижней губе.

Какой-то звук разорвал ночь, и Блейд упал с лошади, покачнувшись в седле, а лошадь встала на дыбы, словно собираясь сбросить его.

Кулак Паккарда метнулся к шестизарядному револьверу, вырвал его из кожи, другой рукой борясь со своим ныряющим конем.

- Убери пистолет, парень, - произнес чей-то голос.

Паккард резко обернулся. В тени сосновой рощи стоял человек с винтовкой в руках. - Херли! - завопил Паккард.

“Совершенно верно”, - сказал Херли. “Я только что сдал сам себе”. Он вышел на тропу, схватил поводья испуганной лошади Блейда и заговорил с животным мягким, успокаивающим тоном.

“Я не могу допустить, чтобы ты побежал домой, парень”, - сказал он. - Я не могу допустить, чтобы ты вернулся и предупредил Рэндалла.

- Я думал, - холодно заметил Паккард, - что вы бежали со стаей Рэндалла.

“Конечно”, - признал Херли. “Конечно, хочу. Или делал. Теперь я переключаюсь обратно на банду Packard. Не знаю никого, с кем я предпочел бы ездить верхом, чем с компанией ”паккардов".

“Нет никакой группы паккардов”, - сказал Паккард.

Херли сглотнул. - Не хочешь же ты сказать, малыш, что ты предоставлен сам себе?

- Совершенно верно.

“Будь я проклят”, - сказал Херли. “Это наглость ... благословенная наглость”.

Он усмехнулся. “Совсем как твой старик”, - сказал он. “У него никогда не было большой компании. Сказал, что они мешали друг другу. Только ты, я, Джим и Чарли, и мы вчетвером могли бы отдать Рэндаллу тузы и победить его в сетдауне ”.

В голове Паккарда зазвенели тревожные звоночки. “Ты лезешь не на то дерево, Херли”, - заявил он. “Я иду по следу Рэндалла. Мне не подходит "одинокий волк". Рэндалл заключил сделку, и мне это понравилось ”.

Харли проковылял вперед, пока не оказался рядом с лошадью Паккарда, поднял глаза на молодого человека, и полный свет луны упал на его лицо.

“Ты лжешь, юноша”, - заявил он. “Ни один Паккард не имел бы в виду ничего подобного. Ты рассчитываешь захватить власть, как только золото окажется там, где ты хочешь. Вы будете использовать банду Рэндалла, чтобы задержать карету, но Рэндалл не увидит ни грамма всего этого.

- И ты рассчитываешь иметь дело со мной?

Харли сплюнул. “ Чертовски верно. Я ехал с твоим стариком. … Скажи, Чарли приедет?

- Чарли? - спросил я.

“ Конечно, Пейдж. Мы с Чарли Пейджем и Джимом Дэвисом были теми, кто создал банду Паккарда. Теперь Джим мертв, а у Чарли появилась религия и ...

Паккард глубоко вздохнул и медленно выдохнул. “Итак, Пейдж все это время знал, кто я такой. Низкий лицемер!”

“Чарли не лицемерит”, - огрызнулся Херли. “У него действительно есть религия. Только я подумал, что, может быть, Чарли немного пал духом, а он всего лишь человек...

- Но, - сказал Паккард, - Пейдж знал, кто вы такой.

“ Конечно, но он ни словом не обмолвился обо мне, а я никогда не выдаю его. Рэндалл, конечно, знал, кто я, но никто из других мальчиков. Мы никогда не пользовались такой известностью, как твой старик. Видишь ли, он был прикрытием...

- Да, да, я знаю, - нетерпеливо сказал Паккард.

Херли вздохнул. “Так что, я думаю, Чарли не придет. Нас только двое”.

“ Послушайте, - рявкнул Паккард, - вы единственный, кто говорит о том, что Рэндалла обманули. Вы единственный, кто весь кипятился из-за этого. Я не сказал ни слова.

“Ах, черт возьми, ” запротестовал Херли, “ ты можешь поговорить со мной. Я был приятелем твоего старика”.

“ Полагаю, ” сказал Паккард, “ вам придется поехать со мной. Видите ли, я не знаю дороги.

Он повернулся в седле, взглянул на скрюченную кучу, лежащую на тропе.

- Надеюсь, - сказал он, - ты придумал хорошее объяснение, почему со мной ты, а не Блейд.

“Ерунда, - заявил Херли, “ это будет нетрудно сделать. Ребята не узнают, кого послал Рэндалл. Мы вообще не будем упоминать Блейда. Они подумают, что это я был с тобой все это время.

“Почему-то мне не нравится, - сказал Паккард, - что ты сделал с Блейдом. Он был настоящим мужчиной”.

“Сказать по правде, ” признался Херли, - я бы предпочел, чтобы это был кто-то другой. Могу назвать пару, которых я бы предпочел. Это был Блейд. … Но ты не посвятил меня в свои планы.

- У меня нет никаких планов.

“ Послушай, малыш, тебе меня не одурачить. Ты не можешь...

Паккард наклонился с лошади. - Ты едешь с нами или нет? - рявкнул он.

“ О, конечно. Конечно, я еду с тобой.

Херли привязал лошадь Блейда к одной из сосен, вскочил сам и потрусил вверх по тропе. Паккард погнал свою лошадь за ним.

Желудок Паккарда скрутило свинцовым комом отвращения, когда он наблюдал за покачивающейся фигурой Херли.

Значит, так оно и было, сказал он себе. Ты застрелил своих собственных друзей, ты нарушил доверие своей собственной банды, ты сделал все, чтобы запустить свои пальцы в мешок с золотом. У тебя не было чести, и ты шел, сгорбив спину, защищаясь от пули, которая могла вылететь от человека, которого ты называл другом, потому что в этом бизнесе не было таких вещей, как друзья ... просто другие люди, за которыми ты наблюдал, гадая, наступит ли день, когда они убьют тебя или ты убьешь их за унцию или две золота, пачку банкнот, за что угодно вообще.

Даже Проповедник Пейдж!

Луна поднялась выше, и с какого-то дальнего уступа одиноко завыл волк. Сова спикировала над головой Паккарда, и в ночи разнеслась оглушительная беззвучность. По каменистой тропе сновали мелкие твари.

Их лошади сделали крутой поворот на тропе, и в узкой долине загорелся крошечный костерок.

Херли повернул голову. - Это лагерь, - сказал он.

Паккард кивнул.

“ Как насчет этого, малыш? ” спросил Херли. - Хочешь что-нибудь мне сказать?

- ничегошеньки, - ответил Паккард.

И в голове у него мелькнула мысль: я не могу доверять тебе, Херли. Откуда мне знать, что ты на подъеме? Как я могу быть уверен, что Рэндалл не спланировал все это только для того, чтобы прощупать меня? Если бы я поговорил с тобой, действительно рассказал тебе, что у меня на уме, ты мог бы отплатить мне пулей в голову.

Но Херли вел честную игру с Пейджем, ни словом не обмолвившись Рэндаллу о том, кто такой Проповедник. И Рэндаллу было бы дорого узнать об этом, учитывая, что Пейдж угрожал ввести военное положение. Это дало бы Рэндаллу дубинку, которая либо заставила бы Пейджа замолчать, либо вынудила бы его убраться из города.

В этом-то все и дело, сказал себе Паккард. Никогда нельзя быть уверенным.

Когда они прибыли, мужчины ждали их у костра. Мужчины с суровыми лицами, которые долго смотрели на них, не говоря ни слова.

Наконец один из них шагнул вперед.

“ Привет, ” сказал он. - Новичок?

Херли усмехнулся. “Совершенно верно, Пинки. Новый, который Рэндалл хочет, чтобы мы взломали. Имя Паккард. Сын Стива Паккарда”.

Улыбка расплылась по лицу Пинки.

“Должно быть, все в порядке, - сказал он, - если он хоть немного похож на своего старика”.

Он подошел к Паккарду, протягивая руку. “ Меня зовут Трейнор, Паккард. Но все мальчики зовут меня Пинки.

Паккард пожал ему руку.

“ Познакомься с ребятами, ” сказал Пинки. “ Этот старина - Поп Аллен. А вон тот - Маркс. Парня у костра зовут Сильвестр. Чертовски красивое имя, не правда ли?

На одно мгновение левый глаз Сильвестра вспыхнул, уловив и отразив отблески лагерного костра ... И было что-то в лице этого человека, от чего в мозгу Паккарда зазвенели колокольчики узнавания … навязчивое воспоминание, которое заставило его мысли вернуться к последним нескольким дням.

Щеки у него были плоские, губы плотно сжаты, но угол наклона подбородка и то, как волосы были зачесаны назад со лба, казалось, соответствовали какому-то другому лицу в Ущелье Висельника.

Затем Сильвестр сказал: “Привет, Паккард”, - и шагнул вперед, протягивая руку, пухлую ладонь, которая, казалось, не была приспособлена для рукоятки шестизарядного пистолета.

И Паккард, схватив Сильвестра за руку, уставился на левый глаз, который больше не блестел.

Внезапно он узнал Сильвестра, его разум представил лицо таким, каким он видел его раньше ... Лицо с каким-то пластиком, нанесенным на щеки и перед деснами, чтобы раздуть щеки и губы, исказить лицо так, чтобы после приклеивания дурацких маленьких усов никто никогда не узнал этого человека.

Он говорил тихо, едва шевеля губами, чтобы никто другой не услышал.

“Я вижу, - сказал он Сильвестру, - что ты нашел свой глаз”.

Глава V

МЫ НЕ ТРАТИМ СВИНЕЦ ВПУСТУЮ!

Издалека, из каньона, донесся слабый стук колес, приглушенный цокот лошадиных копыт.

Присев на корточки в зарослях можжевельника рядом с тропой, Паккард уставился на покрытую каменными ребрами расщелину, которая поднималась вверх, углубляясь в горный хребет.

Снова раздался далекий визг колес, и Паккард, напрягши слух, напрягся, затем снова расслабился. Прищурившись от утреннего солнца, он оценил ситуацию.

Пинки был на другой стороне тропы, почти напротив того места, где Паккард прятался в можжевельнике. Маркс был дальше. Сильвестр и Херли стояли между ним и Марксом, каждый на своей стороне тропы. Поп Аллен вернулся в литтл-сайд-каньон, в четверти мили отсюда, и держал лошадей.

Они вчетвером, как сказал им Пинки, должны были пропустить дилижанс и оставаться вне поля зрения, пока Маркс не выйдет и не выстрелит, первый над головой кучера, второй - ему в голову, если тот предпримет враждебное движение.

Сильвестр должен был прикрыть курьера с дробовиком на сиденье рядом с водителем, а Херли прикрывал его. Паккард и Пинки должны были позаботиться о других охранниках, если таковые окажутся. Пинки сказал, что они, вероятно, будут ... на крыше.

Паккард почувствовал, как пот стекает у него по лицу под синим носовым платком, который служил ему маской.

Он нервничал, сказал он себе, несколько удивленный. И ему не следовало нервничать. Никогда еще не было такого момента, когда ему нужна была твердая, как скала, уверенность рук и глаз, которая могла понадобиться ему в ближайшие несколько минут.

Он знал, что шанс, которого он ждал, представится в тот первый момент быстрых действий, когда Маркс выйдет на тропу и вскинет ружье.

Паккард осторожно прищурился, пытаясь разглядеть позиции остальных. Он знал, где они должны быть, но ничто не выдавало их присутствия. Ни единого трепета раздуваемого ветром носового платка, ни намека на цвет в спутанных кустах, ни одного шевелящегося куста.

Херли должен быть где-то там. Херли, который застрелил Блейда, когда тот даже не смотрел, и таким образом нанес себе удар. Он знал, что Херли будет наблюдать за ним, ожидая знака, который подтолкнет его к действию. Херли не был дураком. Херли знал, что что-то не так, и, вероятно, был более чем немного раздражен тем, что сын его старого друга и напарника по следопытам не посвятил его в это.

И все же, сказал себе Паккард, он не мог посвятить его в это, потому что на самом деле не было ничего ... никакого четко определенного плана, никакого продуманного курса действий. Просто предчувствовал, что представится шанс, ждал прорыва, который даст ему преимущество. И когда он наступит, не будет времени ни на размышления, ни на планирование … ему пришлось бы действовать, руководствуясь тем, что можно было бы назвать инстинктом.

И еще был Сильвестр. Куда только подходил Сильвестр? У человека был стеклянный глаз, но настолько совершенный, что его товарищи по тропе совиного копыта так и не обнаружили этого. Если бы это было так, он носил бы прозвище, которое отмечало бы его как человека определенного происхождения. Этот взгляд мог бы послужить поводом для не одной насмешки, не одной добродушной шутки, не одной небылицы.

Если Сильвестр был добросовестным членом банды Каньона, почему он должен был находиться в Ущелье Висельника, маскируясь под лицо и в клетчатом костюме? И даже если бы он действительно хотел разгуливать так, чтобы никто не знал, кто он такой, зачем все это нелепое ура по поводу потери своего стеклянного глаза? Подобная вещь ничего бы не дала, кроме как привлечь к нему внимание.

Теперь грохот колес раздавался ближе, и цоканье лошадиных копыт отчетливо отдавалось в пыли. За поворотом поднялось тонкое облако медленно плывущей пыли, потревоженной проехавшей каретой.

Паккард пригнулся пониже в зарослях можжевельника, осторожно вытащил из-за пояса шестизарядный револьвер и сжал его уверенными, ловкими руками.

Дилижанс завернул за поворот, лошади рванулись в гору, сбруя заскрипела от натуги. Кучер легко наклонился вперед, ослабив поводья в руках, но его голова моталась из стороны в сторону, наблюдая за кустами вдоль тропы. Рядом с ним посыльный с дробовиком сидел прямо, уперев приклад ружья в колено, дуло было направлено в небо, левая рука сжимала ствол. Еще один мужчина опустился на одно колено на крышу накренившегося вагона, держа винтовку наготове.

Карета прогрохотала мимо, визжа одним колесом, капли пыли падали с медленно движущихся шин и забивались в колеи, которые все еще дымились от проехавших подкованных колес.

У Паккарда перехватило дыхание, когда он наблюдал за происходящим. Его пальцы слегка сдвинулись, по-новому сжимая рукоятки шестизарядного пистолета.

Он осторожно приподнял голову, посмотрел вслед удаляющемуся экипажу, услышал, как в его голове отбивают секунды, а время замедлилось до мучительного бега.

Из кустов поднялся человек, словно чертик из табакерки, выскакивающий, когда кто-то щелкнул задвижкой. Человек, который закричал, поднял пистолет и выстрелил.

Кучер привстал на своем сиденье, натягивая поводья, в то время как лошади встали на дыбы, превратившись в спутанную массу кожи, бьющую передними ногами и развевающуюся гривами.

Курьер с дробовиком наполовину поднял ружье, дернулся вперед, когда взревел шестизарядный пистолет, согнувшись посередине, как будто он был на шарнире. На мгновение он завис там, четко вырисовываясь на фоне утреннего солнца, - склонившийся над ним человек с выпавшим из рук пистолетом. Затем он медленно наклонился вперед, как ныряльщик, прыгающий с доски, пролетел между лошадьми и упал им под ноги.

Охранник на крыше кареты вскочил на ноги, вскинув винтовку к плечу одним быстрым размытым движением. Позади него сердито щелкнуло ружье, похожее на рычание кошки, и охранник напрягся и пошатнулся, упал и перекатился, наполовину соскользнул с вагона и повис там, зацепившись коленом за низкие железные перила, проходившие по верху. Его руки безвольно свисали и медленно раскачивались взад-вперед, как неустойчивые маятники, а изо рта капала кровь и разбрызгивалась по пыли.

Затем не было слышно ни звука, кроме того, что возница разговаривал с лошадьми, говорил успокаивающим тоном, в котором слышался скрытый ужас, пытаясь утихомирить животных, которые вставали на дыбы, ныряли, бились удилами, лягались и шарахались от окровавленного предмета, который катился у них под копытами.

Паккард поднялся с можжевельника, но не двинулся с места, даже не поднял пистолет. Действие было слишком стремительным, смертоносный расстрел из шести пистолетов был слишком хорошо спланирован.

Он посмотрел через тропу на Пинки, и над его маской из красного носового платка глаза Пинки заблестели от возбуждения. Из пистолета, который он держал в волосатой руке, все еще струился дымок.

“ Вот как мы это делаем, малыш, ” сказал Пинки. “ Быстро и аккуратно. Не теряя ни времени, ни патронов.

И то, что он сказал, было правдой, понял Паккард. Прошло всего несколько секунд с тех пор, как Маркс поднялся из кустов, прозвучало всего три выстрела, и двое мужчин были мертвы.

Маркс шагнул к голове лошадей и остановил их, в то время как Херли все еще держал пистолет на сопротивляющемся кучере.

Сильвестр разговаривал с кем-то внутри вагона, говорил непринужденным голосом, почти так, как если бы он болтал с ближайшим соседом.

“ Нет никаких причин для беспокойства, мэм, ” говорил он. “ Ребята не намерены тронуть ни один волос с вашей головы. Просто выйди и сядь в тени, пока мы протрем пыль. Это все, что нам нужно. Мы просто возьмем пыль и ускачем галопом.

Но он все еще держал в руке пистолет и держал его наготове, когда подошел ближе, взялся за ручку и широко распахнул дверцу кареты.

“ Пожалуйста, мэм, ” сказал он. “ Будьте благоразумны. Крики вам нисколько не помогут.

“Я не собираюсь, - сказала ему женщина, - ни орать, ни вопить. И я не выйду. Я остаюсь здесь.

От этого голоса по телу Паккарда пробежал холодок страха — ледяной холод, который охватил и удерживал его, как могучая рука. Потому что он знал этот голос, слышал его только прошлой ночью...

- Она говорит, - сказал Сильвестр Пинки, - что не собирается выходить.

- Черта с два, - огрызнулся Пинки.

Он быстро шагнул вперед, бросился к дверце кареты, просунул руку внутрь. Женщина закричала, и Пинки дернула ее, вытаскивая за дверь, отпрыгивая назад, чтобы избежать ее когтистых рук. Она споткнулась и упала в пыль.

“Поднимите их”, - крикнул Паккард. “Поднимите их и держите там. Я беру управление на себя”.

Сильвестр и Пинки резко обернулись и уставились на дула пистолетов, которые хмуро смотрели на них из кулаков Паккарда. “ Ты чокнутый! ” заорал Пинки. — Ты не можешь...

Одно из ружей Паккарда выпустило пламя и дым, а шляпа Пинки взлетела в воздух, быстро скользнула вниз и шлепнулась на землю.

“Следующий удар, - сказал Паккард, - будет прямо между глаз”.

Широко раскрыв глаза, они оба подняли руки высоко над головами.

“ Отойдите с дороги, мисс Пейдж, ” тихо сказал Паккард. - Может начаться перестрелка, если этим джентльменам станет не по себе.

“Ты слишком тактичен”, - сказала ему девушка. “Почему ты их не пристрелишь?”

“ Уйди с дороги, ” рявкнул Паккард. - Здесь люди делают то, что я им говорю.

Он повысил голос. “ Маркс, спускайся сюда. Херли, залезай наверх и сбрось золото. Вы оба, парни, уберите свои пистолеты.

Кувалда ударила его в плечо, развернула, и он рухнул вперед, земля неслась на него со скоростью экспресса. Сквозь рев в ушах донесся глухой хлопок мощной винтовки.

Хлоп, подумал он. Хлоп Аллен. Я совсем забыл об этом чертовом старом дураке. Что он имел в виду, говоря "лезть не в свое дело"? Ему не было до этого никакого дела. Предполагалось, что он будет в овраге, придерживая лошадей.

Он ударился о землю и взорвался, улетев в космос, часть его летела в одну сторону, часть - в другую ... Но, наконец, кусочки соединились, и он снова стал целым, и он барахтался в постели боли и жажды.

Чей-то голос сказал: “Он приходит в себя”. Другой голос рявкнул: “Перестань чавкать, Маркс. Будет чертовски обидно вздернуть его, а он об этом не узнает”.

“Следовало бы оттащить его назад и повесить рядом с Кардуэем”, - предложил кто-то другой.

Сорвавшийся голос запротестовал. “ Слишком далеко. И в любом случае, Рэндалл не хочет, чтобы Ущелье Висельника пользовалось дурной славой. Повешения прямо в городе должны быть законными - как у линчевателей и всей этой чепухи. …

Слова просачивались в мозг Паккарда, просачивались и кипели, мысли цеплялись за их значение.

Левое плечо Паккарда болело с глухим, монотонным стуком, который все бил и бил, как будто кто-то бил по нему мягким молотком. Его горло тоже болело, и когда он поднял правую руку, чтобы пощупать его, там что-то было. Что-то твердое и колючее, и давило слишком сильно.

Он слабо вцепился в то, что висело у него на шее, пытаясь ослабить его, чтобы ему было легче дышать. Он сидел на земле, вытянув ноги перед собой и прислонившись спиной к твердому, шершавому стволу большого дерева. Он сильнее прижался спиной к дереву и почувствовал, как чешуйчатая кора впивается в его плоть.

Сидел, прислонившись к дереву, с веревкой на шее. И, вероятно, другой конец этой веревки был перекинут через ветку где-то над его головой. Один рывок ... один хороший, решительный рывок пары или трех человек, и он был бы свободен. Он был бы таким, каким был Кардуэй ... Раскачивающимся так, как этот Кардуэй раскачивался на ветру, который налетал на дно каньона.

“Дай мне ведро с водой”, - произнес чей-то голос. “Черт возьми, он изображает опоссума, вот что”.

Вода с обжигающей силой плеснула Паккарду в лицо, ледяными ручейками сбегала с волос и по шее, пропитывая рубашку.

Паккард покачал головой, открыл глаза и уставился на человека, стоявшего перед ним.

Глава VI

СДЕЛКА ПО ГОРЯЧИМ СЛЕДАМ

Пинки держал в руке ведро, а Херли стоял рядом с ним, положив одну руку на рукоятку пистолета. Маркс прислонился к дереву, держа свободный конец веревки, которая спускалась с ветки над головой Паккарда. Сильвестр присел на корточки в нескольких футах от того места, где стоял Херли. Поп Аллен подбрасывал дрова в маленький, только что разведенный костер.

А рядом с Папой, со связанными за спиной руками и веревкой, свободно обвязанной вокруг другого дерева, стояла Элис Пейдж. На ее лице была полоса грязи, шляпку она потеряла, и волосы рассыпались по плечу. Платье было пыльным и измятым.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил Пинки.

“Лучше, - сказал Паккард, - чем ты будешь себя чувствовать, когда я покончу с тобой”.

“Мы собираемся тебя повесить”, - сказал ему Пинки. - Мы собираемся вздернуть тебя и оставить болтаться здесь на съедение воронам.

Маркс рассмеялся, обнажив зубы сквозь густую бороду. “ Ты забыл, Пинки. Мы не собираемся оставлять его в подвешенном состоянии. Это моя веревка, и я не собираюсь ее терять. Слишком хорошая веревка, чтобы уйти и бросить ее ”.

Лицо Элис Пейдж исказилось от ужаса, и через несколько ярдов, разделявших их, Пакард встретился с ней взглядом и на мгновение задержал его.

“ Что ты собираешься с ней делать? - спросил он.

Маркс снова рассмеялся высоким, противным смехом. Пинки сказал: “Мы держим ее под стражей, пока ее старик не смирится. Он поднял слишком много шума, чтобы угодить боссу.

Паккард уставился на девушку. Ее голова все еще была высоко поднята, с тем чарующим наклоном, который он помнил по тем другим разам, когда видел ее.

“Не обращай на нее внимания”, - сказал ему проповедник Пейдж. “Она просто злится, потому что я отсылаю ее”.

Но проповедник Пейдж не сказал, что она уезжает на следующее утро, и не спрашивал. Он должен был предупредить старика. Надо было сказать ему, чтобы он не отправлял ее следующим автобусом. Но нужно было подумать о других вещах, сказать другие слова.

Рэндалл, конечно, знал. Каким-то образом Рэндалл узнал. Возможно, Херли. Херли и Пейдж все еще были друзьями, и Херли мог знать. И Херли сделал бы все, что угодно, лишь бы помочь себе.

Рэндалл хотел забрать из кареты не только золото. Но и девушку. … девушку, которую следовало держать как кнут над головой проповедника Пейджа. Способ заставить Проповедника смириться, заставить его напрочь забыть о военном положении, заставить замолчать его требования закона и порядка.

Маркс дернулся на веревке, и она затянулась на горле Паккарда удушающим рывком.

“ Какого черта мы ждем? ” спросил Маркс. - С таким же успехом мы могли бы привязать это седло покрепче и отправиться в путь.

- Подождите секунду, - сказал Паккард.

Он медленно поднялся на ноги и стоял, прислонившись к дереву, голова у него была легкая и кружилась от усилия устоять на ногах.

“ Ты зря тратишь время, ” прорычал Пинки. “ Ты не сможешь отговорить себя от этого. Мы привели тебя в порядок, и если бы ты говорил миллион лет, мы бы все равно тебя арестовали ”.

Паккард посмотрел на Херли, и мужчина отвел глаза, не желая встречаться с ним взглядом. Сильвестр все еще сидел на корточках, ковыряя землю подобранной им палкой, широкополая шляпа закрывала его лицо.

“ Если тебе есть что сказать, ” сказал Пинки, “ выкладывай. Мы не из тех, кто лишает человека последнего слова. И последнюю сигарету, если хочешь. Херли свернет тебе сигаретку.

“ К черту все это, ” рявкнул Херли. Его рука потянулась к рукоятке пистолета, и пистолет вылетел наружу, блеснув сталью в ярком солнечном свете. Паккард, пораженный, прислонился спиной к дереву, мышцы его живота напряглись, как будто, сокращаясь, они могли стать защитой от приближающейся пули.

Сильвестр начал действовать с земли. Подобно сжатой пружине, он поднялся и бросился на руку Херли. Пистолет резко кашлянул, и пуля со страшным хлопком вонзилась в ствол дерева в нескольких дюймах от головы Паккарда.

Пистолет вылетел из руки Херли, и тот отступил на шаг, поглаживая вывернутое запястье.

“ Будь ты проклят, ” прорычал он. — Я...

“ Проходи,” пригласил его Сильвестр. - Давай, сделай это. - Его рука, словно выжидающий ястреб, зависла над рукоятью шестизарядного револьвера.

Херли не двигался. “Давай, поднимай его”, - крикнул он. “Чего ты ждешь? Что...”

“ Вы, кажется, слишком озабочены тем, чтобы его вытащили, - сказал Маркс. “ Возможно, на это есть причина. Если подумать, именно тебе он велел взобраться наверх и сбросить золото. Похоже, он был уверен, что ты сделаешь это без особых проблем. Похоже, нам следует поговорить...

“ Говорите! ” заорал Херли. “ Это все, что вы, парни, делаете. Ты сидишь без дела, отстреливаешься и никогда ничего не делаешь ”.

- Заткнись! - рявкнул Пинки.

Херли уставился на него.

Прислонившись к дереву, Паккард закрыл глаза, чувствуя, как пульсирует раненое плечо, сотрясая все его тело. Он надеялся, что Херли вмешается и поможет. Но теперь это вышло наружу. Херли бросил его, как горячую картофелину, в тот момент, когда его струна была натянута. Херли был не из тех, кто поддержит проигранное дело.

“ То, что говорит Маркс, верно, - заявил Пинки. - Что ты знаешь о “Паккарде”, Херли?

“Ничего особенного”, - сказал Херли. “Он просто новый человек, вот и все”.

- Я могу вам кое-что рассказать о нем, - произнес новый голос.

Паккард открыл глаза. - Держись подальше от этого, - предупредил он.

Но Элис Пейдж не обратила на него внимания. Она смотрела на Пинки, и в ее глазах горел вызывающий вызов.

- Мистер Паккард, - сказала она, - маршал Соединенных Штатов.

На группу обрушилась разорвавшаяся бомба тишины, разорвавшаяся бомба холода и безмолвия.

Слова Элис Пейдж прорезали тишину. “ Если вы убьете его, - сказала она, - на вас будут охотиться, как на бешеных собак. Правительство никогда не забывает о таких вещах. Понимаете, это не просто убийство ”.

Пинки медленно двинулся к девушке.

“Ты лжешь”, - прорычал он. “Ты чертовски хорошо знаешь, что он не маршал. Он не вел себя как маршал там, на сцене. Он сказал Херли подняться и сбросить мешки с пылью, а ни один маршал этого не сделал бы. И он ничего не сказал о том, чтобы арестовать нас. Маршал всегда кривит рожу, когда кого-то арестовывает”.

Он остановился и встал прямо перед девушкой, но Элис Пейдж стояла неподвижно, вздернув подбородок.

“ Тогда вперед, ” бросила она с вызовом. - Давай, повесь его и посмотри, что будет с тобой. Это самое верное, что ты можешь сделать, чтобы разогнать свою гнилую банду”.

Пинки отвел руку назад. “ У меня есть идея сбить тебя с ног, ” прорычал он. — Ты, грязный маленький...

-Пинки! - завопил Паккард.

Пинки резко обернулся.

“ Оставь девушку в покое, ” предупредил Паккард. “ Она в этом не замешана. Она просто делает все, что в ее силах, чтобы помочь мне.

Пинки усмехнулся. - Влюблен в тебя, да?

“ Будь ты проклят, Пинки! - взревел Паккард. Он уперся пяткой и оттолкнулся от дерева, но Маркс ловко дернул за веревку, и его дернуло назад, пятки волочились, петля затягивалась все туже вокруг его горла. Единственной здоровой рукой он вцепился в дерево и замер, тяжело дыша.

Через разделявшее их пространство он посмотрел на Элис Пейдж.

- Это была хорошая попытка, мисс, - прошептал он, - и большое спасибо, но это просто не выдерживает критики.

Пинки намеренно развернулся, размахивая рукой. Его открытая ладонь ударила Элис Пейдж по губам и отбросила ее назад, отшвырнув к дереву. Ее тело сильно врезалось в дерево, колени подогнулись. Она упала вперед, и веревка дернула ее за руки вверх, удерживая в коленопреклоненном положении.

С того места, где он стоял, Паккард мог видеть белый отпечаток руки Пинки на ее лице, и он сделал шаг вперед, затем вернул его обратно. Одной лишь силой воли он прислонился к дереву, заставил свое тело напрячься, в то время как пламя ненависти и ярости пожирало его насквозь, как огонь.

Он знал, что еще один выпад не принесет ему ничего хорошего. Маркс ждал, наблюдая за ним с ухмылкой в бороде. Маркс хотел бы, чтобы он попытался связаться с Пинки или девушкой.

- В следующий раз, - свирепо сказал Пинки, - я сверну тебе шею.

Он повернулся на каблуках и посмотрел на Херли, его лицо исказила гримаса.

“ Херли, ” сказал Пинки, “ тебе лучше говорить. И говори быстро и прямо.

Херли ничего не ответил. Он пошевелился. Только что он стоял лицом к лицу с Пинки, свесив руки вдоль туловища, а в следующую секунду уже тянулся за пистолетом, который Сильвестр вырвал у него из рук. Одним прыжком он оказался рядом с ним, наклонился и молниеносным движением подхватил его.

Руки Пинки двигались, и его пистолеты вспыхивали огнем в лучах полуденного солнца, с шелестом вынимаясь из кожи.

Орудия выстрелили в упор, извергая огонь и дым, и три выстрела слились в один. Носовой платок на шее Пинки внезапно затрепетал, как будто налетел небольшой шторм, и на солнечном свете Херли опрокинулся, неловко извиваясь, чтобы удержаться на ногах.

Пистолет выскользнул у него из пальцев, и он слабо вцепился в него, пытаясь поднять с земли, пока его рука была далеко над ним. Затем, мягко, словно нарочно, он опрокинулся и скорчился на траве.

Пинки стоял на вытянутых ногах, наблюдая за падением Херли, затем спокойно засунул дымящиеся пистолеты обратно за пояс и повернулся спиной к телу Херли.

Его лицо было почти приятным, когда он разговаривал с Паккардом. “Я думаю, - сказал он, - у тебя все-таки не будет времени покурить”.

Он кивнул Марксу. - Убирайся.

“ Господи, - запротестовал Маркс, - ты же не ожидаешь, что я сделаю все это в одиночку. Вон тот ”Паккард" весит почти пару сотен!"

- Пап, - приказал Пинки, - пойди помоги Марксу.

Папа медленно поднялся на ноги и неторопливо направился вперед.

Паккард выпрямился, прислонившись к дереву, мысли метались в его голове. Его собирались повесить. Подбежали мускулистый бородатый мужчина и сморщенный старик, в то время как человек по имени Пинки стоял в стороне и наблюдал.

И он ничего не мог с этим поделать ... абсолютно ничего.

Папа ворчал. “ Черт возьми, почему бы тебе не пристрелить его, Пинки. Здесь слишком много работы.

“ Минутку, ” произнес чей-то голос, и Паккард, повернув шею, увидел Сильвестра, стоявшего почти у его локтя. Сильвестр сдвинул шляпу на затылок, и оба его пистолета были наготове.

Пинки уставился на нее. “ И что теперь? ” требовательно спросил он. “Неужели никто не может повесить человека без всего этого ура, которое здесь происходит?”

“ Возможно, ” непринужденно ответил Сильвестр. “ Но ты не собираешься этого делать, Пинки. Прямо сейчас ты вообще никого не вешаешь”.

Лицо Пинки исказилось от внезапной, неистовой ярости, и его рука дернулась вверх. Пистолет в левой руке Сильвестра подпрыгнул и плюнул, и Пинки взвизгнул, когда пуля раздробила ему запястье.

Краем глаза Паккард увидел, как Поп и Маркс потянулись за пистолетами, а Сильвестр развернулся на каблуках, чтобы встретить их. Маркс, как он увидел, бросил веревку. Это был его шанс.

Паккард опустил голову, ссутулил единственное здоровое плечо и поехал со всей силой, которая была в его ногах. Над собой он услышал мягкое шипение веревки, натягиваемой на ветку.

Он почувствовал, как его плечо и опущенная голова врезались в податливую плоть, почувствовал острую боль, пронзившую его раздробленную руку и другое плечо. Затем Пинки опрокинулся навзничь, а Паккард, шатаясь, навис над барахтающимся на земле главарем бандитов, расставив ноги.

Сапог со шпорой хлестнул его, и Паккард, отпрыгнув в сторону, снова врезался, бросившись на распростертое тело мужчины, широко расставив правую руку, целясь в обнаженное горло.

Он почувствовал мягкость горла под своими пальцами, и его пальцы сжались с жестокостью, подобной тискам, в то время как тупой и распространяющийся гнев пылал в его мозгу.

Паккард почувствовал, что Пинки под собой тянется за пистолетом, вслепую нащупывая здоровой левой рукой оружие у себя за поясом. Яростно он потянул вверх горло, находившееся в пределах его досягаемости, как будто намеревался вырвать его, а затем снова швырнул на землю со всей силой, которая была в его движущих мускулах. Звук от удара головы Пинки был похож на треск разбивающегося яйца, и она тошнотворно подпрыгнула и покатилась вбок, ударившись о землю.

Но пальцы Паккарда все еще держали их, впившись глубже, когда он вспомнил следы руки на лице Элис Пейдж.

Позади себя он услышал рев и треск шестизарядных пушек, но в его голове раздался гром, заглушивший все остальные звуки. Он почувствовал, что накренился вперед, почувствовал, как облако красного тумана проникло в его глаза и закружилось в голове.

Его пальцы разжались, рука упала с горла, и он пополз вслепую, как собака, на четвереньках.

“Вставай, парень!” - крикнул ему чей-то голос, и он, пошатываясь, поднялся на ноги, покачиваясь, пока его зрение прояснялось. Он покачал головой и увидел стоящего перед ним Сильвестра, в то время как за спиной Сильвестра маячило белое и затуманенное лицо, которое, как он знал, принадлежало Элис Пейдж.

Сильвестр провел рукой по лицу, и Паккард увидел, что волосы и одна сторона его лица были густо залиты кровью там, где его задела пуля.

Маркс лежал на земле, раскинув руки над головой, красная полоса просачивалась сквозь его угольно-черную бороду. Поп Аллен сидел, прислонившись спиной к дереву, и держался обеими руками за бока. "Как ребенок", - подумал Паккард. Как ребенок, который наелся зеленых яблок и у которого болит живот.

Лицо Сильвестра стало более четким, и Паккард заговорил с ним.

“Мистер, - сказал он, - мне все еще интересно, что все это значит”.

“Я думал, ты догадался”, - сказал ему Сильвестр. “Я думал, ты понял, когда узнал о моем глазу”.

“Я знал, что что-то не так, - признался Паккард, - но не мог понять, что именно”.

“Я член страховой компании”.

- Приходите еще? - спросил Паккард.

“ Страховой детектив. Рэндалл, видите ли, работал в двух направлениях. Он страховал золото, которое отправлял на сцену. Затем он поднимал сцену и забирал золото. Затем он выманивал у нас деньги по страховке”.

Сильвестр снова вытер лицо, оставив на щеке красные полосы от пальцев.

“ Нам лучше убираться отсюда, - сказал он. “ Сними веревку со своей шеи. Мисс Пейдж вылечит вам плечо, пока я догоню лошадей.

“Вы не могли бы, - спросил чей-то голос, - остаться ненадолго?”

Они обернулись, все трое, уставившись на человека, который сидел на большом гнедом коне прямо на краю крошечной поляны. Мужчина в черном суконном костюме и светло-коричневом жилете, поверх которого был повязан белый шелковый галстук. Бриллиант сверкнул на солнце, когда мужчина направил на них шестизарядный револьвер.

“ Похоже, - сказал Рэндалл, “ что у меня есть преимущество перед вами. Лучше убери эти пистолеты, Сильвестр, и уходи от них подальше.

Сильвестр медленно расстегнул ремень, позволив ему упасть на землю. Рэндалл указал им пистолетом на дорогу.

Он усмехнулся, наблюдая за ними. “Очень жаль”, - сказал он. “Вам это почти сошло с рук”.

“Возможно, на этот раз им это не сошло с рук”, - сказала Элис Пейдж. “Возможно, этим двум мужчинам это никогда не сойдет с рук. Но когда-нибудь кому-нибудь это сойдет. Ты не можешь продолжать вечно.

Рэндалл приподнял шляпу, но пистолет по-прежнему крепко сжимал в руке. “ Как вы правы, мисс Пейдж, - сказал он. “А теперь, если ты просто уйдешь и повернешься спиной ...”

“ Всегда был джентльменом, ” с горечью сказал Паккард. - Ты ни за что на свете не стал бы стрелять в мужчину на глазах у женщины.

“Конечно, нет”, - сказал Рэндалл. “Есть определенные социальные нормы, которые нельзя игнорировать”.

Он развернул лошадь и поднял шестизарядный револьвер. — Мисс Пейдж, не будете ли вы так добры...

“ Нет! ” закричала Элис Пейдж. — Ты не можешь... ты не можешь...

Она бежала к нему, вскинув руки, словно защищаясь от пули, которую должен был выпустить пистолет.

“Алиса!”

Рев был хриплым, как у быка, и он остановил девушку на полпути, развернув ее.

- Отец! - воскликнула она.

Проповедник Пейдж стоял под деревом, где, вытянув шею, лежал Пинки, держа наготове тяжелую винтовку.

- Убирайся, дитя! - проревел он.

Рэндалл вскинул шестизарядный пистолет и застыл. Дуло винтовки в руке старика было направлено ему в живот. Если этот пистолет выстрелит ...

“ Брось пистолет, Рэндалл, ” сказал Причер. - Брось его и слезай с лошади.

Рэндалл колебался.

Проповедник прищурился. “Я не из тех, - сказал он, - кто желает проливать кровь, но если ты не уберешь пистолет, я выпущу его прямо в твои грязные кишки”.

Рэндалл отшвырнул пистолет и слез с лошади. Сильвестр вышел и поднял пистолет.

Причер медленно двинулся к Рэндаллу. “Посмотри, было ли у него еще какое-нибудь оружие”, - сказал Пейдж Сильвестру.

Сильвестр быстро провел руками вверх-вниз по пальто Рэндалла.

“Ни одного”, - сказал он.

Проповедник отвел винтовку в сторону.

“Поднимай свои штаны”, - сказал он Рэндаллу. “Я собираюсь задать тебе самую сильную взбучку, которую когда-либо получал мужчина”.

Рэндалл прыгнул вперед, выбросив вперед один кулак, другой занеся для смертельного удара. Проповедник пригнулся, проскользнул под свистящий кулак, откупорил пробку и нанес удар, от которого Рэндалл упал на пятки.

Затем эти двое были вместе, сражаясь нос к носу, сверля друг друга, принимая наказание, в гробовом молчании. Их ноги размеренно отбивали по траве, и послышался звук соприкосновения плоти с костями, хриплое тяжелое дыхание, приглушенное ворчание и прерывистое дыхание серьезных людей, сражающихся со смертельной ненавистью.

Рэндалл слабел. Под ударами кувалды министра он отступал. Однажды он попытался вырваться и убежать, но Проповедник погнался за ним, приблизился и навязал драку.

Конец наступил быстро. Удар сбил Рэндалла с ног, и Проповедник нанес удар правой в челюсть, левой в сердце, еще один удар правой в челюсть, который сбил Рэндалла с ног и швырнул на землю.

Долгое мгновение старик стоял в солнечном свете над упавшим человеком, его белые волосы блестели и развевались на ветру, грудь поднималась и опускалась, когда он хватал ртом воздух.

Затем он отвернулся, подошел к троице, отряхивая пиджак и расправляя манжеты рубашки.

“ Кто-нибудь из вас хочет этого мужчину? - спросил он.

“Я верю”, - сказал ему Сильвестр.

Причер строго посмотрел на Паккарда. - Я надеялся, что это можете быть вы.

Паккард покачал головой. “ Только не я. Думаю, я снова буду ездить верхом. Нет смысла возвращаться в Ущелье Висельника.

Проповедник протянул руку и привлек Элис к себе. “Я беспокоюсь о тебе, дитя”, - сказал он. “Я подумал, как глупо было с моей стороны отправлять тебя на этот дилижанс. Поэтому я взял лошадь и поехал. Подумал, что смогу догнать тебя и вроде как поехать охранять. Прослежу, чтобы ты был в безопасности. Но я опоздал. Я услышал стрельбу...”

Он вытер глаза узловатой рукой.

Паккард потянулся к своему горлу и с удивлением обнаружил, что веревка все еще болтается там. Он яростно разорвал петлю, накинул ее на голову, повернулся и пошел прочь.

В лесу была привязана лошадь. Добраться туда было бы несложно, просто пройдя неторопливой походкой. Затем он вскакивал в седло, и никто, он был уверен, не стал бы изо всех сил пытаться поймать его.

Ведь, в конце концов, он был почти таким же плохим, как Пинки или любой другой. Возможно, не так глубоко, но не потому, что не пытался. Не было смысла пытаться кого-либо обмануть. Он пытался заполучить это золото, старался так же усердно, как и все остальные.

-“Паккард”!

Он услышал топот ног позади себя, остановился и стал ждать. Он медленно повернулся лицом к старику.

- Да, в чем дело? - спросил я.

- Ты возвращаешься с нами, - сказал Пейдж.

Паккард покачал головой. “ Нет, проповедник. Ущелье Висельника теперь станет респектабельным городом, когда Рэндалл и его банда будут зачистлены. И я не принадлежу ...”

“Послушай, Паккард”, - сказал Причер. “Я хочу, чтобы ты выслушал меня. В следующее воскресенье я собираюсь подняться за кафедру и рассказать людям, кто я такой. И я хочу заключить с вами сделку...”

Паккард ахнул. “ Но ты не можешь этого сделать. Ты прекрасно сидишь. Для этого нет причин.

“ Но на то есть причина. Я должен быть честен с самим собой. Я не могу продолжать жить во лжи.

“ Хорошо, ” согласился Паккард. “ Будь по-твоему. Но я не вижу, какое отношение это имеет ко мне.

“Я же сказал тебе, что у меня была сделка”, - сказал Причер. “Если люди вышвырнут меня, мы уйдем все трое, ты, я и Элис. Но если они позволят мне остаться, мы останемся все трое.

Паккард перевел взгляд с Причера на Элис, и он увидел, что ее глаза улыбаются.

“Это сделка?” - спросил Причер.

“Договорились”, - ответил Паккард, даже не взглянув на него.

OceanofPDF.com

Цивилизационная игра

В одном из дневников Клиффорда Саймака отмечается, что 1 мая 1958 года он продал рассказ под названием “Завязки от фартука” Горацию Голду. Учитывая дату публикации, ноябрьский номер журнала Galaxy Magazineза 1958 год, и его тему “Время игр для человечества”, я думаю, что "Завязки от фартука" как раз вовремя, чтобы снова появиться.

Эта история также является еще одним примером склонности Клиффа Саймака к изображению пещерных людей в своей научной фантастике.

—dww

Я

В течение некоторого времени Стэнли Пакстон слышал звуки приглушенных взрывов с запада. Но он продолжал идти, потому что за ним мог быть человек, преследующий его, и он не мог изменить свой курс. Ибо, если он не был одурманен, усадьба Нельсона Мура находилась где-то в холмах впереди. Там он найдет приют на ночь и, возможно, даже транспорт. Он знал, что на данный момент общение должно быть исключено; люди Хантера будут следить, настороже, ожидая любых новостей о нем.

Однажды на пасхальных каникулах, много лет назад, он провел несколько дней в усадьбе Муров, и весь этот день его преследовало чувство узнавания некоторых достопримечательностей, которые он видел. Но его визит в эти холмы был так давно, что память затуманилась, и уверенности не было никакой.

По мере того, как день клонился к раннему вечеру, его страх перед преследующим человеком начал ослабевать. Возможно, сказал он себе, в конце концов, там никого не было. Однажды, поднявшись на вершину холма, он почти полчаса прятался в зарослях и не заметил никаких признаков преследователя.

Конечно, они уже давно нашли бы обломки его флайера, но могли прибыть слишком поздно и, следовательно, понятия не иметь, в каком направлении он улетел.

В течение всего дня он внимательно наблюдал за облачным небом и был удовлетворен тем, что ни один самолет-разведчик не пролетел над головой, чтобы заметить его.

Теперь, когда солнце село за гневную гряду облаков, он на мгновение почувствовал себя в безопасности.

Он вышел из луговой долины и начал взбираться на лесистый холм. Странные раскаты и сотрясения, казалось, были совсем рядом, и он мог видеть вспышки взрывов, освещавшие небо.

Он добрался до вершины холма и резко остановился, припав к земле. Под ним, на площади в квадратную милю или больше, простирались рябящие вспышки, и в паузах между более громкими звуками он слышал слабое постукивание, от которого у него по спине пробегали мурашки.

Он присел на корточки, наблюдая, как вспышки зигзагообразно перемещаются взад-вперед, а иногда внезапно вспыхивала небольшая серия взрывов, которые затем так же быстро затихали.

Он медленно встал, завернулся в плащ и поднял капюшон, чтобы защитить шею и уши.

На ближней стороне вспыхнувшей зоны, у подножия холма, виднелось какое-то четырехугольное строение, смутно вырисовывающееся в сумерках. И еще казалось, что над всем этим пространством лежит перевернутая массивная туманная чаша, хотя было слишком темно, чтобы разглядеть, что это такое.

Пакстон тихо проворчал что-то себе под нос и быстро спустился с холма, пока не добрался до здания. Он увидел, что это было что-то вроде смотровой площадки, прочно сконструированной и приподнятой высоко над землей, верхняя половина которой была сделана из тяжелого стекла, тянувшегося по всей окружности. С одной стороны к застекленной платформе вела лестница.

“Что там наверху происходит? - спросил я. он закричал, но его голос был едва слышен из-за грохота, доносившегося откуда-то спереди.

И он взобрался по лестнице.

Когда его голова достигла уровня застекленной платформы, он остановился. Мальчик, не старше четырнадцати лет, стоял в передней части платформы, глядя на шумящее море огня. На шее у него висел бинокль, а сбоку от него стоял массивный набор инструментов.

Пакстон преодолел остаток пути и ступил на платформу.

- Привет, молодой человек! - крикнул он.

Юноша обернулся. Он казался привлекательным парнем с прядью волос на лбу.

“ Извините, сэр, ” сказал он. - Боюсь, я вас не расслышал.

- Что здесь происходит? - спросил я.

“Война”, - сказал мальчик. “Пертви только что начал свою большую атаку. Мне с трудом удается его удержать”.

У Пакстона перехватило дыхание. - Но это в высшей степени необычно! - запротестовал он.

Мальчик наморщил лоб. - Я не понимаю.

- Вы сын Нельсона Мура? - спросил я.

- Да, сэр, я Грэм Мур.

“ Я знал твоего отца много лет назад. Мы вместе ходили в школу.

“Он будет рад видеть вас, сэр”, - радостно сказал мальчик, почувствовав возможность избавиться от этого непрошеного посетителя. “ Ты пойдешь по тропинке к северу от веста. Она приведет тебя к дому.

- Возможно, - предложил Пакстон, - вы могли бы пойти со мной и показать мне.

“Я пока не могу уйти”, - сказал Грэм. “Я должен смягчить атаку Пертви. Он вывел меня из равновесия и копил свою огневую мощь, и были некоторые маневры, которые ускользали от меня, пока не стало слишком поздно. Поверьте мне, сэр, я нахожусь в незавидном положении.

- Этот Пертви?

“ Он враг. Мы воюем уже два года.

- Понятно, - торжественно произнес Пакстон и спустился по трапу.

Он нашел тропинку, пошел по ней и нашел дом, стоявший в болоте между двумя холмами. Это было старое и беспорядочное действо среди огромных зарослей деревьев.

Дорожка закончилась во внутреннем дворике, и женский голос спросил: “Это ты, Нельс?”

Она сидела в кресле—качалке на гладких каменных плитах и казалась не более чем размытым белым пятном - белое лицо в ореоле белых волос.

“ Не Нельс, ” сказал он. - Старый друг вашего сына.

Отсюда, как он заметил, благодаря какому-то ухищрению акустики на холмах, звуки битвы были едва слышны, хотя небо на востоке время от времени озаряли вспышки тяжелых ракет или артиллерийский огонь.

“Мы рады видеть вас, сэр”, - сказала пожилая леди, все еще мягко раскачиваясь взад-вперед. “Хотя я действительно хочу, чтобы Нельсон вернулся домой. Мне не нравится, когда он бродит вокруг после наступления темноты.

“Меня зовут Стэнли Пакстон. Я занимаюсь политикой”.

“Ну да, ” сказала она, “ теперь я вспомнила. Ты провел с нами Пасху двадцать лет назад. Я Корнелия Мур, но ты можешь называть меня бабушкой, как и все остальные.

“ Я вас прекрасно помню, ” сказал Пакстон. - Надеюсь, я не помешал.

“ Боже мой, нет. У нас бывает мало посетителей. Мы всегда рады видеть кого-нибудь. Особенно Теодор будет доволен. Тебе лучше называть его Дедушкой.

-Дедушка?

“ Дедушка. Грэм так говорил, когда был ребенком.

“Я встретил Грэма. Он казался очень занятым. Он сказал, что Пертви вывел его из равновесия”.

- Этот Пертви играет слишком грубо, - сказала бабушка немного сердито.

Во внутренний дворик протопал робот. “Ужин готов, мадам”, - сказал он.

“Мы подождем Нельсона”, - сказала бабушка.

“ Да, мадам. Он должен прийти довольно скоро. Нам не следует ждать слишком долго. Грантер уже приступил ко второму бренди.

“ У нас гость, Элайджа. Пожалуйста, проводи его в комнату. Он друг Нельсона.

“ Добрый вечер, сэр, ” сказал Элайджа. “ Прошу следовать за мной. И ваш багаж. Возможно, я смогу его понести.

“О, конечно, можешь”, - сухо ответила бабушка. “Я бы хотел, Элайджа, чтобы ты перестал важничать, когда есть компания”.

- У меня нет багажа, - смущенно сказал Пакстон.

Он последовал за роботом через внутренний дворик в дом, прошел по центральному холлу и поднялся по очень красивой винтовой лестнице.

Комната была большой и обставленной старомодной мебелью. У одной стены располагался солидный камин.

“ Я разожгу костер, ” сказал Элайджа. “ Осенью, когда садится солнце, становится прохладно. И сыро. Похоже, собирается дождь.

Пакстон стоял в центре комнаты, пытаясь вспомнить.

Бабушка была художницей, а Нельсон -натуралистом, но как насчет старого дедушки?

“ Старый джентльмен, ” сказал робот, наклоняясь к камину, “ пришлет вам выпить. Он будет настаивать на бренди, но, если вы желаете, сэр, я могу предложить вам что-нибудь другое.

“ Нет, спасибо. Бренди вполне подойдет.

“ Старый джентльмен в отличном настроении. Ему есть что вам рассказать. Он только что закончил свою сонату, сэр, проработав над ней почти семь лет, и он очень гордится ею. Были времена, не побоюсь этого слова, когда все шло плохо, и он был не в состоянии с этим жить. Если вы только посмотрите сюда, на мой зад, сэр, вы увидите вмятину...”

- Я вижу, - сказал Пакстон, чувствуя себя неловко.

Робот встал из-за камина, и пламя, потрескивая, поползло вверх по дровам.

“ Я схожу за твоим напитком, ” сказал Элайджа. “ Если это займет немного больше времени, чем кажется необходимым, не пугайся. Старый джентльмен, несомненно, воспользуется этой возможностью, чтобы прочесть мне лекцию о соблюдении приличий, раз уж у нас гость.

Пакстон подошел к кровати, снял плащ и повесил его на столбик кровати. Он вернулся к камину и сел в кресло, вытянув ноги к теплому пламени.

С его стороны было неправильно приходить сюда, подумал он. Эти люди не должны быть вовлечены в его проблемы и опасности. Их мир был тихим, добродушным, вдумчивым миром, в то время как его мир Политики был сплошным шумом и возбуждением, а иногда агонией и страхом.

Он решил, что ничего им не скажет. Он останется только на ночь и уедет до рассвета. Так или иначе, он найдет способ связаться со своей группой. Где-нибудь в другом месте он найдет людей, которые помогут ему.

Раздался стук в дверь. Очевидно, Элайдже потребовалось не так много времени, как он думал.

- Войдите, - позвал Пакстон.

Это был не Элайджа, это был Нельсон Мур.

На нем все еще была грубая прогулочная куртка, ботинки были в грязи, а на лице виднелась полоса грязи там, где он зачесал волосы назад грязной рукой.

- Бабушка сказала мне, что ты здесь, - сказал он, пожимая Пакстону руку.

“У меня было две недели отпуска”, - сказал Пакстон, солгав как джентльмен. “Мы только что закончили упражнение. Возможно, вам будет интересно узнать, что я был избран президентом”.

“Ну, это прекрасно”, - с энтузиазмом сказал Нельсон.

- Да, я полагаю, что это так.

- Давай присядем.

“ Боюсь, я задержу ужин. Робот сказал...

Нельсон рассмеялся. “Элайджа всегда торопит нас с едой. Он хочет закончить день как можно раньше. Мы привыкли ожидать этого от него и не обращаем на него никакого внимания”.

“ Я с нетерпением жду встречи с Анастасией, ” сказал Пакстон. — Я помню, что вы часто писали о ней и...

“ Ее здесь нет, ” сказал Нельсон. “ Она— ну, она ушла от меня. Почти пять лет назад. Она слишком сильно скучала по Улице. Никто из нас не должен вступать в брак вне Брака”.

“ Прости. Я не должен был...

“Все в порядке, Стэн. Теперь со всем покончено. Есть те, кто просто не вписывается в проект. С тех пор как ушла Анастасия, я много раз задавался вопросом, что мы за люди. Я задавался вопросом, стоит ли все это того”.

“Все мы временами так думаем”, - сказал Пакстон. “Были времена, когда я был вынужден обращаться к истории, чтобы найти хоть какое-то оправдание тому, что мы здесь делаем. Есть параллель с монахами так называемого средневековья. Им удалось сохранить хотя бы часть знаний об эллинском мире. По их собственным эгоистичным причинам, конечно, поскольку Продолжение имеет свои эгоистичные причины, но человеческая раса получила реальную выгоду ”.

“Я тоже возвращаюсь к истории”, - сказал Нельсон. “Тот, который мне приходит в голову, - это дикарь каменного века, спрятавшийся в каком-нибудь темном углу и деловито очищающий стрелы, пока запускаются первые космические корабли. Все это кажется таким бесполезным, Стэн...”

“На первый взгляд, я полагаю, что так оно и есть. То, что я был избран президентом в ходе наших только что завершенных учений, не имеет ни малейшего значения. Но может настать день, когда эти знания и техника политики могут очень пригодиться. И когда это произойдет, все, что нужно будет сделать человеческой расе, это вернуться сюда, на Землю, и у них будет живое искусство. Кампания, которую я вел, была грязной, Нельсон. Я не горжусь этим”.

“В человеческой культуре много грязных вещей, — сказал Нельсон, - но если мы вообще берем на себя обязательства, то это должно быть до конца - порочное с благородным, грязное с великолепным”.

Дверь тихо открылась, и вошел Элайджа. На подносе стояли два бокала.

“Я услышал, как ты вошел, - сказал он Нельсону, - поэтому я тоже кое-что принес тебе”.

“Спасибо”, - сказал Нельсон. “Это было любезно с вашей стороны”.

Элайджа смущенно переминался с ноги на ногу. “Если вы не возражаете, не могли бы вы немного поторопиться? Старый джентльмен почти прикончил бутылку. Я боюсь того, что с ним может случиться, если я не вернусь за стол переговоров”.

II

С ужином было покончено, и юный Грэм поспешил лечь спать. Грантер с большой торжественностью откопал еще одну бутылку хорошего бренди.

“Этот мальчик - предостережение”, - заявил он. “Я не знаю, что с ним будет. Представь, что он целыми днями сражается в этих дурацких битвах. Если бы он собирался взяться за что-то, я думаю, он хотел бы, чтобы это было полезно. Нет ничего более бесполезного, чем генерал, когда нет войн ”.

Бабушка нетерпеливо клацнула зубами. “ Нельзя сказать, что мы не пытались. Мы дали ему все шансы, какие только были. Но его ничто не интересовало, пока он не начал воевать.

“У него есть мужество”, - гордо сказал Грантер. “Это все, что я могу сказать в его пользу. На днях он подошел и спросил меня, не напишу ли я ему какую-нибудь батальную музыку. Я!” - завопил Дед, ударяя себя в грудь. “Я пишу боевую музыку!”

“В нем заложены семена разрушения”, - праведно заявила бабушка. “Он не хочет строить. Он просто хочет разориться”.

“Не смотри на меня”, - сказал Нельсон Пакстону. “Я давно сдался. Дед и бабушка забрали его у меня сразу после ухода Анастейши. Послушать их разговоры, так можно подумать, что они его ненавидели. Но позвольте мне поднять палец в его сторону, и они оба...

“Мы сделали все, что могли”, - сказала бабушка. “Мы дали ему все шансы. Мы купили ему все наборы для тестирования. Ты помнишь?”

“ Конечно, ” сказал Грантер, возясь с бутылкой. “ Я хорошо помню. Мы купили ему экологический набор, и вы бы видели, какую планету он превратил. Это была самая жалкая, запущенная, страдающая от похмелья планета, которую вы когда-либо видели. А потом мы попробовали роботехнику ...

- У него это очень хорошо получилось, - едко заметила бабушка.

“ Конечно, он их строил. Ему нравилось их строить. Помнишь тот случай, когда он заставил их ненавидеть друг друга и они дрались, пока не превратились в две груды металлолома? Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так великолепно проводил время, как Грэм, за те семь дней, что они сражались”.

“Мы едва могли заставить его поесть”, - сказала бабушка.

Грантер протянул бренди.

“Но хуже всего, - решил он, - было время, когда мы попробовали заняться религией. Он придумал культ, который был просто липким. Мы быстро с этим справились ...”

“И в больницу”, - добавила бабушка. “Это была твоя идея, Нельс...”

“Давай не будем говорить об этом”, - мрачно взмолился Нельсон. “Я уверен, что Стэнли это не интересует”.

Пакстон взял подсказку, которую ему протягивал Нельсон. “Я собирался спросить тебя, бабушка, что за картину ты рисуешь. Я не помню, чтобы Нельсон когда-нибудь рассказывал мне об этом.

“Пейзажи”, - сказала миловидная пожилая леди. “Я тут провела кое-какие эксперименты”.

“А я говорю ей, что она не права”, - запротестовал Грантер. “Экспериментировать неправильно. Наша работа - поддерживать традиции, не позволять нашей работе отклоняться в сторону, какое бы направление она ни выбрала ”.

“ Наша работа, ” с горечью сказала бабушка, “ охранять технику. Это не значит, что мы не можем стремиться к прогрессу, если это все еще прогресс человечества. Молодой человек, - обратилась она к Пакстону, - разве вы не так это видите?

“ Ну, отчасти, ” уклонился от ответа Пакстон, оказавшийся между двух огней. “В политике мы, естественно, допускаем эволюцию, но с помощью периодических тестов мы убеждаемся, что развиваемся логично и по-человечески. И мы очень следим за тем, чтобы не отказываться ни от одной из старых техник, какими бы устаревшими они ни казались. То же самое верно и в дипломатии. Так получилось, что я немного разбираюсь в дипломатии, потому что эти два отдела работают очень близко друг к другу и...

“Вот!” Сказала бабушка.

“ Знаешь, что я думаю? ” тихо сказал Нельсон. “ Мы напуганная раса. Впервые в нашей истории человечество оказалось в меньшинстве, и это пугает нас до полусмерти. Мы боимся потерять свою идентичность в великой галактической матрице. Мы боимся ассимиляции”.

“Это неправильно, сынок”, - не согласился Дед. “Мы не боимся, мой мальчик. Мы просто ужасно умные, вот и все. Когда-то у нас была великая культура, и почему мы должны от нее отказываться? Конечно, большинство людей сегодня приняли галактический образ жизни, но это не значит, что это к лучшему. Когда-нибудь мы, возможно, захотим вернуться к человеческой культуре или обнаружим, что позже сможем использовать ее фрагменты. И таким образом, если мы сохраним это здесь, в Project Continuation, оно будет доступно, все или любая часть, в любое время, когда нам это понадобится. И я говорю, заметьте, не только с точки зрения человека, потому что какой-то аспект нашей культуры может когда-нибудь оказаться крайне необходимым не человеческой расе как таковой, а самой Галактике ”.

- Тогда зачем держать проект в секрете?

“Я не думаю, что это действительно секрет”, - сказал Грантер. “Просто никто не обращает особого внимания на человеческую расу и вообще никто на Землю. Человеческая раса - довольно мелкая сошка по сравнению со всеми остальными, а Земля - просто изношенная планета, которая ничего не стоит ”.

Он спросил Пакстона: “Ты когда-нибудь слышал, что это был секрет, мальчик?”

“Ну, я думаю, что нет”, - сказал Пакстон. “Все, что я когда-либо понимал, это то, что мы не болтали об этом без умолку. Я думал о Продолжении как о своего рода священном доверии. Мы - стражи, которые присматривают за аптечкой племени, в то время как остальное человечество находится среди звезд, осваивая цивилизацию ”.

Старик фыркнул. “Примерно в этом все дело. Мы всего лишь кучка бушменов, но запомните хорошенько, умные и даже опасные бушмены”.

- Опасен? - спросил Пакстон.

- Он имеет в виду Грэма, - тихо сказал ему Нельсон.

“Нет, не хочу”, - сказал дед. “Не особенно он. Я имею в виду всю нашу компанию. Потому что, разве вы не понимаете, каждый, кто приобщается к этой галактической культуре, которую они там насаждают, должен что—то внести и точно так же должен от чего-то отказаться - от вещей, которые не вписываются в новые идеи. И человеческая раса поступила точно так же, как и все остальные, за исключением того, что мы ни от чего не отказались. О, на первый взгляд, конечно. Но все, от чего мы отказались, все еще здесь, поддерживаемое кучкой субсидируемых варваров на старой и опустошенной планете, на которую представитель этой прекрасной галактической культуры даже не взглянул бы.

“Он ужасный”, - сказала бабушка. “Не обращай на него внимания. У него подлая и злобная душа внутри этого иссохшего остова”.

“ А что такое Человек? ” завопил Дед. “ Он еще и злой, когда должен быть. Как бы мы могли зайти так далеко, если бы не были подлыми и злобными?”

И в этом была доля правды, подумал Пакстон. Ибо то, что здесь делало человечество, было преднамеренным двурушничеством. Хотя, если подумать, он задавался вопросом, сколько других рас могли бы заниматься тем же самым или его эквивалентом?

И, если ты собирался это сделать, ты должен был сделать это правильно. Вы не могли бы взять человеческую культуру и красиво разместить ее в музее, потому что тогда она стала бы не более чем блестящим экспонатом. На прекрасную витрину с наконечниками для стрел было приятно смотреть, но человек никогда не научился бы обтесывать кремень для наконечника стрелы, просто глядя на их связку, разложенную на покрытой бархатом доске. Чтобы сохранить технику зазубривания стрел, вам пришлось бы продолжать зазубривать стрелы из поколения в поколение еще долго после того, как в них отпала необходимость. Потерпи неудачу из-за одного поколения, и искусство было утрачено.

И то же самое обязательно должно быть верно в отношении других человеческих техник и других человеческих искусств. И не только чисто человеческое искусство, но и уникальный человеческий колорит других техник, которые сами по себе были общими для многих других рас.

Элайджа принес охапку дров и свалил их в очаг, подбросил пару дополнительных поленьев в огонь, затем тщательно отряхнулся.

- Ты промокла, - сказала бабушка.

- Идет дождь, мадам, - сказал Элайджа, выходя за дверь.

Итак, подумал Пакстон, проект "Продолжение" продолжал практиковать старые искусства, сохраняя в живом теле расы знания о манипулировании ими и их использовании.

Таким образом, раздел о политике практиковал политику, а раздел о дипломатии ставил, казалось бы, неразрешимые проблемы в дипломатии и боролся с этими проблемами. А в проекте "фабрики" команды промышленников придерживались старых традиций и вели нескончаемую вражду с профсоюзными командами. И, рассеянные по всей земле, тихие мужчины и женщины рисовали, сочиняли, писали и ваяли, чтобы культура, которая была полностью человеческой, не погибла перед лицом новой и удивительной галактической культуры, которая развивалась в результате слияния многих разумов на дальних звездах.

И вопреки какому дню, задавался вопросом Пакстон, мы продолжаем эту работу? Это чистая и простая, а может быть, даже глупая гордыня? Является ли это не более чем очередным выражением человеческого скептицизма и человеческого высокомерия? Или в этом есть тот глубокий смысл, который, по мнению старого дедушки, в этом есть?

“Вы говорите, что занимаетесь политикой”, - сказал Грантер Пакстону. “Вот это я бы назвал стоящей вещью для спасения. Из того, что я слышал, эта новая культура не уделяет слишком много внимания тому, что мы называем политикой. Естественно, есть администрация, чувство гражданского долга и тому подобная ерунда — но нет настоящей политики. Политика может быть мощной штукой, когда вам нужно выиграть очко ”.

“Политика слишком часто оказывается грязным делом”, - ответил Пакстон. “Это борьба за власть, попытка отвергнуть принципы и политику противостоящего органа. Даже в своей лучшей фазе это привело к появлению фикции меньшинства с подтекстом, что сам факт принадлежности к меньшинству влечет за собой наказание в виде того, что его в значительной степени игнорируют ”.

“Тем не менее, это могло бы быть весело. Я полагаю, это захватывающе”.

“Да, можно назвать это и так”, - сказал Пакстон. “В последнем упражнении, которое мы выполнили, не было запретных положений. Мы спланировали его именно таким образом. Это было несколько деликатно описано как жестокое сражение”.

- И вас избрали президентом, - сказал Нельсон.

- Так оно и было, но ты не слышал, чтобы я говорил, что горжусь этим.

“Но ты должен быть таким”, - настаивала бабушка. “В древние времена быть избранным президентом было делом гордости”.

“Возможно, - признал Пакстон, - но не так, как это делала моя группа”.

Было бы так просто, подумал он, пойти дальше и рассказать им, потому что они бы поняли. Сказать: я зашел слишком далеко. Я очернял имя и характер моего оппонента без всякой острой необходимости. Я использовал все грязные приемы. Я подкупал, лгал, шел на компромиссы и торговался. И я сделал все это так хорошо, что даже обманул логику судьи, который стоял вместо населения и избирателя. И теперь мой противник откопал еще один трюк и использует его против меня.

Ибо убийство было политическим, так же как дипломатия и война были политическими. В конце концов, политика была немногим больше, чем прекращение насилия; были проведены выборы, а не революция. Но во все времена грань между политикой и насилием была тонкой и непрочной.

Он допил бренди и поставил бокал на стол.

Грантер взял бутылку, но Пакстон покачал головой.

“ Спасибо, ” сказал он. “ Если вы не возражаете, я скоро лягу спать. Мне нужно выехать пораньше.

Ему не следовало останавливаться здесь. Было бы непростительно втягивать этих людей после учений.

Хотя, сказал он себе, вероятно, было бы несправедливо называть это последствиями — то, что происходило, должно было быть неотъемлемой частью самих учений.

Дверной звонок тихо звякнул, и они услышали, как Элайджа зашевелился в холле.

“Боже мой, ” воскликнула бабушка, “ кто это может быть в такое время ночи? И к тому же на улице идет дождь!”

Это был церковник.

Он стоял в холле, стряхивая воду со своего плаща. Он снял свою широкополую шляпу и взмахнул ею, чтобы стряхнуть капли дождя.

Он вошел в комнату медленной и величественной поступью.

Все они встали.

“ Добрый вечер, епископ, ” сказал старый Грантер. “Вам повезло, что вы нашли наш дом в такую погоду, и мы рады Вашему преклонению”.

Епископ просиял от прекрасного, живого общения.

“ Не о церкви, - сказал он. “ Просто о проекте. Но вы можете использовать подходящие термины, если хотите. Это помогает мне оставаться в образе”.

Илия, следовавший за ним по пятам, взял его плащ и шляпу. Епископ был облачен в богатые и красивые одежды.

Грантер представил их всех друг другу, нашел стакан и наполнил его из бутылки.

Епископ взял его и причмокнул губами. Он сел в кресло у камина.

- Я так понимаю, ты еще не ужинал, - сказала бабушка. “ Конечно, не ужинал — там негде пообедать. Элайджа, принеси епископу тарелку с едой, и поторопись.

“Благодарю вас, мадам”, - сказал епископ. “У меня был долгий, тяжелый день. Я ценю все, что вы для меня делаете. Я ценю это больше, чем ты можешь себе представить.

“Это наш день”, - весело сказал Грантер, в сотый раз наполняя свой бокал. “У нас вообще редко бывают гости, а сейчас за весь вечер их у нас двое”.

“ Двое гостей, ” сказал епископ, глядя прямо на Пакстона. - Вот это действительно прекрасно.

Он снова причмокнул губами и осушил стакан.

III

Оказавшись в своей комнате, Пакстон закрыл дверь и задвинул засов до упора.

Камин догорел до тлеющих углей и отбрасывал тусклый отблеск на пол. Дождь слабо, вяло барабанил по оконному стеклу.

И вопрос, и страх пронеслись в его мозгу.

В этом не было никаких сомнений: епископ был убийцей, пущенным по его следу.

Ни один человек без цели, и цели смертельной, не ходил по этим холмам ночью, под осенним дождем. И более того, епископ почти не промок. Он встряхнул шляпу, и капли упали с нее, и он отряхнул свой плащ, и после этого и шляпа, и плащ были сухими.

Епископа доставили сюда, более чем вероятно, на парящем флайере и высадили, как, вероятно, и других убийц этой ночью высадили во всех полудюжине мест, где мог укрыться беглец.

Епископа отвели в комнату напротив, и при других обстоятельствах, сказал себе Пакстон, он, возможно, пришел бы к заключению там. Он подошел к камину, взял тяжелую кочергу и взвесил ее в руке. Один удар, и все будет кончено.

Но он не мог этого сделать. Не в этом доме.

Он положил кочергу обратно, подошел к кровати и взял свой плащ. Медленно надев его, он стоял там, размышляя, перебирая в уме события утра.

Он был дома, один, зазвонил телефон, и лицо Салливана заполнило визор — лицо, распухшее от страха.

“Хантер охотится за тобой”, - сказал Салливан. “Он послал за тобой людей”.

“Но он не может этого сделать!” Пакстон вспомнила, как протестовала.

“Конечно, он может”, - сказал Салливан. “Это входит в рамки учений. Возможность покушения всегда была...”

“Но упражнение закончено!”

“Не настолько, насколько это касается Хантера. Ты зашел немного далеко. Тебе следовало оставаться в рамках гипотезы проблемы; не было необходимости возвращаться к личным делам Хантера. Ты раскопал то, о чем, как он думал, никто никогда не знал. Как ты это сделал, чувак?”

“У меня есть свои способы”, - сказал Пакстон. “И в сделке, подобной этой, все было честно. Он обращался со мной не совсем так, как если бы я была невиновна.

“ Тебе лучше поторопиться, ” посоветовал Салливан. “ Они, должно быть, почти на месте. Я не смогу привести туда никого достаточно быстро, чтобы помочь тебе.

И все было бы в порядке, подумал Пакстон, если бы флайер только удержался вместе.

На мгновение он задумался, не был ли это саботаж.

Но как бы то ни было, он сбил его и смог уйти от него, и теперь, наконец, он здесь.

Он нерешительно стоял в центре комнаты.

Бежать во второй раз противоречило его гордости, но ничего другого не оставалось. Он не мог допустить, чтобы этот дом оказался втянутым в изматывающую череду его упражнений.

И, несмотря на кочергу, он был безоружен, потому что оружия на этой теперь мирной планете было действительно очень мало - больше не было предметов домашнего обихода, как когда—то.

Он подошел к окну, открыл его и увидел, что дождь прекратился и сквозь пелену мчащихся облаков проглядывает рваная луна.

Взглянув вниз, он увидел крышу веранды под окном и позволил своему взгляду проследить за линией крыши. Не слишком сильно, подумал он, если человек будет босиком, и как только он достигнет края, падение составит не более семи футов.

Он снял сандалии, сунул их в карман плаща и направился к окну. Но на полпути выбрался обратно и направился к двери. Он тихо отодвинул засов. Это было не совсем в духе крикета - убежать и оставить комнату запертой.

Крыша была скользкой от дождя, но он справился с этим без особых проблем, осторожно спускаясь по склону. Он упал в кустарник, который немного поцарапал его, но это, сказал он себе, пустяк.

Он надел сандалии, выпрямился и быстро зашагал прочь. На опушке леса он остановился и оглянулся на дом. Там было темно и тихо.

Как только он вернется домой и с этим делом будет покончено, пообещал он себе, он напишет Нельсону длинное письмо с извинениями и все объяснит.

Его ноги нащупали тропинку, и он пошел по ней в болезненном полусвете облачной луны.

- Сэр, - раздался голос совсем рядом с ним, - я вижу, вы вышли немного прогуляться...

Пакстон подпрыгнула от испуга.

“Для этого хорошая ночь, сэр”, - спокойно продолжал голос. “После дождя все кажется таким чистым и прохладным”.

- Кто там? - спросил Пакстон, у которого волосы встали дыбом.

“ Да это же Пертви, сэр. Пертви, робот, сэр.

Пакстон немного нервно рассмеялся. “ О да, теперь я вспомнил. Ты враг Грэма.

Робот вышел из леса на тропинку рядом с ним.

“Я полагаю, это слишком, - сказал Пертви, - воображать, что вы, возможно, выйдете посмотреть на поле боя”.

“Почему бы и нет”, - сказал Пакстон, хватаясь за соломинку. “Не знаю, как вы догадались, но именно это я и делаю. Я никогда не слышал ни о чем подобном и очень заинтригован ”.

“ Сэр, ” с готовностью ответил робот, “ я полностью к вашим услугам. Могу вас заверить, что нет никого, кто был бы лучше подготовлен, чтобы объяснить вам это. Я с самого начала был заодно с мастером Грэхемом, и если у вас возникнут какие-либо вопросы, я постараюсь на них ответить.

“Да, я думаю, есть один вопрос. Какова цель всего этого?”

“Ну, сначала, конечно, - сказал Пертви, - это была просто попытка развлечь растущего мальчика. Но теперь, с вашего разрешения, сэр. Я бы рискнул высказать мнение, что это намного больше ”.

- Ты имеешь в виду часть Продолжения?

“ Разумеется, сэр. Я знаю, что человечество испытывает естественное нежелание признавать этот факт или даже думать об этом, но на протяжении большей части истории Человечества война играла важную и многогранную роль. Из всех искусств, которые развил Человек, вероятно, ни одному он не посвящал столько времени, мыслей и денег, как войне”.

Тропинка пошла вниз, и перед ними в бледном пятнистом лунном свете лежала боевая чаша. “Эта миска, - спросил Пакстон, - или что бы это ни было, что вы на нее опрокинули? Иногда вы можете ее просто разобрать, а в других случаях вы ее пропускаете ...”

“ Полагаю, ” сказал Пертви, “ вы бы назвали это силовым щитом, сэр. Пара других роботов разобрались с этим. Насколько я понимаю, сэр, в этом нет ничего нового — просто адаптация. В качестве дополнительной защиты в него был включен фактор времени ”.

- Но такого рода защита...

“Мы используем бомбы TC, сэр — бомбы с полным преобразованием. Каждая сторона получает их в большом количестве и использует свои лучшие суждения и ...”

“Но вы же не могли использовать там ядерное оружие!”

“ Безопасны, как игрушка, сэр, ” весело ответил Пертви. “ Они очень маленькие, сэр. Ненамного больше горошины. Критическая масса, как вы хорошо понимаете, больше не имеет большого значения. И выход радиации, хотя и довольно высок, чрезвычайно кратковременен, так что в течение часа или около того...”

- Вы, джентльмены, - мрачно сказал Пакстон, - безусловно, стараетесь быть предельно реалистичными.

“ Ну да, конечно, знаем. Хотя операторы в полной безопасности. Мы, можно сказать, в таком же положении, как генеральный штаб. И это, конечно, нормально, потому что цель всего бизнеса - сохранить искусство ведения войны”.

“ Но искусство... Пакстон начал было спорить, затем остановился.

Что он мог сказать? Если раса упорствует в своей цели сохранения старой культуры работоспособной и нетронутой в Дальнейшем, то она волей-неволей должна принять эту культуру во всей ее полноте.

Следует признать, что война была такой же частью человеческой культуры, как и все другие более или менее присущие исключительно человеку вещи, которые раса берегла здесь как своего рода расовую подушку безопасности на случай будущей необходимости или использования.

“В этом есть определенная жестокость, - признался Пертви, - но, возможно, жестокость, к которой я, как робот, отношусь более живо, чем к человеку, сэр. Уровень потерь среди войск роботов невероятен. В ограниченном пространстве и при чрезвычайно высокой огневой мощи это было бы естественным следствием ”.

— Вы имеете в виду, что используете войска - посылаете туда роботов?

“ Почему же, да. Кто еще мог управлять оружием? И было бы немного глупо, тебе не кажется, подготовить сражение, а потом...

-Но роботы...

“ Они очень маленькие, сэр. Они должны были бы быть такими, чтобы создать иллюзию пространства, которое обычно покрывается полномасштабным сражением. И вооружение также сокращено, и это как бы выравнивает ситуацию. И войска очень целеустремленные, полностью послушные и преданные победе. Мы выпускаем их массовым производством в наших цехах, и у нас мало шансов придать им индивидуальность, и вообще ...”

“Да, я понимаю”, - сказал Пакстон, немного ошеломленный. “Но теперь я думаю, что я...”

“ Но, сэр, я только начал рассказывать вам, и я вообще вам ничего не показывал. Есть так много соображений и было так много проблем”.

Теперь они были уже близко к возвышающемуся, полностью мерцающему силовому полю, и Пертви указал на лестницу, которая вела с уровня земли вниз, к его основанию.

- Я бы хотел показать вам, сэр, - сказал Пертви, спускаясь по лестнице.

Он остановился перед дверью.

“Это, - сказал он, - единственный вход на поле боя. Мы используем его для переброски новых войск и боеприпасов в периоды перемирия, а в другое время мы используем его, чтобы немного привести это место в порядок ”.

Его большой палец вытянулся и нажал кнопку сбоку от двери, и дверь бесшумно поднялась.

“После нескольких недель сражений, - объяснил робот, - местность неизбежно становится немного захламленной”.

Сквозь дверь Пакстон мог видеть взрыхленную землю и следы смерти, и это было так, словно кто-то толкнул его в живот. Он судорожно сглотнул и не смог выдохнуть, у него внезапно закружилась голова, и его чуть не стошнило. Он вытянул руку, чтобы удержаться на ногах, опираясь о похожую на траншею стену рядом с собой.

Пертви нажал другую кнопку, и дверь скользнула вниз.

“Это сильно поражает, когда видишь это в первый раз, - извинился Пертви, - но со временем к этому привыкаешь”.

Пакстон медленно выдохнул и огляделся по сторонам. Траншея с лестницей спускалась к двери, и дверь, как он увидел, была шире траншеи, так что у подножия ступеней площадка была расширена в виде буквы Т с узкими амбразурами, обращенными к двери.

- С вами все в порядке, сэр? - спросил Пертви.

- Все в порядке, - сухо сказал Пакстон роботу.

“А теперь, - радостно сказал Пертви, - я объясню вам правила ведения огня и тактического управления”.

Он взбежал по ступенькам, и Пакстон последовал за ним.

“Боюсь, это заняло бы слишком много времени”, - сказал Пакстон.

Но робот отмахнулся от этих слов. “Вы должны это увидеть, сэр”, - жалобно взмолился он. “Теперь, когда ты здесь, ты не должен пропустить это зрелище”.

Ему нужно как-то выбраться, сказал себе Пакстон. Он не мог позволить себе терять много времени. Как только весь дом укладывался спать, епископ приходил охотиться за ним, и к тому времени он должен был уже уйти.

Пертви повел их вокруг изогнутого основания боевой чаши к наблюдательной вышке, на которую Пакстон наткнулся в тот вечер.

Робот остановился у подножия лестницы.

“После тебя”, - сказал он.

Пакстон поколебался, затем быстро поднялся по лестнице.

Может быть, это не займет слишком много времени, подумал он, и тогда он сможет уйти. Он понял, что было бы лучше, если бы он мог избавиться от Пертви, не делая этого слишком резко.

Робот пронесся мимо него в темноте и склонился над панелью управления. Раздался щелчок, и на панелях зажегся свет.

“Видите ли, ” говорилось в нем, “ это матовое стекло - изображение поля битвы. Конечно, сейчас оно мертво, потому что ничего не происходит, но когда происходит какое-то действие, на поле накладываются определенные символы, чтобы можно было в любое время видеть, как идут дела. А это панель управления огнем, а это панель управления войсками, а это...

Пертви продолжал и продолжал свои объяснения.

Наконец он с триумфом оторвался от инструментов.

“Что вы об этом думаете?” - спросил робот, явно ожидая похвалы.

“Ну, это замечательно”, - сказал Пакстон, готовый сказать что угодно, лишь бы поскорее закончить свой визит.

“Если вы собираетесь быть здесь завтра, - сказал Пертви, - возможно, вам захочется понаблюдать за нами”.

И именно тогда на Пакстона снизошло вдохновение.

“ Собственно говоря, - сказал Пакстон, - я бы хотел это попробовать. В юности я немного читал по военным вопросам, и, если вы позволите мне так выразиться, я часто воображал себя в некотором роде экспертом. Пертви почти заметно оживился. - Вы хотите сказать, сэр, что хотели бы пройти со мной один раунд?

- Если вы будете так добры.

- Вы уверены, что понимаете, как управлять доской?

- Я очень внимательно наблюдал за тобой.

“Дай мне пятнадцать минут, чтобы добраться до моей башни”, - сказал Пертви. “Когда я приеду, я нажму кнопку готовности. После этого любой из нас может начать военные действия в любой момент, когда пожелает.

-Пятнадцать минут?

“ Возможно, это не займет у меня так много времени, сэр. Я сделаю это быстро.

- И я тебе не навязываюсь?

“Сэр, ” с чувством сказал Пертви, “ это доставит мне удовольствие. Я сражался с молодым мастером Грэмом, пока новизна не прошла. Мы настолько хорошо знаем тактику друг друга, что шансов на внезапность мало. Как вы можете понять, сэр, это приводит к довольно скучной войне.

- Да, - сказал Пакстон, - полагаю, что так и будет.

Он смотрел, как Пертви спускается по лестнице, и прислушивался к его торопливым удаляющимся шагам.

Затем он спустился по лестнице и на мгновение остановился у ее подножия.

Облака значительно рассеялись, лунный свет стал ярче, и путешествовать будет легче, хотя в более густом лесу все еще будет темно.

Он отвернулся от башни и направился к тропинке, и, делая это, уловил какое-то движение в кустах недалеко от тропы.

Пакстон скользнул в более густую тень группы деревьев и стал наблюдать за участком кустарника.

Он присел и стал ждать. В кустах послышалось еще одно осторожное движение, и он увидел, что это епископ. Теперь вдруг показалось, что появился шанс навсегда избавиться от епископа — если только его вдохновение оправдается.

Епископа подвел флайер глубокой ночью, когда все еще лил дождь и лунного света совсем не было. Так что маловероятно, что он знал о боевой чаше, хотя более чем вероятно, что он должен был видеть ее сейчас, слабо поблескивающую в лунном свете. Но даже если бы он это увидел, был шанс, что он не понял бы, что это было.

Пакстон вспомнил разговор, который состоялся после прибытия епископа, и никто, насколько он помнил, ни словом не обмолвился о молодом Грэме или о военном проекте.

Попытки ничего не теряют, подумал Пакстон. Даже если это не сработает, все, что он потеряет, - это немного времени.

Он выскочил из-за деревьев и добрался до основания боевой чаши. Он припал к земле и наблюдал, как епископ выскользнул из зарослей и двинулся вперед, приближаясь к нему.

И это было прекрасно, подумал Пакстон. Все шло именно так, как он планировал.

Он немного подвинулся, чтобы быть абсолютно уверенным, что его трейлер точно знает, где он находится, а затем нырнул вниз по лестнице, ведущей к двери.

Он добрался до нее, нажал большим пальцем на кнопку, и дверь медленно поползла вверх без единого звука. Пакстон снова забился в амбразуру и стал ждать.

Это заняло немного больше времени, чем он предполагал, и он уже начал немного нервничать, когда услышал шаги на лестнице.

Епископ медленно спустился вниз, очевидно, очень насторожившись, а затем подошел к двери и на мгновение остановился там, глядя на поле боя. А в руке он держал уродливый пистолет.

Пакстон затаил дыхание и крепко прижался плечами к земляной стене, но епископ даже не оглянулся. Его глаза были заняты изучением земли, лежавшей за дверью.

Затем, наконец, он двинулся вперед, быстро, как леопард. Его шелковые одежды зашуршали, когда он вошел в дверь и вышел на поле боя.

Пакстон не шевелился, наблюдая, как епископ осторожно продвигается по полю, а когда отошел достаточно далеко, протянул палец, нажал вторую кнопку, и дверь плавно, бесшумно опустилась.

Пакстон прислонился к двери и судорожно выдохнул все, что до сих пор сдерживал.

Теперь все кончено, подумал он.

Хантер оказался не так умен, как ему казалось.

Пакстон отвернулся от двери и медленно поднялся по лестнице.

Теперь ему не нужно убегать. Он мог бы остаться прямо здесь, и Нельсон доставил бы его самолетом или организовал доставку в какое-нибудь безопасное место.

Потому что хантер не знал бы, что именно этот убийца выследил свою добычу. У епископа не было возможности пообщаться, и, вероятно, он не осмелился бы сделать это, даже если бы мог.

На верхней ступеньке Пакстон ушиб палец на ноге и упал, не успев удержаться, и раздался мощный взрыв, сотрясший вселенную, а в его мозгу раздался артиллерийский огонь.

Ошеломленный, он встал на четвереньки и, превозмогая боль, пополз, отчаянно бросаясь вниз по лестнице — и сквозь грохот, наполнивший весь мир, пробилась настоятельная мысль и цель.

Я должен вытащить его, пока не стало слишком поздно! Я не могу позволить ему умереть там! Я не могу убить человека!

Он поскользнулся на лестнице и скользил до тех пор, пока его тело не застряло в узости.

И не было ни артиллерийского огня, ни треска снарядов, ни злобного чириканья. Купол мягко поблескивал в лунном свете и был тих, как смерть.

За исключением того, подумал он, немного странно, что смерть там не тихая. Это ад разрушения, сводящее с ума место звука и яркости, и тишина наступает только после этого.

Он знал, что упал и ударился головой, и все, что он видел и слышал, было у него в голове. Но Пертви мог открыться с минуты на минуту, и тишина исчезла бы, а вместе с ней и возможность отменить то, что он так быстро спланировал.

И где-то в тени купола другое "я" стояло в стороне и спорило с ним, насмехаясь над его мягкотелостью, цитируя ему логику.

Либо он, либо ты, сказало это другое "я". Ты боролся за свою жизнь лучшим известным тебе способом, единственным известным тебе способом, и что бы ты ни сделал, что бы ты ни натворил, ты был полностью оправдан.

“Я не могу этого сделать!” - заорал Пакстон на лестнице, и все же, даже когда он кричал, он знал, что был неправ, что по логике вещей он был неправ, что насмешливое "я", стоявшее в тени, имело больше смысла, чем он.

Он, пошатываясь, поднялся на ноги. Сам того не сознавая, он спустился по лестнице. Движимый каким-то пока еще нереализованным и неопределенным инстинктивным побуждением, которое было выше всякого понимания, он, спотыкаясь, спустился по лестнице, в голове все еще пульсировало, а к горлу подступали удушающие чувство вины и страха.

Он добрался до двери, нажал кнопку, дверь скользнула вверх, и он вышел в захламленное место умирания и остановился в ужасе от ужасающего одиночества и мстительной опустошенности этой квадратной мили Земли, которая была отрезана от всей остальной Земли, как будто это было место страшного суда.

И, возможно, это был, подумал он, окончательный суд над Человеком.

Из всех нас, подумал он, молодой Грэм, возможно, единственный честный; он настоящий варвар, каким считает его старый дед; он человек из прошлого, который смотрит на прошлое Человека, видит его таким, какое оно есть, и живет им, каким оно было.

Пакстон быстро оглянулся и увидел, что дверь закрыта, а впереди, во вспаханном и перемешанном море истерзанной земли, он увидел движущуюся фигуру, которая не могла быть никем иным, как епископом.

Пакстон с криком бросился вперед, а епископ обернулся и застыл в ожидании, наполовину подняв пистолет.

Пакстон остановился и отчаянно замахал руками, подавая сигналы. Пистолет епископа поднялся, и сбоку на шее Пакстона появился жгучий порез, из которого внезапно хлынула влага. Маленькая голубая струйка дыма повисла над дулом далекого орудия.

Пакстон отскочил в сторону и нырнул к земле. Он ударился, поскользнулся на животе и бесславно рухнул в пыльную воронку. Он лежал там, на дне кратера, съежившись от страха перед попаданием пули, в то время как ярость накалялась до белого каления.

Он пришел сюда, чтобы спасти человека, а этот человек пытался убить его!

Мне следовало оставить его здесь, подумал он.

Я должен был позволить ему умереть.

Я бы убил его, если бы мог.

И дело теперь в том, что он должен был убить епископа. Выбора не было, кроме как убить его или быть убитым самому.

Он не только должен был убить епископа, но и убить его в ближайшее время. Пятнадцать минут Пертви, должно быть, подходили к концу, и епископа нужно было убить, и он должен был выйти за дверь, прежде чем Пертви откроет огонь.

Выйдя за дверь, он подумал — есть ли у него шанс? Если он пригнется и увернется, возможно, у него будет шанс спастись от пуль епископа?

Вот и все, подумал он. Не трать время на убийство, если в этом нет необходимости; позволь Пертви совершить убийство. Просто убирайся отсюда сам.

Он поднес руку к шее, а когда поднял ее, его пальцы были покрыты липкой влагой. Забавно, подумал он, что мне не было больно, хотя боль, без сомнения, придет позже.

Он вскарабкался по склону кратера, перекатился через его край и обнаружил, что лежит на небольшой свалке разбитых роботов, гротескно распластавшихся там, где их настиг заградительный огонь.

И перед ним, без единой царапины, лежала винтовка, выпавшая из рук умирающего робота, тускло поблескивающая в лунном свете.

Он схватил его и присел на корточки, и в этот момент увидел епископа, почти нависшего над ним; епископ приближался, чтобы убедиться, что с ним покончено!

Бежать, как он планировал, было некогда — и, что любопытно, не было никакого желания. Пакстон никогда раньше не испытывал настоящей ненависти, у него никогда не было возможности познать ее, но теперь она пришла и наполнила его яростью, дикой и ликующей волей и способностью убивать без жалости и угрызений совести.

Он вскинул винтовку, его палец сомкнулся на спусковом крючке, и оружие заплясало, сверкнуло и издало смертельный треск.

Но епископ все еще шел вперед, теперь уже не спеша, а тащась вперед смертоносным шагом, наклонившись вперед, как будто его тело впитывало убийственный ружейный огонь, впитывало его и держалось одной только силой воли, удерживая смерть до того момента, когда она сможет уничтожить то, что ее убивало.

Пистолет епископа взметнулся, и что-то ударило Пакстона в грудь, и ударило снова, и еще раз, и хлынул поток влаги и брызг, и краешком мозга Пакстон уловил намек на что-то неправильное.

Ибо двое мужчин не могут стоять на расстоянии дюжины футов друг от друга и поливать друг друга смертельной струей, и при этом оба остаются на ногах. Какой бы жалкой ни была их цель, этого просто не могло произойти.

Он поднялся с корточек и выпрямился во весь рост, позволив пистолету бесполезно повиснуть у него в руке. В шести футах от него епископ тоже остановился и отшвырнул пистолет.

Они стояли, глядя друг на друга в бледном лунном свете, и гнев их растаял, и Пакстону захотелось оказаться где угодно, только не здесь.

“Пакстон, - жалобно спросил епископ, - кто это сделал с нами?”

И это было забавно сказать, почти как если бы он спросил: “Кто помешал нам убить друг друга?”

На какой-то мимолетный миг Пакстону почти показалось, что было бы добрее, если бы им позволили убивать. Ибо убийство было отважным поступком в анналах расы, искусством силы и определенным доказательством мужественности — возможно, человечности.

Добрее, когда тебе разрешают убивать. И это было именно так. Им не разрешали убивать.

Потому что вы не смогли бы убивать из пневматического пистолета, который стреляет пластиковыми шариками с жидкостью, которые лопаются при соприкосновении, и жидкость стекает вниз, как кровь, ради реалистичности. И вы не могли бы убить из пистолета, который превосходно выполняет все движения - стрекочет, дымит и вспыхивает красным огнем, но в нем нет ничего смертельного.

И была ли вся эта боевая чаша не более чем игрушечным набором с роботами, которые разваливались в нужный и наиболее драматичный момент, а затем могли быть собраны снова позже? Артиллерия и бомбы с полным преобразованием тоже были игрушечными штуковинами, с большим количеством вспышки и шума и, возможно, с несколькими удачно расположенными предметами для перепахивания поля боя, но без мощности, способной по-настоящему навредить роботу?

Епископ сказал: “Пакстон, я чувствую себя полным дураком”. И он добавил другие слова, которые настоящий епископ никогда не смог бы заставить себя произнести, очень ясно давая понять, каким непристойным дураком он был.

- Давайте выбираться отсюда, - коротко сказал Пакстон, чувствуя себя таким же дураком.

“Интересно...” - сказал епископ.

“ Забудь об этом, ” прорычал Пакстон. “ Давай просто уберемся отсюда. Пертви будет открываться ...”

Но он не закончил того, что собирался сказать, потому что понял, что даже если Пертви действительно раскроется, опасность будет невелика. И не было ни малейшего шанса, что Пертви откроется, потому что он знал бы, что они здесь.

Как металлический монитор, наблюдающий за группой бунтующих детей — бунтующих, потому что они еще не стали взрослыми. Наблюдал за ними и позволял им продолжать играть до тех пор, пока им не грозила опасность утонуть, упасть с крыши или совершить еще какой-нибудь безрассудный поступок. А затем вмешивался ровно настолько, чтобы спасти их глупые шеи. Возможно, даже поощряя их играть, чтобы они избавились от своего бунтарства — присоединяясь к игре в типично человеческой традиции "Давайте притворимся".

Как наставники, наблюдающие за детьми, позволяющие им развиваться, позволяющие им выражать свое глупое маленькое "я", не стоящие на пути любой детской важности, которую они могут напустить, поощряющие их думать, что они достаточны сами по себе.

Пэкстон направился к двери, тяжело ступая, епископ в своем измятом одеянии, спотыкаясь, следовал за ним.

Когда они были в сотне футов от него, дверь начала подниматься, и Пертви стоял там, ожидая их, ничем не отличаясь от того, что было раньше, но почему-то казалось, что он приобрел новую степень важности.

Они добрались до двери и робко поплелись через нее, не глядя ни направо, ни налево, небрежно и тщательно притворяясь, что Пертви там нет.

- Джентльмены, - сказал Пертви, - не хотите поиграть?

“ Нет, ” сказал Пакстон. “ Нет, спасибо. Я не могу говорить за нас обоих...

“Да, ты можешь, друг”, - вставил епископ. “Продолжай”.

“Мы с моим другом сыграли все, что хотели”, - сказал Пакстон. - С твоей стороны было очень мило убедиться, что мы не пострадали.

Пертви удалось изобразить недоумение. “ Но почему кому-то должно быть позволено пострадать? Это была всего лишь игра.

“ Итак, мы обнаружили. Какой выход отсюда?

“Ну, - сказал робот, - любым путем, только не обратно”.

OceanofPDF.com

Плачущий Ягуар

Первоначально продававшаяся как “Все печальные истории”, эта история впервые появилась в февральском номере журнала Galaxy Magazine за 1960 год. Гораций Голд принял рассказ к публикации всего через восемь дней после того, как Клифф Саймак отправил его ему по почте. Это прекрасно вписывается в историю Саймака, в которой инопланетянин приезжает в маленький городок (городок, как это часто бывает в рассказах Клиффа, называется Милвилл).

Хуже, чем случай, когда слепой ведет слепого, это случай, когда пьяный ведет пьяного.

—dww

Был субботний вечер, и я сидел на крыльце, мастеря "ягуар". У меня под рукой был мой кувшин, и я чувствовал себя хорошо и собирался почувствовать себя еще лучше, когда этот инопланетянин и его робот топали по подъездной дорожке.

Я сразу понял, что это пришелец. Это было что-то вроде человека, но там не было ни одного человека, за которым по пятам следовали роботы.

Если бы я был абсолютно трезв, меня, возможно, слегка затошнило бы от мысли, что по подъездной дорожке приближается инопланетянин, и я бы немного поспорил сам с собой. Но я не был трезв — то есть не совсем.

Итак, я пожелал ему доброго вечера и попросил присесть, он поблагодарил меня и сел.

- Ты тоже, - сказал я роботу, подвигаясь, чтобы освободить место.

“Пусть он встанет”, - сказал инопланетянин. “Он не может сидеть. Он всего лишь машина”.

Робот щелкнул шестеренкой, но это было все, что он сказал.

- Глотни, - сказал я, беря кувшин, но инопланетянин покачал головой.

“Я бы не осмелился”, - сказал он. “Мой метаболизм”.

Это было одно из двусоставных слов, с которыми я был знаком. Работая в санатории Дока Абеля, я поднаторел в медицинском жаргоне.

“Это грязный позор”, - сказал я. “Ты не возражаешь, если я так и сделаю?”

“Вовсе нет”, - сказал инопланетянин.

Итак, у меня был длинный день. Я почувствовал в нем необходимость.

Я поставил кувшин, вытер рот и спросил, не могу ли я ему что-нибудь принести. Мне казалось совершенно негостеприимным сидеть там, потягивая спиртное, а ему ничего не пить.

“Вы можете рассказать мне об этом городе”, - сказал инопланетянин. “Я думаю, вы называете его Милвилл”.

“ Это название, все верно. Что ты хочешь о нем знать?

- Все эти печальные истории, - сказал робот, наконец заговорив.

“Он прав”, - сказал инопланетянин, устраиваясь в позе приятного предвкушения. - Расскажи мне о бедах и невзгодах.

- С чего начать? - Спросил я.

- А как насчет тебя самого?

“Я? У меня никогда не бывает проблем. Я всю неделю работаю уборщиком в санатории, а в субботу напиваюсь. Потом я протрезвею в воскресенье, так что смогу работать уборщиком еще неделю. Поверьте мне, мистер, - сказал я ему, - у меня нет никаких проблем. Я прекрасно сижу. Я уже все приготовил”.

“Но должны же быть люди...”

“ О, есть. Вы никогда не видели столько жалоб, сколько в Милвилле. Здесь нет никого, кроме меня, у кого было бы полно проблем. И было бы не так уж плохо, если бы они не говорили об этом”.

- Скажи мне, - попросил инопланетянин.

Я еще раз фыркнул, а потом рассказал ему о вдове Фрай, которая живет чуть выше по улице. Я рассказал ему, что ее жизнь была сплошным страданием, когда ее муж бросил ее, когда их сыну было всего три года, и как она занималась стиркой и работала до изнеможения, чтобы прокормить их двоих, а парнишке было не больше тринадцати или четырнадцати, когда он угнал эту машину и его отправили на два года в школу для мальчиков на Глен-Лейк.

“И это все?” - спросил инопланетянин.

“Ну, в общих чертах”, - сказал я. “Я не добавлял ни росчерков, ни грязных деталей, как сделала бы вдова. Ты бы послушал, как она это рассказывает.

- Вы могли бы это устроить?

-Организовать что?

- Чтобы она рассказала это мне.

“Я бы не стал тебе обещать”, - честно сказал я ему. “Вдова невысокого мнения обо мне. Она никогда со мной не разговаривает”.

- Но я не могу понять.

“Она порядочная женщина, посещающая церковь, - объяснил я, - а я просто вшивый бродяга. И я пью”.

- Она не любит пить? - спросил я.

- Она считает это грехом.

Инопланетянин слегка вздрогнул. “Я знаю. Думаю, все места очень похожи”.

- У вас есть такие люди, как вдова Фрай?

- Не совсем, но отношение такое же.

“Что ж, - сказал я, еще раз фыркнув, - полагаю, ничего другого не остается, как смириться с этим”.

“Вас не затруднит, - спросил инопланетянин, - рассказать мне еще что-нибудь?”

“Вообще никаких”, - ответил я.

Итак, я рассказал ему об Элмере Троттере, который закончил юридическую школу в Мэдисоне, подрабатывая случайными заработками, поскольку у него не было родственников, и о том, как он, наконец, закончил и сдал экзамен в коллегию адвокатов, а затем вернулся в Милвилл, чтобы открыть офис.

Я не мог рассказать ему, как это произошло и почему, хотя всегда считал, что Элмер по горло сыт нищетой и ухватился за этот шанс быстро заработать много денег. Никто лучше него не должен был знать, что это нечестно, поскольку он был юристом. Но он пошел напролом и сделал это, и его поймали.

“И что произошло потом?” - спросил инопланетянин, затаив дыхание. “Он был наказан?”

Я рассказал ему, как Элмера лишили лицензии, и как Элиза Дженкинс вернула ему кольцо, и как Элмер занялся страхованием и просто влачил жалкое существование, мечтая снова стать юристом, но так и не смог.

“Ты все это записал?” - спросил инопланетянин робота.

- Все вниз, - сказал робот.

“Какие тонкие нюансы!” - воскликнул инопланетянин, который, казалось, был очень доволен. “Какая суровая, подавляющая реальность!”

Я не понимал, о чем он говорит, поэтому вместо этого выпил еще.

Затем я продолжила, не дожидаясь, пока меня спросят, и рассказала ему об Аманде Робинсон, ее несчастной любви и о том, как она превратилась в самую благородную и жалкую старую деву Милвилла. И об Эбнере Джонсе, и о его бесконечных разочарованиях, и о его отказе отказаться от идеи, что он великий изобретатель, и о том, как его семья ходила в лохмотьях и голодала, в то время как он все свое время посвящал изобретательству.

“Какая печаль!” - сказал инопланетянин. “Какая прекрасная планета!”

“ Тебе лучше сбавить обороты, ” предупредил его робот. - Ты знаешь, что с тобой происходит.

“Еще один”, - взмолился инопланетянин. “Со мной все в порядке. ”Еще один".

“Послушай, - сказал я ему, - я не против рассказать им, если ты этого хочешь. Но, может быть, сначала тебе лучше рассказать мне немного о себе. Я так понимаю, ты инопланетянин.

- Естественно, - сказал инопланетянин.

- И вы прилетели сюда на космическом корабле.

- Ну, не совсем космический корабль.

- Тогда, если ты инопланетянин, почему у тебя так хорошо получается говорить?

“Так вот, это, - сказал инопланетянин, - то, что все еще вызывает у меня нежность”.

Робот презрительно сказал: “Они отнеслись к нему по-хорошему”.

- Ты хочешь сказать, что заплатил за это?

“Слишком дорого”, - сказал робот. “Они увидели, что он горит желанием, поэтому подняли цену”.

“ Но я с ними поквитаюсь, ” вмешался инопланетянин. “Если я не получу от этого прибыли, мое имя не...”

И он произнес слово, которое было длинным, запутанным и не имело никакого смысла.

“ Это твое имя? - Спросил я.

“ Да, конечно. Но ты можешь называть меня Уилбур. А робота можешь называть Лестером.

“Ну, ребята, ” сказал я, “ я безумно рад познакомиться с вами. Можете называть меня Сэмом”.

И я выпил еще.

Мы сидели там на крыльце, и всходила луна, и светлячки мерцали в сиреневой живой изгороди, и у мира был свой край. Я никогда не чувствовала себя так хорошо.

- Еще один, - умоляюще попросил Уилбур.

Итак, я рассказал ему о некоторых психически больных в санатории и выбрал самых тяжелых, а Уилбур рядом со мной начал всхлипывать, и робот сказал: “Теперь посмотри, что ты натворил. У него плачущий ”ягуар".

Но Уилбур вытер глаза и сказал, что все в порядке и что, если я просто продолжу, он сделает все возможное, чтобы взять себя в руки.

“ Что здесь происходит? - Спросил я с некоторым удивлением. - Ты говоришь так, словно опьянел, услышав эти печальные истории.

“Именно это он и делает”, - сказал Лестер, робот. - Как ты думаешь, почему еще он стал бы сидеть и слушать твою болтовню.

“ А ты? - Спросил я Лестера.

“Конечно, нет”, - сказал Уилбур. “У него не было эмоций. Он просто машина”.

Я выпил еще, обдумал это, и все стало ясно как божий день. Поэтому я поделился с Уилбуром своей философией: “Сегодня субботний вечер, и самое время выть. Так что давай мы с тобой вместе ...”

- Я с тобой, - крикнул Уилбур, - пока ты можешь говорить.

Лестер с отвращением включил передачу, но это было все, что он сделал.

“Запиши каждое слово”, - сказал Уилбур роботу. “Мы заработаем миллион. Нам это понадобится, чтобы вернуть всю переплату за нашу идеологическую обработку. Он вздохнул. “Не то чтобы оно того не стоило. Какая прекрасная, меланхоличная планета”.

Итак, я завелся и хорошо смазал себя, и ночь с каждой благословенной минутой становилась все лучше.

Где-то около полуночи я напился до беспамятства, а Уилбур модлин напился, и мы сдались по какому-то взаимному согласию. Мы поднялись с крыльца и, держась друг за друга, вошли в дверь, и я где-то потеряла Уилбура, но добралась до своей кровати, и это было последнее, что я помнила.

Когда я проснулся, я знал, что было воскресное утро. Солнце светило в окно, и было ярко и ханжески, как всегда в воскресенье здесь.

Воскресенья обычно тихие, и это единственное, что с ними не так. Но в этот раз тишины не было. Снаружи стоял ужасный шум. Звук был такой, словно кто-то бросал камни и бил по консервной банке.

Я скатилась с кровати, и во рту у меня был именно такой отвратительный привкус, как я и предполагала. Я вытерла песок из глаз и направилась в гостиную, но сразу за дверью спальни чуть не наступила на Уилбура.

Он заставил меня вздрогнуть, а потом я вспомнила, кто он такой, и стояла там, глядя на него, не совсем веря в это. Сначала я подумал, что он, возможно, мертв, но увидел, что это не так. Он лежал плашмя на спине, его сомовий рот был открыт, и каждый раз, когда он дышал, пушистые усики на его губах вставали торчком и трепетали.

Я перешагнул через него и направился к двери, чтобы выяснить, из-за чего весь этот шум. И там стоял Лестер, робот, точно там, где мы оставили его прошлой ночью, а на подъездной дорожке кучка ребятишек бросала в него камнями. Эти ребята были довольно хороши. Они бьют Лестера почти каждый раз.

Я накричал на них, и они бросились врассыпную по дороге. Они знали, что я выдеру им шкуры.

Я как раз разворачивался, чтобы вернуться в дом, когда на подъездную дорожку въехала машина. Джо Флетчер, наш констебль, выскочил из машины и широкими шагами направился ко мне, и я увидел, что он был в самом лучшем настроении пожирать огонь.

Джо остановился перед крыльцом, упер руки в бока и уставился сначала на Лестера, а потом на меня.

“ Сэм, ” спросил он с неприятной ухмылкой, “ что здесь происходит? Кто-нибудь из твоих розовых слонов переедет жить к тебе?

- Джо, - сказал я торжественно, пропустив оскорбление мимо ушей, - я бы хотел познакомить тебя с Лестером.

Джо открыл рот, чтобы наорать на меня, когда в дверях появился Уилбур.

“ А это Уилбур, ” сказал я. - Уилбур - инопланетянин, а Лестер...

- Уилбур - это что?! -взревел Джо.

Уилбур вышел на крыльцо и сказал: “Какое печальное лицо. И к тому же такое благородное!”

- Он имеет в виду тебя, - сказал я Джо.

- Если вы, ребята, будете продолжать в том же духе, - проревел Джо, - я побегу вместе с вами.

“ Я не хотел причинить вам вреда, - сказал Уилбур. - Прошу прощения, если задел вас за живое.

Это было круто — чувствительность Джо!

- Я с первого взгляда вижу, - сказал Уилбур, - что жизнь у тебя была нелегкая.

“Я расскажу всему миру, что это не так”, - сказал Джо.

“ И мне тоже, ” сказал Уилбур, усаживаясь на крыльцо. “Кажется, бывают дни, когда мужчина не может отложить ни цента”.

“ Мистер, вы правы, ” сказал Джо. “Точно так же, как я говорил жене сегодня утром, когда она встала и сказала мне, что детям нужны новые туфли ...”

“Это чертовски поразительно, что человек не может продвинуться вперед”.

“Послушай, ты еще ничего не слышал...”

И да поможет мне Ханна, Джо сел рядом с ним и, прежде чем ты успела сосчитать до трех, начал рассказывать историю своей жизни.

- Лестер, - сказал Уилбур, - обязательно запиши это.

Я забежала обратно в дом и наскоро выпила, чтобы успокоить желудок, прежде чем приступить к завтраку.

Мне не хотелось есть, но я знала, что должна. Я достала яичницу с беконом и задумалась, чем бы накормить Уилбура. Потому что я вдруг вспомнил, что его метаболизм не переносит спиртного, и если он не может принять хорошее виски, то, казалось, очень мало шансов, что ему понадобятся яйца с беконом.

Когда я заканчивал завтракать, Хигман Моррис ворвался через заднюю дверь прямо на кухню. Хигги - наш мэр, столп церкви, член школьного совета и директор банка, и он большой шишка.

“Сэм, - крикнул он мне, - этот город многое отнял у тебя. Мы мирились с твоим пьянством, с твоей общей беспечностью и отсутствием общественного духа. Но это уже слишком!”

Я вытерла немного яйца с подбородка. - Что значит “слишком много”?

Хигги чуть не задохнулся, так он был раздражен. “Это публичное представление. Этот цирк с тремя рингами! Эта неприятность! И к тому же в воскресенье!”

“О, - сказал я, - вы имеете в виду Уилбура и его робота”.

— Перед входом собирается толпа, и мне поступило с десяток звонков, а Джо сидит там с этим... этим...

- Инопланетянин, - подсказал я.

“И они рыдают друг у друга на плечах, как пара трехлетних детей, и … Инопланетянин!”

“Конечно”, - сказал я. “Кем ты его считала?”

Хигги протянул дрожащую руку, выдвинул стул и обессиленно опустился на него. “ Сэмюэль, - медленно произнес он, - дай мне это еще раз. Мне кажется, я неправильно тебя расслышал.

“Уилбур - пришелец, - сказал я ему, - из какого-то другого мира. Он и его робот пришли сюда послушать печальные истории.

- Грустные истории?

“ Конечно. Он любит грустные истории. Некоторым людям нравятся веселые, а другим - грязные. Ему просто нравятся грустные.

- Если он инопланетянин, - сказал Хигги, разговаривая сам с собой.

“Он один из них, это точно”, - сказал я.

- Сэм, ты уверен в этом?

- Я такой и есть.

Хигги разволновался. “Неужели ты не понимаешь, что это значит для Милвилла? Наш маленький городок — первое место на всей Земле, которое посетил инопланетянин!”

Мне хотелось, чтобы он заткнулся и ушел, чтобы я мог выпить чего-нибудь после завтрака. Хигги не пил, особенно по воскресеньям. Он бы пришел в ужас.

“Мир проложит дорогу к нашей двери!” - крикнул он. Он встал со стула и направился в гостиную. “Я должен выразить свое официальное приветствие”.

Я поспешил за ним, потому что не хотел пропустить этот момент.

Джо ушел, а Уилбур сидел один на крыльце, и я видел, что он уже был на взводе.

Хигги встал перед ним, выпятил грудь, протянул руку и сказал в своей лучшей официальной манере: “Я мэр Милвилла, и мне доставляет огромное удовольствие приветствовать вас самым искренним образом”.

Уилбур пожал ему руку, а затем сказал: “Быть мэром города, должно быть, какое-то бремя и большая ответственность. Я удивляюсь, как ты выдерживаешь это”.

- Ну, бывают моменты... - сказал Хигги.

“Но я вижу, что вы из тех людей, чья главная забота - благополучие своих собратьев, и поэтому, вполне естественно, вы становитесь несчастной мишенью возмутительных и неблагодарных действий”.

Хигги тяжело опустился на крыльцо. “Сэр, - сказал он Уилбуру, - вы не поверите, с чем мне приходится мириться”.

- Лестер, - сказал Уилбур, - проследи, чтобы ты это записал.

Я вернулся в дом. Я не мог этого вынести.

Там, на дороге, стояла целая толпа — Джейк Эллис, старьевщик, Дон Майерс, владелец "Веселого мельника", и многие другие. И там, отодвинутая на задний план и как бы выглядывающая наружу, стояла вдова Фрай. Люди направлялись в церковь, останавливались, смотрели, а затем снова шли дальше, но приходили другие и занимали их место, и толпа становилась все больше, вместо того чтобы редеть.

Я пошел на кухню, выпил свой послеобеденный напиток, помыл посуду и в очередной раз задумался, чем бы накормить Уилбура. Хотя в данный момент, казалось, он не слишком интересовался едой.

Потом я пошел в гостиную, сел в кресло-качалку и скинул туфли. Я сидел, шевеля пальцами ног, и думал о том, как странно, что Уилбур напился грусти вместо хорошего красного ликера.

День был теплый, я устал, и укачивание, должно быть, помогло мне крепко уснуть, потому что внезапно я проснулся и увидел, что в комнате кто-то есть. Я не сразу разглядел, кто это был, но знал, что там кто-то есть.

Это была вдова Фрай. Она была принарядилась по случаю воскресенья, и после всех этих лет, когда она проходила мимо моего дома на противоположной стороне улицы и ни разу не взглянула на него, как будто вид его или меня мог заразить ее, — после всех этих лет она была принаряжена и улыбалась. А я сижу там со всеми своими бакенбардами и без ботинок.

“Сэмюэл, ” сказала вдова Фрай, “ я не могла не сказать тебе. Я думаю, что ваш мистер Уилбур просто замечательный.

“Он инопланетянин”, - сказал я. Я только что проснулся и был изрядно сбит с толку.

“Мне все равно, кто он”, - сказала вдова Фрай. “Он такой джентльмен и такой отзывчивый. Ни в малейшей степени не похож на многих людей в этом ужасном городе.

Я поднялся на ноги, не совсем понимая, что делать. Она застала меня врасплох, в невыгодном положении. Из всех людей в мире я меньше всего ожидал, что она войдет в мой дом.

Я чуть было не предложил ей выпить, но вовремя спохватился.

“ Ты с ним разговаривал? - Запинаясь, спросила я.

“Я и все остальные”, - сказала вдова Фрай. “И он умеет обращаться с ним. Ты рассказываешь ему о своих проблемах, и они, кажется, проходят. Там много людей, ожидающих своей очереди”.

“Что ж, ” сказал я ей, “ рад слышать это от тебя. Как он выдерживает все это?”

Вдова Фрай придвинулась ближе и понизила голос до шепота. “Я думаю, он устал. Я бы сказал ... ну, я бы сказал, что он был пьян, если бы не знал лучше.

Я бросил быстрый взгляд на часы.

“ Елки-палки! - Заорал я.

Было почти четыре часа. Уилбур провел там шесть или семь часов, впитывая всю печаль, какую только могла предложить эта деревня. К этому времени он должен был окоченеть до самых бровей.

Я выбежал за дверь, а он сидел на крыльце, по его лицу текли слезы, и он слушал Джека Риттера — а старина Джек был самым большим лжецом во всех семи округах. Он просто выдумал все то, что рассказывал Уилбуру.

- Извини, Джек, - сказал я, поднимая Уилбура на ноги.

- Но я только что говорил ему ...

“ Идите домой, ” крикнул я, - вы и остальные. Вы его совсем вымотали.

“ Мистер Сэм, - сказал Лестер, - я рад, что вы пришли. Он не захотел меня слушать.

Вдова Фрай придержала дверь открытой, я внес Уилбура внутрь и уложил в свою постель, где он мог отоспаться.

Когда я вернулся, вдова Фрай уже ждала меня. “Я просто подумала, Сэмюэль”, - сказала она. “У меня на ужин курица, и я не могу съесть больше. Интересно, не захочешь ли ты зайти”.

Мгновение я не мог ничего сказать. Потом покачал головой.

“ Все равно спасибо, ” сказал я, “ но я должен остаться и присмотреть за Уилбуром. Он не обратит внимания на робота.

Вдова Фрай была разочарована. - Как-нибудь в другой раз?

- Да, как-нибудь в другой раз.

Я вышел после того, как она ушла, и пригласил Лестера войти.

- Ты можешь сесть, - спросил я, - или тебе придется стоять?

- Я должен встать, - сказал Лестер.

Поэтому я оставил его стоять там и сел в кресло-качалку.

“ Что ест Уилбур? - Спросил я. - Должно быть, он проголодался.

Робот открыл дверцу в середине своей груди и достал забавно выглядящую бутылку. Он потряс ее, и я услышал, как внутри что-то загрохотало.

“Это его пища”, - сказал Лестер. “Он принимает по одной таблетке каждый день”.

Он пошел поставить бутылку на место, и оттуда выпала большая толстая булка. Он наклонился и поднял ее.

- Деньги, - объяснил он.

- У вас, ребята, тоже есть деньги?

“Мы получили это, когда проходили идеологическую обработку. Стодолларовые банкноты”.

- Стодолларовыми купюрами!

“ В остальном слишком громоздкий, ” вежливо заметил Лестер. Он положил деньги и бутылку обратно в сундук и захлопнул дверь.

Я сидел как в тумане. Стодолларовые банкноты!

“Лестер, - предположил я, - может быть, тебе не следовало никому показывать эти деньги. Они могут попытаться отнять их у тебя”.

“Я знаю”, - сказал Лестер. “Я держу это при себе”. И он хлопнул себя по груди. От его пощечины человеку сразу же оторвало бы голову.

Я сидел, раскачиваясь в кресле, и мне было о чем так много подумать, что мой разум раскачивался взад-вперед вместе со стулом. Прежде всего, это был Уилбур, и то, как безумно он напивался, и то, как вела себя вдова Фрай, и все эти стодолларовые банкноты.

Особенно эти стодолларовые купюры.

“ Это дело с идеологической обработкой? - Спросил я. - Вы сказали, что это контрабанда.

“ Совершенно определенно, так оно и есть, ” сказал Лестер. “Приобретен каким-то заблудшим человеком, который прокрался внутрь и записал его на пленку, чтобы продать наркоманам”.

- Но зачем проникать тайком?

“ Запрещено, ” сказал Лестер. “ За пределами резервации. За чертой. Значение понятно?

— И этот заблудший авантюрист решил, что сможет продать информацию, которую записал на пленку,

“ Образец культуры, ” сказал Лестер. “Ваша логика движется в правильном направлении, но это не так просто, как вы говорите”.

“Полагаю, что нет”, - сказал я. “И этот же заблудший авантюрист забрал и деньги”.

“ Да, он это сделал. Довольно много.

Я посидел там еще немного, потом пошел взглянуть на Уилбура. Он крепко спал, его зубастый рот раздувал усы. Поэтому я пошел на кухню и приготовил себе ужин.

Я как раз закончил есть, когда раздался стук в дверь.

Это был старый Док Абель из санатория.

“ Добрый вечер, Док, ” сказал я. - Я раздобуду чего-нибудь выпить.

“ Не пей, - сказал Док. - Просто выкладывай своего инопланетянина.

Он вошел в гостиную и резко остановился при виде Лестера.

Лестер, должно быть, увидел, что он удивлен, потому что немедленно попытался успокоить его. “Я так называемый робот пришельца. И все же, несмотря на то, что я всего лишь машина, я верный слуга. Если вы хотите поделиться своей печалью, вы можете рассказать ее мне с полной уверенностью. Я передам это своему хозяину.

Док слегка покачнулся на пятках, но это не сбило его с ног.

“Просто какая-нибудь грусть?” он спросил: “Или ты жаждешь чего-то особого?”

“Мастер, - сказал Лестер, - предпочитает глубокую печаль, хотя не откажется ни от какого другого вида”.

“Уилбур напивается от этого”, - сказал я. “Сейчас он в спальне, отсыпается после ”ягуара"".

“Точно так же, ” сказал Лестер, “ конфиденциально, мы можем продать этот материал. Дома есть люди, у которых высунуты языки до колен из-за печали, присущей этой планете ”.

Док посмотрел на меня, и его брови взлетели так высоко, что почти касались линии роста волос.

“ Все на уровне, Док, ” заверил я его. “ Это не шутка. Хочешь взглянуть на Уилбура?

Док кивнул, и я повел его в спальню, где мы стояли и смотрели на Уилбура сверху вниз. Спящий, вытянувшись во весь рост, он представлял собой самое неприятное зрелище.

Док поднес руку ко лбу и провел ею по лицу, оттягивая подбородок, так что стал похож на ищейку. Его большие, толстые, отвисшие губы издали всхлипывающий звук, когда он провел по ним ладонью.

- Будь я проклят! - воскликнул Док.

Затем он повернулся и вышел из спальни, а я поплелась за ним. Он направился прямо к двери и вышел. Он прошел немного по подъездной дорожке, затем остановился и подождал меня. Затем он протянул руку, схватил меня за рубашку и туго натянул ее на себя.

“Сэм, ” сказал он, “ ты работаешь на меня уже долгое время и становишься вроде как старым. Большинство других мужчин уволили бы мужчину такого возраста, как ты, и взяли бы другого помоложе. Я могу уволить тебя в любой момент, когда захочу ”.

“Я полагаю, ты мог бы”, - сказал я, и это было ужасное чувство, потому что я никогда не думал о том, что меня уволят. Я хорошо справлялся с уборкой в санатории и не возражал против этой работы. И я подумал, как было бы ужасно, если бы наступила суббота, а у меня не было денег на выпивку.

“Ты был верным работником, “ сказал старина Док, все еще цепляясь за мою рубашку, - а я был хорошим работодателем. Я всегда дарю тебе бутылочку на Рождество и еще одну на Пасху”.

“Верно”, - сказал я. “Верно, каждое слово”.

“ Чтобы ты не обманул старину Дока, ” сказал Док. “Может быть, остальные люди в этом дурацком городе, но не твой старый друг Док”.

“Но, Док, - запротестовал я, - я никого не собираюсь обманывать”.

Док отпустил мою рубашку. “ Клянусь Богом, я в это не верю. Это похоже на то, как они мне говорят? Он сидит и выслушивает их проблемы, и они чувствуют себя лучше, когда с ними покончено?”

“ Так сказала вдова Фрай. Она сказала, что рассказала ему о своих проблемах, и они, казалось, прошли.

- Это чистая правда, Сэм?

- Чистую правду, - поклялся я.

Док Эйбел разволновался. Он снова схватил меня за рубашку.

“ Разве ты не видишь, что у нас есть? он почти кричал на меня.

“Мы”? - Спросил я.

Но он не обратил на это внимания. “Величайший психиатр, “ сказал Док, - которого когда-либо знал этот мир. Величайшая помощь психиатрии, которую кто-либо когда-либо добывал. Ты понимаешь, к чему я клоню?”

- Думаю, да, - ответил я, не имея ни малейшего представления.

“ Самая насущная потребность человечества, - сказал Док, - это кто-то или что-то, на кого они могли бы переложить свои проблемы — кто-то, кто с помощью кажущегося волшебства может прогнать их тревоги. В основе всего этого, конечно, лежит исповедь — символическое перекладывание своего бремени на чужие плечи. Этот принцип действует в церковной исповедальне, в профессии психиатра, в тех глубоких, постоянных дружеских отношениях, которые предлагают плечо, на которое можно поплакаться ”.

“Док, вы правы”, - сказал я, начиная понимать.

“Проблема всегда в том, что исполнитель исповеди тоже должен быть человеком. У него есть определенные человеческие ограничения, о которых исповедующийся знает. Он не может дать определенного обещания, что сможет взять на себя хлопоты и беспокойство. Но здесь мы имеем дело с чем-то другим. Здесь перед нами инопланетянин — существо со звезд, — не стесненный человеческими ограничениями. По определению, он может принимать тревоги и прятать их в глубинах своей собственной нечеловечности ...”

- Док, - крикнул я, - если бы вы только могли доставить Уилбура в санаторий!

Док мысленно потер руки. “Именно об этом я и думал”.

Я мог бы ударить себя за свой энтузиазм. Я сделал все, что мог, чтобы вернуть утраченные позиции.

“ Я не знаю, Док. С Уилбуром, наверное, трудно справиться.

- Что ж, давайте вернемся и поговорим с ним.

- Я не знаю, - запнулся я.

“ Мы должны схватить его как можно быстрее. К завтрашнему дню все разнесется по округе, и это место будет наводнено газетчиками, грузовиками с телевидения и Бог знает чем еще. Сюда хлынут ребята из научных кругов, правительство, и мы потеряем контроль ”.

“ Мне лучше поговорить с ним наедине, - сказал я. “ Он мог бы замерзнуть, если бы ты был рядом. Он знает меня и мог бы прислушаться ко мне.

Док мялся, но в конце концов согласился.

“ Я подожду в машине, ” сказал он. - Позвони мне, если понадоблюсь.

Он зашагал по подъездной дорожке к тому месту, где была припаркована его машина, а я вошел в дом.

“ Лестер, ” обратился я к роботу, “ мне нужно поговорить с Уилбуром. Это важно.

“ Больше никаких грустных историй, ” предупредил Лестер. - С него на сегодня хватит.

“ Нет. У меня есть предложение.

-Предложение?

“ Сделка. Деловое соглашение.

“ Хорошо, ” сказал Лестер. - Я помогу ему подняться.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы встать, но в конце концов мы заставили его проснуться и сесть на кровати.

“Уилбур, слушай внимательно”, - сказал я ему. “У меня есть кое-что по твоей части. Место, где у всех людей большие и ужасные проблемы и ужасная печаль. Не только некоторые из них, но каждый из них. Они такие грустные и обеспокоенные, что не могут жить с другими людьми ...”

Уилбур с трудом поднялся с кровати и, покачиваясь, встал на ноги.

- Отведи меня к ним, приятель, - сказал он.

Я снова толкнула его на кровать. “ Это не так просто. В это место трудно попасть.

— Мне показалось, ты сказал...

“ Послушай, у меня есть друг, который может организовать это для тебя. Но для этого могут потребоваться деньги...

“ Приятель, - сказал Уилбур, - у нас есть пачка наличных. Сколько тебе нужно?

- Трудно сказать.

- Лестер, отдай это ему, чтобы он мог заключить эту сделку.

- Босс, - запротестовал Лестер, - я не уверен, что нам следует это делать.

“ Мы можем доверять Сэму, ” сказал Уилбур. “ Он не из жадных. Он не потратит ни цента больше, чем необходимо.

- Ни цента, - пообещал я.

Лестер открыл дверцу в своем сундуке и протянул мне пачку стодолларовых банкнот, и я сунул ее в карман.

“Теперь подождите здесь, - сказал я им, - а я повидаюсь с моим другом. Я скоро вернусь”.

И я быстро подсчитал, прикидывая, сколько я мог бы осмелиться вытянуть из Дока. Не мешало бы немного подняться, чтобы я мог спуститься, когда Док будет реветь, выть и визжать и говорить, какими хорошими друзьями мы были и как он всегда дарил мне бутылочку на Рождество и на Пасху.

Я повернулась, чтобы выйти в гостиную, и остановилась как вкопанная.

Потому что в дверях стоял другой Уилбур, хотя, присмотревшись к нему повнимательнее, я увидел различия. И прежде чем он произнес хоть одно слово или что-то сделал, у меня возникло неприятное ощущение, что что-то пошло не так.

“Добрый вечер, сэр”, - сказал я. “Очень мило с вашей стороны заглянуть”.

Он и бровью не повел. “ Я вижу, у тебя гости. Мне будет грустно отрывать их от тебя.

Позади меня Лестер издавал звуки, как будто у него срывались шестеренки, и краем глаза я заметил, что Уилбур сидит неподвижно, пораженный и белее рыбы.

“Но ты не можешь этого сделать”, - сказал я. “Они только что появились”.

“ Вы не понимаете, ” сказал пришелец в дверях. “ Они нарушители закона. Я пришел забрать их”.

“Приятель, ” сказал Уилбур, обращаясь ко мне, - мне искренне жаль. Я с самого начала знал, что из этого ничего не выйдет”.

“К этому времени, - сказал другой инопланетянин Уилбуру, - ты должен убедиться в этом и отказаться от попыток”.

И это было ясно как божий день, стоило только подумать об этом, и я удивлялся, почему я не подумал об этом раньше. Ведь если бы Земля была закрыта для авантюристов, собиравших данные идеологической обработки ...

“Мистер, ” сказал я инопланетянину в дверях, - здесь есть факторы, о которых, я знаю, вы не осведомлены. Не могли бы мы с тобой обсудить все это наедине?

“Я должен быть счастлив, - сказал инопланетянин так вежливо, что стало больно, - но, пожалуйста, поймите, что я должен выполнять свой долг”.

“Ну, конечно”, - сказал я.

Инопланетянин вышел из дверного проема и сделал знак за своей спиной, и вошли два робота, которые стояли в гостиной вне поля моего зрения.

“Теперь все в порядке, - сказал инопланетянин, “ и мы можем удалиться для разговора. Я буду слушать очень внимательно”.

Итак, я вышла на кухню, и он последовал за мной. Я села за стол, а он сел напротив меня.

“Я должен извиниться”, - серьезно сказал он мне. “Этот негодяй навязывается вам и вашей планете”.

“Мистер, ” сказал я ему в ответ, “ вы все неправильно поняли. Мне нравится этот ваш отступник”.

- Как он? ” спросил он в ужасе. “ Это невозможно. Он пьяный мужлан, и более того...

“И более того, - сказал я, подхватывая слова прямо у него изо рта, - он приносит нам ужасно много пользы”.

Инопланетянин выглядел ошеломленным. “ Ты не знаешь, что говоришь! Он вытягивает из вас ваши тревоги и самым отвратительным образом наслаждается ими, и он заносит их в протокол, чтобы потом вытаскивать их снова и снова к вашему вечному позору, и более того...

“Все совсем не так”, - крикнул я. “Нам очень полезно вытащить наружу наши тревоги и показать им ...”

“ Отвратительно! Более того, неприлично! Он остановился. - Что это было?

“ Рассказывать о своих тревогах полезно, - сказал я так серьезно, как только мог. - Это вопрос исповеди.

Инопланетянин хлопнул себя ладонью по лбу, и перья на его зубастом рту встали дыбом и задрожали.

“Это может быть правдой”, - сказал он в ужасе. “Учитывая культуру, такую примитивную, такую одурманенную и такую бесстыдную...”

“ А разве нет? Я согласился.

“В нашем мире, — сказал инопланетянин, - нет тревог - ну, их немного. Мы прекрасно приспособлены”.

- За исключением таких, как Уилбур?

- Уилбур? - спросил я.

“ Там твой приятель, - сказал я. “ Я не могу произнести его имя, поэтому зову его Уилбур. Кстати ...”

Он потер рукой лицо, и что бы он ни говорил, было ясно видно, что в этот момент он был полон беспокойства. “Зовите меня Джейк. Называй меня как угодно. Просто чтобы мы разобрались с этой неразберихой ”.

“Нет ничего проще”, - сказал я. “Давай просто оставим Уилбура здесь. Он тебе на самом деле не нужен, не так ли?”

- Хочешь его? - простонал Джейк. “ Он и все ему подобные - не что иное, как головная боль. Но это наша проблема и наша ответственность. Мы не можем оседлать тебя”.

- Ты хочешь сказать, что таких, как Уилбур, больше?

Джейк печально кивнул.

“Мы возьмем их все”, - сказал я. “Мы были бы рады заполучить их. Все до единого”.

“Ты с ума сошел!”

“Конечно, готовы”, - сказал я. “Вот почему они нам нужны”.

- Вы уверены, без малейшей тени сомнения?

- Абсолютно уверен.

- Приятель, - сказал Джейк, - ты заключил сделку.

Я протянул руку для рукопожатия, но не думаю, что он даже заметил мою руку. Он поднялся со стула, и вы могли видеть огромное облегчение, осветившее его лицо.

Затем он повернулся и гордо вышел из кухни.

“ Эй, подожди минутку! - Крикнул я. Потому что были детали, которые, как я чувствовал, мы должны проработать. Но он, казалось, не слышал меня.

Я вскочила со стула и помчалась в гостиную, но к тому времени, как я добралась туда, Джейка нигде не было видно. Я побежал в спальню, но двух роботов там тоже не было. Уилбур и Лестер были там совсем одни.

- Я же говорил тебе, - обратился Лестер к Уилбуру, - что мистер Сэм все уладит.

“ Я в это не верю, приятель, ” сказал Уилбур. “ Они действительно ушли? Они ушли навсегда? Есть ли какой-нибудь шанс, что они вернутся?”

Я поднял руку и вытер лоб рукавом. “ Они тебя больше не побеспокоят. Наконец-то ты от них избавился.

“ Это превосходно, ” сказал Уилбур. - А теперь об этой сделке.

“Конечно”, - сказал я. “Дай мне всего минуту. Я выйду и повидаюсь с этим человеком”.

Я вышел на крыльцо и немного постоял там, чтобы справиться с дрожью. Джейк и два его робота были очень близки к тому, чтобы все испортить. Мне нужно было выпить больше, чем когда-либо, но я не осмеливался тратить время. Я должен был ввести Дока в курс дела, пока не подвернулось что-нибудь еще.

Я вышел к машине.

- Это заняло у вас достаточно много времени, - раздраженно сказал Док.

“Уилбуру потребовалось много разговоров, чтобы согласиться”, - сказал я.

- Но он согласился?

“Да, он согласился”.

“Ну, тогда, - сказал Док, - чего мы ждем?”

-Десять тысяч баксов, - сказал я.

-Десять тысяч...

“ Это цена за Уилбура. Я продаю вам моего инопланетянина.

“Твой пришелец! Он тебе не пришелец!”

“Может, и нет, - сказал я, “ но он - следующая лучшая вещь. Все, что мне нужно сделать, это сказать слово, и он не пойдет с тобой.

“ Две тысячи, ” объявил Док. - Это каждый цент, который я заплачу.

Мы начали торговаться и сошлись на семи тысячах долларов. Если бы я был готов потратить на это всю ночь, то получил бы восемьдесят пять сотен. Но я был совершенно измотан, и мне нужно было выпить гораздо больше, чем полторы тысячи лишних долларов. Поэтому мы остановились на семерке.

Мы вернулись в дом, и Док выписал чек.

“Ты, конечно, знаешь, что уволен”, - сказал он, протягивая его мне.

“Я не думал об этом”, - сказал я ему, и я не думал. Чек на семь тысяч у меня в руке и пачка стодолларовых банкнот, оттопыривающая карман, в сумме давали кучу денег на выпивку.

Я подошел к двери спальни, позвал Уилбура и Лестера и сказал им: “Старина Док решил взять вас с собой”.

И Уилбур сказал: “Я так счастлив и так благодарен. Наверное, было трудно уговорить его взять нас с собой?”

“Не слишком сильно”, - сказал я. “Он был разумным”.

- Эй, - заорал Док с убийственным блеском в глазах, - что здесь происходит?

“ничегошеньки”, - ответил я.

“Ну, мне кажется...”

“Вот твой мальчик”, - сказал я. “Забирай его, если он тебе нужен. Если случится так, что он тебе не понадобится, я буду рад оставить его. С нами будет кто-то еще.

И я протянул чек, чтобы вернуть его ему. Это был рискованный поступок, но я оказался в ситуации, когда мне пришлось блефовать.

Док отмахнулся от чека, но у него все еще было подозрение, что его похитили, хотя он и не был уверен, как именно. Но он не мог рискнуть проиграть Уилбуру. Я видел, что он все продумал — как он стал всемирно известным благодаря единственному инопланетному психиатру в плену.

За исключением одной вещи, которой он не знал. Он понятия не имел, что совсем скоро появятся другие Уилбури. И я стоял там, незаметно смеясь над ним, пока он выводил Уилбура и Лестера за дверь.

Прежде чем уйти, он снова повернулся ко мне.

“Что-то происходит, - сказал он, - и когда я узнаю об этом, я вернусь и разорву тебя на части”.

Я не сказал ни слова, а просто стоял и слушал, как они втроем шуршат по подъездной дорожке. Когда я услышал, как отъехала машина, я вышел на кухню и достал бутылку.

Я съел полдюжины закусок на скорую руку. Затем сел на стул за кухонным столом и немного попрактиковался в сдержанности. У меня было с полдюжины медленных.

Мне стало интересно о других Уилбурсах, которых Джейк согласился отправить на Землю, и я пожалел, что не смог его немного прижать. Но у меня не было шанса, потому что он вскочил и исчез как раз в тот момент, когда я был готов приступить к делу.

Все, что я могла сделать, это надеяться, что он доставит их мне — либо во двор, либо на подъездную дорожку, — но он никогда не говорил, что сделает это. Мне было бы очень полезно, если бы он просто бросил их где-нибудь.

И мне стало интересно, когда он их доставит и сколько их может быть. Это могло занять некоторое время, так как, более чем вероятно, он обработал бы их до того, как они были сброшены на Землю, а о количестве я не имел ни малейшего представления. Судя по тому, как он говорил, их могло быть даже пара дюжин. С таким количеством человек мог бы заработать кучу денег, если бы правильно разобрался в ситуации.

Хотя, как мне казалось, теперь у меня была приличная сумма денег.

Я вытащил из кармана пачку стодолларовых банкнот и попытался их пересчитать, но, хоть убей, не мог запомнить цифры.

Здесь я был пьян, и была даже не суббота, а воскресенье. У меня не было работы, и теперь я мог напиться в любое время, когда захочу.

Итак, я сидел и возился с кувшином и, наконец, отключился.

Раздался ужасный грохот, я проснулся и не понял, где нахожусь. Через некоторое время я понял, что спал за кухонным столом, и у меня ужасно болела шея, а похмелье было еще хуже.

Я с трудом поднялся на ноги и посмотрел на часы. Было десять минут десятого.

Шум продолжался.

Я добрался до гостиной и открыл входную дверь. Вдова Фрай чуть не упала в комнату, так сильно она колотила в дверь.

- Сэмюэль, - выдохнула она, - ты слышал об этом?

“Я ничего не слышал, - сказал я ей, - кроме того, что ты стучала в дверь”.

- Это передают по радио.

“ Ты прекрасно знаешь, что у меня нет ни радио, ни телефона, ни телевизора. У меня нет времени на подобную современную чушь”.

“Это про инопланетян”, - сказала она. “Вроде того, что есть у вас. Милые, добрые, понимающие инопланетные люди. Они повсюду. Повсюду на Земле. Их повсюду много. Их тысячи. Может быть, миллионы ...”

Я протиснулся мимо нее к двери.

Они сидели на ступеньках крыльца по всей улице, и они ходили взад и вперед по дороге, и там была их кучка, они играли, гонялись друг за другом на пустыре.

“Так везде!” - воскликнула вдова Фрай. “По радио только что сказали. Их достаточно, чтобы у каждого на Земле мог быть свой собственный. Разве это не замечательно?”

Этот грязный, двуличный Джейк, сказала я себе. Говорит так, будто их было немного, притворяется, что его культура была настолько цивилизованной и настолько хорошо приспособленной, что психопатов почти не было.

Хотя, справедливости ради, он не сказал, сколько их может быть - то есть не в количестве. И даже всего, что он выбросил на Землю, могло быть немного по сравнению с общей численностью населения его конкретной культуры.

А потом, внезапно, я подумал кое о чем другом.

Я достал часы и посмотрел на них. Было всего четверть десятого.

“ Вдова Фрай, - сказал я, - извините меня. Мне нужно бежать по делу.

Я побежал по улице так быстро, как только мог.

Один из уилбурцев отделился от группы и вприпрыжку побежал за мной.

- Мистер, - сказал он, - у вас есть какие-то неприятности, о которых вы хотели мне рассказать?

“Не-а”, - сказал я. “У меня никогда не бывает проблем”.

- Даже никаких забот?

- Тоже не беспокойся.

Тогда мне пришло в голову, что есть причина для беспокойства — не за меня одного, а за весь мир.

Потому что со всеми Уилбурсами, которых Джейк сбросил на Землю, скоро не останется ни одного человека-психопата. Не было бы человека с беспокойством или проблемой. Боже, как это было бы скучно!

Но я ничуть не волновался.

Я просто бежал так быстро, как только мог.

Мне нужно было успеть в банк до того, как Док остановит выплату по этому чеку на семь тысяч долларов.

OceanofPDF.com

Голодная Смерть

Издательство Street & Smith Publications заплатило Клиффорду Саймаку 120 долларов за “Голодную смерть”. Она появилась в октябрьском номере "Поразительной научной фантастики" за 1938 год. История продолжает несколько тем самых ранних художественных произведений автора, включая Марс, населенный более чем одной расой разумных существ, земную газету, известную как "Ивнинг Рокет", ее редактора и спортивного редактора. Но эти вены были натянуты. …

—dww

Старый Док Троубридж дремал в своем кабинете, положив ноги на стол, а рядом с ним на полу стояла пустая бутылка из-подбокки. Ангус Макдональд, маршал Нью-Чикаго, легонько встряхнул его. Док открыл один глаз и уставился на Ангуса с легким упреком.

- В Радиум-Сити хочет поговорить санитарный врач, - объявил Ангус. - Полагаю, это вы.

Док убрал ноги со стола и медленно поднялся. Он протер глаза и взглянул на промокший плащ маршала.

- Все еще идет дождь, - заметил он.

- Черт возьми, на Венере всегда идут дожди, - сказал Ангус.

Док закинул руки за голову и зевнул.

“ Лучше поторопитесь, Док, ” настаивал Ангус. “ Может быть, кто-нибудь из крупных врачей в Радиум-Сити захочет пригласить вас на консультацию.

Док фыркнул. Когда-то его, возможно, оскорбил бы столь тонко завуалированный сарказм. Но теперь Док уже не допускал возможности быть оскорбленным. Десять лет на Венере, существование впроголодь и гнилые напитки взяли свое.

Док запахнулся в плащ и последовал за Ангусом вниз по шаткой лестнице. Дождь хлестал по ним, когда они вышли из здания и зашлепали по красной грязи, которая была главной улицей Нью-Чикаго.

На радиостанции на краю взлетно-посадочной площадки, единственной связи города с внешним миром, их приветствовал сын Ангуса, Сэнди.

“ Я доберусь до Радиум-Сити, ” сказала Сэнди. - Прозвучало так, как будто это может быть важно.

“ В Нью-Чикаго никогда не происходит ничего важного, ” проворчал Док. - Ничего с тех пор, как умер старый Джейк Ханслер. И они обвинили в этом меня”.

Сэнди говорила в передатчик. “Нью-Чикаго вызывает Радиум-Сити. Ответьте, пожалуйста. Нью-Чикаго вызывает Радиум-Сити. Ответьте, пожалуйста”.

Из усилителя донесся голос оператора "Радиум Сити". - “Радиум Сити" отвечает на звонок из Нью-Чикаго. Вы нашли доктора Троубриджа?

- Секундочку, - сказала Сэнди.

Он выключил усилитель и протянул Доку наушники. Док надел их на уши и опустил свое ролиполистое тело в кресло оператора. Он слегка икнул и заговорил в передатчик.

- Это доктор Троубридж, - представился он.

- Доктор Троубридж, - произнес голос из Радий-Сити, - меня зовут Тони Полсон. Я репортер Международной пресс-службы. Я просто проверяю эту новую болезнь — Болезнь голода. У вас есть какие-нибудь случаи в Нью-Чикаго?”

“ Голодная болезнь, ” отрезал Док. “ О чем вы говорите? Я никогда не слышал о такой болезни.

“Это что-то другое”, - сказал голос. “Новая болезнь. Она распространилась по всей Венере. Немало случаев и на Земле. Пациент, похоже, не может насытиться едой. Вот почему мы называем это болезнью голода ”.

“Никогда не слышал об этом”, - заявил Док.

“Есть ли в Нью-Чикаго другие врачи?” - спросил репортер.

“Нет”, - сказал Док. “Я единственный, и они могли бы обойтись без меня. Практически морили меня голодом. Никогда в жизни не видел более здорового места”.

“Вы уверены, что в Нью-Чикаго нет больных?” - настаивал газетчик.

“Конечно, я уверен”, - запротестовал Док. “В последний раз здесь кто-то болел, когда у Сьюзан, дочери Стива Донагана, была корь. И это было три месяца назад.

“О'кей”, - сказал голос. “Спасибо, доктор. Есть еще новости из Нью-Чикаго?”

“Здесь никогда ни черта не происходит”, - заявил Док.

— Ладно, тогда до свидания, и еще раз спасибо.

- До свидания, - сказал Док, вытаскивая наушники из ушей.

Он с трудом поднялся на ноги.

“Вот что получается, когда тебя хоронят в такой грязной яме”, - объявил он Ангусу и Сэнди. “Вот я здесь, ничего не зная об этой новой болезни. Ведь когда-то я считался авторитетом в области диагностики. Это было до того, как я приехал в Нью-Чикаго. Коллега из Радий-Сити говорит, что там вспыхивает новая болезнь. Острый голод - один из симптомов. Он больше ничего мне об этом не рассказывал. Никогда раньше не слышал ничего подобного”.

Он печально покачал головой и направился к двери.

- Спасибо, что позвонила мне, - сказал он и вышел под дождь.

Маршал и его сын видели, как он быстро зашагал по улице, направляясь к салуну "Венера Флауэр".

“ Он расскажет ребятам об этой новой болезни, - сказал Ангус, - и они угостят его выпивкой. Еще до наступления ночи он станет позором человечества.

Артур Харт, редактор Вечерней ракеты, постучал пальцем по абзацу в новостной заметке, появившейся на первой полосе утреннего выпуска.

“Здесь есть кое-что забавное”, - сказал он Бобу Джексону.

Он покачал головой. “Очень забавно”, - задумчиво произнес он.

Боб Джексон ничего не сказал. Он чуял неприятности в воздухе. Всякий раз, когда шеф начинал качать головой и что-то бормотать себе под нос, это означало неприятности для кого-то. У Боба было такое чувство, что на этот раз жертвой стал он сам.

- Послушай это, - скомандовал Харт.

Он прочитал абзац: “Единственное сообщество на Венере, не сообщающее о случаях Голодной болезни, - это Нью-Чикаго. Доктор Андерсон Троубридж, специалист по здравоохранению, сообщил сегодня Международной пресс-службе, что в этом городе не было никаких заболеваний ”.

- Здоровое место, - сказал Боб, сомневаясь, правильно ли он говорит.

“ Чертовски здорово, ” огрызнулся Харт. - Именно это и делает это забавным. Почему Нью-Чикаго спасается от этой Голодной Болезни, свирепствующей по всему лицу планеты? Повсюду люди мрут как мухи, а жителей Нью-Чикаго это нисколько не беспокоит ”.

Харт смерил репортера стальным взглядом.

“Вот тут-то ты и пригодишься”, - объявил он.

“ Послушай, - ощетинился Боб, - если ты думаешь, что отправишь меня в какой-нибудь богом забытый торговый пункт на Венере, чтобы выяснить, почему там никто никогда не болеет, тебе лучше начать искать кого-нибудь на мое место. Однажды я был на Венере, и мне там не нравится. У меня мурашки по коже. Все время идут дожди. Никогда не вижу солнца. Липко-жарко. Да ведь дождь даже чуть теплый. И жуки — блин, их миллионы. Всех форм и размеров. Я ненавижу этих чертовых тварей.

Харт отложил листок и аккуратно разгладил его на столе.

“ Итак, Боб, ” мягко сказал он, - я прошу тебя сделать это, потому что ты единственный человек, на которого я могу положиться. Если в Нью-Чикаго и можно что-то найти, то вы тот человек, который это найдет. И я думаю, что здесь есть что найти. Что-то очень важное.

“Прямо сейчас Земля сталкивается с одной из самых серьезных угроз, которые она знала за последние годы. Болезнь голода. Вы знаете, что это такое. Ускоряет обмен веществ. Ускоряет это до такой степени, что человеку приходится есть почти непрерывно, чтобы обеспечить организм топливом для продолжения жизнедеятельности. И все это время жертва заметно стареет. Его кожа покрывается морщинами, волосы седеют, зубы выпадают. Всего за несколько дней он проживает столько же, сколько лет, а через неделю или десять дней умирает от того, что приравнивается к старости”.

Глаза Харта сузились, а голос зазвучал резче.

“У наших медицинских властей нет ни единой зацепки. Они не смогли выделить микроб, или бактерию, или что там еще вызывает заболевание. Они знают, что это заразно, и это почти подводит итог их знаниям. Они не знают, что вызывает это. Они не знают, как это предотвратить или вылечить. На данный момент каждый человек, заразившийся этой болезнью, умер - или собирается умереть ”.

Харт смерил Джексона ледяным взглядом.

“Я предлагаю вам шанс, “ сказал он, - оказать огромную услугу человечеству. Должна быть какая-то причина, по которой Нью-Чикаго не был поражен этой болезнью. Если бы ты мог найти эту причину ... Разве ты не понимаешь, Боб, что это шанс спасти Землю!”

“Это шанс для Evening Rocket заработать миллиард долларов на рекламе gilt edge”, - прорычал Боб. “Громкие заголовки. Репортер ракеты Нашел лекарство от болезни голода”.

Харт вздохнул.

“ Есть только одна вещь, которая нравится твоей грязной душе, ” сказал он. “ В тебе нет ни капли человеческой доброты. У тебя сердце из нержавеющей стали. Сколько Ракета должна вам заплатить, чтобы вы отправились на Венеру?”

Боб задумался.

“Я ненавижу это место, Харт”, - сказал он. “Мне оно совсем не нравится. Там слишком много жуков. Чертовски много жуков. Скажем, премия в размере— ну— примерно пяти тысяч.

“ Ладно, ” прорычал Харт. - А теперь убирайся с глаз моих, пока я не потерял контроль над собой. Отправляйся на Венеру, как только пожиратель космоса сможет доставить тебя туда — и да поможет мне Ханна, если ты провалишь это задание, я помещу тебя на стол для некрологов и, более того, клянусь Господом Гарри, я позабочусь, чтобы ты там осталась ”.

За дверью Боб мысленно дал себе пинка.

“Ты чертов дурак, - сказал он себе, - ты должен был заработать десять тысяч. Он бы заплатил их так же быстро”.

II

Зик Браун безутешно сидел на разделочной доске перед своим обветшалым домиком и наблюдал, как его сосед, Лютер Бидвелл, идет по дороге.

Лютер был невзрачной фигурой. Одетый в синий джинсовый комбинезон, он выглядел небритым и немытым. Его потрепанная шляпа обвисла на копне растрепанных волос, свисавших до половины плеч. Его походка была наполовину сутулой, наполовину галопирующей, как будто он мог спешить, но не хотел, чтобы кто-нибудь подумал, что он спешит.

Зик окликнул его издалека.

- Привет, Лютер.

- Привет, Зик, - отозвался Лютер.

Зик ждал, покуривая трубку и окидывая взглядом жалкий провал и иллюзию своей венерианской фермы. Поля, покрытые огромными пятнами сорняков в горошек, наступающие джунгли, ржавеющая техника, дымящиеся лужи воды, заглушающие последние посевы кукурузы. Из джунглей доносилось пронзительное чириканье дингбатов, насекомых, которые в свое время вылетали пожирать все, что могло остаться на полях.

Что-то зашуршало в зарослях сорняков в горошек возле кучи дров, и Зик, быстро обернувшись, увидел пару заостренных ушей и два блестящих глаза, уставившихся на него. Быстрым движением он выхватил пистолет, который висел на ремне у него на бедре. Но прежде чем он успел убрать оружие, злобное лицо исчезло.

“ Черт бы тебя побрал, ” сказал Зик без выражения, - просто высунь голову еще раз. Я до тебя доберусь.

Но сцинк исчез. Зик что-то проворчал и убрал пистолет в кобуру.

Снова переведя взгляд на дорогу, он наблюдал, как Лютер продолжает спускаться по тропе, поднимая небольшие брызги грязи, когда его ноги шлепали по земле. Лютер свернул в покосившиеся ворота и сел рядом с Зиком.

“Только что видел, как ты вытащил пистолет”, - прокомментировал он. “Что-нибудь видел?”

“ Сцинк, ” сказал Зик. - Чертовы твари, наводнившие дом. Цыплят почти обчистили. Теперь осталось всего несколько старых кур.

“Они обчистили меня прошлой ночью”, - сказал Лютер. “Убили всех куриц в доме, а затем забрались в загон для свиней. Разобрались со свиньями, я полагаю, но те поросята были им не по зубам. Должно быть, их было целое стадо, потому что некоторых из них они разделали просто великолепно. Свиньи убили пару из них, и с тех пор я не мог зайти в тот свинарник. От них действительно исходит сильный запах, от этих парней. Хуже, чем от хорьков в Айове. Свиньи, кажется, не возражают. Они их съели.

“У меня от них мурашки по коже”, - сказал Зик. “Почти как у людей, бегающих на всех четырех ногах. Голые, без единого волоска и злее, чем яд. Если их разозлить, они будут разгуливать повсюду, воняя просто из чистого любопытства, как будто пытались поквитаться. Но за последнее время я вывел из этой глуши довольно много из них.

Он похлопал по пистолету, висевшему у него на боку.

“ Но знаешь, чего бы мне хотелось больше всего, Лютер? Спросил Зик.

“Нет”, - сказал Лютер.

“ Хотел бы я встретиться с этим ловким земельным агентом. Я бы наверняка прожег в его шкуре множество причудливых дырок. Он тот парень, которого я бы действительно хотел видеть перед этим пистолетом. Но он все еще на Земле. Он чертовски хорошо знал, что после того, как он доставил нас сюда, на Венеру, мы никогда не сможем вернуться на Землю.

“ Помнишь, что он нам сказал? Он говорил как ни в чем не бывало, когда приехал в наш маленький домик в Айове. Рассказал нам обо всех преимуществах Венеры для прогрессивного фермера. Он, конечно, нарисовал красивую картину. Он сказал, что здесь не бывает зимы и что земледелец может выращивать четыре или пять урожаев в год. Он сказал, что осадков всегда было много. Он был полон разговоров о девственной почве Венеры, о том, что ее никогда не вспахивали и она только и ждет, чтобы вырастить небывалый урожай и сделать нас всех богатыми. И о том, что всегда будет большой рынок сбыта для всего, что мы выращиваем, потому что фермы находятся прямо на окраине Нью-Чикаго. Помнишь, как он сказал нам, что Нью-Чикаго станет большим городом и жители там будут готовы платить высокие цены за то, что мы выращиваем?”

“Конечно, я помню это”, - сказал Лютер. “Он сказал мне то же самое. Мы с мамой все обсудили и решили приехать сюда. В конце концов, мы полагали, что Венера была колонизирована более 300 лет назад и становилась довольно цивилизованной. Признаю, для меня это звучало довольно неплохо. На самом деле, почва на Земле становилась все более скудной. Даже старая добрая почва Айовы. Почти все хорошее из нее высосано и изрезано канавами. Вы не можете обрабатывать одну и ту же землю более пяти тысяч лет, не заботясь о ней должным образом, и при этом ожидать, что урожай вырастет так, как должен ”.

Сцинк снова высунул голову из зарослей сорняков рядом со штабелем дров, и Зик яростно выругался, когда он исчез прежде, чем успел вынуть пистолет.

“ Черт бы тебя побрал, я еще до тебя доберусь! ” крикнул он, размахивая пистолетом. Из кучи дров донеслось насмешливое чириканье животного.

Зик убрал пистолет в кобуру и набил трубку свежей порцией венерианского табака.

“Но было много вещей, о которых феллер нам не рассказал, Лютер”, - сказал он. “ Он не сказал нам, что эта планета полна всевозможных диких животных и птиц и что рептилии на ней в десять раз ядовитее гремучих. И что в нем обитал миллиард различных видов насекомых, и все они были чертовски злобными. Он сказал, что осадков было много, но он не сказал нам, что их было так много, что они погубили бы наши посевы. Он ни черта не сказал о дингбатах, которые поедают всю зелень в поле зрения, когда их настигает голод, и он совершенно забыл упомянуть о слоновых ящерицах, которые могут вытоптать кукурузное поле быстрее, чем вы успеете моргнуть глазом. Он не сказал нам, что в такую сырость вся наша техника заржавеет и из нее не получится даже хорошего металлолома ”.

Лютер с отвращением сплюнул и добавил свои слова к обвинительному заключению.

И этот пройдоха ни словом не обмолвился нам о том, что за город был Нью-Чикаго. Он сказал нам, что это растущий город, что искажает правду намного дальше, чем позволяет закон. Маленькая вонючая фактория всего с несколькими лавками и салунами и парой адских притонов для охотников, старателей и торговцев, которые приезжают в город раз или два в год. Он сказал, что для наших вещей найдется рынок сбыта. Конечно, это не имеет большого значения, потому что нам нечего было продавать. Мы здесь пять лет, и все это время нам нечего было продавать. Нам повезет, если у нас будет еда для самих себя”.

- Последний месяц мы сами питались дичью, фруктами и зеленью из джунглей, - сказал Зик.

“ У нас дома есть немного муки и сахара, ” предложил Лютер. “Не так уж много, но буду рад поделиться с тобой”.

Зик покачал головой.

“Нет”, - сказал он. “Оставь это себе. У тебя есть молодые, и они нуждаются в этом. Есть только старуха и я. Мы поладим. Мы были сборищем дураков, Лютер, и я лежал ночами без сна, пытаясь понять, что с этим делать. Но, похоже, выхода нет. Мы не смогли собрать достаточно денег среди всех пятидесяти наших семей, чтобы купить хотя бы один билет обратно на Землю. Если бы мы могли это сделать, кто-нибудь из нас мог бы вернуться и посмотреть, не сможет ли кто-нибудь нам помочь. Но я думаю, мы просто были кучкой лохов, вот и все”.

Лютер вздохнул.

“Хотел бы я вернуться в Айову”, - сказал он.

III

“ Нет, ” пророкотал Док, “ я ничего не могу вам об этом сказать. Я даже не знаю, что это за болезнь голода, за исключением того, что вы мне только что рассказали. Впервые я услышал об этом, когда мне позвонил тот газетчик из Радиум-Сити и рассказал об этом.

Док наклонил бутылку бокки и выпил. Он помахал бутылкой в сторону Боба.

“ Хочешь понюхать? - пригласил он.

Боб покачал головой. “Слишком раннее утро, чтобы начинать пить”, - объяснил он.

“ Послушайте, - сказал Док, “ в Нью-Чикаго самое подходящее время для выпивки в любое время дня и ночи. Черт возьми, выпивка - единственное развлечение в этой дыре. Единственное развлечение, которое у меня было с тех пор, как я здесь, - это смерть старого Джейка Ханслера. Интересный случай. Что-то, что он подхватил на Марсе. Его укусил жук или что-то в этом роде. Жаль, что он не прожил дольше, чтобы я мог лучше изучить это. Люди винили меня в его смерти. Говорили, что я был пьян. Впрочем, это ничего бы не изменило, потому что это была забавная болезнь ”.

Он налил себе еще одну длинную порцию.

“ Джейк Ханслер, ” представился Боб. “ Это имя кажется знакомым. Где-то я его уже слышал.

“ Конечно, видели, ” сказал Док. - Доктор Джейкоб Ханслер, великий ботаник.

“ Вот именно, ” сказал Боб. - Я помню, что он умер на Венере.

“ Он приехал сюда, чтобы провести кое-какие эксперименты и изучить кое-что из нашей растительной жизни, ” прогрохотал Док. “ Странный старина. Люди здесь не слишком его любили, потому что он не обращал на них особого внимания. Но он поговорил со мной. Мы стали хорошими друзьями. Он много рассказывал мне о том, что он делал, но я сейчас мало что об этом помню. Он привез сюда пучок семян, которые нашел на Марсе. Нашел их в руинах старой лаборатории времен династии Гензик. Все семена были засохшими, и большинство из них не проросли, но некоторые проросли, и он ухаживал за ними. Утверждал, что этим семенам тысячи лет. Он привез их сюда, потому что решил, что почва и климат на Венере как раз подходят для жизни растений. Сказал, что если растение не будет расти на Венере, то оно не будет расти нигде.

“ Что случилось с растениями после смерти доктора Ханслера? - Что случилось? - спросил Боб.

Док фыркнул.

“Видели бы вы сейчас этих чертовых тварей”, - сказал он. “Они обычные вредители. Растут по всему городу. Теперь просто сорняки. Одна из них - разновидность розы с крупными фиолетовыми соцветиями. Настоящий красивый цветок, и женщины по всему городу нянчатся с ними для составления букетов. Не то чтобы они нуждались в особой няньке. Затем есть еще один, похожий на дикий горошек. Довольно вкусный. Затем есть горошек в горошек. Получается отличное блюдо из зелени. У меня шпинат взбит полностью ”.

- Доктор Ханслер, похоже, интересный человек, - сказал Боб.

“Очень забавный старый утенок”, - сказал Док, покачивая головой. “У него были всякие забавные идеи. Упрямый старый хрыч. Другие ботаники говорили ему, что семена, которые он получил на Марсе, не прорастут. Им, должно быть, больше 5000 лет. Но он думал, что они прорастут, и он попробовал их, и они проросли. Это он весь такой.

“У него была и другая идея, над которой все смеялись, но он умер, веря, что это правда. Это было не совсем в его компетенции, и поэтому он никогда особо не рассказывал об этом. Впрочем, он рассказал мне. Ты ведь знаешь о династии Гензиков, не так ли?

Боб кивнул. - В школе изучал историю Марса, - сказал он.

- Что ж, - сказал Док, - тогда вы, наверное, помните, что династия Гензиков состояла из группы ученых, которые практически правили Марсом. Должно быть, они действительно были старыми адскими котами, потому что марсиане восстали против них и, как гласит история, уничтожили всех до единого. Они уничтожили все лаборатории, созданные гензиками, и сделали все возможное, чтобы стереть любую память о них. В результате сейчас о них мало что известно ”.

“Марсианская история предполагает, что они были всего лишь высшей марсианской расой”, - сказал Боб. “Я знаю, что о них ходят всевозможные мифы”.

“Ну, сэр, - сказал Док, - у Джейка был миф о них, который сбил бы с вас шляпу. Он утверждает, что некоторые из них избежали всеобщей резни и бежали в пустыню, и что их потомки все еще там. Получил это от племен пустыни, которые утверждали, что знают об этом все. И Джейк думал, что гензики были землянами, возможно, выходцами из Атлантиды, которые достигли Марса тысячи лет назад, задолго до того, как нынешняя земная раса отправила туда космический корабль.

“Это что-то новенькое”, - сказал Боб. “Никогда раньше такого не слышал. У тебя здесь есть какие-нибудь записи Джейка? Он оставил какие-нибудь книги или что-нибудь еще?

Док усмехнулся. - Я вижу, ищете историю, - сказал он.

“Шеф наверняка устроит мне взбучку, если я ничего не куплю в этой поездке, - сказал ему Боб, - и уж точно ты ничем не помог мне с этим делом о голодных болезнях”.

Док с наслаждением прикончил бутылку, затем поднес ее к свету и вздохнул. “Есть одна история, которую вы могли бы написать”, - сказал Док, ставя бутылку на подоконник вместе с несколькими другими. “История, которую следует написать. Она о здешних фермерах. Компания "Земля Венеры" вывезла их оттуда. Знали, что они ничего не смогут вырастить, но это не остановило тех акул. Забрали все, что было у этих бедняг, и выбросили их здесь, в джунглях. Это чертовски похоже на то, как новый земельный рэкет привлечет лохов. Venus Land придумала эту схему фермы и продала ее кучке бедных фермеров из Айовы. Хуже всего то, что фермеры даже не владеют землей, на которой они построили свои дома. Некоторые из них приходили ко мне по поводу возврата своих денег. Вы знаете, как это бывает — они считают, что врач знает все, даже не подозревая, как чертовски мало некоторые врачи знают. Я просмотрел их контракты. Насколько я могу видеть, они герметичны. Но я обнаружил, что фермеры поселились не на том участке земли. Я спросил их, откуда они узнали, какую землю они купили, и они сказали мне, что представитель компании застолбил ее за ними. Они поселились в восточной части города, а земля, которую они купили, находится в западной части.

“ Они знают об этом? - Спросил Боб.

Док покачал головой. “Нет, я им не говорил”, - сказал он. “Не думаю, что это имеет большое значение. Земля Венеры их больше не побеспокоит. Они забрали все, что было у мальчиков, а земля все равно ничего не стоит”.

По лестнице застучали сапоги, и через мгновение в дверях показался Ангус Макдональд. “Док, - сказал он, - сын Стива Донагана снова заболел”.

Док тяжело поднялся со стула.

“Если бы кто-нибудь из остальных людей в Нью-Чикаго был похож на Сьюзен, “ сказал он, - возможно, я смог бы вернуть часть своего самоуважения. Она единственная, кто здесь когда-либо болеет.

- Док, - сказал Ангус, и в его голосе чувствовался неподдельный ужас.

“ Да, да, продолжайте, ” рявкнул Док. Ангус сглотнул и начал сначала. “Док, - сказал он, - Стив думает, что у нее Голодная болезнь”.

Джонни Мейсон, редактор wire, положил листок желтой бумаги на стол редактора Харта. “Специальный выпуск только что из Нью-Чикаго”, - объяснил он.

Харт схватил газету и прочел:

“НЬЮ-ЧИКАГО, ВЕНЕРА - БОЛЕЗНЬ ГОЛОДА, К КОТОРОЙ, КАК СЧИТАЛОСЬ, ЭТОТ ОТДАЛЕННЫЙ ТОРГОВЫЙ ПОСТ БЫЛ НЕВОСПРИИМЧИВ, ПОРАЗИЛА ЗДЕСЬ СЕГОДНЯ. ЖЕРТВА - СЬЮЗАН ДОНАГАН, ДЕВЯТИЛЕТНЯЯ ДОЧЬ МИСТЕРА И МИССИС ДОНАГАН. СТИВЕН ДОНАГАН.

ДОКТОР АНДЕРСОН ТРОУБРИДЖ, ЕДИНСТВЕННЫЙ ВРАЧ В ГОРОДЕ, ДРУГ СЕМЬИ, КОТОРЫЙ ПРОИЗВЕЛ СЬЮЗЕН На СВЕТ И УХАЖИВАЛ За НЕЙ ВО ВРЕМЯ ДОЛГОЙ ЧЕРЕДЫ ДЕТСКИХ БОЛЕЗНЕЙ, СКАЗАЛ, ЧТО...

Харт швырнул газету на стол.

“Джонни, - сказал он, - прямо сейчас ты смотришь на самого большого дурака в газетном бизнесе. У меня появилось предчувствие, и я послал Боба туда за большой статьей. Он пробыл там не больше десяти часов, и вся история полетела к чертям собачьим ”.

Зик Браун и его жена Мэри сидели на пороге своей хижины и смотрели на свою ферму.

Ночь опускалась на землю, и в джунглях пробуждались ночные твари. Вой, рев, мычание и визг смешивались, делая ночь отвратительной. Зик вздрогнул, слушая, и его рука потянулась к рукояти пистолета. В течение пяти лет он слышал этот еженощный хор ненависти и убийств, но с каждым наступлением темноты он всегда вызывал дрожь ужаса.

“ Скоро у нас должны появиться пирожные, Мэри, ” сказал он, стараясь унять дрожь в голосе. “ Я смотрел на них сегодня. Посадил их на том песчаном участке, и вода довольно хорошо отлила. Они будут прекрасны на вкус ”.

Он услышал тихие всхлипывания и увидел, что плачет его жена.

“В чем дело, Мэри?” спросил он. “Пропала собака, о чем ты плачешь?”

“Это из-за цыплят, Зик”, - сказала она ему. “Я оставила столько кур у себя. А теперь они все пропали. У нас больше не будет яиц.

Зик выругался.

“В следующий раз, когда я увижу сцинка, - сказал он, - я поймаю его живым и окуну в один из тех кислотных бассейнов у реки”.

Он грубо похлопал жену по плечу.

“Я обязательно накажу их за то, что они сделали с нашими цыплятами”, - сказал он.

Над горизонтом раздался рокочущий рев, и Зик быстро поднял голову. Рев становился все громче и громче. С раскаленными докрасна трубками флайер пронесся над опушкой джунглей и спикировал к земле, выпустив вперед ракеты.

Зик вскочил на ноги, размахивая руками и ругаясь.

“ Держись подальше от моего участка, черт бы тебя побрал! ” закричал он. - Я уж точно спущу с тебя шкуру, если ты порвешь мою “татушку”.

Корабль нырнул вниз слишком быстро для безопасной посадки. Его нос врезался в картофельную грядку, вспарывая мягкую почву, отбрасывая ее в сторону широкими бороздами, как отвал гигантского плуга.

“ Теперь ты сделал это, черт возьми, теперь ты сделал это! ” взвизгнул Зик. - Ты испортил мой последний урожай!

Он быстро пробирался сквозь заросли сорняков в горошек высотой по пояс, которые тянулись между хижиной и картофельной грядкой.

Нос корабля был глубоко погружен в грунт, но, похоже, не пострадал. Когда Зик приблизился, дверь каюты открылась, и оттуда, пошатываясь, вышел мужчина.

При виде Зика он издал жалобный, животный вопль. “Еда, ради всего Святого, еда!” — воскликнул он. “Я умираю с голоду!”

В свете, льющемся из двери каюты, Зик увидел лицо мужчины, и его гнев быстро сменился жалостью. Он увидел старика, его фигура была истощенной, лицо осунулось, глаза смотрели из глубоких впадин, щеки ввалились — живой скелет.

Мужчина сделал шаг вперед, пошатнулся и упал. Зик подхватил его и поскакал к дому.

“ Мэри, ” крикнул он. “ Принеси еды. Этот человек почти умер с голоду.

Из темноты донесся голос. Это был Лютер, направлявшийся сюда, чтобы провести несколько часов со своим другом.

- В чем дело, Зик? - спросил я.

“ Самолет разбился, ” крикнул Зик. “ Лучше сбегай в город и позови Дока. Там есть еще несколько парней. Они выглядят сильно пострадавшими”.

- Вернусь через минуту с Доком, если он трезвый, - крикнул в ответ Лютер.

Зик услышал быстрый топот его ног по дороге.

“ Зик, - голос Мэри был на грани отчаяния, - у меня нет ничего, кроме кучки зелени. Это неподходящая еда для больного человека”.

“Это лучше, чем ничего”, - сказал Зик. “Налей мне его на тарелку. Говорю тебе, этот парень умирал с голоду.

IV

“Все, что ты можешь сказать о Нью-Чикаго, это то, что здесь тебя никто особо не беспокоит”, - сказал Док Бобу. - Самое подходящее место для мужчины, чтобы спрятаться, если у него есть что-то, о чем он не хочет знать.

Возьмем парня, который управляет салуном "Венера Флауэр". Он был крупным рэкетиром в Старом Чикаго на Земле. Приехал сюда три или четыре года назад. Затем Ангус Макдональд, вы видели его сегодня днем. Его настоящее имя не Ангус Макдональд. Люди говорят, что он был одним из пиратов, которые много лет назад устроили такой ад на рейсе Земля-Марс. Еще есть старина Хэнк Смит. Славный старина. Но он глава коммунальной компании, которая потерпела неудачу еще на Земле. Многие инвесторы хотели бы прикоснуться к нему ”.

- А как насчет вас самих, Док? ” спросил Боб. - У вас в шкафу нет скелетов, не так ли?

“Черт возьми, нет”, - сказал Док. “Я был просто чертовым дураком, который приехал сюда, чтобы вырасти вместе со страной”.

Док похлопал по бутылке, стоявшей на столе.

“Ты определенно хорошо разбираешься в спиртном”, - сказал он. “Впервые за много лет я попробовал что-то подобное”.

Он наклонил бутылку, и в ней приятно забулькало.

На лестнице послышался стук шагов.

В комнату ворвался Лютер Бидвелл. “ Док, ” крикнул он, - самолет только что разбился на картофельной грядке Зика Брауна. Некоторые ребята в плохом состоянии.

Док потянулся за своим плащом. “ Сегодня начинаются дела, - прокомментировал он. - Два звонка за несколько часов.

Он сунул бутылку в карман пальто.

Во главе с Лютером трое мужчин сбежали вниз по лестнице и выскочили на улицу. Погода до некоторой степени прояснилась, но улица представляла собой одну огромную грязевую яму.

Бегом они помчались к дому Зика, до которого было чуть больше мили.

Зик поприветствовал их в дверях. “ Не хотелось беспокоить вас, Док, - сказал он, - но я не знал, насколько все плохо. Умирающий от голода мужчина и четверо мертвых мужчин в самолете. Похоже, они умерли от голода. Старики, седые волосы, и все до одного - кожа да кости. Парню, которого я привел сюда, было совсем плохо, когда я его подобрал, но Мэри его подкормила, и сейчас с ним, кажется, все в порядке.

“Умирающие с голоду”, - уточнил Док. “Вы хотите сказать, что они выглядят так, будто умерли из-за нехватки еды?”

- Конечно, - подтвердил Зик.

Боб оттолкнул фермера в сторону и нырнул в хижину. Он разглядел фигуру мужчины, лежащего на кровати. Одним прыжком он пересек комнату и склонился над мужчиной.

“ Вы были тем человеком в самолете? - спросил он.

“Да, был”, - ответил летчик. “Этот фермер сказал мне, что все остальные погибли”.

- У тебя была Голодная болезнь? - спросил Боб.

“Наверное, да”, - слабо ответил мужчина. “Мы были на посту на Жемчужной реке. Услышали об этом по радио и решили, что нам повезло, что мы ни с кем не общались. Думали, что мы в безопасности. Но это случилось позавчера. Мы отправились в Радий-Сити, думая, что сможем найти там помощь.

- Как ты сейчас себя чувствуешь? - спросил Боб.

Мужчина провел рукой, похожей на руку скелета, по животу, нажал и ударил кулаком в живот.

“Боль прошла”, - объявил он. “Чувствую себя прекрасно. Больше не голоден. Впервые за два дня я не был голоден. До этого не имело значения, сколько я ел, я всегда был голоден”.

- Ты много здесь ел? - спросил я.

“ Нет, просто блюдо с какой-нибудь зеленью. Казалось, оно сразу наполнило меня и придало много сил. Все еще довольно слабый, но я чувствую себя по-другому. Снова чувствую себя самим собой. Больше не болею. Чувствую, что выздоравливаю ”.

Боб встал и обернулся. - Зик, - спросил он, - чем ты кормил этого человека?

Мэри Браун ответила на вопрос. “Все, что у меня было, - это немного зелени. Мне было так стыдно, но Зик сказал, что это лучше, чем ничего”.

“ Миссис Браун, - спросил Боб, - из чего была приготовлена эта зелень?

“Ну, ” сказала она, “ сорняки в горошек. Из них получается прекрасная зелень”.

- Док! - крикнул Боб.

Док вразвалку пересек комнату.

“ Послушай меня, ” сказал Боб, берясь за отворот плаща Дока. “Все ли в Нью-Чикаго едят зелень, приготовленную из травы в горошек?”

Док поежился. “Ну, я думаю, что да”, - сказал он. “Всем это нравится. Что касается меня, то я ем все, что могу из них достать”.

“ Сьюзен Донаган это ест? Ей это нравится?

“Нет, - сказал Док, - если подумать, ей это не нравится. Не любит ничего зеленого. Ее мать очень беспокоится, потому что она не хочет прикасаться к шпинату.

“ Док, - сказал Боб, - слушай меня и делай то, что я тебе говорю. Постарайся заставить работать свой старый, затуманенный алкоголем мозг. Отправляйся к Донагану как можно быстрее. Накорми Сьюзан зеленью в горошек. Обними ее и запихни ей ее в глотку, если понадобится. А потом смотри. Если она поправится, я сделаю тебя знаменитым. Я напишу твое имя шрифтом 72 пункта и помещу твою фотографию на каждой первой странице в системе ”.

Док ударил кулаком по ладони.

- Я понимаю, к чему ты клонишь, Боб! - крикнул он.

Он быстро развернулся и направился к двери.

Крикнул Боб ему вслед. “ Помните, Док, будьте трезвы. Вам понадобится весь ваш здравый смысл.

“Конечно, будет”, - сказал Док.

Пройдя полмили по дороге, он достал бутылку из кармана и швырнул ее в кусты. Несколько быстрых шагов - и он обернулся. Опустившись на четвереньки, он пошарил у дороги. Его ищущая рука нащупала что-то гладкое. Он поднял бутылку, вытащил пробку зубами. Ликер булькнул у него в горле.

Снова оказавшись на дороге, тащащейся в сторону города, Док вытер рот рукавом пальто.

“Не то чтобы это была обычная дрянь”, - сказал он себе. “Было нормально выбрасывать такие вещи. Но было бы откровенно грешно тратить попусту хороший скотч.

Артур Харт мерил шагами свой кабинет.

Хэп Фолсворт, спортивный редактор, сидел, положив ноги на стол Харта, и курил сигару "Венерианская трава".

“ Как ты думаешь, с чем, черт возьми, Боб там столкнулся? Харт спросил Хэпа. “Он послал мне сказать, чтобы я подождал реальной истории. Ни намека на то, что это такое. Не на что опереться ”.

“Он сидит в венерианском салуне и смеется над тобой в рукав”, - сказал Хэп. - Он хочет поквитаться с тобой за то, что ты отправил его туда.

Харт разгладил листок бумаги, пришедший по телетайпу "интеруорлд" три часа назад.

Оно гласило:

ДЕРЖИТЕ ПРЕССЫ НАГОТОВЕ ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ ИНФОРМАЦИИ. ЕСТЬ САМАЯ ВАЖНАЯ ИСТОРИЯ. ПОКА НЕ МОГУ БЫТЬ УВЕРЕН. УЗНАЕМ ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ ЧАСА, МОЖЕТ МЕНЬШЕ. БОБ.

Харт был в ярости.

“Здесь я держу для него открытой тайну длины волны с момента последнего выпуска. Кинотеатры довольно скоро закроются, и мы потеряем все уличные продажи. Если он напускает на меня ”сэнди", я разорву ему глотку, когда он вернется.

В дверь просунул голову мальчик. - Принимаю сигнал на новом чикагском аппарате, - крикнул он.

Харт развернулся и помчался за мальчиком. Следом за ним неуклюже шагал спортивный редактор. В редакции царило возбуждение.

“ Только что поступил сигнал приема, ” сказал Джонни Мейсон. - Должны прибыть с минуты на минуту.

Машинка тарахтела и стрекотала, но клавиши по-прежнему оставались неподвижными.

Затем машина тронулась с места.

Клавиши методично отстукивали:

БЫСТРЫЙ БУРЫЙ ЛИС ПЕРЕПРЫГНУЛ ЛЕНИВОМУ ПСУ На СПИНУ. БЫСТРЫЙ БУРЫЙ ЛИС ПЕРЕПРЫГНУЛ—”

“ Проверка, ” сказал Джонни. - Оператор в Нью-Чикаго проводит проверку.

Затем машина на мгновение замерла.

- Вперед! - заорал Харт, колотя по крышке машины сжатым кулаком.

Снова задвигались клавиши, медленно, сводяще методично—: НЬЮ-ЧИКАГО, ВЕНЕРА—ДОКТОР АНДЕРСОН ТРОУБРИДЖ, САНИТАРНЫЙ ВРАЧ И ЕДИНСТВЕННЫЙ ВРАЧ В ЭТОМ КРОШЕЧНОМ ТОРГОВОМ ПУНКТЕ, ОБЪЯВИЛ СЕГОДНЯ, ЧТО ОТКРЫЛ ЛЕКАРСТВО ОТ БОЛЕЗНИ ГОЛОДА. ЛЕКАРСТВО ПОЛУЧАЮТ ИЗ ТРАВЫ, ИЗВЕСТНОЙ В МЕСТНЫХ УСЛОВИЯХ КАК СОРНЯК В ГОРОШЕК. ДРЕВНЕЕ РАСТЕНИЕ С ПЛАНЕТЫ МАРС, ПРИВЕЗЕННОЕ СЮДА ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД ДОКТОРОМ ДЖЕЙКОБОМ ХАНСЛЕРОМ, КОТОРЫЙ НАШЕЛ СЕМЕНА В РАЗРУШЕННОЙ ЛАБОРАТОРИИ ВРЕМЕН ДИНАСТИИ ГЕНЗИК, СОРНЯК В ГОРОШЕК - ЭТО...

Харт выбежал из крошечного закутка, в котором находилась машина.

“ Херб, ” крикнул он помощнику редактора, “ достань фотографии доктора Джейкоба Ханслера. Фотографии Боба Джексона. Фотографии доктора Андерсона Троубриджа...”

- Кто, черт возьми, такой доктор Андерсон Троубридж? - спросил Херб.

“ Откуда, черт возьми, мне знать? ” взревел. Харт. “ Позвони в Международное медицинское общество. Они тебе скажут. Но сделай снимки! Он - самая большая новость за десять лет. Напишите заголовки высотой в фут на три тона чернее ночи. Мы снимаемся через полчаса ”.

Он повернулся к Хэпу Фолсворту.

“Мы заставим их сражаться, чтобы заполучить это”, - ликовал он. “Мы выпустим самую большую чертову добавку и добудем самую большую сенсацию, которую когда-либо видел этот город”.

V

Боб Джексон сидел на бревне с Зиком Брауном перед хижиной Зика.

“ Зик, ” сказал Боб, - ты должен понять, что ты и все остальные здешние фермеры богаты. Ты просто неприлично богат. Вы не могли выращивать кукурузу и не могли держать кур - но все это время вы выращивали сорняк в горошек. И за это вы можете запросить свою собственную цену. На сегодняшний день это единственное место во Вселенной, где можно раздобыть траву в горошек. Даже сейчас корабли находятся в пути с Земли и из Радий-Сити за припасами. А вы, мальчики, можете спрашивать все, что вам заблагорассудится.

Зик сдвинул шляпу на затылок и почесал затылок.

“Ну, видишь ли, - сказал он, - дело вот в чем. Я и остальные ребята не стремимся никого задерживать. Мы понимаем, что другим людям эта травка чертовски нужна, и что мы можем запросить свою цену. Но все, чего мы хотим, - это справедливой цены. Последние пять лет были очень тяжелыми, и мы должны что-то из этого извлечь, но мы не ставим своей целью наживаться на страданиях других людей ”.

“Конечно, я знаю об этом”, - сказал Боб. “Но вы, ребята, не хотите быть чертовыми дураками. Это ваш большой шанс. Вот тебе шанс заработать на своих пяти годах работы и получать хорошую зарплату за каждый их час ”.

Зик с трудом поднялся на ноги.

“ Кто-то идет по дороге, ” объявил он. - Недавно слышал, как подошел корабль. Может быть, это кому-то нужна травка ”.

- У них еще не было времени добраться сюда, - заметил Боб.

Ангус Макдональд возглавлял отряд, который тащился вверх по дороге по вечной красной грязи. Их было пятеро.

Они остановились у ворот, и Ангус шагнул вперед.

“ Зик, - сказал он, - я должен вручить тебе документ. Мне не нравится это делать, но это мой долг.

- Бумага? - спросил Зик.

“ Да, документ. Ангус сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил пачку документов.

- Одно из этих для тебя, - объявил он, перебирая их.

- Для чего эта бумага? - спросил Зик с подозрением в голосе.

“ Утверждает, что вам не принадлежит эта земля, ” ответил Ангус. “ Должно быть, это какая-то ошибка. Вы, ребята, живете здесь уже много лет. Похоже, если бы он не принадлежал тебе, ты мог бы узнать об этом раньше.

В словах Зика сквозил холодный гнев.

“Кто утверждает, что он принадлежит им? Если он не принадлежит нам, то кому же он принадлежит?”

“Компания "Венус Лэнд Компани" утверждает, что это их собственность”, - заявил Ангус. “Я действительно ненавижу это делать, Зик”.

Зик посмотрел мимо Ангуса на остальных четверых, стоявших позади него.

- Я полагаю, вы, змеи, являетесь представителями компании “Земля Венеры”, - прямо заявил он.

Один из четверки выступил вперед. “ Ты прав, - сказал он, - мы правы. И на твоем месте я бы не пытался ничего затевать. Мы знаем, как обращаться с умными парнями, когда они пытаются создать проблемы ”.

Боб увидел, что большие пальцы Зика заложены за пояс с пистолетом, а пальцы покоятся на рукоятке "флейм" у бедра.

И в этот момент Зик больше не был фермером, одетым в грязный комбинезон и рваную рубашку. Он был чем—то другим, чем-то, что приводило в трепет любого мужчину - человеком, готовым сражаться за свою землю.

Слова Зика произносились медленно, в отличие от его обычного растягивания — и каждое было предупреждением об опасности, очевидным для всех.

“ Если кто-нибудь из вас, хорьков, думает, что вы сейчас ко мне пристаете, - сказал он, - то вы ошибаетесь. И это касается всех нас здесь, в округе, тоже. Если ты попытаешься быть грубым, мы просто естественным образом разбросаем твои кишки по всему пастбищу площадью в сорок акров.

“Не говорите мне о надлежащей правовой процедуре”, - взревел Артур Харт. “Подобная болтовня может произвести впечатление на некоторых людей, но меня она оставляет равнодушным. Что я хочу знать, так это собираетесь ли вы стоять в стороне и позволить шайке рэкетиров вроде Venus Land грабить кучку бедных фермеров из Айовы во второй раз?— Да, я знаю, что это клевета, но этого нет на бумаге, и вы ничего не сможете доказать. И позвольте мне сказать вам, мистер, если вы чертовски быстро не начнете действовать, я дам вам кое-что, за что вы сможете подать иск о клевете. Я все устрою так, что ты больше не получишь ни единого косоглазого голоса ни за какую государственную должность. Прежде чем я закончу с тобой, ты будешь думать, что тебя сбила ветряная мельница. У меня есть три или четыре статьи, за прочтение которых публика будет бороться. Дело Universal Power Trust, только для одного примера. Я расскажу людям, какой ты прививочный старый канюк, и, более того, сделаю так, чтобы это прижилось ”.

Лицо в видеопланшете побагровело от ярости, но Межпланетный верховный судья Элмер Филлипс понял, когда потерпел поражение.

“Мистер Харт, ” сказал он, “ мне не нравится ваше отношение. Я отрицаю все ваши намеки. Но я вижу некоторые достоинства в том, что вы предлагаете. Я сделаю это”.

“ Ты чертовски прав, ты это сделаешь, ” прорычал Харт, “ и более того, ты сделаешь это прямо сейчас. Если вы не дадите мне статью о том, что вы издали судебный запрет, запрещающий ”Земле Венеры" или кому-либо еще возиться с фермами по выращиванию сорняков в горошек, к тому времени, как мы выпустим наш последний выпуск, у меня будет другая статья, которая выведет вас и вашу комиссию межпланетного правосудия из себя ".

“Вы можете быть уверены, что я это сделаю”, - сказал ему судья Филлипс. “Я человек слова”.

- И я тоже, - сказал Харт.

Редактор положил трубку Visa-phone обратно на рычаг и развернулся в кресле.

Хэп Фолсуорт перекатил сигару из одного угла рта в другой.

“Я скажу это за тебя, - заметил он, - когда ты поджимаешь хвост, ты не позволяешь такой мелочи, как шантаж, остановить тебя”.

“ Это был не шантаж, ” отрезал Харт. “ Мы с правосудием понимаем друг друга. Он достаточно хорошо знает, что я мог бы расквасить его за некоторые выходки комиссии правосудия, и он готов играть честно. Вот и все.

Воротник Харта был расстегнут, галстук заправлен за ухо, волосы взъерошены.

- Ты выглядишь так, словно побывал в уличной драке, - заметил Хэп.

- Послушай, Хэп, - сказал Харт, - я участвую в драке. Я борюсь с бюрократической волокитой, тупостью правительства и бюрократической неэффективностью. Борются за права нескольких бедных, простодушных фермеров, которые позволили земельной компании-рэкетиру продать им бесполезную землю на Венере. И теперь, когда на земле есть что-то ценное, земельная компания хочет снова отобрать это у них. Я собираюсь попросить правительство объявить сорняк в горошек общественным предприятием и взять его под контроль. Это защитит от крыс и пройдох и обеспечит справедливую цену ”.

Хэп переложил сигару в другой уголок рта.

“У тебя все еще есть идеалы, Харт”, - передразнил он. “Идеалы после 18 лет работы в редакции газеты. Это уже что-то”.

“ Послушай, ” прорычал Харт, “ возвращайся к своим глупым призовым боям и идиотским бейсбольным матчам и оставь меня в покое. У меня мужская работа, которую нужно делать.

Джонни Мейсон, сжимая в руке лист желтой бумаги, просунул голову в дверь.

“У меня куча плохих новостей”, - сказал он. “Забавные новости”.

- Что это? - спросил Харт.

Джонни положил газету перед собой.

“ Три корабля вылетели из Радиум-Сити в Нью-Чикаго, - сказал Джонни, - чтобы забрать партию травки в горошек. Они исчезли. Радиосвязи нет. Никаких сообщений. Ничего”.

Харт что-то напевал себе под нос. “Здесь есть кое-что забавное”, - сказал он.

“ И это еще не все, ” сказал ему Джонни. - Грузовое судно, отправленное из Нью-Йорка на Венеру за травой, возвращается. Вылез сразу за орбитой Луны и взорвал три трубки. Неподходящая топливная смесь ”.

Боб нашел дока на Венере цветочный салон. “Как Сьюзен?” Боб спросил.

“ Все в порядке, ” печально сказал Док. - Она встанет на ноги через несколько дней.

Док погладил свою бутылку, печально посмотрел на нее и подтолкнул через стол репортеру. Боб наклонил его, и живой огонь марсианской бокки ударил ему в горло. Он поставил бутылку обратно на стол и закашлялся.

“ Боб, ” сказал Док, “ я чувствую себя ниже живота змеи. Я сидел в сторонке, разговаривая сам с собой, и я совершенно поражен тем, что я узнал ”.

“Это прекрасный способ говорить для человека, который открыл лекарство от болезни Голода”, - заметил Боб.

“В том-то и дело”, - объяснил Док. “Видите ли, я не открывал это лекарство. Я бы никогда не догадался об этом и за сто лет. Но вы сказали людям, что это сделал я. И теперь Международное медицинское общество хочет, чтобы я приехал в Нью-Йорк и был почетным гостем на большом банкете. Они собираются украсить меня. Только что разговаривал по радио с президентом Общества.

“Это прекрасно”, - сказал Боб.

Док покачал головой.

“Это нехорошо”, - запротестовал он. “Пока я здесь, похороненный в этой грязной яме, я герой мира, потому что ты сделал меня им. Но этим врачам в Нью-Йорке не потребуется и пяти минут, чтобы обнаружить, что я фальшивлю. Я всего лишь старый пьяница. У меня больше не осталось мозгов. Слишком любил спиртное. Единственное, на что я гожусь, так это на врача здесь. Я могу залатать сломанную ногу, могу вырвать больной зуб и лечить простуду, но это практически все, на что я больше гожусь ”.

“ Ты пьян, ” обвинил Боб. - Ты почувствуешь себя по-другому, когда протрезвеешь. Я сделал тебя героем и собираюсь сохранить тебя героем, даже если убью тебя при этом ”.

“ Может, ты и прав, ” пробормотал Док. - В любом случае, я не горю желанием ехать в Нью-Йорк.

Они сидели молча и смотрели, как льет дождь, превращая улицу в реку.

“ Как дела на фермах? Спросил Док.

“По-прежнему спокойно”, - сказал Боб. “Я надеюсь, что смогу сохранить это в таком виде, пока Харт не добьется от суда вынесения судебного запрета. На корабле находилось около дюжины людей с Венеры, прибывших из Радий-Сити. Когда Зик устроил драку, а Ангус отказался подавать еще какие-либо документы, те, кто вышел с Ангусом, вернулись на корабль за подкреплением. Затем вся толпа вернулась к дому Зика и обнаружила, что там никого нет. Зик и его жена из кожи вон лезли, чтобы предупредить своих друзей. Итак, банда "Земля Венеры" переехала сюда, полагая, я полагаю, что они должны установить какие-то права владения. Зик поднял своих парней, и это место превратилось в вооруженный лагерь. Они охраняют каждую тропинку и окружили хижину Зика кольцом. Они надеются, что парни с Земли Венеры сделают хотя бы одно неверное движение, чтобы у них был повод начать стрельбу. Но я заставил Зика пообещать, что он будет сохранять мир как можно дольше.

“ Если что-нибудь не случится в ближайшее время, ” сказал Док, - мы отправим туда отряд из города. Никто в округе не испытывает особой любви к Земле Венеры”.

“Все, что мы можем сделать, это ждать”, - сказал Боб. “Харт перевернет небеса и ад, чтобы добиться исполнения судебного запрета. Те корабли, которые были отправлены за травой, должны быть здесь довольно скоро. На самом деле, они должны были быть здесь раньше.

VI

“ Что это? - Крикнул Харт в трубку. “ Я знаю, то, что ты хочешь сказать, важно, но подожди секунду. Отдышись. Говори медленно, чтобы я мог тебя понять.

В видеопланшет Харт увидел, как репортер сглотнул и сделал глубокий вдох.

“Дело вот в чем”, - сказал репортер, говоря медленно, четко выговаривая слова, как будто он действительно физически притормозил свой язык. - Ребята здесь, в штаб-квартире Межпланетной полиции, последние несколько месяцев работали по наводке, что готовится какой-то крупный заговор, направленный против правительства системы.

“Этот заговор раскрылся сегодня, когда полиция схватила одного из мужчин на ринге. Они немного убедили его, и он заговорил. Он сказал, что банда, с которой он работал, была ответственна за болезнь Голода. Они распространили бактерии, вызвавшие ее, по всей Венере и Земле. Они планировали распространить это и на Марсе”.

- Эдвардс, - прорычал Харт, - ты уверен, что взял нужную дозу?

“Можете не сомневаться, что да”, - сказал репортер. “Здешний шеф только что опубликовал статью”.

- Херб, - заорал Харт своему помощнику, - подключись к внутреннему и послушай это.

“А теперь, - сказал он репортеру, - продолжайте”.

“Это странная история, но это чистая правда”, - предупредил репортер.

“Мне наплевать, насколько это глупо”, - завопил Харт. “Если это новость, мы ее напечатаем”.

“ Полиция не назвала нам имени этого парня, который признался, но я его видел. Он крупный мужчина, намного крупнее среднего мужчины, и кожа у него темно-коричневая, почти черная, как будто он много находился на солнце ”.

“ Послушайте, ” сказал Харт, - вы собираетесь рассказать нам, что произошло, или собираетесь провести весь день, просто болтая без умолку? Мне нужны факты, и чем быстрее я их получу, тем лучше будет для вас ”.

- Хорошо, - сказал Эдвардс, - вот они.

“ Мужчина, которого задержала полиция, сказал им, что на самом деле он не землянин. Сказал, что прилетел с Марса и был членом какой-то секретной организации. Я все объяснил. У него было главное заклинание для меня. Г-е-н-з-и-к, Гензик. Одно время он утверждал, что его народ правит Марсом. Это было тысячи лет назад. Но марсиане восстали и вытеснили их, изгнали. С тех пор племя, или что бы это ни было, живет в пустыне ”.

“ Эдвардс, ” прорычал Харт, “ все это дело истории. Тысячи лет назад на Марсе была династия Гензиков.

“О, так вот оно что”, - сказал Эдвардс. “Я не смог очень хорошо разобраться в этой части истории. Как бы то ни было, этот парень рассказал полиции, что в течение многих лет гензики планировали захватить три мира - Марс, Землю и Венеру. Их было недостаточно для реальной борьбы, поэтому они развили бактерии, вызывающие голод. Похоже, что это были бактерии болезни, которая в свое время почти уничтожила все население Марса. Они разослали своих людей по всей Венере и Марсу и распространили бактерии там, где это принесло бы наибольшую пользу. Полиция разослала предупреждения во все полицейские участки по всей стране и пытается задержать остальных членов банды. Насколько я смог разобрать, на Венере и Земле разгуливает несколько тысяч гензиков.

- Скажите, - рявкнул Харт, - шеф полиции сказал вам, что гензики ответственны за исчезновение трех кораблей, покинувших Радий-сити?

“Да, ” сказал Эдвардс, “ я как раз к этому подходил. И он сказал, что они ответственны за крушение земного грузового судна, отправившегося на Венеру за этой травкой в горошек. Видите ли, они знали о травке в горошек. Это было то, что спасло Марс, когда Голодная болезнь угрожала уничтожить его много лет назад. Но они не знали, что там еще растет сорняк в горошек, пока вчера поздно вечером не прочитали в газетах статью из "Нью Чикаго стори". Этот парень утверждал, что после того, как гензики были изгнаны марсианами, на Марсе осталось не так уж много науки или познаний. Гензики, сказал он, были самыми умными мальчиками на этой планете и много сделали, чтобы помочь марсианам, и именно это привело их в такое бешенство, когда марсиане повернулись против них. Он сказал, что гензики прибыли с Земли давным-давно, тысячи лет назад. Из какого—то места вроде Атлантики...

- Атлантида? - спросил Харт.

“Да, это оно”, - радостно сказал Эдвардс.

“ Послушайте, - сказал Харт, - вы хотите сказать, что даже не знаете древнюю историю Атлантиды? Вы недостаточно знаете историю Марса, чтобы знать, кем были гензики. Вы думали, что это какая-то банда. Ты подумал, что, возможно, это была большая история, но ты понятия не имеешь, насколько она чертовски велика. Теперь я хочу, чтобы ты вернулся в полицейское управление и постарался не вести себя слишком глупо. Я пошлю туда кого-нибудь из других парней, и когда они доберутся туда, ты вернешься сюда. Я собираюсь попробовать тебя в роли копирайтера, и если ты там не преуспеешь, я надеру тебе уши ”.

Харт швырнул трубку и повернулся лицом к своему помощнику.

- Ты понял, Херб? - напряженно спросил он.

Херб кивнул.

“ Тогда ладно, - сказал Харт, “ приступайте к работе. Пошлите одного из фотографов вниз, чтобы он попытался сфотографировать эту птицу, пойманную полицией. Пришлите кого-нибудь на замену Эдвардсу. Он слишком туп, чтобы дышать. Попросите кого-нибудь просмотреть историю старых Гензиков и написать очерк. Используйте ракурс мести. Эти парни столетиями прятались где-то на Марсе, с пеной у рта планируя месть с тех пор, как марсиане выгнали их. Развейте тему Атлантиды. Кто-то однажды выдвинул теорию, что гензики были либо из Атлантиды, либо с Му. Сказал, что они построили космические корабли, когда наши предки еще качались на деревьях, и отправились на Марс, чтобы основать династию. Не могу вспомнить, кто это был, но, кто бы это ни был, над ним вдоволь посмеялись.

“ Я знаю, кто это был, ” тихо сказал Херб. “ Это был наш старый друг, доктор Джейкоб Ханслер. Все думали, что ему ударили техникой по голове”.

Харт стукнул кулаком по столу.

“Херб, - сказал он, “ вот в чем дело. Снова старина Джейк. Отправляйся в город с этой историей. Оно отлично сочетается с пряжей от сорняков в горошек - как Джейк ее нашел и все такое.

Редактор вернулся к своему столу.

“ Я собираюсь позвонить шефу IP и выяснить, принимает ли он какие-либо меры для защиты Нью-Чикаго. Ад может начаться там в любую минуту. Гензики попытаются уничтожить поля сорняков, или я стану грязной космической крысой.

Но едва он снял трубку, как тихо зазвонил звонок.

Включив видеосвязь, Харт увидел лицо судьи Филлипса.

-А, это ты, - сказал он.

“Да, мистер Харт”, - сказал судья. “Я звоню вам только для того, чтобы сказать, что я поступил так, как вы предложили. Власти Нью-Чикаго уже были уведомлены о судебном запрете и проинструктированы действовать соответствующим образом ”.

VII

Ангус Макдональд подтянул брюки и переместил жвачку на другую сторону рта. “За все годы моего пребывания на посту маршала этого города, ” объявил он, - я никогда ничем не наслаждался так, как буду наслаждаться этой работой. Я уверен, что получу массу удовольствия, вышвыривая этих детишек с Венеры из дома Зика ”.

Он сжал мощный кулак и с восхищением посмотрел на него.

- Я очень надеюсь, что они окажут сопротивление, - задумчиво заметил он.

Он сунул в карман желтый листок бумаги, на котором были напечатаны инструкции из городского суда Радия.

- Пойдешь со мной, Боб? - спросил он.

“ Нет, ” сказал Боб, “ я собираюсь остаться здесь и дождаться полицейских кораблей из Радиум-Сити. Они должны быть здесь с минуты на минуту. Судя по тому, что Харт только что сказал мне, мы сидим прямо на бочонке с динолом, и я буду чувствовать себя в гораздо большей безопасности, когда сюда приедет полиция ”.

- Ты хочешь пойти, Док? - спросил Ангус.

“Нет”, - сказал Док. “Это был захватывающий день, и я чувствую себя совершенно измотанным. Но я счастливый человек. Эта новость о гензиках оправдала мою веру в старину Джейка. На Земле над ним смеялись, когда он сказал, что гензики были древними атлантами. И теперь все выглядит так, как будто так оно и было”.

“ Тогда ладно, ” сказал Ангус. - Но вы, мальчики, пропускаете массу развлечений.

Увязая по щиколотку в красной грязи, Ангус двинулся вниз по дороге.

“ Все еще настоящий старый боевой конь, - заметил Док. - Судя по тому, что я слышал, в свое время он был настоящим исчадием ада. Тридцать лет назад он, черт возьми, чуть не остановил все движение между Марсом и Землей. Временами за ним гналась вся Межпланетная полиция. Но у него был хороший корабль, и он всегда показывал им чистые пятки. Старожилы утверждают, что он мог заставить космический корабль развернуться за десять центов.

“ Давай вернемся на станцию, ” предложил Боб. - Вы с Сэнди можете закончить партию в шашки, пока мы ждем полицейские корабли.

- О'кей, - сказал Док.

Издалека с дороги донесся оклик Ангуса.

- Приближается корабль! - крикнул он.

Они стояли неподвижно, ожидая. С востока слабо доносился рев ракетных установок.

- Немедленно закрывайтесь, - крикнул им Ангус.

Снова послышался звук труб, на этот раз ближе.

- Это не полицейский корабль, - сказал Боб.

“И это тоже не транспорт”, - заявил Док.

Трубы снова взревели, и над восточным горизонтом наблюдатели увидели сквозь заволакивающие облака красноватый отблеск взрыва.

Затем взрыв, казалось, раздался почти над ними, и далеко вверху, затемненные тяжелым слоем облаков, они увидели сердитый свист ракет.

Корабль сделал круг на запад, повернул обратно, нанося удары короткими залпами.

- Они приближаются, - сказал Боб.

Корабль снизился, направляясь к посадочной площадке. Это был красивый корабль, сверкающий серебром даже в полумраке надвигающихся сумерек.

“Никогда раньше не видел ничего подобного”, - сказал Док.

Всего на высоте нескольких сотен футов он пронесся над городом и устремился к полю.

Внезапно из носовой части корабля вырвался язык красного пламени, пламя ударило в радиостанцию и уничтожило ее взрывом ужасающего жара.

Обжигающая волна жара окатила Боба и Дока, жар, который душил их, казалось, обжигал их глазные яблоки. Как будто кто-то внезапно открыл дверцу раскаленной добела топки.

Корабль пролетел над полем, описал широкую дугу и направился обратно к городу.

“ Беги! ” крикнул Боб Доку. “ В джунгли! Это гензики! Они собираются взорвать город!”

Но Док не побежал. Вместо этого он схватил Боба за рукав и указал на поле.

“ Посмотри на Ангуса! - крикнул он. - Что этот чертов дурак задумал на этот раз?

Ангус бежал через поле, на бегу выхватывая свой огнеметный пистолет, прямо к наземному кораблю Венеры.

“ Милорд, ” выдохнул Боб. - Он собирается сразиться с ними в одиночку.

“ Ангус, ” крикнул Док, “ вернись сюда. Ты не можешь этого сделать. У тебя нет ни единого шанса. Этот корабль не вооружен.

Но Ангус, очевидно, не слышал.

Они видели, как он добрался до корабля и одним выстрелом из пистолета взломал дверной замок. Голыми руками он распахнул раскаленную докрасна дверь и исчез внутри корабля.

“Старый дурак совсем спятил”, - сказал Док. “Сэнди был в участке, и теперь он мертв. Ангус был высокого мнения об этом мальчике. Имел на это право”.

Корабль Гензиков возвращался, направляясь к городу. Он пронесся над посадочной площадкой, и снова из его носа вырвался язык пламени. Здание вспыхнуло в клубах пламени. Еще и еще. Когда корабль набирал высоту, он оставлял за собой полосу смерти и разрушений, вся восточная сторона улицы сгорела дотла, превратившись в почерневшие руины, с несколькими все еще светящимися стальными балками.

Улица была полна кричащего человечества. Бегущие, перепуганные люди, одни ищут убежища в джунглях, другие бегут бесцельно, некоторые стоят, словно парализованные, вглядываясь в облака.

С посадочной площадки донесся рев, и наземный корабль "Венера" с невероятной скоростью взмыл вверх и исчез в тяжелых облаках.

Корабль гензиков кружил, издавая короткие взрывы, занимая позицию для удара по ряду зданий на западной стороне улицы.

- Может быть, нам лучше отправиться в джунгли, - предложил Док.

Боб кивнул. “От Нью-Чикаго мало что останется после того, как эти парни пройдут через него”, - сказал он. “Они взорвут город, а затем зачистят фермы. Они превратят этот маленький участок в пустыню. После того, как они закончат, здесь не останется ни сорняков в горошек, ни чего-либо еще ”.

- Ангус там, наверху, - сказал Док.

“Но он ничего не сможет сделать. Ему нечем бороться”, - запротестовал Боб.

Корабль Гензиков направлялся обратно к городу. Сквозь облака двое на дороге могли видеть его серебристую громаду.

Док и Боб быстро побежали к джунглям, но на их краю остановились и оглянулись, когда от серии оглушительных взрывов, казалось, задрожала земля у них под ногами.

Корабль "Гензик" приближался к окраине города, но над ним, надвигаясь на него, с широко открытыми трубами шел черный корабль — наземный корабль "Венера", управляемый рукой старого космического смельчака, человека, который, по словам старожилов, мог развернуть космический корабль за десять центов.

Подобно пылающему метеору черный корабль устремился вниз, мир содрогнулся от рева его труб.

Затем взрыв ракеты был заглушен, когда небо озарилось яркой вспышкой белого света, и сами джунгли содрогнулись от мощного взрыва.

На долю секунды Боб увидел, как два корабля сцепились друг с другом, окруженные короной обжигающего глаза бело-голубого пламени, когда топливные баки взорвались при столкновении.

Оставляя за собой столб огня, корабли стремительно снижались и с глухим стуком врезались в джунгли.

“Клянусь небом, ” сказал Док, - у него получилось. И он умер так, как всегда хотел, держа руки на пульте управления космосом”.

“Вы знаете, ” сказал Док, “ я снова обрел уверенность в себе. Я не позволю никому из этих влиятельных нью-йоркских медиков выставлять меня напоказ. Я полностью продумал то, что собираюсь сказать. Я собираюсь сказать: ”Джентльмены, я очень рад быть здесь ..."

“Конечно, - сказал Боб, - ты во многом разобрался, но что ты собираешься сказать после этого?”

- Послушайте, - сказал Док, - я и с этим разобрался.

“ Послушайте, Док, ” предупредил Боб, - вы потише. Нам пора подниматься на борт. Есть правило, запрещающее пускать пьяных на борт, и если ты не приведешь себя в порядок, тебя заставят ждать до следующего корабля.

Вместе они направились к огромному кораблю, который стоял, готовый к взлету, на аэродроме Нью-Чикаго.

Боб, стоявший одной ногой на сходнях, обернулся, услышав, как выкрикивают его имя.

Через поле бежал Зик, размахивая руками, кобура огнеметного пистолета хлопала у него на бедре.

“ Подожди минутку! ” крикнул он. - Подожди минутку, Боб.

Боб ждал.

У подножия трапа Зик сжал его руку.

“ Помнишь того сцинка, о котором я тебе рассказывал? - Спросил он. - Того, который поселился в моей куче дров?

Боб кивнул.

“Он месяцами чуть не замучил меня до смерти”, - сказал Зик. “Я ждала его, но так и не смогла заполучить”.

- Итак, я полагаю, ты все-таки поймал его, - сказал Боб.

“ Черт возьми, нет, ” сказал Зик. - Сегодня утром у него были щенки!

OceanofPDF.com

Мятеж на Меркурии

Насколько я могу судить по дневникам автора, Клиффорд Саймак написал этот рассказ в 1930 году, возможно, сделав его своим самым первым. Но поскольку изначально он был отвергнут Astounding Science Fiction, а затем Wonder Stories, Miracle Science and Fantasy Stories, и Argosy All-Story Weekly, это был не первый из его рассказов, появившихся в печати. (Wonder Stories в конечном итоге приняли и опубликовали его в 1932 году.)

Как и следовало ожидать, “Мятеж на Меркурии” - это грубая первая попытка написания. Кроме того, как и следовало ожидать от его эпохи, он полон насилия и содержит элементы, явно производные от серии " Джон Картер с Марса" Эдгара Райса Берроуза. И есть много места для споров о его последствиях. ...

—dww

Том Кларк уставился на меч, который держал в руке. Ему следовало бы находиться в музее, поскольку это был редкий экземпляр. Сталь была блестящей, а рукоять являла собой образец мастерства, в котором преуспели древние.

Прошли столетия с тех пор, как в битве использовали меч. Но в этот день на атмосферной установке, снабжавшей кислородом огромный кварцевый купол в сумеречном поясе планеты Меркурий, взметнулся и сверкнул обнаженный клинок, снова ставший оружием. Это больше не была реликвия, обреченная на то, чтобы раса, забывшая о ее применении, с любопытством рассматривала ее.

Клинок принадлежал Бену Джейкобсу и был семейной реликвией, которая передавалась во имя сентиментальности от отца к сыну на протяжении многих поколений. Несомненно, это стоило небольшого состояния, поскольку в музеях Земли хранилось всего несколько экземпляров такого оружия. Но теперь Бен Джейкобс лежал на полу завода, сбитый с ног здоровенным селенитом.

Для Джейкобса меч был символом. Он перенес его с Земли на эту заброшенную планету, где единственным свидетельством жизни были десять огромных кварцевых куполов, установленных над таким же количеством шахт, полностью принадлежащих и эксплуатируемых Universal Mining Company.

Всего двадцать четыре часа назад он рассказал Тому историю о мече. Теперь Джейкобс неподвижно лежал на полу, а древний клинок был обагрен кровью поверженных врагов.

Том осторожно опустил острие меча на пол и посмотрел на дело своих рук. Перед ним лежали три тела. Один из них принадлежал марсианину, желтокожему, с восемью конечностями, кожа которого была покрыта отвратительными бородавками. Ухмыляющаяся голова, почти отделенная от туловища, могла похвастаться тремя глазами, два из которых находились в том же положении, что и у землянина, другой располагался на макушке безволосой головы. Рот был большим, как и нос, а уши почти вдвое больше, чем у земного человека.

Два других тела принадлежали селенитам, гигантским Лунным людям с их маленькими головами, ненормально развитыми торсами и соответственно большими, мощными руками и маленькими, но необычайно мощными ногами, построенными по тем же линиям, что и у кенгуру.

Том снова поднял меч и провел пальцами по его лезвию. Они стали красными и липкими.

Он мрачно рассмеялся. Меч, каким бы древним оружием он ни был, пополнил еще одну историю к длинному списку, который начался, как говорят легенды, в 1815 году, во время наполеоновских войн. Столетие за столетием клинок считался семейной реликвией, предметом сентиментальности. Однако в этот день он снова вступил в свои права. Оно прыгало и сверкало, глубоко вгрызаясь в плоть и кости, выпивая кровь.

Перешагнув через тело одного из селенитов, Том направился в сторону распростертой фигуры Бена Джейкобса. Он видел, как огромный кулак одного из ныне мертвых селенитов свалил Джейкобса, как быка, но был шанс, что этот человек все еще жив.

Опустившись на колени, он приложил ухо к груди распростертого тела. Не было слышно даже трепета сердца. Том обратил свое внимание на голову Джейкобса, и то, что он там обнаружил, убедило его, что блестящего молодого ученого, который отвечал за атмосферную установку, больше нет в живых.

Том встал и обвел взглядом наполненную смертью комнату. Он представлял собой зрелище упорядоченной сложности с его многочисленными циферблатами, трубками, патрубками управления клапанами, двигателями и огромной центральной панелью управления. Тишина, которую нарушал только ровный гул механизмов, обрушилась на него, и он внезапно осознал, что он единственный оставшийся в живых землянин в шахте номер Девять.

Снаружи все еще могло скрываться несколько селенитов и, возможно, несколько марсиан, но их будет немного. Единственный пулемет на станции, выплевывающий более 150 атомных пуль каждую минуту, посеял хаос среди мятежников, прежде чем камень, брошенный одним из селенитов, попал в радиста Макгрегора. Последний, которого вспышка застала врасплох, не смог добраться до своего поста, чтобы послать сигнал тревоги; и философски, полностью в соответствии со своей шотландской кровью, поступил следующим лучшим образом, сняв ружье и направив его против толпы воющих шахтеров, которые разрушали радиостанцию.

Если бы Макгрегор сидел за своим столом, как того требовал его долг, вместо того, чтобы сыграть несколько партий в карты со старым Энди Шварцем, главным инженером, весть о восстании и призыв о помощи были бы разосланы немедленно. Потерпев неудачу в этом, он, по крайней мере, спас мину и дорогостоящее оборудование от немедленного уничтожения простым процессом сокращения количества рабочих рук для выполнения ожидаемого уничтожения.

Восстание было полной неожиданностью, поскольку произошло как раз в тот момент, когда вторая смена выходила из шахты, а третья готовилась к спуску. Шахтеры Первой смены, очевидно, по заранее подготовленному сигналу, выбежали из своих помещений, как только началась атака.

Очевидно, от подпольных капитанов аккуратно избавились, поскольку не было никаких предупреждений о том, что что-то не так. Первые признаки неприятностей появились, когда люди поднялись на поверхность без капитанов. Еще до того, как были заданы вопросы относительно отсутствующих землян, удар был нанесен.

“Это все проклятые марсиане”, - закричал Хэл Итон, молодой хранитель времени, всего в шести неделях полета от Земли, когда огромный селенит сбил его с ног ударом своей могучей кирки.

Том, выхватывая свой атомный пистолет из кобуры, понял, что то, что только что выкрикнул юный Итон, было правдой. Марсиане были смутьянами и предателями солнечной системы. Когда-то высокомерные люди, считавшие себя самыми развитыми в культуре и эрудиции во вселенной, они все еще, даже спустя сотни лет, возмущались рабством, в которое их пришлось поместить, чтобы обуздать их дьявольскую хитрость и надменный эгоизм. Они вечно создавали тайные общества, вечно готовили локальные революции. Там, где возникали проблемы, обычно находили коварного марсианина.

Том навел пистолет на толпу селенитов, несущихся на него, и нажал на спусковой крючок. Раздался резкий злобный хлопок. Ведущий Лунный человек исчез в облаке белой пыли, его поднятая лопата с грохотом упала на землю.

Пистолет быстро выстрелил, и заряд разорвался. Даже селениты с обезьяньим мозгом, которые редко знали страх, не могли устоять перед этим пистолетом, который заставлял одного из них растворяться в воздухе каждый раз, когда он заговаривал.

Со всего комплекса доносились звуки стрельбы и топот множества ног по утрамбованной земле. Других звуков не было. Это было сверхъестественно - то, как эти тупые, похожие на быков селениты атаковали, молча, тяжело, вооруженные только своими горными инструментами или без них, голыми руками.

Откуда-то рядом с атмосферной установкой донеслось быстрое “пит-пат”, звук, мало чем отличающийся от стука дождя по жестяной крыше. Кто-то снял с предохранителя пулемет. Счастливая штука! Убаюканный ложным чувством безопасности из-за кажущегося порядка на станции, бывший суперинтендант, мягкотелый дурак, которому незачем было занимать такую должность, приказал убрать пистолет на хранение как вещь, в которой больше не будет необходимости. Он продержался шесть месяцев и был переведен обратно на Землю по его собственной просьбе. Жаль, что он не смог остаться, чтобы вкусить плоды своего идиотского руководства.

Камень просвистел над головой Тома. Лунные люди возвращались. Они отступили до груды камней. Они появились из-за угла кучи, каждый нес по охапке ракет, подбрасывая их на бегу.

Том вскинул руку, нацеливая пистолет. Прежде чем он успел нажать на спусковой крючок, камень, брошенный с немалой силой, угодил ему прямо в локоть. Пистолет с грохотом упал на обожженную землю.

Когда он нырнул, чтобы поднять его, еще один камень ударил его по ребрам и опрокинул набок. Камни застучали вокруг него, и когда он с трудом поднялся на колени, его снова сбило с ног.

Лунные люди были почти рядом с ним. Они были никудышными метателями, иначе прикончили бы его навсегда. Однако они не могли продолжать наносить только случайные удары. В конце концов, один из них попадал в голову, и это приводило к отключению света. На какое-то мимолетное мгновение он понадеялся, что кто-нибудь прикончит его прежде, чем паршивые попрошайки доберутся до него.

-Затаись, я вычистю этих дьяволов.

Том повернул голову, когда раздался злобный грохот пулемета.

Перед заводом atmosphere старый Макгрегор, его седые волосы были похожи на львиную гриву, рубашка разорвана в клочья, зубы яростно вгрызались в огромную пачку табака, присел на корточки за пулеметом. Казалось, он дрожал от возбуждения момента, выплевывая взрывчатую смерть.

Над головой Тома дробинки шептали свою предсмертную песню, и он знал, что позади него атакующие селениты разлетаются в облака белого пепла.

Он медленно начал пробираться к Макгрегору, низко опустив голову, так как не хотел перехватить одну из смертельных пуль.

Перестук оружия и свист пролетающих пуль прекратились.

- Все в порядке, парень! - крикнул старина Макгрегор, и Том, вскочив на ноги, бросился вперед, забыв о своем пистолете, который лежал там, где упал.

Когда он был всего в нескольких футах от старика, который извлекал магазин, готовясь вставить на место другой, марсианин, сопровождаемый двумя селенитами, выскочил из-за угла атмосферного завода.

Прежде чем Том успел предупредить своего друга, один из селенитов швырнул камень, который угодил Макгрегору прямо в висок.

Старик медленно сполз со своего места на ружье. Марсианин и два селенита бросились к двери атмосферного завода.

Том бросился за ними, на мгновение забыв, что он безоружен. Проезжая мимо старого Макгрегора, он заметил, что белая львиная голова покоится в луже крови, а черты лица покрыты смертельной бледностью.

Выругавшись себе под нос, Том бросился на троих мятежников, которые пытались грубой силой и неуклюжестью взломать запертую дверь завода.

Увидев землянина почти рядом с собой, два селенита, годами приученные смотреть на землян как на своих начальников и хозяев, на мгновение забыли о своем бунте и, закричав от ужаса, всей тяжестью навалились на дверь. От удара она раскололась внутрь.

Том появился в дверях как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из огромных громил повалил молодого Джейкобса на пол яростным ударом кулака.

Услышав яростный крик Тома, все трое повернулись к нему лицом. Лица двух лунных людей ничего не выражали, за исключением глаз-бусинок, которые горели диким светом; черты марсианина были искажены оскалом загнанного в угол зверя.

Только тогда Том понял, что он безоружен. Его взгляд упал на меч, лежащий на столе слева от него. Всего несколько часов назад он услышал рассказ об этом самом мече из уст Джейкобса. Это была захватывающая история, история о тех днях, когда мужчины сражались врукопашную.

Его левая рука потянулась к ножнам, и когда он выдернул сталь из упора, все трое бросились ему навстречу.

Стоя спиной к столу, он ткнул пальцем в ведущего селенита, отчего тот отшатнулся назад, взвыв от боли и схватившись за живот. Кончик лезвия был красным.

Второй Лунный человек на мгновение приостановил свой натиск, и, воспользовавшись этой возможностью, Том прыгнул на него с высоко поднятым мечом. Зверюга попытался увернуться, но сталь, со свистом рассекая воздух, попала ему в место соединения шеи и плеча, глубоко рассекая его. Лунный человек рухнул на пол, и клинок высвободился.

Тяжелый гаечный ключ, брошенный марсианином, пролетел на долю дюйма мимо головы Тома и врезался в ряд бутылок на полке у стены.

- Я иду за тобой, - сказал Том, обращаясь к марсианину, и парень, зарычав от ненависти, попятился через комнату перед наступающим землянином.

Оставшийся селенит, все еще держась за живот, пошатываясь, двинулся вперед и встал между землянином и марсианином. Не мудрствуя лукаво, Том методично зарубил его ударом в горло.

Перешагнув через распростертое тело, он направился к марсианину, который скорчился в углу комнаты.

Затем, вытянув свои шесть рук, скрючив пальцы, как когти, готовые нанести удар, широко открыв рот, усеянный клыками, марсианин бросился в атаку.

Том, застигнутый врасплох, отскочил назад и, споткнувшись о мертвого селенита, растянулся навзничь, причем марсианин почти навис над ним.

Он посмотрел прямо в красные глаза нападавшего, почувствовал похожие на когти пальцы на своем горле. Клыкастая пасть, нависшая над его лицом, выпустила слюну ему на щеку.

Изо всех сил Том занес сжатый левый кулак и ударил марсианина в висок. Когда хватка пальцев на мгновение ослабла под воздействием удара, он бросился в сторону и откатился от нависшего над ним человека.

Оба мужчины одновременно вскочили на ноги и повернулись лицом друг к другу.

Том поднял меч.

“Я сдаюсь, я сдаюсь”, - одними губами произнес марсианин, в его глазах появился страх при виде сверкающего лезвия, готового нанести удар.

С кривой улыбкой на губах Том опустил меч. Марсианин, гротескно раскинув восемь конечностей, осел на пол, его голова была почти отделена от тела.

Том вытер меч и вернул его в ножны.

Джейкобс был мертв. Как и Макгрегор. Не было никаких сомнений, что все остальные земляне, кроме него самого, также были убиты.

Стоя в центре комнаты, он пытался определить свой следующий курс.

Вероятно, на станции все еще оставалось несколько десятков лунян и марсиан. Вероятно, они уже занимались своей разрушительной работой, осуществляя свою глупую месть господствующей земной расе, которая заставляла их трудиться в шахтах и лесах на нескольких отдаленных планетах.

Он хладнокровно обдумал ситуацию. Сначала он вооружится и обратит в бегство последних мятежников, убьет их. Затем он останется, пока не придет помощь. Штаб-квартира в шахте номер один, не сумев передать сообщения, заподозрит неладное и проведет расследование. Через несколько часов о его бедственном положении узнают.

Атмосферная установка, даже без присмотра, будет функционировать в течение нескольких часов, по крайней мере, достаточно долго, чтобы прибыла следственная группа.

В ящике шкафа Том нашел пистолет и, убедившись, что он заряжен, сунул его в кобуру.

Когда он направился к двери, его внимание привлек циферблат. Стрелка бешено раскачивалась. Он уставился на нее в изумлении, затем в отчаянии. Очевидно, одному из дураков удалось открыть один из воздушных шлюзов в куполе, и атмосфера вырвалась наружу, в почти безвоздушную пустыню. Вскоре две атмосферы уравняются, и каждый человек, оказавшийся без какой-либо искусственной защиты и генератора кислорода, будет убит.

Оставалось сделать только одно. Он должен добраться до одного из вагонов и сбежать в шахту номер Восемь, расположенную в десяти милях отсюда.

Подойдя к двери, он понял, что все еще сжимает меч, и уже собирался бросить его, как вдруг принял внезапное решение взять его с собой. Почему, он не знал. Возможно, сказал он себе с усмешкой, семья Джейкобса захочет вернуть его, если и когда он вернется на Землю.

Снаружи свирепый ветер, нечто неизвестное под огромным куполом, подхватил его и чуть не сбил с ног. Это было вызвано тем, что воздух устремился к открытому шлюзу.

Мир Хаоса

Сопротивляясь воздушным потокам, которые безжалостно били его, Том пробился через двор к автомобильному сараю.

Здесь он обнаружил полный беспорядок. Его взгляд привлекли три машины, разбитые и помятые каким-то тяжелым инструментом, возможно, кувалдой. Машин было четыре. Одного не хватало. Очевидно, группа мятежников разбила три машины и, спасаясь на оставшейся, оставила один из воздушных шлюзов открытым. Должно быть, в отряде были один или два марсианина. Селениты с коровьими головами не обладали необходимым интеллектом, чтобы открыть одну из дверей, не говоря уже о том, чтобы управлять автомобилем.

Том горько выругался. Через час атмосфера под куполом сравняется с атмосферой пустыни снаружи, в которой не сможет жить ни один человек. Почему эти тупоголовые чиновники настаивали на том, чтобы на каждой шахте работало по нескольку марсиан? Было бы лучше уничтожить всю расу.

Также был вопрос с автомобилями. Почему компания не предоставила им вместо этого легкие ракетопланы? Снова экономия! Автомобиль стоит примерно половину стоимости ракетоплана. Какое дело было квадратноголовым, которые держали в руках вращающиеся стулья, до людей на этих безбожных аванпостах? Тем не менее, машины или самолеты, любое из них было бы разбито. Его работа заключалась в том, чтобы выпутаться из этой передряги.

Потоки воздуха, вырывавшиеся из купола к открытому шлюзу, сотрясали листы оцинкованной стали на крыше сарая.

На мгновение Том подумал, не попытаться ли дотянуться до замка и закрыть его, но, даже подумав об этом, понял, что это окажется невозможным. Очевидно, это был Третий шлюз, расположенный в добрых полумиле к востоку. Потребовалось бы слишком много времени, чтобы добраться туда, и даже если бы он смог добраться туда, он знал, что воздушные потоки унесут его, как соломинку, через отверстие в ужасную пустыню, где разреженная атмосфера делала жизнь невозможной.

Оставался один шанс.

В машинах хранились металлические костюмы как для землян, так и для их подчиненных, марсиан и лунян. Костюмы были оснащены небольшим кислородным генератором. Произведенный воздух охлаждался миниатюрным холодильником, похожим на большую холодильную установку в сочетании с атмосферными генераторами под куполом. Скафандр, снабженный прохладным воздухом, который несколько компенсировал жару пустыни, вполне годился для коротких экскурсий из купола или на машине, но было сомнительно, что человек сможет преодолеть даже десять миль по раскаленным пескам пустыни в одной из них.

Находясь в нем, человек не мог ни есть, ни пить. Мысль о часах без воды была ужасающей, но с этим мало что можно было поделать. Это был единственный шанс — если мятежники не догадались уничтожить и костюмы. К счастью, в камере хранения одной из разбитых машин он обнаружил несколько костюмов.

Атмосфера уже становилась разреженной, и его сердце бешено колотилось, когда он надел один из них и включил генератор атмосферы.

К костюму он приторочил пистолет и шпагу Джейкобса и, неуклюже спотыкаясь, направился к Третьему отсеку.

Подгоняемый ветром, который нес с собой град мелких камней и облако пыли, он прошел через двор, поплелся по улицам этого места и оказался на окраине поселения, преодолев примерно половину расстояния до замка.

Позади себя он услышал грохот, когда одна из шахтных построек, чьи опоры ослабли под напором ветра на башню, рухнула на землю.

Обернувшись, он увидел, как рушится вторая шахта, разбрасывая далеко в воздух сломанные доски и щепки. Листы гофрированного железа, сорванные с крыш зданий, закружились по двору.

Он застонал. Работа в течение многих лет в компании Universal по добыче руды стала частью его жизни, очень личной ассоциацией. Удар по нему был ударом по нему. Станция номер девять, вероятно, была бы полностью разрушена ужасающим ветром, который бушевал в огромном куполе. Он был разрушен так же полностью, как это было бы при победе мятежников, если бы их осталось достаточно, чтобы произвести разрушение.

Храбрые люди погибли, защищая станцию. Люди, которых он знал много лет. Старина Макгрегор, с его вечным запасом табака и львиным сердцем. Молодой Джейкобс, блестящий ученый, прекрасный молодой человек, со своим старым мечом, мечом, который теперь висел на боку у Кларка.

Глаза его затуманились от слез, он огляделся по сторонам и побрел дальше.

Атмосферная установка работала хорошо. Однако он знал, что испытает немало неудобств, прежде чем проедет много миль. В глубине его сознания таилось стойкое сомнение в своей способности преодолеть эти десять долгих миль безвоздушной, палящей пустыни. Но он продолжал гнал от себя эти мысли, понимая, что любые подобные сомнения только сведут к минимуму его шансы добраться до станции номер Восемь.

Ветер уже стих, но он шел медленно, зная, что приближаться к шлюзу слишком рано небезопасно, иначе его поймают и швырнут через отверстие навстречу смерти.

Позади него поселение представляло собой груду обломков, уцелел только прочно построенный атмосферный завод.

Чудовищные воздушные потоки за несколько минут ослабли, и Том счел безопасным пройти через шлюз, который находился совсем недалеко впереди. Он двинулся к нему. Воздушные потоки все еще тянули его, но постепенно затихали.

Добравшись до шлюза, Том заметил, что внутренняя дверь цела и плотно прилегает к воздушной камере, но внешняя дверь была сорвана с петель и лежала в сотне ярдов в пустыне, глубоко зарывшись в песок.

Мгновение Том стоял в воздушной камере, размышляя. Если бы он мог закрыть внутреннюю дверь и атмосферная установка все еще работала, он снова смог бы создать подходящие атмосферные условия. Он подозревал, что потребуется некоторое время, чтобы наполнить огромный купол необходимым для поддержания жизни воздухом. Сколько именно, он не знал. Он был геологом, а не инженером. Пока завод производил воздух, он мог жить в скафандре и ждать прибытия спасательной группы.

Он взялся за дверь и медленно потянул ее на место. Дверь открылась с глухим звуком, но громкого щелчка не последовало, когда автоматические засовы отошли на место.

Лицо Тома внутри шлема побледнело. Замок был сломан, разбит в ходе дьявольского заговора мятежников с целью уничтожить станцию. Последний шанс был упущен. Пустыня была единственной оставшейся надеждой.

Том расправил плечи. Если бы только пустыня осталась, она была бы пустыней.

Выйдя из воздушной камеры, он широко раскрыл глаза. Слева от него, в нескольких сотнях ярдов, лежала на боку машина, которая, очевидно, была украдена марсианами и селенитами.

С колотящимся от волнения сердцем Том поспешил вперед. Очевидно, что-то случилось. Десять против одного, что бедняги забыли, что одновременное открытие двух дверей было бы такой же катастрофой для них самих, как и для тех, кто находится в куполе. Первый взрыв уничтожил машину и ее пассажиров.

Добравшись до машины, он обнаружил, что три порта были разбиты. Заглянув внутрь, он увидел трупы шести лунян и двух марсиан, их глаза были расширены от ужаса, рты залиты кровью.

Надежда, возникшая в нем при виде машины, исчезла, когда он отметил масштабы повреждений. Помимо трех разбитых иллюминаторов, он увидел, что часть оборудования также была сломана. Небольшое повреждение он, возможно, починил и, подняв машину с помощью домкратов, использовал ее в своем вынужденном путешествии по пустыне.

Теперь и эта надежда исчезла.

На мгновение он подумал, не остаться ли поблизости от купола или внутри него, чтобы дождаться прибытия спасательного корабля.

Однако не потребовалось много размышлений, чтобы убедить его в том, что это было бы безрассудством. Если спасательный корабль не прибудет через три часа, они найдут его труп внутри скафандра, потому что оставаться в нем дольше было выше человеческих сил. По крайней мере, человек сошел бы с ума от дискомфорта и жары, которые через некоторое время не смог бы смягчить миниатюрный холодильник.

Он должен пробраться через пустыню. Альтернативы не было. Возможно, он достигнет шахты номер Восемь, а возможно, и нет.

С песком, скользящим под ногами, и солнцем, вечно висящим огромным огненным шаром над восточным горизонтом, безжалостно бьющим по левому боку, он отправился в долгий путь.

Он шел по миру, где не существовало ни одного живого существа. Со всех сторон был белый и желтый песок, сухой, как пыль, давно лишенный всякой влаги, которую когда-то могла содержать поверхность планеты. Тут и там лежали гротескные груды валунов. Там не было никакой жизни, ни единого дерева, ни травинки. Не было ни заметной атмосферы, ни воды. Это была мертвая планета, навеки прикованная к своему хозяину-тирану, солнцу, ее вращение вокруг собственной оси замедлилось, так что одно измученное жарой полушарие вечно было обращено к солнцу, в то время как другое, застывшее навеки и охваченное ночью, смотрело в бесконечный космос.

Здесь, в сумеречном поясе, было единственное место на планете, где человек, даже с помощью всей имеющейся у него искусственной защиты, вообще мог существовать. Здесь, на краю планеты, где солнечные лучи всегда падали почти горизонтально, человек мог бы жить, если бы у него были под рукой средства для получения кислорода и защиты от полупровакуума пустыни.

Слева лежала кипящая печь мира, справа - холодный ящик со льдом.

Казалось, целую вечность Том брел, спотыкаясь, по раскаленной пустыне. Коварный скользкий песок раз за разом ставил его на колени. Несмотря на небольшое притяжение, он продвигался медленно, потому что скафандр был тяжелым. На земле его вес придавил бы человека к земле.

Он преодолел примерно четыре мили, когда увидел маячившую на небольшом расстоянии впереди гигантскую гряду обвалившихся серых скал. Это было одно из тех случайных обнажений, которые возникали на поверхности планеты.

Том отметил это с облегчением. Это обеспечит тень, кратковременную передышку от палящих лучей солнца. Измученный, он направился к выступу.

Расстояние казалось бесконечным, но, наконец, он достиг его и тяжело опустился в тени, прислонившись к огромному валуну. Со вздохом благодарности он закрыл глаза. Он не мог оставаться там долго, но намеревался извлечь из этого максимум пользы.

Открыв глаза, он увидел две тени, движущиеся по песку за пределами тени. Очевидно, какое-то живое существо находилось на гребне скалы позади него.

Быстро поднявшись на ноги, он оказался лицом к лицу с двумя марсианами, одетыми в блестящие скафандры.

Долю секунды Том удивленно смотрел на этих двоих, затем его рука метнулась к кобуре. Но пальцы в стальных перчатках обнаружили, что она пуста. Его лицо побледнело. Где-то на обратной тропе пистолет выпал и теперь лежал в песках непроходимой пустыни.

Марсиане наблюдали, как его рука вернулась к телу. Теперь, глядя на них, он увидел, как на их уродливых лицах за стеклянными шлемами медленно расплылась кривая улыбка. Они знали, что его пистолета нет; что он легкая добыча.

У них были огромные дубинки, сделанные из дерева, вероятно, с хорошим куском свинца, утяжеляющим деловой конец, и теперь они перекладывали их, чтобы лучше держать, когда приближались к нему.

Когда его рука оторвалась от кобуры, она наткнулась на рукоять меча, и его пальцы сомкнулись вокруг нее.

Медленно отступая перед намеренным наступлением марсиан, он выдернул клинок из ножен.

Увидев блеск стали и поняв, что их противник вооружен каким-то странным оружием, двое марсиан бесшумно прыгнули вперед, вытянув пять рук в обычной манере атаки, шестой сжимал поднятую дубинку.

Том знал, что самая большая опасность заключается в том, что дубинки его противников пробьют сталь его скафандра или разобьют шлем, лишив его искусственной атмосферы и подвергнув ужасному вакууму планеты.

Из-за своего неудобного костюма он знал, что не сможет уклониться от ударов дубинкой, поэтому прибегнул к другой тактике.

Острие меча взметнулось, нацелившись прямо в запястье марсианина, который приближался, уже опустив дубинку. Не было слышно звона стали о сталь, потому что в этом лишенном атмосферы месте никакой звук был невозможен. Но прицел марсианина был отклонен, и дубинка промахнулась мимо своей цели, шлема Тома, с большим отрывом.

Теперь Том переключил свое внимание на другого марсианина. Если бы он смог разрубить бронекостюм второго нападавшего, у него был бы только один враг.

Марсианин занес дубинку, но когда меч нацелился на него острием вперед, он быстро отступил назад, вне досягаемости угрожающего острия. Воспользовавшись этим преимуществом, Том снова сделал выпад, и острие сильно ударило в бронированную грудь, сила удара выбила марсианина из равновесия, так что он растянулся на песке.

Почти почувствовав, что его второй враг совсем близко, готовый нанести удар, Том развернулся на каблуках, но его опасения были напрасны, потому что другой лежал грудой блестящих доспехов в тени хребта.

Каким-то необъяснимым образом острие меча, ударяя по запястью, чтобы отразить удар, пробило сталь. Возможно, всего лишь небольшая дырочка, но марсианин умер, когда воздух вышел из скафандра.

Он быстро повернулся ко второму марсианину, который с трудом поднимался на ноги. Мощным и хорошо направленным ударом ноги Том заставил его пошатнуться и снова растянуться на спине. Высоко подняв меч, сжимая рукоять обоими кулаками, готовый вложить каждую унцию силы в удар, рассчитанный на то, чтобы пробить тяжелую сталь, Том оседлал поверженного противника.

Марсианин поднял сцепленные руки в знак капитуляции и мольбы о пощаде, перед всем миром, как собака, пресмыкающаяся, чтобы избежать заслуженного пинка. Том уставился прямо в бородавчатое, желтое лицо, на котором был написан ужас. Вполне возможно, что ужас был там, поскольку по традиции любой слабый человек, поднявший руку на землянина, автоматически обрекался на смерть. Редко когда проявлялось милосердие.

Когда Том взглянул на покрытое пятнами лицо за шлемом, что-то похожее на сочувствие тронуло его сердце.

Он медленно опустил меч, осторожно коснулся острием шлема марсианина, затем поднял его и с вопросительным видом указал им в нескольких направлениях.

В глазах распростертой фигуры мелькнуло понимание, и его губы медленно зашевелились. Он указал на выступ скалы.

Следя за своими губами, Том прочитал слово “Корабль”.

“Дело не только в Меркурии”

Марсианин прибыл с корабля. Но как он раздобыл корабль? Веками ни один марсианин не был никем иным, как рабом, доставляющим хлопоты рабом, но рабом высшей расы.

Том указал на тело мертвого марсианина, а затем на его пленника.

“ Сколько еще? он произнес эти слова одними губами.

Марсианин покачал головой. Он указал на себя и своего мертвого товарища и снова сделал знак отрицания. Других, по-видимому, не было.

Том отступил назад, все еще держа меч в руке, и жестом приказал противнику подняться.

Том медленно последовал за своим пленником, держа меч наготове для немедленного применения, по песку и вверх по скалистому выступу. На вершине хребта марсианин остановился и указал одной из своих шести рук.

Посмотрев в направлении указывающей руки, Том увидел небольшой ракетоплан, лежащий на песке. На его серебряном носу была нарисована древняя эмблема Марса - красный равносторонний треугольник внутри синего круга, который, в свою очередь, был окружен желтым квадратом.

Он был поражен, потому что эту эмблему уже много лет никто не видел, кроме как в музеях мира.

Оказавшись во флайере и закрыв воздушные шлюзы, Том откинул шлем на спину и сделал несколько глубоких вдохов чистого воздуха.

Марсианин тоже снял шлем, и теперь двое мужчин смотрели друг на друга.

“Я не знаю, почему я оставил тебя в живых, - сказал Том, - но я это сделал. Однако одно неверное движение - и тебе конец”.

- Да, господин, - сказал марсианин смиренным и подобострастным голосом.

“Где ты раздобыл этот самолет?” - спросил Том.

- Я и другие забрали его и еще десять человек со станции номер один несколько часов назад.

“ Станция номер один! ” завопил Том, хватаясь за меч. - Там тоже было восстание?

- Сегодня в тот же час, мастер, на всех станциях Меркурия произошло восстание.

Том сделал шаг вперед.

-Все прошло успешно?

“Я не знаю, учитель. Все должно было быть. Они были тщательно спланированы”.

- А эмблема Марса? - спросил я.

Мы с Тарсом Корсом нарисовали его, пока ждали здесь прибытия наших людей со станции номер Девять. Они должны прибыть с минуты на минуту. Если они не прибудут через полчаса, я должен совершить наблюдательный полет вокруг купола.

Том мрачно улыбнулся.

“Надень свой шлем”, - сказал он. “Ты собираешься закрасить свою чертову эмблему и нарисовать правильную. Тебе не нужно ждать своих друзей из Девятого номера. Они все мертвы. Кроме того, если нужно будет что-то предпринять, я это сделаю. Понял?”

Марсианин кивнул и надел шлем. По указанию Землянина он нарисовал эмблему Марса и нарисовал вместо нее золотое солнце, эмблему Земли.

Вернувшись во флайер, не сводя глаз со своего пленника, Том проверил работу машины. Это был один из полицейских кораблей, обслуживаемых правительством на станции номер один для экстренных вызовов, и был построен для скорости и сложных маневров, как боевой корабль.

Он был оснащен четырьмя пушками, одна из которых была излучателем теплового луча Эллисона, а остальные тремя скорострельными пушками.

Все казалось в идеальном состоянии.

“Как вам удалось захватить эти машины?” - спросил Том. Полицию не часто заставали врасплох, и они были известными бойцами.

- Наши планы были хорошо продуманы, хозяин, - вежливо сказал марсианин.

Том фыркнул. Должно быть, они хорошо потрахались, подумал он. Согласно рассказу этого парня, Меркурий одним махом попал в руки марсиан, которые использовали глупых лунных людей как простых пешек, чтобы сокрушить земное правление.

“ А как насчет огнестрельного оружия? - спросил он. “ Как получилось, что вы набросились на меня с дубинками? На борту нет пистолетов?

“Все это было очень запутанно, ” объяснил марсианин. “ Мы с Тарсом Корсом должны были только захватить флаер и доставить его сюда, чтобы встретить людей со станции номер Девять. Несомненно, если бы они пришли, то захватили бы с собой огнестрельное оружие”.

- И что вы, ребята, планируете делать теперь, когда на мгновение покорили Меркурий?

Марсианин развел шесть похожих на клешни рук.

“ Для начала, мастер, только для начала. Мы планируем установить независимость.

“ У тебя чертовски большие шансы, ” сообщил ему Том. “Разве вы не знаете, что всего через несколько часов прилетит группа истребителей, которые уничтожат каждого из вас”.

Марсианин криво улыбнулся.

- Но, учитель, - он произнес это слово с легким сарказмом, - это не только Ртуть.

Том вздрогнул.

“ Ты подонок! Ты хочешь сказать...

“Повсюду, в один и тот же час, нанесли удар марсиане, которым помогли другие расы, порабощенные вами. На Марсе, на Земле, на Венере, на каждой планете и спутнике...

“ Хватит! ” заорал Том. - Еще одно ваше слово, и я сверну вашу грязную шею. Бедные вы дураки! Ты бы попытался покорить мастеров!”

- Да, господин, - ответил марсианин.

Том прыгнул на мужчину, и его кулак, взмахнув, как хлыст, врезался прямо в ухмыляющееся, желтое, покрытое бородавками лицо. Марсианин завертелся, как волчок, скользя по металлическому полу, и с глухим стуком врезался в угол.

Широко расставив ноги, Том уставился на марсианина.

“ Садись вон в то кресло, ” прорычал он, указывая на кресло пилота, - и делай в точности то, что я тебе говорю. Если ты дернешься хоть раз, я разрублю тебя на куски этим мечом.

Перепуганный марсианин выбрался из угла и бросился к сиденью.

“ А теперь послушайте меня, ” сказал Том, “ есть еще по крайней мере десять машин, которые вы, крысы, украли. Мы собираемся их заполучить. Мы собираемся уничтожить столько марсиан и лунян, сколько сможем, прежде чем с нами все будет кончено. Ты и я собираемся это сделать — ты и я — ты понимаешь? Мы собираемся стать мстителями...”

Марсианин привстал со своего места, но Том ударил его раскрытой ладонью, и он снова рухнул на нее.

“Если мы выберемся из этого, ” сказал ему Том, - я поклянусь, что ты остался верен мне. Я порекомендую тебя для особых привилегий. Ты понимаешь?”

Марсианин кивнул.

“ Однако, если ты подведешь меня, я прикончу тебя сам. Теперь заводи ее и убирайся отсюда. Лети прямо вперед, пока я не прикажу тебе сделать что-нибудь еще. Помни, я стою прямо за тобой у пульта управления оружием, и твоя жизнь для меня не стоит и ломаного гроша ”.

Марсианин нажал на стартер, и ракетные двигатели ожили. С ревом машина рванулась вперед, легко и плавно взлетая.

Через несколько минут на горизонте замаячил сияющий купол станции номер Восемь.

Когда флайер пронесся над куполом, Том увидел самолет, стоящий перед одним из шлюзов. Рядом с ним стояла машина, из которой вылетали фигуры, одетые в металлические костюмы. Из воздушного шлюза выехала еще одна машина и направилась к самолету, на котором был изображен марсианский символ. Победители перевозили свои войска к украденному самолету.

Он быстро крутанул штурвал и через дальномер увидел очертания самолета на фоне перекрестия. Но прежде чем он успел коснуться рычага, выпускающего тепловой луч, пол тошнотворно накренился у него под ногами.

Оторвавшись от пульта управления оружием, он прыгнул на марсианина.

“Поднимите ее! ” крикнул он. Когда его команда не была выполнена, он нанес единственный удар, выбив пилота из кресла.

Через обзорное окно он мельком увидел несущуюся на него землю. Крепкий маленький корабль застонал всеми суставами, когда он резко поднял его, не долетев до земли всего на несколько футов. Ракетные выхлопы взревели громче, когда корабль рванулся вверх с огромной скоростью.

Марсианин лежал, скорчившись, в изножье шкафчика, мертвый для всего мира. Том не успел нанести удар, который выбросил беспомощного из кресла пилота.

На высоте мили Том выровнял корабль и слегка накренил его. Далеко под ним взлетал марсианский корабль. Прямо над горизонтом он увидел купол Девятой станции, которую покинул несколько часов назад.

Том снова поднял корабль. Пытаться сражаться не имело смысла. Он не мог одновременно управлять машиной и обращаться с оружием.

Он проклял безмолвную фигуру на полу. Если бы этот проклятый дурак только продолжал свою работу. Тем не менее, вряд ли можно было винить парня. Было неестественно сражаться со своими. Вероятно, при схожих обстоятельствах он поступил бы так же.

Через иллюминатор он увидел марсианский самолет далеко позади, быстро следовавший за ним. Должно быть, он заметил эмблему Земли на носу его машины.

Он вернулся к управлению и развил самолетик до максимальной скорости. С его меньшим грузом он, возможно, смог бы оторваться от марсианской машины.

Над горизонтом замаячил купол Седьмой станции, а через несколько минут показалась Шестая станция. Пятая и Четвертая станции были пройдены, и марсианский самолет остался далеко позади.

Впереди мчащегося флайера появился еще один купол. Над ним висел огромный серебристый корабль, в котором Том узнал транспорт со станции Один.

Пока он смотрел, купол, лежавший прямо под транспортником, рассыпался, заваливаясь сам на себя, медленно поднимаясь облаком пыли.

Марсиане, захватив транспорт, использовали огромную тепловую лучевую машину на борту, чтобы разрушить купола. Казалось, их цель - уничтожить все творения человека на планете.

Красный от ярости, поднимающейся в нем, Том подскочил к пульту управления, перевел лучевое сопло так, чтобы оно было направлено прямо вниз, передвинул спусковой рычаг и зафиксировал его в нужном положении.

Вернувшись к пилотскому пульту управления, он бросил корабль в длинное пике прямо над транспортом. Проходя прямо над кораблем, луч разрезал бы его надвое, остановив дальнейшее разрушение куполов. Он знал, что лучевые аппараты на меньших плоскостях недостаточно велики, чтобы дотронуться до огромных кварцевых структур.

Когда индикатор скорости был прижат к штифту, машина замигала, луч пронесся под ней.

Том выровнял самолет, и почти в тот момент, когда транспорт исчез под машиной, он услышал слабый щелчок.

Рядом с пультом управления орудием стоял марсианин, его рука все еще лежала на лучевом рычаге. Он поддерживал себя, держась за железные перила, которые проходили вокруг панели управления. Последствия удара еще не полностью покинули его. У него, очевидно, все еще кружилась голова, но полуулыбка на его отталкивающем лице сказала Тому, что он добрался до управления вовремя, чтобы спасти транспорт.

Мгновение они стояли лицом к лицу, затем рука Тома вернулась к рукояти меча и рывком высвободила лезвие. Не было произнесено ни слова.

При виде лезвия в руке Тома марсианин, казалось, ожил. Он отскочил от пульта управления оружием и побежал в конец корабля. Землянин нырнул за ним.

Корабль сильно накренился набок, и оба мужчины потеряли равновесие на наклонном полу. Том, все еще сжимая меч, сильно ударился о борт корпуса.

Одна из дверей шкафчика с противоположной стороны распахнулась, и с грохотом на пол посыпались разнообразные инструменты.

С трудом поднявшись на ноги, Том пробрался по наклонному полу к пульту управления. Краем глаза он заметил марсианина, забившегося в угол каюты.

Почти касаясь пальцами рычага управления, Том снова повернулся и посмотрел на марсианина.

То, что он увидел, заставило его вскрикнуть. Стоя на коленях перед одним из иллюминаторов, марсианин целился тяжелым гаечным ключом в кварц. Если бы этот кварц был разбит, это означало бы смерть для них обоих. Воздух стремительно покинул бы флайер, и они оба упали бы на пол.

Услышав крик, марсианин повернул голову, и его прицел был отклонен. Гаечный ключ с металлическим стуком ударился о корпус, на какой-то дюйм промахнувшись мимо иллюминатора.

Марсианин быстро снова занес гаечный ключ, и в этот момент Том метнул в него меч. Оружие пролетело из конца в конец. Его острие попало марсианину в основание черепа и вошло глубоко. Марсианин откатился в сторону, и гаечный ключ со звоном упал на плиты пола.

Том уставился на него. Он не думал, что убьет человека, просто бросив оружие. Его намерением было помешать противнику в его действиях, а затем свести с ним счеты в рукопашной схватке. В конце концов, это не имело значения. Рано или поздно одному из них пришлось бы умереть. На корабле не было места для них обоих.

Он с трудом пробрался по наклонному полу к пульту управления. Он увидел, что корабль задрал нос и устремился в открытый космос. Он поставил его на ровный киль и отклонил.

Далеко под собой он увидел поверхность Меркурия. Он мог ясно разглядеть девять станций под куполами, но только шесть из них остались нетронутыми. Справа от себя он мог видеть край горячей стороны планеты, где вечно пузырилась расплавленная руда, а озера расплавленного свинца поднимали пары, которые смешивались с низкорасположенными газами, нависшими над всей обращенной к Солнцу половиной планеты.

Между сумеречным поясом и этим бурлящим котлом тянулся низкий лавовый хребет, который на разной высоте возвышался над уровнем расплавленного моря. Том мог видеть, что местами необычная активность в вялом жидком металле привела к тому, что его потоки потекли в сумеречный пояс, где он медленно растекался на протяжении нескольких миль, прежде чем застыть. Он подозревал, что здесь кроется тайна скалистых хребтов, возле которых он встретил двух марсиан.

Слева от себя он увидел абсолютный холод холодной стороны планеты. Там, навеки скованные льдом и изморозью, были последние остатки атмосферы и воды Меркурия.

Он взглянул вниз, туда, где располагались купола, и увидел, что корабли быстро взлетают со станции номер три. Огромный транспорт, двигавшийся медленнее, чем самолеты поменьше, был намного ниже его и справа.

Он мрачно усмехнулся. Самолеты были слишком низко, чтобы атаковать его, а транспорт, слишком ценный, чтобы марсиане и селениты могли его потерять, уходил с пути случайных лучей.

Он позаботится об этом. Очевидно, что уничтожить транспорт должен был он. Оставлять его в руках мятежников было слишком опасно. С ним они могли покинуть Меркурий. Это был единственный космический корабль на планете. Он прибыл всего несколько часов назад с припасами для станций, состоящими в основном из взрывчатки для использования в шахтах. Ему стало интересно, был ли он незаряжен.

Самолеты быстро приближались к нему. Он мог видеть марсианский символ, нарисованный на носу переднего, сверкающий в солнечном свете. За первым самолетом тянулась по меньшей мере дюжина других.

Теперь они набрали слишком большую высоту, чтобы он мог атаковать транспорт. Ему придется пробиваться с боем. Он понял, что должен быть осторожен. Он был достаточно хорошо знаком с управлением кораблем, и в этом одном у него было преимущество перед марсианами и селенитами, которые были настоящими любителями. Во всем остальном преимущество было на стороне противника. Их было больше числом, и на каждом корабле был артиллерист.

Он резко развернул корабль вверх и заблокировал управление. Покинув кресло пилота, он перешел к управлению оружием. Здесь он переместил сопло луча так, чтобы оно было немного направлено вперед и вниз. Три скорострельных пистолета он нацелил прямо перед собой и к каждому рычагу управления привязал отрезок медной проволоки. Он сдвинул рычаг управления лучом, зафиксировал его в нужном положении и, держа в руке медные провода, вернулся к креслу пилота.

Он аккуратно расположил провода так, чтобы за них можно было ухватиться в любую секунду, а затем длинной петлей перевернул самолет и нырнул вниз.

К тринадцати самолетам, преследовавшим его, добавилось еще несколько. Только тогда Том осознал истинные шансы против него. С порочным тепловым лучом, струящимся из сопла под машиной, он с безрассудной скоростью спикировал на нападавших. Подобно отвесу, он устремился к ведущему самолету. Он ясно видел, как дрожит одно из установленных на нем скорострельных орудий, и знал, что находится под огнем. Однако до сих пор ни одна из атомных дробинок не попала в цель, и он сомневался, что они попадут в цель на таком расстоянии. Расстояние было велико даже для опытного стрелка, а марсианам было далеко до этого.

В полумиле над головным самолетом он выровнялся и пошел вверх с большим увеличением, чтобы набрать высоту. Все зависело от высоты. Пока он мог держаться выше нападавших, все было хорошо; как только он падал ниже них, он оказывался в их власти.

Под ним головной самолет, попавший в луч Эллисона, раскололся надвое и устремился к поверхности, превратившись в груду дымящихся обломков. Другой самолет, правое крыло которого было обожжено лучом, на мгновение покачнулся в воздухе, а затем заскользил вбок, падая все быстрее и быстрее, вопреки всем отчаянным попыткам пилота выровнять его.

С бешеным ревом ракетных выхлопов самолет Тома перевернулся на спину и снова пошел носом вниз. Почти прямо под собой землянин увидел три самолета мятежников и дернул за один из медных проводов. Яростно застучала одна из скорострельных пушек, и один из самолетов исчез в облаке белого дыма. Рука Тома дернулась к рычагу управления, и самолет запротестовал металлическим стоном при незначительном изменении направления. Однако другой самолет, пролетевший прямо под носом корабля землян, также исчез в белом облаке, которое медленно опускалось вниз.

Когда Том выровнялся, один из марсианских самолетов перевернулся на спину, и из его нижней части вверх взметнулся луч, но с большим отрывом промахнулся мимо земного корабля.

Справа, сразу за краем хребта, отделявшего сумеречный пояс от горячей стороны планеты, Том увидел транспорт, висящий во всей своей серебристой громоздкости. Между ним и кораблем не было ни единого корабля! Затаив дыхание, он бросил свой корабль вниз в длинном пикировании. Его сердце ликующе запело, когда машина с визгом остановила транспорт.

Те, кто был на большом корабле, должно быть, заметили его маневр, потому что огромный транспорт зашевелился, медленно разворачиваясь в попытке спастись бегством. Однако он не был построен для быстрого бегства. У него не было ни единого шанса ускользнуть от летающего молнии.

Не более чем в ста футах над ним Том вел свой самолет и, пронзительно крича, сильно нажал на рычаг управления, и маленький кораблик с визгом взмыл вверх. Под ним транспорт, освещенный чистыми лучами, раскололся надвое и упал в расплавленное море.

Наклонив аппарат, Том посмотрел вниз через боковой иллюминатор. Он ахнул от изумления, а затем задержал дыхание.

Там, где упал транспорт, поднялся огромный гейзер расплавленной руды и горных пород. Медленно часть огромного хребта накренилась и упала. Подобно чудовищному языку пламени, расплавленный гейзер закручивался и лился вниз, в то время как могучее море тягучей жидкости устремлялось к дыре, проделанной в горном хребте, отделявшем сумеречный пояс от горячей стороны планеты. Огромные облака тяжелых газов поднимались вверх, заслоняя собой сцену внизу. Самолеты, управляемые марсианами, попавшие под страшный взрыв, были разбросаны, как листья в осенний шторм, и, потеряв управление, падали обратно на поверхность. Том знал, что единственное, что спасло его от подобной участи, - это поспешный набор высоты после обнаружения транспорта.

Он вспомнил, что транспорт перевозил партию взрывчатки и прибыл всего за несколько часов до всеобщего мятежа. Очевидно, он не был разгружен и взорвался, когда поврежденный корабль врезался в бурлящее море.

На высоте трех миль он выровнялся и уставился вниз, на поверхность сумеречного пояса. Подобно огромной реке, расплавленный металл лился через пролом в стене и быстро растекался по незащищенному участку. В воздухе не было ни одного самолета.

Пока он смотрел, надвигающийся поток обрушился на станцию номер Три и, казалось, поднялся, чтобы захлестнуть ее. Даже со своей огромной высоты он видел жалкие фигурки, спасающие свои жизни перед огромной волной. Он знал, что из-за скафандров они не смогут далеко убежать, прежде чем их настигнут.

Часть волны, казалось, застывала, но даже когда это происходило, большая часть расплавленного потока переливалась через нее и устремлялась дальше. Один язык постепенно продвигался по поясу и остановился всего в нескольких милях от холодной стороны планеты, замороженный в твердую массу из-за холодных условий на этой стороне Меркурия.

Том заметил, что застывающий поток металла медленно сдерживает вытекание жидкости через пролом в стене. Через несколько часов между сумеречным поясом и бурлящим океаном будет воздвигнут новый огромный барьер, но под этим новым барьером будет погребен провал восстания на Меркурии. Землянин снова показал себя хозяином положения.

На приборной доске вспыхнул синий огонек. Он протянул руку и подключил кабель. Он заговорил в маленький микрофон.

“Том Кларк, геолог компании Universal по добыче руды, находится на Меркурии, готов к приему”, - сказал он.

- Говорит коммандер Джеймс Смит с земного корабля “Звездный Огр”, - ответил слабый голос. - сейчас он находится вблизи орбиты Венеры. Возьми пять кораблей, чтобы подавить восстание на Меркурии. Держись!”

“ Отправьте обратно четыре ваших корабля, ” сказал Том. - Нужен только один, чтобы забрать выживших. Мятеж подавлен.

“ Сколько выживших? лаконично спросил голос.

- Только один, - сказал Том, - и это я.

OceanofPDF.com

Джекпот

“Джекпот" - еще одна из тех историй, в которых Клиффорд Д. Саймак изобразил землян среди звезд как хищных исследователей, странствующих по галактике в поисках вещей, которые можно было бы захватить или эксплуатировать. Среди других фильмов в том же духе - “Плацдарм”, “Свалка”, ”План рассрочки“ и "Ретроградная эволюция”. Эта история первоначально появилась в октябрьском номере журнала " Гэлакси Сайенс Фикшн" за 1956 год.

По крайней мере, в этом случае некоторые земляне учатся лучше.

—dww

Я нашел Дока в аптеке. У него была большая нагрузка. Я немного потренировал его, чтобы привести в полусонное состояние.

“ Протрезвись, ” коротко приказал я. “ Мы совершили посадку на планету. У нас есть работа.

Я взял бутылку, закупорил ее и поставил высоко на полку, где ее не было под рукой.

Доку удалось сохранить некоторое достоинство. “ Вам не о чем беспокоиться, капитан. Как врач этой ванны...

“Я хочу, чтобы все подняли руки и двигались. Возможно, у нас там что-то есть”.

“ Я знаю, ” печально сказал Док. “ Когда ты так говоришь, это наверняка будет нелегко. Необычный климат и атмосфера - чистый яд”.

“Это земной тип, кислород, и климат пока прекрасный. Бояться нечего. Анализаторы дали ему почти идеальную оценку ”.

Док застонал и обхватил голову руками. “ Наши анализаторы работают очень хорошо, если они сообщают нам, жарко или холодно и пригоден ли воздух для дыхания. Мы не в себе, капитан.

“У нас все в порядке”, - сказал я.

“ Мы падальщики, а иногда и хищные птицы. Мы рыщем по Галактике в поисках всего, что валяется на свободе.

Я не обратил на него внимания. Он всегда так разговаривал, когда был сыт по горло.

“ Иди на камбуз, ” сказал я ему, - и пусть Блинчик нальет тебе немного кофе. Я хочу, чтобы ты был на ногах и мог делать все, что в твоих силах.

Но Док еще не был готов уйти. - Что на этот раз? - спросил я.

“ Бункер. Самое большое сооружение, которое вы когда-либо видели. Оно десяти или пятнадцати миль в поперечнике и уходит ввысь, скрываясь из виду.

“Силосная яма - это сооружение для хранения зимних кормов. Это фермерская планета?”

“Нет, - сказал я, “ это пустыня. И это не бункер. Это просто похоже на бункер”.

“ Склад? ” спросил Док. “ Город? Крепость? Храм - но для нас это не имеет никакого значения, не так ли, капитан? Мы тоже грабим храмы.

“Вставай!” Я заорал на него. “Уходи”.

Он поднялся на ноги. “ Полагаю, население вышло поприветствовать нас. Надеюсь, надлежащим образом.

“Там нет населения”, - сказал я. “Бункер просто стоит там один”.

“ Ну-ну, ” сказал Док. - Работа на втором этаже.

Он начал, пошатываясь, подниматься по подиуму, и я понял, что с ним все будет в порядке. Блинчик точно знал, как его отрезвить.

Я вернулся в порт и обнаружил, что у Фроста все готово. У него были наготове ружья, топоры и сани, мотки веревки, фляги с водой и все, что нам могло понадобиться. Как заместитель командира, Фрост был неоценим. Он знал, что делать, и сделал это. Не знаю, что бы я делал без него.

Я стоял в порту и смотрел на бункер. Мы были примерно в миле от него, но он был таким большим, что казалось, будто он намного ближе. Вблизи это казалось стеной. Оно было просто ужасно большим.

- В таком месте, как это, - сказал Фрост, - может храниться много добычи.

“ Если он не пустой, - ответил я. - Если там не окажется кого-то или чего-то, кто помешает нам забрать его. Если мы сможем вникнуть в это”.

“ Вдоль основания есть отверстия. Они похожи на входы.

- С дверями толщиной в десять футов.

Я не был пессимистом. Я был логичен — я видел так много вещей, которые выглядели как миллиарды, превратившиеся в сложную головную боль, что никогда не позволял себе надеяться, пока не заполучил в свои руки то, что, как я знал, принесет нам наличные.

Инженер Хатч Мердок поднялся по мосткам. Как обычно, у него были проблемы. Он даже не остановился, чтобы перевести дыхание.

“Говорю тебе, ” сказал он мне, - в один прекрасный день эти двигатели просто-напросто развалятся на части, и мы будем болтаться в космосе в световых годах из ниоткуда. Мы работаем все это благословенное время, чтобы они продолжали работать ”.

Я хлопнул его по плечу. “Может быть, это все. Может быть, после этого мы сможем купить совершенно новый корабль”.

Но это его не взбодрило. Он так же хорошо, как и я, знал, что я говорю, чтобы поддержать свой дух, так же как и его.

“Когда-нибудь, ” сказал он, “ у нас будут серьезные неприятности. Мои ребята протащат мыльный пузырь через триста световых лет, если в нем есть двигатель. Но у него должен быть двигатель. И эта развалина, которая у нас есть ...”

Он бы продолжил, но Блинчик протрубил сигнал к завтраку.

Док уже сидел за столом и, казалось, был в порядке. У него была умеренная дрожь, и он казался немного бледным. Он тоже был немного горьким и в какой-то степени поэтичным.

“Итак, мы собираем славу”, - сказал он нам. “Мы выходим и упиваемся ею. Мы бродим по руинам, выслеживаем мечту и возвращаемся с деньгами ”.

“Док, - сказал я, - заткнись”.

Он замолчал. На корабле не было никого, с кем мне пришлось бы разговаривать дважды.

Мы не стали задерживаться с едой. Мы доели ее и ушли. Блинчик оставил тарелки на столе и пошел с нами.

Мы проникли в бункер без каких-либо проблем. По всей базе были входы, но не было никаких дверей. Ничто и никто не мог помешать нам войти.

Внутри было тихо и торжественно - и непримечательно. Это напомнило мне чудовищное офисное здание.

Все это было изрезано коридорами, с выходами из коридоров, ведущими в комнаты. Комнаты были уставлены чем-то похожим на картотечные ящики.

Мы шли довольно долго, оставляя на стенах маркеры, которые вели нас обратно ко входу. Заблудись в таком месте, как это, и человек мог бы блуждать, может быть, полжизни, ища выход.

Мы искали что—нибудь - почти что угодно, — но ничего не нашли, кроме этих картотечных ящиков.

Итак, мы зашли в одну из комнат, чтобы заглянуть в папки.

Блинчик почувствовал отвращение. “В этих файлах не будет ничего, кроме записей. Вероятно, на жаргоне, который мы даже не умеем читать”.

“Внутри этих файлов может быть что угодно”, - сказал Фрост. “Это не обязательно должны быть записи”.

УБлинчика были кувалды, и он поднял их, чтобы разбить одну из папок, но я остановил его. Не было никакого смысла делать это неаккуратно, если был способ получше.

Мы немного пошалили и нашли место, где нужно было взмахнуть рукой, чтобы выдвинуть ящик.

Ящик был набит чем-то, похожим на динамитные шашки. Они были около двух дюймов в диаметре и фут, или, может быть, чуть больше, в длину, и они были тяжелыми.

“ Золото, ” сказал Хатч.

“Я никогда не видел черного золота”, - сказал Блинчик.

“Это не золото”, - сказал я им.

Я был так же рад, что это не так. Если бы это было так, мы бы сломали себе хребты, вытаскивая его. Золото - это хорошо, но на нем нельзя разбогатеть. Это не намного больше, чем выплата заработной платы.

Мы свалили палочки в кучу и присели на корточки на полу, рассматривая их.

“ Может, это и ценно, ” предположил Фрост, “ но я не знаю. Как ты думаешь, что это?

Никто из нас не имел ни малейшего представления.

Мы обнаружили какие-то символы на каждом конце палочек, и символы на каждой палочке казались разными, но это нам ничуть не помогло, потому что символы не имели смысла.

Мы отбросили палочки в сторону и открыли еще несколько ящиков. Каждый ящик был заполнен палочками.

Мы зашли в несколько других комнат и еще немного помахали руками, ящики выдвинулись, но мы не нашли ничего, кроме новых палочек.

Когда мы вышли из бункера, день превратился в жаркий день. Блинчик взобрался по трапу, чтобы сложить нам немного еды, а остальные сели в тени корабля, разложили перед собой несколько палочек и сидели там, глядя на них, гадая, что у нас есть.

“Вот тут-то мы и находимся в невыгодном положении”, - сказал Хатч. “Если бы обычная исследовательская группа наткнулась на это, у них были бы всевозможные эксперты, чтобы разобраться в этом. Они тестировали это дюжиной различных способов, сдирали с него кожу чуть ли не заживо, и у них появлялись всевозможные идеи, и они выдвигали несколько обоснованных предположений. И довольно скоро, так или иначе, они точно узнают, что это такое и есть ли от этого какая-то польза ”.

“Когда-нибудь, ” сказал я им, “ если мы когда-нибудь разбогатеем, нам придется нанять нескольких экспертов. При том виде добычи, который у нас всегда появляется, мы могли бы с пользой использовать ее ”.

“Вы не найдете ни одного, - сказал Док, - который объединился бы с такой компанией, как мы”.

“ Где ты берешь всякую всячину типа "кучка-как-мы"? - Спросила я его, немного обиженно. “Конечно, у нас не так уж много образования, и корабль просто как бы склеен, и мы не используем никаких замысловатых слов, чтобы скрыть тот факт, что мы вляпались в это дело изо всех сил. Но мы делаем честную работу”.

“Я бы не назвал это совсем честным. Иногда мы находимся внутри закона, а иногда вне его”.

Это была чушь, и Док это знал. В основном там, куда мы ездили, не было никакого закона.

“ Там, на Земле, в первые дни, ” огрызнулся я в ответ, “ именно такие люди, как мы, отправлялись в новые земли, прокладывали тропы, находили реки, взбирались на горы и приносили вести тем, кто оставался дома. И они пошли туда, потому что искали бобров, или золото, или рабов, или что-нибудь еще, что не было накрепко закреплено. Они не слишком беспокоились о законе или этике, и никто не винил их за это. Они нашли это, забрали, и на этом все закончилось. Если они убивали одного-двух местных жителей, или сжигали деревню, или что-то еще в этом роде, это было просто ужасно ”.

Хатч сказал Доку: “Нет никакого смысла в том, что ты святошничаешь с нами. Что бы мы ни сделали, ты увязнешь так же глубоко, как и мы.

“ Джентльмены, ” сказал Док в своей хамоватой манере, - я не пытался поднимать шум. Я просто указывал на то, что вам не нужно возлагать большие надежды на привлечение каких-либо экспертов.

“Мы могли бы заполучить их, - сказал я, - если бы предложили им достаточно. Они должны жить, как и все остальные”.

“ У них тоже есть профессиональная гордость. Ты кое-что забыл.

- Мы поймали тебя.

“ Ну, теперь, ” сказал Хатч, - я не слишком уверен, что Док профессионал. В тот раз, когда он вырвал мне зуб...

“ Прекратите, - сказал я. - Вы оба.

Сейчас было не время поднимать тему зуба. Всего пару месяцев назад я утихомирил это и не хотел, чтобы это вспыхнуло снова.

Фрост взял одну из палочек и повертел ее в руках снова и снова, разглядывая.

“Может быть, мы могли бы провести несколько тестов”, - предложил он.

“И рисковать быть взорванным?” - спросил Хатч.

“ Может и не сработать. Вероятность того, что это не взрывчатка, больше пятидесяти на пятьдесят.

“ Только не я, - сказал Док. “ Я бы предпочел просто сидеть здесь и гадать. Это менее утомительно и намного безопаснее.

“ Гаданием ничего не добьешься, ” запротестовал Фрост. - У нас могло бы быть целое состояние, если бы мы только смогли выяснить, для чего предназначены эти палочки. В здании их, должно быть, хранятся тонны. И ничто в мире не помешает нам забрать их ”.

- Первое, - сказал я, - это выяснить, взрывоопасно ли это. Я не думаю, что это так. Похоже на динамит, но это может быть что угодно. Например, еда.

“Мы попросим Блинчика приготовить нам кашу”, - сказал Док.

Я не обращал на него внимания. Он просто подкалывал меня.

“ Или это может быть топливо, ” сказал я. “Вставьте палочку в корабельный двигатель, который был построен для ее использования, и он будет работать год или два”.

Блинчик протрубил в рожок, и мы все вошли.

Поев, мы приступили к работе.

Мы нашли плоский камень, похожий на гранит, и установили над ним треногу, сделанную из жердей, которые нам пришлось срезать пешком за милю, а потом нести обратно. Мы закрепили блок на треноге, нашли другой камень и привязали его к веревке, которая шла к блоку. Затем мы натянули веревку до упора и там вырыли окоп.

К этому времени солнце уже садилось, и мы были измотаны, но решили пройти тест и успокоиться.

Поэтому я взял одну из шашек, похожих на динамит, и, пока остальные в окопе вытаскивали камень, привязанный к веревке, я положил палку на первый камень под вторым, а затем побежал изо всех сил. Я свалился в окоп, остальные отпустили веревку, и камень упал на палку.

Ничего не произошло.

Просто чтобы убедиться, мы остановились и бросили камень еще два или три раза, и взрыва не последовало.

Мы вылезли из окопа, подошли к треноге и скатили камень с палки, на которой даже не было вмятин.

К этому времени мы были достаточно хорошо убеждены, что трость не могла сработать от сотрясения мозга, хотя тест не исключал дюжины других способов, которыми она могла взорвать нас всех.

В ту ночь мы поработали с палочками. Мы облили их кислотой, и кислота просто вытекла. Мы попробовали холодную стамеску и испортили две хорошие стамески. Мы попробовали пилу, и они начисто сняли зубья.

Мы хотели, чтобы Блинчик попробовал приготовить одно из них, но Блинчик отказался.

“Вы не принесете это на мой камбуз”, - сказал он. “Если принесете, с этого момента можете готовить сами. Я содержу камбуз в чистоте, и я стараюсь, чтобы вы, ребята, хорошо питались, и я не позволю вам наводить здесь беспорядок ... ”

“Ладно, Блинчик”, - сказал я. “Даже если ты его приготовишь, он, вероятно, не годится для еды”.

В конце концов мы сели за стол, разглядывая сложенные в центре палочки. Док достал бутылку, и мы все выпили по паре стаканчиков. Док, должно быть, был сильно расстроен, раз поделился с нами своим напитком.

“ Само собой разумеется, ” сказал Фрост, “ что палочки для чего-то годятся. Если стоимость этого здания хоть как-то указывает на их ценность, то они стоят целое состояние.

“Возможно, палки - не единственное, что там есть”, - заметил Хатч. “Мы только что обследовали часть первого этажа. Там может быть много других вещей. И есть все эти другие этажи. Сколько, по-вашему, их было?”

“ Одному богу известно, ” сказал Фрост. “ Когда ты на земле, ты не можешь быть уверен, что видишь ее верхушку. Он просто как бы исчезает, когда смотришь на него снизу вверх ”.

“Вы заметили, из чего он был построен?” - спросил Док.

- Камень, - сказал Хатч.

“ Я тоже так думал, ” сказал Док. “ Но это не так. Помнишь те большие курганы, на которые мы наткнулись в культуре насекомых на Сууде?

Мы все, конечно, помнили их. Мы потратили несколько дней, пытаясь проникнуть в них, потому что нашли горсть красиво вырезанного нефрита, разбросанного у входа в одно из них, и решили, что внутри его может быть много. Подобные вещи приносят деньги. Люди, оставшиеся в цивилизации, помешаны на любом виде инопланетного искусства, а джейд, несомненно, была инопланетной. Мы испробовали все трюки, которые только могли придумать, но у нас ничего не вышло. Разбивать эти холмики было все равно что пробивать пуховую подушку. На поверхности можно было сделать множество вмятин, но сломать ее было невозможно, потому что прочность материала возрастала по мере того, как давление сжимало атомы. Чем сильнее ты бил, тем жестче это становилось. Это был тот строительный материал, который прослужит вечно и никогда не будет нуждаться в ремонте, и эти насекомые, должно быть, знали, что мы им не опасны, потому что занимались своими делами и никогда нас не замечали. Вот что приводило его в такое бешенство.

И я понял, что подобный материал был бы как раз подходящим для такого сооружения, как бункер. Вы могли бы строить так много или так высоко, как вам взбредет в голову; чем больше давления вы будете оказывать на нижнюю конструкцию, тем прочнее она будет.

“Это значит, ” сказал я, - что здание там может быть намного старше, чем кажется. Ему может быть миллион лет или даже больше.

“Если он такой старый, ” сказал Хатч, - то его действительно можно было бы упаковать. Ты можешь накопить много добычи за миллион лет.

Док и Фрост отправились спать, а мы с Хатчем остались одни и смотрели на палочки.

Я задумался о некоторых вещах, которые всегда говорил Док, о том, что мы просто кучка головорезов, и мне стало интересно, может быть, он прав. Но если подумать об этом так усердно и честно, как я только мог, я не смог бы на это купиться.

На каждой расширяющейся границе за всю историю были три типа людей, которые шли впереди и отмечали тропы, по которым могли следовать другие люди, — торговцы, миссионеры и охотники.

В данном случае мы были охотниками, охотившимися не за золотом, рабами или мехами, а за всем, что могли найти. Иногда мы возвращались с пустыми руками, а иногда и с добычей. Обычно, в долгосрочной перспективе, мы уравнялись, так что не получали ничего, кроме зарплаты. Но мы продолжали выходить в свет, надеясь на тот счастливый случай, который сделает нас миллиардерами.

Этого еще не случилось и, возможно, никогда не случится. Но когда-нибудь это может случиться. Мы прикасались к призрачному краю надежды достаточно часто, чтобы продолжать думать, что это произойдет. Хотя, признался я себе, возможно, мы продолжали бы встречаться, даже если бы не было никакой надежды. Стремление к неизвестному проникает в твою кровь.

Если разобраться, мы, вероятно, причинили не больше вреда, чем торговцы или миссионеры. То, что мы взяли, мы взяли; мы не осели, не изменили и не разрушили цивилизации людей, которым, как мы притворялись, помогали.

Я сказал об этом Хатчу. Он согласился со мной.

Миссионеры хуже всех”, - сказал он. “Я бы не стал миссионером, сколько бы мне ни платили”.

От того, что мы просто сидели там, не было никакого толку, поэтому я встал, чтобы отправиться спать.

“Может быть, завтра мы найдем что-нибудь еще”, - сказал я.

Хатч зевнул. “ Я очень надеюсь, что так и будет. Мы зря тратили время на эти динамитные шашки.

Он поднял их и, когда мы шли спать, выбросил из портвейна.

На следующий день мы нашли кое-что еще.

Мы зашли гораздо глубже в бункер, чем были раньше, пройдя по коридорам, должно быть, две мили или больше.

Мы пришли в большое помещение, занимавшее, вероятно, десять или пятнадцать акров, и от стены до стены оно было заставлено рядами одинаковых машин.

Смотреть на них было особо не на что. В какой-то степени они напоминали довольно богато украшенную стиральную машину с прикрепленным ковшеобразным сиденьем и куполом наверху. Они не были прикручены болтами, и ими можно было двигать, а когда мы приподняли одну из них, чтобы поискать скрытые колеса, то обнаружили вместо нее пару направляющих, закрепленных на шарнире, чтобы они двигались в любом направлении, в котором кто-то толкал. Полозья были сделаны из металла, который был жирным на ощупь, но когда вы терли по ним пальцами, жир с них не сходил.

Не было подключения к источнику питания.

“Может быть, это устройство с автономным питанием”, - предположил Фрост. “Если подумать, я не заметил ни одной розетки во всем здании”.

Мы искали какое-нибудь место, где можно было бы включить питание, но его нигде не было. Вся эта машина была самым гладким куском металла, который вы когда-либо видели. Мы искали способ проникнуть в его внутренности, чтобы взглянуть на них, но не было никакого способа. Куртка, прикрывавшая работы, казалась цельным куском без видимого шва или признаков болта или заклепки.

Казалось, что купол вот-вот должен был оторваться, и мы попытались снять его, но он упрямо оставался на месте.

Ковшеобразное сиденье, однако, представляло собой нечто иное. Оно было напичкано всевозможными приспособлениями для размещения сидячей поверхности практически любого мыслимого существа. Нам было очень весело настраивать его разными способами и пытаться понять, у какого животного может быть такое сиденье. Помню, мы немного пошутили по этому поводу, и Хатч согнулась пополам от смеха.

Но мы никуда не продвинулись и были совершенно уверены, что не продвинемся, пока не раздобудем режущий инструмент и не вскроем один из станков, чтобы выяснить, что заставляет его работать.

Мы выбрали один из них и понесли по коридорам. Когда мы добрались до входа, то подумали, что нам придется нести его, но мы ошиблись. Он скользил по земле и даже по рыхлому песку почти так же хорошо, как в коридорах.

После ужина Хатч спустился в машинное отделение и вернулся с режущим инструментом. Металл был жестким, но мы наконец-то отодрали хотя бы часть кожуха.

Внутренностей этой машины было достаточно, чтобы свести с ума. Это была сплошная масса мельчайших деталей, соединенных вместе в ужаснейшем беспорядке. Не было ни начала, ни конца. Это было похоже на один из тех лабиринтов-головоломок, которые продолжаются бесконечно и которым нет места.

Хатч вцепилась в него обеими руками и попыталась сообразить, как начать разбирать его на части.

Через некоторое время он сел на корточки и немного порычал на это. “Их ничто не держит вместе. Ни болта, ни заклепки, ни даже шплинта. Но они как-то держатся вместе.

“Просто чистая ругань”, - сказал я.

Он как-то странно посмотрел на меня. - Может, ты и прав.

Он снова взялся за дело, разбил пару костяшек пальцев и сидел, посасывая их.

“Если бы я не знал, что ошибаюсь, - сказал он, - я бы сказал, что это были трения”.

- Магнетизм, - подсказал Док.

“ Вот что я вам скажу, Док, ” сказал Хатч. - Придерживайтесь того немногого, что знаете в медицине, а механикой займусь я.

Фрост быстро вмешался, чтобы пресечь спор. “Эта идея с трением, возможно, неплохая. Но для этого потребовалась бы идеальная обработка и полировка поверхности. Теоретически, если вы соедините две идеально отполированные поверхности вместе, молекулы будут притягиваться друг к другу, и у вас получится постоянное сцепление ”.

Я не знаю, где Фрост набрался всего этого. В основном он казался таким же, как все мы, но иногда он выдавал что-нибудь, что могло застать вас врасплох. Я никогда ничего не спрашивал его о нем самом; подобные вопросы были просто дурными манерами.

Мы еще немного повозились, и Хатч разбил еще одну костяшку пальца, а я сидел и думал о том, как мы нашли в бункере два предмета, и оба они остановили нас на полпути. Но так оно и есть. Бывают дни, когда ты не можешь заработать ни цента.

Фрост обошел вокруг и оттолкнул Хатча с дороги. - Дай-ка я посмотрю, что я могу сделать.

Хатч не протестовал. Он был побежден.

Фрост начал толкать, тянуть, скручивать и возиться с этой мешаниной деталей, и вдруг раздался какой-то свистящий звук, как будто кто-то медленно и легко выдохнул, и все детали сложились сами собой. Они отклеились, как в замедленной съемке, и издали металлический стук вместе со звенящими звуками, превратившись в просто кучу внутри куртки, которая их защищала.

- Теперь посмотри, что ты наделал! - взвыл Хатч.

“ Я ничего не делал, ” сказал Фрост. “Я просто смотрел, смогу ли я вырваться на свободу, и один это сделал, и вся эта заварушка рухнула”.

Он поднял пальцы, чтобы показать нам оторвавшийся кусочек.

“Знаешь, что я думаю?” - спросил Блинчик. “Я думаю, тот, кто создал эту машину, сделал ее такой, что она развалится, если кто-нибудь попытается с ней повозиться. Они не хотели, чтобы кто-нибудь узнал, как это было сделано”.

- В этом есть смысл, ” сказал Док. “ Не стоит на это сердиться. В конце концов, это была их машина.

“Док, - сказал я, “ у вас странный настрой. Я никогда не замечал, чтобы вы отказывались от своей доли всего, что мы находим”.

Я не возражаю, если мы ограничимся тем, что вы могли бы из вежливости назвать природными ресурсами. Я могу даже смириться с разграблением художественных форм. Но когда дело доходит до кражи мозгов — а эта машина и есть мозги...

Фрост издал возглас.

Он сидел на корточках, спрятав голову в кожух автомата, и я сначала подумал, что он попался и нам придется его вытаскивать, но он смог выбраться, все в порядке.

“Теперь я понимаю, как снять этот купол сверху”, - сказал он. Это было сложное дело, почти как подбирать комбинацию на сейфе. Купол был зафиксирован на месте множеством пазов, и нужно было точно знать, как его повернуть, чтобы сдвинуть с места.

Фрост спрятал голову под куртку и отдавал указания Хатчу, который крутил купол сначала так, потом эдак, иногда ему приходилось подтягивать его, а иногда нажимать, чтобы задействовать щелевой механизм, удерживающий его на месте. Блинчик записывал комбинации, когда Фрост отменял их, и, наконец, купол оказался в руках Хатча.

Как только он был выключен, в этом не было никакой тайны. Это был шлем, оснащенный регулируемыми элементами, так что его можно было подогнать под любой тип головы, точно так же, как сиденье можно было подогнать под любое сидячее устройство.

Шлем крепился к машине с помощью выдвижного троса, который тянулся достаточно далеко, чтобы дотянуться до кого-нибудь, сидящего на сиденье.

И это, конечно, было прекрасно. Но что это было? Переносной электрический стул? Аппарат с постоянными волнами? Или что?

Итак, Фрост и Хатч еще немного пошарили и в верхней части машины, как раз под тем местом, где был купол, они обнаружили вращающийся люк, а под ним полую трубку, уходящую вниз, в массу внутренностей — только внутренности больше не были массой, а просто корзиной с незакрепленными деталями.

Не требовалось особого воображения, чтобы понять, для чего предназначена эта полая трубка. Она была как раз такого размера, чтобы вместить динамитную шашку.

Док пошел за бутылкой и пустил ее по кругу в качестве своего рода празднования, а после пары рюмок они с Хатчем пожали друг другу руки и сказали, что не обижаются. Но я не обратил на это особого внимания. Они делали это много раз раньше, а потом вцеплялись друг другу в глотки еще до окончания вечера.

Трудно было понять, почему мы праздновали. Конечно, мы знали, что на машине установлены головки и что динамит подходит к машине, но мы все еще понятия не имели, что все это значит.

Мы были, по правде говоря, просто немного напуганы, хотя вы не смогли бы заставить ни одного из нас признаться в этом.

Естественно, мы сделали некоторые предположения.

“Это может быть доктор-механик”, - предположил Хатч. “Просто сядь на это сиденье, надень шлем на голову и введи соответствующую дозу, и ты выйдешь излеченным от всего, что с тобой не так. Это было бы благословением, могу тебе сказать. Вам никогда не нужно было бы беспокоиться, знает ли ваш врач свое дело или нет ”.

Я думал, Док собирается вцепиться Хатчу прямо в горло, но он, должно быть, вспомнил, как они пожимали друг другу руки, и не стал этого делать.

“Раз уж вы думаете в этом направлении, - сказал Док, - давайте подумаем немного шире. Допустим, это аппарат для омоложения, и палочка напичкана витаминами, гормонами и тому подобным, что снова сделает вас молодым. Просто проходите курс лечения каждые двадцать лет или около того, и вы останетесь молодым навсегда ”.

“Это может быть педагог”, - вставил Фрост. “Эти палочки могут быть набиты знаниями. Может быть, внутри каждого из них есть полный предмет для колледжа ”.

“А может быть, и наоборот”, - сказал Блинчик. “Эти палочки могут впитать в себя все, что ты знаешь. Каждая из этих палочек может быть историей всей жизни одного человека”.

“Зачем записывать истории из жизни?” - спросила Хатч. “Не так уж много людей, инопланетян или кого-то еще, у кого жизненные истории достаточно важны, чтобы оценить все эти неприятности”.

“Если вы думаете, что это какая-то сделка по коммуникациям, - сказал я, - то это может быть что угодно. Это может быть пропаганда, или религия, или карты, или это может быть не более чем папка с деловыми документами ”.

- И, - добавил Хатч, - это может убить тебя мертвее макрели.

“Я так не думаю”, - ответил Док. “Есть более простые способы убить человека, чем усадить его в кресло и надеть на него шлем. И это не обязательно должен быть коммуникатор ”.

“Есть один способ это выяснить”, - сказал я.

“Я боялся, - сказал Док, - что мы дойдем до этого”.

“Это слишком сложно”, - возразил Хатч. “Никто не знает, в какие неприятности это может нас втянуть. Почему бы не оставить все как есть? Мы можем сорваться с места и поискать что-нибудь простое.

“Нет!” - крикнул Фрост. “Мы не можем этого сделать!”

“Я хотел бы знать, почему нет”, - сказал Хатч.

“Потому что мы всегда задавались вопросом, не упустили ли мы джекпот. Мы думали, что, возможно, мы сдались слишком быстро — на день или два слишком быстро. Что мы испугались. Что если бы мы пошли дальше, то купались бы в деньгах”.

Мы знали, что Фрост прав, но еще немного поразмышляли, прежде чем признать его правоту. Все мы знали, что нам нужно делать, но добровольцев не было.

Наконец мы вытянули соломинку, и Блинчику не повезло.

“Хорошо”, - сказал я. “Первым делом с утра...”

“ Утром - ничего! ” завопил Блинчик. “ Я хочу поскорее с этим покончить. Я бы не сомкнул глаз.

Он был напуган, это верно, и имел на это право. Он чувствовал себя точно так же, как и я, если бы мне пришлось тянуть самую короткую соломинку.

Мне не нравилось шататься по чужой планете после наступления темноты, но мы должны были это сделать. Было бы несправедливо по отношению к Блинчику поступить иначе. И, кроме того, мы все были взвинчены и не могли успокоиться, пока не выясним, что у нас есть.

Итак, мы получили несколько вспышек и отправились в бункер. Мы бродили по коридорам, казалось, бесконечно долго, и пришли в помещение, где хранились машины.

Казалось, что между машинами нет никакой разницы, поэтому мы выбрали одну наугад. Пока Хатч снимал шлем, я отрегулировал сиденье для Блинчика, а Док пошел в соседнюю комнату за клюшкой.

Когда мы все были готовы, Блинчик сел на свое место.

На меня внезапно накатил приступ идиотизма.

“Послушай, - сказал я Блинчику, - тебе не обязательно это делать”.

“ Кто-то должен, - сказал Блинчик. - Мы должны как-то это выяснить, и это самый быстрый способ.

- Я займу твое место.

Блинчик обозвал меня грязным словом, и он не имел права этого делать, потому что я всего лишь хотел помочь. Но я назвала его по-другому, и мы вернулись к нормальной жизни.

Хатч надел шлем на голову Блинчика, и он опустился так низко, что не было видно его лица. Док вставил джойстик в трубку, и машина слегка заурчала, заводясь, затем установилась тишина. И не совсем тишина — когда вы прикладывали ухо к куртке, вы могли слышать, как она работает.

Казалось, с Блинчиком ничего не случилось. Он сидел спокойный и расслабленный, и Док сразу же приступил к работе, осматривая его.

“Его пульс немного замедлился, ” сообщил Док, - и сердцебиение довольно слабое, но, похоже, ему ничего не угрожает. Его дыхание немного поверхностное, но не настолько, чтобы беспокоиться ”.

Возможно, для Дока это ничего не значило, но остальным из нас стало не по себе. Мы стояли и смотрели, и ничего не происходило. Я не знаю, что, по нашему мнению, могло произойти. Как ни смешно это звучит, я думал, что что-то произойдет.

Док внимательно наблюдал, но Блинчику хуже не становилось.

Мы ждали, и мы ждали. Машина продолжала работать, а Блинчик сидел, ссутулившись на сиденье. Он был вялым, как спящая собака, и когда вы брали его за руку, можно было подумать, что его кости полностью растаяли. С каждым разом мы все больше нервничали. Хатч хотел сорвать шлем с Блинчика, но я ему не позволил. Неизвестно, что может случиться, если мы остановим дело на середине.

Примерно через час после рассвета машина перестала работать. Блинчик начал размешиваться, и мы сняли шлем.

Он зевнул, протер глаза и выпрямился. Он выглядел немного удивленным, когда увидел нас, и, казалось, ему потребовалось мгновение, чтобы узнать нас.

“ Что случилось? - Спросила его Хатч.

Блинчик не ответил. Было видно, как он берет себя в руки, как будто вспоминает и снова берет себя в руки.

“Я отправился в путешествие”, - сказал он.

- Травелог! - с отвращением сказал Док.

“ Это не рассказ о путешествиях. Я там был. Это была планета, кажется, далеко на краю Галактики. Ночью было не так много звезд, потому что это было так далеко — там, где звезд становится меньше, и их не так уж много. Была только тонкая полоска света, которая двигалась над головой”.

“Смотрю на край Галактики”, - сказал Фрост, кивая. “Как будто ты смотришь на режущую кромку циркулярной пилы”.

“Как долго я был под воздействием?” - спросил Блинчик.

“Достаточно долго”, - сказал я ему. “Шесть или семь часов. Мы начали нервничать”.

“Забавно”, - сказал Блинчик. “Готов поклясться, я был там год или больше”.

“ Теперь давайте разберемся, - сказал Хатч. - Вы говорите, что были там. Вы имеете в виду, что видели это место.

“Я имею в виду, что я был там!” - заорал Блинчик. “Я жил с этими людьми, и я спал в их норах, и я разговаривал с ними, и я работал с ними. У меня на руке появился кровавый волдырь от рыхления в саду. Я путешествовал из одного места в другое и видел много вещей, и это было так же реально, как сидеть здесь ”.

Мы вытащили его оттуда и вернулись на корабль. Хатч не позволила Блинчику позавтракать. Он приготовил это сам, и поскольку Хатч никудышный повар, это была отвратительная еда. Док откопал бутылку и дал Блинчику попить, но остальным он ничего не позволил. Сказал, что это лекарство, а не общение.

Временами он такой. Откровенный свинячий эгоизм.

Блинчик рассказал нам об этом месте, где он побывал. Казалось, там не было особого правительства, если оно вообще было, в основном потому, что оно, казалось, не нуждалось в нем, но это была скромная планета, где довольно тупые люди жили в примитивном сельскохозяйственном государстве, они выглядели, по его словам, как помесь человека и сурка, и он нарисовал их портрет, но это не очень помогло, потому что Блинчик не художник.

Он рассказал нам, какие культуры они выращивали, и какие были странные виды, и какую пищу они ели, и мы поперхнулись, услышав некоторые из них, и он даже вспомнил названия некоторых мест, и он запомнил обрывки языка, и это звучало диковинно.

Мы задавали ему всевозможные вопросы, и у него были ответы на каждый из них, и некоторые из них были такими, какие он не смог бы придумать в своей голове. Даже Док, который с самого начала был настроен скептически, был готов признать, что Блинчик посетил планету.

После того, как мы поели, мы поспешили отнести Блинчика в постель, и Док осмотрел его, и с ним все было в порядке.

Когда Блинчик и Док ушли, Хатч сказал мне и Фросту: “Я прямо сейчас чувствую, как эти доллары позвякивают у меня в кармане”.

Мы оба согласились с ним.

Мы нашли развлекательный гаджет, о котором еще ничего не было известно, но который был стерт с карты.

Палочки представляли собой записи, которые содержали не только зрение и звук, но и стимулы для всех других органов чувств. Они делали свою работу настолько хорошо, что любой, кто подвергался их влиянию, чувствовал себя частью окружающей среды, которую они представляли. Он вошел в кадр и стал его частью. Он действительно был там.

Фрост уже точно планировал, как мы это сделаем.

“Мы могли бы продать материал, ” сказал он, “ но это было бы довольно глупо. Мы хотим сохранить контроль над ним. Мы сдадим в аренду тренажеры и стики, и поскольку у нас будет единственный запас, мы сможем взимать любую плату, какую пожелаем ”.

“Мы можем рекламировать годичные отпуска, которые занимают менее половины дня”, - сказал Хатч. “Они будут как раз для руководителей и других занятых людей. Ведь за один уик-энд вы могли бы провести четыре или пять лет на нескольких разных планетах”.

“ Может быть, это не только планеты, ” продолжал Фрост. - Там могут быть концерты, художественные галереи и музеи. Может быть, лекции по истории и литературе и тому подобное.

Мы чувствовали себя довольно хорошо, но были вымотаны, поэтому отправились спать.

Однако я не сразу лег в постель, а вытащил журнал. Не знаю, зачем я вообще этим занимался. В лучшем случае это был случай. Бывали месяцы, когда я даже не думал об этом, а потом вдруг становился аккуратным и упорядоченным и вел верный учет в течение нескольких недель или около того. Не было никакой реальной причины делать запись об этом сейчас, но я был несколько взволнован и чувствовал, что, возможно, то, что только что произошло, следует изложить черным по белому.

Поэтому я заполз под койку и вытащил жестяную коробку, в которой хранил ее и другие бумаги, и когда я поднимал ее на койку, она выскользнула у меня из рук. Крышка распахнулась. Журнал, все бумаги и прочий хлам, который я там хранил, были разбросаны по полу.

Я немного выругался и опустился на четвереньки, чтобы собрать беспорядок. Его было ужасно много, и по большей части это был хлам. Когда-нибудь, сказал я себе, мне придется выбросить многое из этого. Там были разрешительные документы из сотни различных портов, медицинские справки и другие бумаги, которые давно устарели. Но среди них я нашел и название корабля.

Я сидел там, вспоминая почти двадцать лет назад тот день, когда я купил корабль практически за бесценок и отбуксировал его со свалки, и вспоминал, как потратил пару лет свободного времени и все, что смог заработать, на то, чтобы починить его, чтобы он снова мог отправиться в космос. Неудивительно, сказал я себе, что это был неисправный корабль. С самого начала он был хламом, и все эти годы нам только удавалось сохранять его склеенным. Было много случаев, когда единственное, что позволяло избежать проверки, - это быстрая взятка, незаметно подсунутая человеку. Никто в Галактике, кроме Хатча, не смог бы заставить его летать.

Я продолжал собирать бумаги, думая о Хатче и всех остальных. Я стал немного сентиментальным и подумал о многих вещах, за которые я бы поколотил любого, если бы он осмелился сказать мне это. О том, как мы держались вместе и как любой из них умер бы за меня, а я - за любого из них.

Конечно, было время, когда все было по-другому, еще в те дни, когда они только подписались и были всего лишь командой. Но тот день давно прошел; теперь они были больше, чем просто команда. Многие годы никто не подписывался, они просто оставались людьми, которые имели право остаться. И я сидел там, распластавшись на полу, и думал о том, как мы наконец сделали то, на что всегда надеялись, как мы догнали мечту — мы, команда оборванцев на склеенном корабле, — и я чувствовал гордость и счастье, не только за себя, но и за Хатча, и Блинчика, и Дока, и Фроста, и всех остальных.

Наконец я собрал все бумаги и вернул их обратно в коробку и попытался составить протокол, но слишком устал, чтобы писать, поэтому лег спать, как и следовало сделать в первую очередь.

Но, как бы я ни устал, я лежал и думал о том, насколько велик бункер, и пытался прикинуть, сколько хвороста можно там спрятать. Я добрался до триллионов и увидел, что это бесполезно; не было никакого способа привести цифры в порядок.

Все это было грандиозно — больше, чем все, что мы когда-либо находили раньше. Группе таких людей, как мы, потребовалось бы по меньшей мере пять жизней непрерывной работы, чтобы опустошить бункер. Нам пришлось бы основать корпорацию и нанять юристов (желательно с самой низкой этичностью), подать иск на этой планете и пройти через множество других бюрократических проволочек, чтобы убедиться, что у нас все улажено.

Мы не могли допустить, чтобы это ускользнуло у нас из рук из-за недостатка предусмотрительности. Нам нужно было разобраться во всем этом, прежде чем мы начнем.

Не знаю, как остальным, но в ту ночь мне приснилось, что я бреду по колено в море хрустящих банкнот.

Когда наступило утро, Док не появился к завтраку. Я отправился на его поиски и обнаружил, что он даже не ложился спать. Он развалился на своем старом шатком стуле в аптечке, и на полу стояла одна пустая бутылка, а он тащил за собой другую, почти пустую, рядом со стулом, довольно слабо держась за ее горлышко. Он все еще был в сознании, и это было самое большее, что о нем можно было сказать.

Мне было очень больно. Док знал правила. Когда мы были в космосе, его могло парализовать так скоро, так часто и так долго, как он хотел, но когда мы были приземлены, и нужно было выполнять работу, и следить за планетарными заболеваниями, он должен был оставаться трезвым.

Я выбил бутылку у него из кулака, взял его одной рукой за воротник, а другой за отворот штанов и потащил на камбуз.

Усадив его на стул, я крикнула Блинчику, чтобы он приготовил еще кофе.

“Я хочу, чтобы ты протрезвел, ” сказал я Доку, “ чтобы ты мог отправиться с нами во вторую поездку. Нам нужна вся имеющаяся у нас рабочая сила”.

Хатч собрал свою банду, а Фрост собрал команду и соорудил блок и снасти, чтобы мы могли начать погрузку. Все были готовы приступить к погрузке груза, кроме Дока, и я поклялся себе, что еще до конца дня уберу с него хвост.

Как только мы позавтракали, мы отправились в путь. Мы планировали разместить на борту как можно больше машин, с которыми сможем справиться, и заполнить пространство между ними всеми палками, для которых только сможем найти место.

Мы прошли по коридорам к помещению, где стояли тренажеры, разделились на пары, двое мужчин подошли к тренажеру и двинулись в путь. Все шло нормально, пока мы не преодолели более половины участка земли между зданием и кораблем.

Мы с Хатчем шли впереди, и внезапно примерно в пятидесяти футах перед нами раздался взрыв.

Мы резко остановились.

“ Это Док! ” завопил Хатч, хватаясь за пистолет на поясе.

Я остановил его как раз вовремя. “ Успокойся, Хатч.

Док встал в иллюминаторе и помахал нам винтовкой.

“Я мог бы прикончить его”, - сказал Хатч.

“ Убери пистолет, ” приказал я.

Я вышел один туда, куда Док всадил свою пулю.

Он поднял винтовку, и я замер как вкопанный. Он, вероятно, промахнулся бы, но даже в этом случае заряд взрывчатки, которым он стрелял, мог разрубить человека надвое, если бы разорвался в десяти футах от него.

“ Я собираюсь выбросить свой пистолет, ” крикнул я ему. - Я хочу с тобой поговорить.

Док на мгновение заколебался. “Хорошо. Скажи остальным, чтобы отошли подальше”.

Я бросил Хатчу через плечо. “ Убирайся отсюда. Забирай остальных с собой.

“Он безумно пьян”, - сказал Хатч. “Никто не знает, что он натворит”.

“Я справлюсь с ним”, - сказала я, и это прозвучало увереннее, чем я чувствовала.

Док выпустил еще одну пулю сбоку от нас.

“ Шевелись, Хатч. Я не осмеливался оглянуться. Я должен был следить за Доком.

“ Ладно, ” наконец крикнул мне Док. “ Они вернулись. Брось свой пистолет.

Двигаясь медленно, чтобы он не подумал, что я пытаюсь напасть на него, я расстегнул пряжку оружейного ремня и позволил ему упасть на землю. Я шел вперед, не сводя глаз с Дока, и все это время моя кожа пыталась поползти вверх по спине.

“ Этого достаточно, - сказал Док, когда я почти добрался до корабля. - Мы можем поговорить отсюда.

“Ты пьян”, - сказал я ему. “Я не знаю, что все это значит, но я знаю, что ты пьян”.

“ Недостаточно пьян. Недостаточно пьян наполовину. Если бы я был достаточно пьян, мне было бы просто все равно.

“Что тебя гложет?”

“ Порядочность, ” сказал Док в своей хамоватой манере. “Я много раз говорил тебе, что могу смириться с мародерством, когда речь идет не более чем об уране, драгоценных камнях и прочем подобном мусоре. Я даже могу закрыть глаза, когда вы потрошите культуру, потому что вы не можете украсть культуру — даже когда вы заканчиваете с ее разграблением, культура все еще существует и может восстановиться заново. Но я не хочу красть знания. Я не позволю вам сделать это, капитан.

- Я все равно говорю, что ты пьян.

“ Ты даже не знаешь, что нашел. Ты настолько слеп и жаден, что не осознаешь этого.

- Ладно, Док, - сказал я, пытаясь пригладить ему перышки, - расскажи мне, что мы нашли.

“ Библиотека. Возможно, величайшая и наиболее полная библиотека во всей Галактике. Какая-то раса потратила неисчислимые годы, собирая знания, которые находятся в этом здании, а вы планируете взять их, продать и рассеять. Если это произойдет, со временем это будет потеряно, и то немногое, что от этого может остаться, будет настолько вырвано из контекста, что половина его значения будет утрачена. Это не принадлежит нам. Она даже принадлежит не только человеческой расе. Такая библиотека может принадлежать только всем народам Галактики.

“Послушайте, Док, ” взмолился я, “ мы работали годами, вы, я и все остальные. Мы истекали кровью, потели и разочаровывались снова и снова. Это наш шанс заработать. И это означает, что вы так же, как и все остальные из нас. Подумайте об этом, Док, — больше денег, чем вы когда—либо сможете потратить, - достаточно, чтобы напиваться всю оставшуюся жизнь!

Док наставил на меня винтовку, и я подумал, что мой гусь поджарился. Но я не шевельнул ни единым мускулом.

Я встал и выложил все начистоту.

Наконец он опустил пистолет. “ Мы варвары. История полна таких, как мы. Вернувшись на Землю, варвары остановили прогресс человечества на тысячу лет, когда сожгли и рассеяли библиотеки и знания греков и римлян. Для них книги были всего лишь средством разжечь огонь или вытереть оружие. Для вас это огромное хранилище накопленных знаний означает не более чем то, на чем можно быстро заработать. Вы возьмете научное исследование жизненно важной социальной проблемы и преподнесете его как годовой отпуск, который можно пережить за шесть часов, и вы возьмете...

“ Избавьте меня от нотаций, Док, - устало сказал я. - Скажите мне, чего вы хотите.

“ Возвращайтесь и сообщите об этой находке Галактической комиссии. Это поможет перечеркнуть многое из того, что мы сделали.

- Да поможет мне это, Док, вы на нас набожничали.

“ Не религиозный. Просто порядочный.

-А если мы этого не сделаем?

“ У меня есть корабль, - сказал Док. - У меня есть еда и вода.

- Тебе нужно поспать.

“ Я закрою люк. Просто попробуй войти. ” Он поймал нас и знал, что поймал. До тех пор, пока мы не придумаем способ схватить его, он держал нас в ежовых рукавицах.

Мне было страшно, но больше всего я обожглась. В течение многих лет мы слушали, как он разглагольствует, и ни на мгновение никому из нас не пришло в голову, что он имеет в виду хоть одно слово из этого. И теперь внезапно он понял — он имел в виду каждое слово.

Я знал, что отговорить его от этого было невозможно. И компромисса не было. Когда дело дошло до дела, соглашение было невозможно, потому что любое соглашение или компромисс должны были основываться на чести, а у нас не было чести — ни у одного из нас, даже между собой. Ситуация была безвыходной, но Док этого еще не знал. Он поймет это, когда немного протрезвеет и немного подумает. То, что он сделал, было сделано под влиянием алкогольного порыва, но это не означало, что он не доведет дело до конца.

Одно было ясно: в нынешнем виде он переживет нас.

“Позвольте мне вернуться”, - сказал я. “Я должен обсудить это с остальными”.

Я думаю, что Док именно тогда начал подозревать, насколько глубоко он привязался к делу, впервые начал понимать невозможность того, чтобы мы доверяли друг другу.

“Когда вернешься, - сказал он мне, - все продумай. Мне нужны какие-то гарантии”.

- Конечно, Док, - сказал я.

“ Я серьезно, капитан. Я говорю совершенно серьезно. Я не просто дурачусь.

- Я знаю, что это не так, Док.

Я вернулся туда, где остальные столпились недалеко от здания. Я объяснил, в чем дело.

“Нам придется рассредоточиться и атаковать его”, - решил Хатч. “Он может прикончить одного или двоих из нас, но мы можем разделаться с ним”.

“Он просто закроет порт”, - сказал я. “Он может уморить нас голодом. В крайнем случае, он может попытаться захватить корабль. Если бы ему когда-нибудь удалось протрезветь, он, вероятно, смог бы это сделать ”.

“Он сумасшедший”, - сказал Блинчик. “Просто пьяный псих”.

“Конечно, это так, - сказал я, “ и это делает его вдвойне смертоносным. Он размышлял об этом деле долгое, очень долгое время. Он создал комплекс вины высотой в три мили. И, что хуже всего, он поставил себя в затруднительное положение и не может отступить ”.

“ У нас мало времени, ” сказал Фрост. “ Мы должны что-нибудь придумать. Человек может умереть от жажды. Через некоторое время ты можешь ужасно проголодаться”.

Они втроем принялись спорить о том, что лучше сделать, а я сел на песок, прислонился спиной к одному из тренажеров и попытался сообразить, что к чему.

Док был неудачником как медик, иначе он не связался бы с нами. Более чем вероятно, что он присоединился к нам в качестве жеста неповиновения или отчаяния — возможно, и того, и другого. И помимо того, что он был неудачником, он был идеалистом. Он был не на своем месте среди нас, но больше некуда было идти, нечего было делать. В течение многих лет это грызло его, и его ценности полностью исказились, а нет места лучше, чем глубокий космос, чтобы исказить свои ценности.

Он, конечно, был сумасшедшим, но сумасшедшим особого рода. Если бы это не было так ужасно, вы могли бы назвать это восхитительным безумием.

Тебе хотелось отшутиться от него или оттолкнуть в сторону, потому что таким придурком он и был, но он не смеялся и не отмахивался.

Я не знаю, слышал ли я какой—то звук - может быть, шаги, — или я просто почувствовал чье-то присутствие, но внезапно я понял, что к нам кто-то присоединился. Я наполовину встал и повернулся к зданию, и там, сразу за входом, стояло нечто, на первый взгляд похожее на мотылька человеческого размера.

Я не имею в виду, что это было насекомое — оно просто выглядело как насекомое. Его лицо было закутано в плащ, который он носил, и это не было человеческим лицом, а на голове торчал ерш, похожий на те гребни, которые вы видите на шлемах в древних пьесах.

Затем я увидел, что плащ был вовсе не плащом, а частью существа, и это было похоже на сложенные крылья, но это были не крылья.

- Джентльмены, - сказал я как можно тише, - у нас посетитель.

Я подошел к существу мягко, непринужденно и настороженно, не желая пугать его, но готовый уклониться, если оно попытается дотронуться до меня пальцем.

- Будь готова, Хатч, - сказал я.

“Я прикрою тебя”, - заверил меня Хатч, и было приятно сознавать, что он рядом. У мужчины не могло быть особых проблем, если его поддерживал Хатч.

Я остановился примерно в шести футах от существа, и вблизи оно выглядело не так плохо, как на расстоянии. Его глаза казались добрыми и нежными, а забавное лицо, каким бы инопланетным оно ни было, излучало некое умиротворение. Но даже в этом случае не всегда можно сказать, что это касается инопланетян.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Мы оба понимали, что разговаривать бесполезно. Мы просто стояли и оценивали друг друга.

Затем существо сделало пару шагов и протянуло руку, которая больше походила на коготь, чем на кисть. Он взял мою руку в свою и потянул, подталкивая меня к себе.

Оставалось сделать только две вещи — либо отдернуть руку, либо уйти.

Я пошел.

Я не останавливался, чтобы разобраться в этом, но было несколько факторов, которые помогли мне принять решение. Во-первых, существо казалось дружелюбным и умным. И Хатч, и все остальные были там, прямо за моей спиной. И, кроме всего прочего, ты не зайдешь слишком далеко с инопланетянами, если будешь вести себя сдержанно.

И я пошел.

Мы вошли в бункер, и позади себя я услышал топот ног остальных, и это был звук, который было приятно слышать.

Я не стал тратить время на размышления, откуда могло взяться это существо. По пути я признался себе, что наполовину ожидал чего-то подобного. Бункер был таким большим, что в нем могло поместиться множество вещей, даже люди или существа, о которых мы не могли знать. В конце концов, мы исследовали только один маленький уголок на первом этаже. Я предположил, что это существо, должно быть, появилось откуда-то с верхних этажей, как только узнало о нас. Так или иначе, могло потребоваться довольно много времени, чтобы эта новость дошла до него.

Он провел меня по трем лестницам на четвертый этаж здания, прошел немного по коридору, затем вошел в комнату.

Это была небольшая комната. В ней стояла всего одна машина, но это была двухместная модель; у нее было два ковшеобразных сиденья и два шлема. В комнате находилось еще одно существо.

Первый подвел меня к аппарату и жестом пригласил занять одно из кресел.

Я постоял там некоторое время, наблюдая, как Хатч, Блинчик, Фрост и все остальные толпятся в заведении и выстраиваются у стены.

- Вам, ребята, лучше остаться снаружи и наблюдать за коридором, - сказал Фрост.

Хатч спросил меня: “Вы собираетесь сесть в это хитроумное устройство, капитан?”

“ Почему бы и нет? - Спросил я. “ С ними, кажется, все в порядке. Нас больше, чем их. Они не желают нам никакого вреда.

“Это рискованно”, - сказал Хатч.

- С каких это пор мы перестали рисковать?

Существо, которое я встретил снаружи, уселось на одно из сидений, поэтому я немного подправил другое. Пока я это делал, второе существо подошло к напильнику и достало две палочки, но эти палочки были прозрачными, а не черными. Он снял шлемы и вставил две палочки. Затем он надел один из шлемов на голову своего собрата, а другой протянул мне.

Я сел и позволил ему надеть это, и внезапно оказался на корточках на полу, за чем-то вроде большого кофейного столика, напротив джентльмена, которого встретил на улице.

“Теперь мы можем поговорить, - сказало существо, - чего раньше не могли”.

Я не был напуган или взволнован. Это казалось таким же естественным, как если бы через стол сидел Хатч.

“Все, что мы скажем, будет записано”, - сказало существо. “Когда мы закончим, ты получишь одну копию, а я - другую для наших файлов. Вы могли бы назвать это пактом, или контрактом, или любым другим термином, который кажется наиболее подходящим ”.

“Я не силен в контрактах”, - сказал я ему. “С большинством из них связано слишком много юридической липкой бумаги”.

“Тогда соглашение”, - предположило существо. “Джентльменское соглашение”.

“Достаточно хорошо”, - сказал я.

Соглашения - удобная вещь. Вы можете нарушить их в любой момент. Особенно джентльменские соглашения.

“Я полагаю, вы догадались, что это за место”, - сказал он.

“Ну, не уверен”, - ответил я. “Библиотека - самое близкое, к чему мы подошли”.

“ Это университет, галактический университет. Мы специализируемся на курсах повышения квалификации или домашнего обучения.

Боюсь, я слегка сглотнул. - Ну, это просто замечательно.

“Наши курсы открыты для всех, кто желает их пройти. Вступительных взносов нет, как и платы за обучение. Также нет никаких академических требований для зачисления. Вы сами можете видеть, как трудно было бы установить такие требования в галактике, где существует множество рас с различными точками зрения и способностями.

- Держу пари, что смогу.

“Курсы бесплатны для всех, кто может ими воспользоваться”, - сказал он. “Мы, конечно, ожидаем, что они будут должным образом использовать их и проявят некоторое усердие в учебе”.

“ Ты хочешь сказать, что записаться может любой? - Спросил я. - И это ничего не стоит?

После первого разочарования я начал видеть возможности. Получив настоящее университетское образование, можно было бы создать одну из самых замечательных ракеток, о которых только можно мечтать.

“Есть одно ограничение”, - объяснило существо. “Очевидно, что мы не можем заниматься отдельными людьми. Бумажная волокита полностью вышла бы из-под контроля. Мы регистрируем культуры. Вы, как представитель вашей культуры — как вы себя называете?”

“Человеческая раса, первоначально населявшая планету Земля, ныне занимающая площадь около полумиллиона кубических световых лет. Я должен был бы взглянуть на вашу карту ...”

“ В данный момент в этом нет необходимости. Мы были бы счастливы принять ваше заявление о допуске к человеческой расе.

Это на минуту выбило из меня дух. Я не был никаким представителем человеческой расы. И если бы я мог им быть, я бы не стал. Это была моя сделка, а не человечества. Но я, конечно, не мог позволить ему узнать об этом. Он бы не стал иметь со мной дела.

“ Не так быстро, ” взмолился я. - Есть вопрос или два, на которые я хотел бы получить от вас ответ. Какие курсы вы предлагаете? Какие факультативы у вас есть?”

“Сначала базовый курс”, - сказало существо. “Это более или менее ознакомительный курс, своего рода ориентация. В него включены те предметы, которые, по нашему мнению, могут принести наибольшую пользу данной расе. Естественно, что он составлен специально для каждой студенческой культуры. После этого открывается широкое поле факультативных занятий, их сотни тысяч ”.

“ А как насчет выпускных экзаменов, зачетов и тому подобного? Я хотел знать.

“О, конечно”, - сказало существо. “Такие тесты проводятся каждый— Расскажите мне о вашей системе времени”. Я рассказал ему все, что мог, и он, казалось, понял.

“Я бы сказал, ” наконец произнес он, “ что примерно каждую тысячу лет ваше время будет приближаться к этому. Это долгосрочная программа, и проведение более частых испытаний привело бы к некоторой нагрузке на наши ресурсы и могло бы принести мало пользы ”.

Это меня решило. То, что произойдет через тысячу лет, меня не касалось.

Я задал еще несколько вопросов, чтобы сбить его со следа — на всякий случай, если у него могли возникнуть подозрения, — об истории университета и тому подобном.

Я все еще не могу в это поверить. Трудно представить себе какую-либо расу, работающую миллион лет над созданием университета, нацеленного в конечном итоге на образование целой галактики, путешествующую по всем планетам для сбора данных, собирающую записи о бесчисленных культурах, сопоставляющую, классифицирующую и сортирующую эту массу информации для организации учебных курсов.

Он был просто слишком велик, чтобы человек мог его ухватить.

Какое-то время он держал меня в напряжении и слегка радовался всему происходящему. Но потом мне удалось вернуться к нормальной жизни.

“Хорошо, профессор, - сказал я, - вы можете записать нас. Что я должен делать?”

“Ничего”, - сказал он. “Запись нашей дискуссии предоставит необходимые данные. Мы наметим курс базового обучения, а затем вы сможете посещать такие факультативы, какие пожелаете ”.

“Если мы не сможем перевезти все это за один рейс, мы можем вернуться снова?” - Спросил я.

“ О, определенно. Я предполагаю, что вы, возможно, захотите прислать флот, чтобы перевезти все, что вам нужно. Мы предоставим достаточное количество оборудования и столько копий записей исследования, сколько, по вашему мнению, вам понадобится ”.

“Это займет много времени”, - прямо сказал я, полагая, что начну с высокого, а потом поторгуюсь. “Ужасно много”.

“Я осознаю это”, - сказал он мне. “Образование для целой культуры - дело непростое. Но мы приспособлены к этому”.

Итак, у нас все было законно и герметично. Мы могли получить все, что хотели, и в таком количестве, в каком хотели, и у нас было бы на это право. Никто не мог сказать, что мы это украли. Даже Док не мог этого сказать.

Существо объяснило мне систему обозначений, которую они использовали на цилиндрах для записи, и как блюда будут помещены в коробки и пронумерованы, чтобы их можно было использовать в контексте. Он пообещал снабдить меня записями факультативных занятий, чтобы я мог выбрать то, что мы хотели.

Он был очень рад найти еще одного клиента и с гордостью рассказал мне обо всех остальных, которые у них были, и подробно рассказал об удовлетворении, которое испытывает преподаватель от возможности передать факел знаний.

Из-за него я чувствовала себя подонком.

Затем мы закончили, и я снова сидел на сиденье, а второе существо снимало шлем с моей головы.

Я встал, и первое существо поднялось на ноги и повернулось ко мне лицом. Мы не могли говорить больше, чем могли вначале. Это было странное чувство - встретиться лицом к лицу с существом, с которым ты только что заключил сделку, и не иметь возможности сказать ни единого слова, которое он мог бы понять.

Но он протянул мне обе руки, я взяла их в свои, и он дружески сжал мои ладони.

“Почему бы тебе не пойти и не поцеловать его?” - спросила Хатч. “Мы с мальчиками будем смотреть в другую сторону”.

В обычных обстоятельствах я бы врезал Хатчу за подобную затрещину, но я даже не обиделся.

Второе существо вынуло две палочки из автомата и протянуло одну мне. Внутри они были прозрачными, но на выходе стали черными.

- Давай выбираться отсюда, - сказал я.

Мы выбрались так быстро, как только могли, и все еще сохраняем достоинство — Если это можно так назвать.

Выйдя из бункера, я собрал Хатча, Блинчика и Фроста и рассказал им, что произошло.

“Мы схватили Вселенную за хвост, - сказал я, - и потянули вниз”.

- А как же Док? - спросил Фрост.

“ Разве ты не понимаешь? Это как раз та сделка, которая ему понравилась бы. Мы можем притвориться, что мы благородны, великодушны и действуем добросовестно. Все, что мне нужно сделать, это подойти достаточно близко, чтобы схватить его.

“Он даже слушать тебя не станет”, - сказал Блинчик. “Он не поверит ни единому твоему слову”.

“ Вы, ребята, оставайтесь здесь, - сказал я. - Я разберусь с Доком.

Я пошел обратно через участок земли между зданием и кораблем. Дока нигде не было видно. Я уже собрался позвать его, но передумал. Я рискнул и начал подниматься по трапу. Я добрался до порта, но его по-прежнему не было видно.

Я осторожно вошел в корабль. Я думал, что знаю, что с ним стало, но не было необходимости рисковать больше, чем это было необходимо.

Я нашел его в кресле в аптеке. Он был тверже козла. Пистолет лежал на полу. Рядом со стулом стояли две пустые бутылки.

Я стоял, смотрел на него и понимал, что произошло. После того как я ушел, он начал обдумывать ситуацию и столкнулся с проблемой, как ему слезть с этой ветки, и решил ее так же, как решал большинство своих проблем всю свою жизнь.

Я взяла одеяло и укрыла его. Потом порылась и нашла другую бутылку. Я откупорила ее и поставила рядом со стулом, где он мог легко до нее дотянуться. Потом я взял пистолет и пошел звать остальных.

Той ночью я лежал в постели и думал об этом, и это было прекрасно. Было так много ракурсов, что мужчина не знал, с чего начать.

Существовал университетский рэкет, который, как ни странно, был совершенно законным, за исключением того, что профессор в бункере никогда не имел в виду, что он будет продаваться.

И еще была акция "Быстрый отпуск", предлагавшая провести год или два на чужой планете за шесть часов реального времени. Все, что нам нужно было бы сделать, это выбрать несколько факультативных предметов по географии, или обществознанию, или как там это называется.

Могло бы существовать информационное бюро или исследовательское агентство, взимающее фантастические цены за сбор фактов по всем без исключения темам.

Без сомнения, там были бы какие-нибудь оперативные исторические записи, и с ними в руках мы могли бы продавать adventure, совершенно безопасное приключение, домоседам, которые, возможно, жаждут его.

Я думал об этом и о множестве других вещей, которые были не совсем точными, но, по крайней мере, вероятными и заслуживающими изучения, а также о том, как профессора наконец пришли к тому, что казалось мне безошибочно эффективным средством обучения.

Вы хотели узнать о чем-то, поэтому встали и пережили это; вы узнали это на земле. Вы не читали об этом, не слышали и даже не видели это в простом трехмерном изображении - вы испытали это на себе. Вы ходили по земле планеты, о которой хотели узнать; вы жили с существами, которых хотели изучить; вы были очевидцем и, возможно, участником истории, которую стремились узнать.

И это можно было бы использовать и другими способами. Вы могли бы научиться строить что угодно, даже космический корабль, фактически построив его. Вы могли бы узнать, как может работать инопланетная машина, собрав ее вместе, шаг за простым шагом. Не было области знаний, в которой это не работало бы — и работало намного лучше, чем стандартные методы обучения.

Прямо тогда и там я решил, что мы не выпустим ни одной записи, пока кто-нибудь из нас не просмотрит ее предварительно. Никто не знает, что человек может найти в одном из них такого, что можно было бы применить на практике.

Я заснул, мечтая о химических чудесах и новых инженерных принципах, о более совершенных методах ведения бизнеса и новых философских концепциях. И я даже понял, как человек может сделать монетный двор из философской концепции.

Мы точно были на вершине Вселенной. Мы бы основали корпорацию с таким количеством направлений, что вы и пальцем не повернете. Мы были бы на высоте. Через тысячу лет или около того, конечно, наступила бы расплата, но никого из нас не было бы рядом, чтобы принять в ней участие.

К утру Док протрезвел, и я приказал фросту запереть его на гауптвахте. Он больше не был опасен, но я подумал, что заклинание в поки могло бы пойти ему на пользу. Через некоторое время я намеревался поговорить с ним, но в данный момент я был слишком занят, чтобы беспокоиться о нем.

Мы с Хатчем и Блинчиком отправились в бункер и провели еще одно занятие с профессором на двухместном тренажере, выбрали несколько факультативных занятий и уладили различные вопросы.

Другие профессора начали снабжать нас курсами, все в коробках и с этикетками, и мы поручили экипажу и бригаде машинистов поднять их на борт и убрать на место.

Мы с Хатчем стояли снаружи бункера и наблюдали за ходом работ.

“Я никогда не думал, ” сказал Хатч, “ что мы сорвем джекпот таким образом. Честно говоря, я никогда не думал, что мы его сорвем. Я всегда думал, что мы просто продолжим поиски. Это показывает, насколько неправым может быть человек ”.

“У этих профессоров слабый ум”, - сказал я. “Они никогда не задавали мне никаких вопросов. Я могу придумать много такого, о чем они могли бы спросить, на что я не смог бы ответить ”.

“Они честны и думают, что все одинаковы. Вот что получается, когда ты настолько погружен в что-то, что у тебя нет времени ни на что другое”.

И это было достаточно правдиво. Раса профессоров миллион лет была занята работой, на выполнение которой потребовался миллион лет — и еще миллион, и еще миллион после этого, — и она никогда не будет закончена.

“Я не могу понять, зачем они это сделали”, - сказал я. “В этом нет никакой выгоды”.

“ Не для них, ” сказал Хатч, “ но для нас есть. Говорю вам, капитан, нужны мозги, чтобы просчитывать углы.

Я рассказал ему, что я понял о предварительном просмотре всего, прежде чем мы это опубликуем, чтобы мы были уверены, что от нас ничего не ускользнет.

Хатч был впечатлен. “Я скажу это за вас, капитан - вы не пропускаете пари. И так и должно быть. С таким же успехом мы могли бы выжать из этой сделки все до последнего цента ”.

“Я думаю, мы должны быть методичны в этом предварительном просмотре”, - сказал я. “Мы должны начать с самого начала и пройти прямо до конца”.

Хатч сказал, что он тоже так думает. “Но это займет много времени”, - предупредил он меня.

Вот почему мы должны начать прямо сейчас. Ознакомительный курс уже на борту, и мы могли бы начать с него. Все, что нам нужно было бы сделать, это установить машину, и Блинчик мог бы помочь вам с этим ”.

“ Помогите мне! ” заорал Хатч. “ Кто сказал, что я это сделаю? Я не создан для таких вещей. Ты же сам знаешь, я никогда ничего не читаю...

“Это не чтение. Ты просто живешь этим. Тебе будет весело, пока мы тут вкалываем”.

- Я не буду этого делать.

“А теперь послушайте, - сказал я, - давайте проявим немного здравого смысла. Я должен быть здесь, в бункере, следить за тем, чтобы все шло хорошо, и быть под рукой, чтобы я мог поговорить с профессором, если в этом возникнет какая-либо необходимость. Нам нужен Фрост, чтобы проследить за погрузкой. И Док в затруднении. Значит, остаетесь вы с Блинчиком. Я не могу доверить Блинчику эту работу по предварительному просмотру. Он слишком легкомысленный. Он позволил бы богатству проскользнуть мимо него, не осознавая этого. Теперь ты шустрый парень с деньгами, и, как я это вижу...

“Раз уж ты так ставишь вопрос, - сказал Хатч, надувшись, - я полагаю, что это должен делать я”.

В тот вечер мы все устали как собаки, но чувствовали себя прекрасно. Мы хорошо начали погрузку и еще через несколько дней должны были отправиться домой. Хатч, казалось, был поглощен ужином. Он ковырялся в тарелке. Он вообще не разговаривал и казался человеком, у которого что-то было на уме.

Как только я смог, я загнал его в угол.

- Как дела, Хатч? - спросил я.

“Ладно”, - сказал он. “Просто много болтовни. Объясняю, в чем дело. Gab.”

-Какие,например?

“ Кое-что из этого трудно передать. Требуется много объяснений, для которых у меня нет слов. Может быть, в один прекрасный день ты найдешь время пробежаться по этому вопросу сам ”.

“Ты можешь поспорить на свою жизнь, что я это сделаю”, - сказал я, несколько обиженный на него.

“Пока в этом нет ничего стоящего ни цента”, - сказал Хатч.

В этом я ему поверил. Хатч мог разглядеть доллар за двадцать миль.

Я спустился на гауптвахту, чтобы повидаться с Доком. Он был трезв. И не раскаивался.

“На этот раз ты превзошел самого себя”, - сказал он. “Это не твое, чтобы продавать. В этом здании хранятся знания, которые принадлежат Галактике — бесплатно.

Я объяснил ему, что произошло, как мы обнаружили, что бункер - это университет, и как мы посещаем курсы на борту для человечества после того, как записались на них регулярно. Я пытался сделать так, чтобы это звучало так, как будто мы были большими, но Док не поверил ни единому моему слову.

“Ты бы не дала своей умирающей бабушке выпить воды, если бы она не заплатила тебе вперед”, - сказал он. “Не надо мне никакой болтовни о служении человечеству”.

Поэтому я оставил его тушиться на гауптвахте и поднялся к себе в каюту. Я был зол на Хатча, весь сгорел на Дока, и мой хвост волочился за мной. Я заснул в мгновение ока.

Работа продолжалась несколько дней, и мы были почти закончены.

Я чувствовал себя довольно хорошо. После ужина я спустился по трапу, сел на землю рядом с кораблем и посмотрел на бункер. Он по-прежнему выглядел большим и устрашающим, но не таким большим, как в тот первый день - потому что теперь он утратил часть своей необычности, и даже его назначение тоже утратило часть своей необычности.

Я пообещал себе, что, как только мы вернемся к цивилизации, мы скрепим сделку как можно крепче. Вероятно, мы не могли законно претендовать на планету, потому что профессора были умны, а вы не можете претендовать на планету, обладающую разумом, но было множество других способов, которыми мы могли бы зацепиться за нее навсегда.

Я сидел там и удивлялся, почему никто не спустился, чтобы посидеть со мной, но никто этого не сделал, так что в конце концов я вскарабкался по лестнице.

Я спустился на гауптвахту, чтобы поговорить с Доком. Он все еще не раскаялся, но не казался слишком враждебным.

“Знаете, капитан, - сказал он, - бывали времена, когда я не сходился с вами во взглядах, но, несмотря на это, я уважал вас, а иногда вы мне даже нравились”.

“К чему ты клонишь?” Я спросил его. “Ты не можешь мягко уговорить себя выйти из положения, в котором находишься”.

“Что-то происходит, и, возможно, я должен тебе сказать. Ты откровенный негодяй. Ты даже не берешь на себя труд это отрицать. У тебя нет угрызений совести и, вероятно, нет морали, и это нормально, потому что ты не притворяешься, что у тебя есть. Ты...

“ Выкладывай! Если ты не скажешь мне, что происходит, я приду и выжму это из тебя.

“Хатч бывал здесь несколько раз, ” сказал Док, - приглашал меня подняться и послушать одну из тех записей, с которыми он балуется. Сказал, что это как раз по моей части. Сказал, что не пожалею. Но что-то в этом было не так. Что-то подлое. Он уставился на меня круглыми глазами через решетку. - Вы знаете, капитан, Хатч никогда не был подлым.

“Ну, продолжай!”

“ Хатч кое-что выяснил, капитан. На вашем месте я бы выяснял это сам.

Я даже не стал дожидаться ответа. Я вспомнил, как Хатч вел себя, возился со своей едой, был озабочен и почти не разговаривал. И если подумать, некоторые другие тоже вели себя странно. Я просто был слишком занят, чтобы уделять этому много внимания.

Взбегая по подиумам, я ругался на каждом шагу. Капитан корабля никогда не должен быть настолько занят, чтобы терять связь — он должен оставаться на связи все благословенное время. Все это произошло из-за спешки, из-за желания погрузиться и убраться оттуда до того, как что-то случится.

И вот что-то случилось. Никто не спустился, чтобы посидеть со мной. За ужином не было сказано и дюжины слов. Все казалось смертельно неправильным.

Блинчик и Хатч оборудовали штурманскую рубку для предварительного просмотра, и я ворвался туда, захлопнул дверь и встал, прислонившись к ней спиной. Там был не только Хатч, но также Блинчик и Фрост, а на ковшеобразном сиденье машины сидел человек, в котором я узнал одного из бригады машинистов.

Я постоял мгновение, ничего не говоря, и все трое уставились на меня в ответ. Человек в шлеме на голове этого не заметил - его там даже не было.

“Ладно, Хатч, ” сказал я, “ выкладывай начистоту. Что все это значит? Почему этот человек делает предварительный просмотр? Я думал, только ты и...

- Капитан, - сказал Фрост, - мы как раз собирались вам сказать.

“ Ты заткнись! Я спрашиваю Хатча.

“Фрост прав”, - сказал Хатч. “Мы все были готовы рассказать вам. Но ты был так занят, и это было немного трудно ... ”

“Что в этом сложного?”

“ Ну, ты всем сердцем хотел разбогатеть. Мы пытались найти способ, как побыстрее сообщить тебе об этом.

Я отошел от двери и подошел к нему.

“Я не знаю, о чем ты говоришь, - сказал я, - но мы все равно зарабатываем себе на жизнь. Никогда не было времени дня или ночи, Хатч, когда я не мог бы разбить тебе голову, и если ты не хочешь, чтобы я начинал, тебе лучше говорить очень быстро.

“ Мы не станем никого убивать, капитан, ” тихо сказал Фрост. “Мы забираем эти вещи обратно и передадим их властям”.

“ Вы все чокнутые! - взревел я. “ Годами мы работали в поте лица, гоняясь за джекпотом. И теперь, когда это у нас в руках, теперь, когда мы можем пройти босиком по куче тысячедолларовых банкнот, ты струсишь из-за меня. Что такое...”

“С нашей стороны это неправильно, сэр”, - сказал Блинчик.

И это “сэр” напугало меня больше, чем все, что происходило до сих пор. Блинчик никогда раньше так меня не называл.

Я переводил взгляд с одного на другого, и то, что я увидел на их лицах, пробрало меня до костей. Каждый из них думал точно так же, как Блинчик.

“ Этот ознакомительный курс! - Крикнул я.

Хатч кивнула. - Там говорилось о честности.

“ Что вы, негодяи, знаете о честности? Я был в ярости. “Ни один из вас никогда не делал честного вдоха”.

“Мы никогда не знали об этом раньше, - сказал Блинчик, - но мы знаем об этом сейчас”.

“Это просто пропаганда! Это просто грязный трюк, который профессора сыграли с нами!”

И это был грязный трюк. Хотя вы должны признать, что профессора знали свое дело. Я не знаю, считали ли они нас, людей, гонкой на каблуках, или ознакомительный курс был просто обычной рутиной. Но неудивительно, что они не расспрашивали меня. Неудивительно, что они не провели никакого расследования, прежде чем передать нам свои знания. Они остановили нас еще до того, как мы успели сделать хоть шаг.

“Мы чувствовали, что с тех пор, как мы узнали о честности, - сказал Фрост, - было бы правильно, если бы остальная команда узнала об этом. Мы вели ужасную жизнь, капитан.

“Итак, ” сказал Хатч, “ мы приводили людей одного за другим и ориентировали их. Мы решили, что это меньшее, что мы могли сделать. Этот человек, пожалуй, последний из них.

“ Миссионер, ” сказал я Хатчу. “ Так вот ты кто. Помнишь, что ты сказал мне однажды вечером? Ты сказал, что не станешь миссионером, сколько бы тебе ни платили”.

“В этом нет необходимости”, - холодно ответил Фрост. “Вы не можете опозорить нас и запугать. Мы знаем, что мы правы”.

“ Но деньги! А как же корпорация? Мы все спланировали!

- Можете лучше забыть об этом, капитан, - сказал Фрост. Когда будете брать курс...

“ Я не выбираю никаких курсов. ” Мой голос, должно быть, был таким же убийственным, как я себя чувствовала, потому что ни один из них не сделал ни малейшего движения в мою сторону. “Если кто-нибудь из вас, слащавых миссионеров, испытывает желание заставить меня, вы можете начать пытаться прямо сейчас”.

Они по-прежнему не двигались. Я обманул их. Но спорить с ними не имело смысла. Я ничего не мог поделать против этой каменной стены честности.

Я повернулся к ним спиной и направился к двери. У двери я остановился. Я сказал Фросту: “Тебе лучше отпустить Дока и дать ему лекарство. Скажи ему, что со мной все в порядке. Он заслужил это по заслугам. Так ему и надо”.

Затем я закрыл за собой дверь и поднялся по мостику в свою каюту. Я запер дверь, чего никогда раньше не делал.

Я сел на край койки, уставился в стену и задумался.

Была только одна вещь, о которой они забыли. Это был мой корабль, а не их. Они были всего лишь командой, и их документы давно закончились и никогда не обновлялись.

Я опустился на четвереньки и вытащил жестяную коробку, в которой хранил бумаги. Я систематически просматривал его и сортировал бумаги, которые мне были нужны — право собственности на судно, реестр и последние бумаги, которые они подписали.

Я положил бумаги на койку, отодвинул коробку в сторону и снова сел.

Я взял бумаги и переложил их из одной руки в другую.

Я мог сбросить их с корабля в любой момент, когда пожелаю. Я мог взлететь без них, и они ничего, абсолютно ничего не могли с этим поделать.

И более того, мне это сходило с рук. Конечно, это было законно, но это был отвратительный поступок. Однако теперь, когда они были честными людьми, они склонялись перед законностью и позволяли мне выйти сухим из воды. И в таком случае им некого было благодарить, кроме самих себя.

Я долго сидел там, размышляя, но мои мысли крутились по кругу и в основном касались событий из прошлого — как Блинчик запутался в зарослях крапивы в системе Енотовой шкуры, и как Док влюбился в (из всех возможных) триполое существо в тот раз, когда мы встретились в Сиро, и как Хатч загнал в угол запасы спиртного в Мунко, а затем проиграл их в игре, которая была сродни крэпсу, за исключением того, что кости были странными маленькими живыми существами, которые ты не мог контролировать, что усложняло жизнь Хатчу.

Раздался стук в дверь.

Это был Док.

“Вы все полны честности?” Я спросил его.

Он вздрогнул. “ Не я. Я отклонил предложение.

- Это то же самое пойло, о котором ты говорил мне всего пару дней назад.

“Неужели вы не понимаете, - спросил Док, - что это сделает с человеческой расой?”

“Конечно. Это сделает их благородными и честными. Никто больше никогда не будет обманывать или воровать, и будет уютно ...”

“Они умрут от сложной скуки”, - сказал Док. “Жизнь станет чем-то средним между вечеринкой бойскаутов и кружком женского шитья. Не будет громких и неприличных споров, и они будут вежливы и корректны до остолбенения”.

- Значит, ты передумал.

“ Не совсем, капитан. Но это неправильный путь. Какого бы прогресса ни достигла раса, он был достигнут в результате надлежащего процесса социальной эволюции. В любом развитии человечества злодеи и негодяи так же важны, как и дальновидные идеалисты. Это совесть Человека, и Человек не может обойтись без нее”.

“На вашем месте, Док, - сказал я, - я бы не беспокоился так сильно о человеческой расе. Это довольно серьезное дело, и на нем может быть много ударов. Даже чрезмерная честность не повредит ему надолго ”.

На самом деле, мне было наплевать. В тот момент у меня на уме были другие вещи.

Док пересек комнату и сел на койку рядом со мной. Он наклонился и похлопал по бумагам, которые я все еще держал в руке.

“Ты все обдолбал”, - сказал он.

Я уныло кивнул. “Да”.

- Я так и думал, что ты согласишься.

Я бросила на него быстрый взгляд. “ Ты был намного впереди меня. Вот почему ты переключился.

Док решительно покачал головой. “ Нет. Пожалуйста, поверьте мне, капитан, мне так же плохо, как и вам.

“ В любом случае это не сработает. Я перетасовал бумаги. “ Они действовали добросовестно. Конечно, они не подписывались на борту. Но не было никаких причин, по которым они должны были это делать. Все это было понятно. Делиться и делиться одинаково. И так было слишком долго, чтобы отрицать это сейчас. И мы не можем продолжать. Даже если бы мы согласились бросить все прямо здесь, взлететь и никогда больше не вспоминать об этом, мы бы от этого не избавились. Это всегда было бы там. Прошлое умерло, Док. Оно испорчено. Оно разбито, и его уже не собрать обратно.

Мне захотелось разрыдаться. Прошло много времени с тех пор, как я чувствовала такую полноту горя.

“Сейчас они совсем другие люди”, - сказал я. “Они пошли и изменили себя, и они уже никогда не будут прежними. Даже если бы они могли измениться обратно, все было бы уже не так”.

Док немного поиздевался надо мной. “Раса воздвигнет тебе памятник. Может быть, даже на самой Земле, со всеми другими знаменитыми людьми, за то, что ты вернул эти вещи. Они были бы достаточно слепы, чтобы сделать это”.

Я встал и прошелся по комнате. “Мне не нужен никакой памятник. Я его не привезу. Я больше не имею к этому никакого отношения”.

Я стоял там, жалея, что мы вообще нашли бункер, потому что что это дало мне, кроме потери лучшей команды и лучших друзей, которые когда-либо были у человека?

“Корабль мой”, - сказал я. “Это все, чего я хочу. Я доставлю груз в ближайший пункт и сброшу его там. Хатч и остальные могут продолжать в том же духе любым доступным им способом. Они могут проявить честность. Я наберу другую команду ”.

Может быть, подумал я, когда-нибудь все станет почти так, как было раньше. Почти, но не совсем.

“Мы продолжим охоту”, - сказал я. “Мы будем мечтать о джекпоте. Мы сделаем все возможное, чтобы его найти. Мы сделаем все, чтобы его найти. Мы нарушим все законы Бога и человека, чтобы найти его. Но знаете что, Док?

“Нет, не знаю”, - сказал Док.

“ Надеюсь, мы никогда его не найдем. Я не хочу искать другого. Я просто хочу продолжать охоту. Мы стояли там в тишине, прислушиваясь к затихающим отголоскам тех дней, когда мы охотились за джекпотом.

- Капитан, - сказал Док, - вы возьмете меня с собой?

Я кивнул. В чем разница? С тем же успехом он мог бы.

- Капитан, вы помните те скопления насекомых на Сууде?

“ Конечно. Как я мог их забыть?

“Знаешь, я придумал способ, которым мы могли бы проникнуть в них. Может быть, нам стоит попробовать. Их должно быть миллиард ...”

Я чуть не ударил его.

Теперь я рад, что не сделал этого.

Сууд - это то место, куда мы направляемся.

Если план Дока сработает, мы еще можем сорвать этот куш!

OceanofPDF.com

День перемирия

Хотя “День перемирия” первоначально появился в февральском номере журнала Galaxy за 1963 год, интересно отметить, что загадочная запись в одном из дневников автора, датированная октябрем 1957 года, гласит просто: “Много работал над историей Kid War”. Пройдет четыре с половиной года“ прежде чем ”День перемирия" будет разослан по почте — так это та история, на которую ссылаются cryptic notes? Если так, то это была бы экстраординарная задержка; распространение копии было делом рук старых газетчиков, таких как Клиффорд Саймак.

Это тревожная история во многих отношениях, и я ловлю себя на мысли, что задаюсь вопросом, не является ли это своего рода контрапунктом к историям вроде “Соседа”.

—dww

Я

Вечер был тихим. Панков нигде не было видно. На бесплодных и выветренных акрах квартала царила тяжелая тишина, и ничто не двигалось — даже ни одна из бродячих и всегда доставляющих беспокойство собачьих свор.

Здесь было слишком тихо, решил Макс Хейл.

Должно было быть какое-то движение и какой-то шум. Это было так, как будто все укрылись от какого—то известного и надвигающегося насилия - возможно, от очередного налета. Хотя было только одно место, против которого, возможно, мог быть направлен рейд. Почему других это должно волновать, задавался вопросом Макс; почему они должны прятаться по домам, когда они уже давно сдались?

Макс стоял на плоской обзорной крыше крепости Кроуфорд и наблюдал за улицами на севере и западе. По одной из них мистер Кроуфорд возвращался домой. Никто не мог угадать, по какой именно, потому что он редко пользовался одной и той же дорогой. Это был единственный способ снизить вероятность засады или баррикад. Хотя теперь засады случались реже. Здесь было меньше заборов, деревьев и кустарников; не было почти ничего, за чем можно было бы спрятаться. В этой бесплодной местности требовалась настоящая изобретательность, чтобы устроить засаду. Но, напомнил себе Макс, никто никогда не обвинял панков в недостатке изобретательности.

Мистер Кроуфорд позвонил и предупредил, что задержится, и Макс начал нервничать. Еще через четверть часа стемнеет. Плохо было находиться за пределами Оук-Мэнора после наступления темноты. Или, если уж на то пошло, в любом из подразделений. Ибо, хотя Оук-Мэнор, возможно, и был немного более порочным, чем некоторые другие из них, это все равно было типично.

Он снова поднял бинокль и медленно осмотрел местность. Не было никаких признаков патрулей или затаившихся крадущихся. Он знал, что где-то должны быть наблюдатели. В крепости Кроуфорд всегда были наблюдатели, готовые к малейшему ослаблению бдительности.

Улицу за улицей он изучал жалкие дома с выбитыми оконными стеклами и облупившейся краской, все еще отмеченные потеками мыла, выбоинами и брызгами красной краски, нанесенными много лет назад. Тут и там стояли голые мертвые деревья, лишенные своих ветвей. Побуревшие вечнозеленые растения, давно умершие, пустили корни в пыльных дворах — дворах, давно лишенных травы, которая когда-то была их газонами.

А на вершине холма, на Серкл Драйв, стояли руины крепости Томпсона, которая пала почти пять лет назад. Уцелевших строений не было. Он был выровнен камень за камнем, доска за доской. Только сломанные и умирающие деревья, только искореженные стальные столбы забора отмечали, где это было.

Теперь крепость Кроуфорд одиноко стояла в Оук-Мэноре. Макс подумал об этом с приливом гордости и болезненных воспоминаний. Она устояла благодаря ему, подумал он, и он сохранит ее в силе.

В этой пустыне это был последний оазис, с его деревьями и травой, с его беседками и решетками, с массивным кустарником и чудесными солнечными часами рядом с патио, с прудом с золотыми рыбками и лилиями и журчащим фонтаном.

- Макс, - произнесла рация, висевшая у него на груди.

- Да, мистер Крофорд.

- Где ты находишься, Макс? - спросил я.

- Будьте начеку, сэр.

“Я заеду на Сеймур драйв”, - послышался голос мистера Кроуфорда. “Я примерно в миле за вершиной холма. Я быстро приеду.

- Кажется, берег совершенно чист, сэр.

“ Хорошо. Но не рискуй с воротами.

“ У меня с собой блок управления, сэр. Я могу управлять отсюда. Я буду внимательно следить.

- До встречи, - сказал Крофорд.

Макс взял пульт дистанционного управления и стал ждать своего возвращающегося хозяина.

Машина перевалила через холм и помчалась по Сеймур-драйв, сделала правый поворот на Рассвете и с ревом помчалась к воротам.

Когда до него оставалось не более дюжины футов, Макс нажал кнопку, открывающую ворота. Тяжелый бампер врезался в них и распахнул настежь. Буфера, которые шли по бокам вагона, удерживали их в стороне, когда машина проносилась сквозь них. Когда вагон преодолел их, тяжелые пружины захлопнули их, и они снова были заблокированы.

Макс перекинул ремень с пульта управления через плечо и пошел по мосткам на крыше к лестнице, ведущей на землю.

Мистер Кроуфорд поставил машину и закрывал дверь гаража, когда Макс появился из-за угла дома.

“ Здесь действительно тихо, ” сказал мистер Крофорд. - Мне кажется, гораздо тише, чем обычно.

“ Мне это не нравится, сэр. Что-то назревает.

“ Маловероятно, ” сказал мистер Кроуфорд. - Только не накануне Дня перемирия.

“Я бы ничего не поставил против этих грязных Панков”, - сказал Макс.

“Я совершенно согласен, ” сказал мистер Крофорд, - но они придут сюда завтра, чтобы повеселиться. Мы должны относиться к ним хорошо, в конце концов, они соседи, и это обычай. Мне бы не хотелось, чтобы чрезмерное усердие вывело вас за рамки приличий ”.

“ Ты прекрасно знаешь, ” запротестовал Макс, “ я бы никогда ничего такого не сделал. Я боец, сэр, но я сражаюсь честно.

Мистер Кроуфорд сказал: “Я думал о маленьком гамбите, который вы придумали в прошлом году”.

“ Это не причинило бы им вреда, сэр. По крайней мере, не навсегда. Они могли бы никогда и не заподозрить. Нам хватило бы одной-двух капель во фруктовом пунше. Это подействовало бы только через несколько часов после их ухода. Это была штука замедленного действия.

“ Тем не менее, ” строго сказал мистер Крофорд, - я рад, что узнал об этом вовремя. И я не хочу, чтобы в этом году попробовали повторить спектакль, возможно, более утонченный. Надеюсь, вы меня понимаете ”.

“ О, конечно, сэр, ” сказал Макс. - Можете положиться на это, сэр.

“ Ну, тогда спокойной ночи. Увидимся утром.

Все это было чертовски глупо, подумал Макс, — вся эта история с Днем перемирия. Это был старый пережиток тех первых дней, когда какой-то добряк решил, что, возможно, будет какая-то польза, если люди из stronghold и панки смогут встретиться при счастливых обстоятельствах и провести отпуск вместе.

Это, конечно, сработало, но только на один день. В течение двадцати четырех часов не было ни налетов, ни огненных стрел, ни бомб через забор. Но через секунду после полуночи вражда разгорелась снова, такая же ожесточенная и безжалостная, как если бы была всегда.

Это продолжалось годами. Макс не питал иллюзий относительно того, чем все это закончится. Однажды крепость Кроуфорд падет, как и все остальные в Оук-Мэноре. Но до этого дня он поклялся себе сделать все, что в его силах. Он никогда не ослабит бдительности. До самого конца он заставлял их следить за каждым своим шагом.

Он наблюдал, как мистер Кроуфорд открыл входную дверь и пересек полосу света, льющегося из холла. Затем дверь захлопнулась, и дом остался стоять на месте, большой, унылый и черный, нигде не было ни лучика света. В доме Кроуфорда никогда не горел свет. Задолго до наступления ночи он всегда нажимал рычаг на большом пульте управления, чтобы захлопнуть стальные ставни на всех окнах в заведении. Освещенные окна были слишком хорошей мишенью в ночное время.

Теперь рейды всегда совершались ночью. Было время, когда некоторые из них совершались при дневном свете, но сейчас это было слишком рискованно. Год за годом оборонительные сооружения возводились до такой степени, что атака при дневном свете была просто безрассудством.

Макс повернулся и пошел по подъездной дорожке к воротам. Он натянул резиновые перчатки и с помощью маленького фонарика осмотрел запорный механизм. Дверь была заперта. Это никогда не подводило, но могло наступить время, когда это случится. Он никогда не забывал проверить это, когда ворота закрывались.

Он встал у ворот и прислушался. Все было тихо, хотя ему показалось, что он слышит слабое пение электрического тока, протекающего через забор. Но он знал, что это невозможно, потому что течение было тихим.

Он протянул руку в перчатке и погладил забор. Восемь футов высотой, сказал он себе, с футом колючей проволоки по верху, и каждый дюйм ее наполнен бьющим током.

А внутри него - резервный вспомогательный забор, в который можно было бы подать ток, если бы передний забор вышел из строя.

С подъездной дорожки донесся щелкающий звук, и Макс отвернулся от ворот.

- Привет, мальчик, - сказал он.

Было слишком темно, чтобы он мог разглядеть собаку, но он слышал, как она фыркает от удовольствия, узнав его.

Оно неуклюже выползло из темноты и уперлось ему в ноги. Он присел на корточки и обхватил его руками. Она небрежно поцеловала его.

“ Где остальные, мальчик? - спросил он, и животное заерзало от удовольствия.

Отличные собаки, подумал он. Они любили людей в цитадели почти до обожания, но питали крайнюю ненависть ко всем остальным людям. Их учили иметь.

Он знал, что остальная часть стаи рыщет по двору, прислушиваясь к каждому звуку, прислушиваясь к любому присутствию. Никто не мог приблизиться к забору незамеченным. Любого незнакомца, который перелезет через забор, они разорвут на куски.

Он снял резиновые перчатки и положил их в карман.

- Давай, парень, - сказал он.

Он свернул с подъездной дорожки и пошел через двор — осторожно, потому что там была неровная почва. Ни один дюйм не лежал на ровном месте. Он был хитроумно сконструирован таким образом, что любая брошенная граната или коктейль Молотова попадала в глубокую и узкую бомбоуловительную ловушку.

Было время, вспомнил он, когда через забор перелезало множество этих тварей. Теперь их стало меньше, потому что это было пустой тратой сил. Было также время, когда там были пылающие стрелы, но их количество уменьшилось с тех пор, как дом был защищен от огня.

Он добрался до бокового дворика и на мгновение остановился, прислушиваясь, рядом с ним тихо стояла собака. Поднялся легкий ветерок, и деревья зашелестели. Он поднял голову и уставился на их нежную темноту, очерченную на фоне более светлого неба.

Красивые вещи, подумал он. Жаль, что их не стало больше. Когда-то этот район назывался Оук-Мэнор из-за величественных деревьев, которые здесь росли. Там, прямо перед ним, был последний из них — суровый старый патриарх с массивной короной, заслоняющей ранние звезды.

Он смотрел на это с благоговением и признательностью — и с опаской тоже. Это была угроза. Она была старой и хрупкой, и ее следовало снести, потому что она прислонялась к забору, и в один прекрасный день буря могла перебросить ее через проволоку. Ему давно следовало сказать об этом мистеру Кроуфорду, но он знал, что владелец относился к этому дереву с сентиментальностью, не уступающей его собственной. Возможно, его можно было бы обезопасить гайками, чтобы удержать от ветра или, по крайней мере, предотвратить его падение с забора, если он будет сломан или вырван с корнем. Хотя привязывать его к гайвайрам казалось святотатством, оскорблением древнего монарха.

Он медленно продвигался вперед, пробираясь сквозь ловушки для бомб, а собака следовала за ним по пятам, пока не добрался до внутреннего дворика и здесь остановился рядом с солнечными часами. Он провел рукой по шероховатой каменной поверхности и задумался, почему мистер Кроуфорд придавал ему такое значение. Возможно, потому, что это было связующим звеном с прежними временами, до панков и рейдов. Это была старинная вещь, привезенная из монастырского сада где-то во Франции. Это само по себе, конечно, делало ее ценной. Но, возможно, мистер Кроуфорд увидел в нем другую ценность, гораздо большую, чем тот факт, что ему были сотни лет и он переплыл воду.

Возможно, для него это стало символом прошедших дней, когда у любого человека в саду могли быть солнечные часы, когда он мог иметь деревья и траву, не сражаясь за них, когда он мог сознательно гордиться неогороженной и нетронутой землей, раскинувшейся вокруг его дома.

Постепенно, на протяжении многих лет, эти права были подорваны.

II

Сначала это были мелочи — случайное, бездумное вытаптывание кустарника играющей мелюзгой, уничтожение вечнозеленых растений разъяренными стаями счастливых собак, которые бегали с играющей мелюзгой. Для каждого мальчика, сказали родители, должна быть своя собака.

Люди в первую очередь переехали из переполненных городов жить в то, что они с любовью называли деревней, чтобы иметь возможность завести одну-две собаки и где у их детей были бы свежий воздух, солнечный свет и пространство для бега.

Но слишком часто эта страна на самом деле была не более чем другим городом, с его домами, стоящими вплотную друг к другу — каждый на участке площадью в акр или пол-акра, но все еще существующими бок о бок.

Конечно, было куда бежать. У детей было. Но не более чем куда бежать. Больше делать было нечего. Бегать было всем, что они могли делать — вверх и вниз по улицам, взад и вперед по газонам, вверх и вниз по подъездным дорожкам, оставляя за собой хаос. И со временем малыши выросли, и в подростковом возрасте они все еще могли только бегать. Им некуда было пойти, они ничего не могли сделать. Их матери каждое утро собирались в кафе "клатч", а отцы каждый вечер сидели на задних дворах и пили пиво. Семейным автомобилем нельзя было пользоваться, потому что бензин стоил денег, ипотека была тяжелой, налоги ужасными, а другие расходы высокими.

Поэтому, чтобы найти выход своей энергии, избавиться от нереализованного чувства обиды на то, что они ничего не могут сделать, эти ребята постарше пустились, исключительно ради чистого азарта, в авантюры вандализма. Веревки для белья на заднем дворе были перерезаны, порезанные на куски шланги для полива, оставленные на ночь, внутренние дворики были разорваны, звонили в дверь, били окна, сайдинг был испачкан куском мыла, забрызган красной краской.

Негодование было сфабриковано, чтобы оправдать этот вандализм, и теперь этому негодованию была дана пища для роста. Разгневанные владельцы возвели заборы, чтобы не впускать детей и собак, и это сразу же стало оскорблением и вызовом.

И этот первый простой забор, сказал себе Макс, был предшественником восьмифутового электрического заграждения, которое образовало первую линию обороны в крепости Кроуфорд. Точно так же эти мелкие вандалы из мыльных пузырей, вопящие от восторга, разгромив соседский дом, были предками панков.

Он покинул патио и направился по длинному заднему двору, мимо пруда с золотыми рыбками и лилиями, под журчание фонтана, мимо зарослей плакучих ив и так дошел до забора.

- Тсс! - раздался голос прямо по ту сторону забора.

- Это ты, Билли? - спросил я.

“Это я”, - сказал Билли Уорнер.

“ Хорошо. Скажи мне, что у тебя есть.

“Завтра День перемирия, и мы посетим...”

- Я все это знаю, - сказал Макс.

- Они везут бомбу замедленного действия.

“ Они не могут этого сделать, ” с отвращением сказал Макс. “ Копы обыщут их у ворот. Они бы заметили это по себе”.

“Все это будет разобрано. У каждого будет по кусочку. Стоуни Стаффорд раздает детали сегодня вечером. У него есть команда, которая неделями тренировалась быстро собирать бомбу — даже в темноте, если понадобится.

“Да, - сказал Макс, - я думаю, они могли бы сделать это таким образом. И как только они соберут все воедино?”

“Солнечные часы”, - сказал Билли. “Под солнечными часами”.

“ Что ж, спасибо, ” сказал Макс. “ Рад это знать. Это разобьет сердце босса, если что-то случится с солнечными часами.

“Я думаю, - сказал Билли, - что это стоило бы двадцатки”.

“ Да, ” согласился Макс. - Да, я думаю, так и будет.

“Если они когда-нибудь узнают, что я проболтался, они схватят меня и убьют”.

“ Они никогда не узнают, ” сказал Макс. - Я никогда им не скажу.

Он вытащил из кармана бумажник, включил вспышку и нашел пару десяток.

Он сложил банкноты вдоль вдвое. Затем просунул их в дыру в заборе.

“ Осторожнее, ” предупредил он. - Не прикасайся к проволоке.

За забором он мог разглядеть смутные белые очертания лица собеседника. И мгновение спустя рука, которая осторожно протянулась и схватила уголок сложенных банкнот.

Макс не сразу выпустил деньги из рук. Они стояли, каждый из них, вцепившись в банкноты.

“ Билли, ” серьезно сказал Макс, “ ты бы никогда не обманул меня, правда? Ты бы никогда не продал меня. Ты бы никогда не стал скармливать мне ошибочную информацию.

“ Ты же знаешь меня, Макс, ” сказал Билли. “ Я был честен с тобой. Я бы никогда не сделал ничего подобного.

Макс отпустил деньги и отдал их другому.

“ Я рад слышать это от тебя, Билли. Продолжай вести честную игру. В тот день, когда ты этого не сделаешь, я выйду отсюда, выслежу тебя и сам перережу тебе горло.

Но информатор не ответил. Он уже уходил в еще более густую темноту.

Макс тихо стоял, прислушиваясь. Ветер все еще шелестел в листве, а фонтан продолжал плескаться, словно веселые серебряные колокольчики.

“ Привет, мальчик, ” тихо сказал Макс, но в ответ не последовало сопения. Собака оставила его и бродила вместе с остальными взад и вперед по двору.

Макс развернулся и снова пошел по двору к фасаду, завершая свой обход дома. Когда он завернул за угол гаража, перед воротами притормозила полицейская машина.

Он зашагал по подъездной дорожке, двигаясь тяжело и неторопливо.

“ Это ты, Чарли? - тихо позвал он.

“ Да, Макс, ” ответил Чарли Поллард. - Все в порядке?

- Все в порядке, - сказал Макс.

Он подошел к воротам и увидел громоздкую фигуру офицера по другую сторону.

“Просто заскочил”, - сказал Поллард. “Сегодня ночью в районе тихо. Мы приедем на днях, чтобы осмотреть место. Сдается мне, ты при деньгах.

“Ничего противозаконного”, - заявил Макс. “Все это для защиты. Это по-прежнему правило”.

“Да, таково правило, ” сказал Поллард, “ но мне кажется, что иногда вы проявляете излишний энтузиазм. Без сомнения, полный заряд в заборе.

“ Ну, конечно, ” сказал Макс. - А ты бы хотел, чтобы было иначе?

“Если ребенок схватится за нее, его может ударить током в полную силу”.

“Ты бы предпочел, чтобы я установил его только для того, чтобы пощекотать их?”

- Ты играешь слишком грубо, Макс.

“Я в этом сильно сомневаюсь”, - сказал Макс. “Я наблюдал отсюда пять лет назад, когда они штурмовали крепость Томпсона. Ты случайно это не видел?

“ Пять лет назад меня здесь не было. Моим участком был Фарвью Акрс.

“Они разобрали это на части”, - сказал ему Макс. “Камень за камнем, кирпич за кирпичом, бревно за бревном. Они ничего не оставили стоящим. Они ничего не оставили целым. Они вырубили все деревья. Они выкорчевали все кустарники. Они пропололи все цветочные клумбы. Они превратили это в пустыню. Они сократили это до своего уровня. И я не позволю этому случиться здесь, если смогу этому помешать. У человека есть право выращивать дерево и клочок травы. Если он хочет цветочную клумбу, он имеет на это право. Ты можешь так не думать, но у него даже есть право не пускать других людей ”.

“Да, - сказал офицер, - все, что вы говорите, правда. Но вы имеете дело с детьми. Должны быть надбавки. И это район. У вас, ребята, и таких, как вы, не было бы таких проблем, если бы вы только старались быть немного добрососедскими ”.

“ Мы не смеем вести себя по-соседски, ” сказал Макс. - Не в таком месте, как это. В Оук-Мэноре, и во всех других мэнорах, и на всех других акрах, и в других местах, как там их ни называй, добрососедство означает, что ты позволяешь людям властвовать над тобой. Добрососедство означает, что вы отказываетесь от своего права жить так, как вы хотите. Такого рода добрососедство уходит корнями в те далекие времена, когда дети прокладывали дорожку через вашу лужайку, чтобы срезать путь к школьному автобусу, а вы ничего не могли сказать из страха, что они ответят вам тем же и устроят сцену. Все началось с того, что ваш сосед позаимствовал у вас газонокосилку и забыл вернуть ее, а когда вы пошли за ней, то обнаружили, что она сломана. Но он притворился, что этого не было, и ради добрососедства у вас не хватило духу сказать ему, что это было, и потребовать, чтобы он оплатил счет за ремонт ”.

“Что ж, может быть, и так, ” сказала Поллард, “ но ситуация вышла из-под контроля. Дело зашло слишком далеко. Вы, ребята, забрались слишком высоко и могущественны”.

“На все есть простой ответ”, - твердо сказал ему Макс. “Пусть Панки отстанут от нас, и мы снесем забор и все остальное барахло”.

Поллард покачал головой. “Это зашло слишком далеко”, - сказал он. “Никто ничего не может сделать”.

Он направился к машине, затем обернулся.

“Я забыл”, - сказал он. “Завтра у вас День перемирия. Я и еще пара человек будем здесь рано утром.

Макс не ответил. Он стоял на подъездной дорожке и смотрел, как машина отъезжает от дома. Затем он поднялся по подъездной дорожке и обогнул дом к задней двери.

Нора приготовила для него место за столом, и он тяжело опустился на него, радуясь, что наконец-то встал. К этому времени вечера он всегда чувствовал усталость. "Не так молод, - подумал он, - как был когда-то".

“ Ты сегодня поздно, ” сказала кухарка, принося ему еду. - Все в порядке?

“ Думаю, да. Все спокойно. Но завтра у нас могут быть неприятности. Они везут бомбу.

“ Бомба! ” воскликнула Нора. “ Что вы собираетесь с этим делать? Может быть, вызвать полицию.

Макс покачал головой. “ Нет, я не могу этого сделать. Полиция не на нашей стороне. Они будут вести себя так, как мы подстрекали панков, пока у них не останется другого выбора, кроме как привезти бомбу. Мы сами по себе. И, кроме того, я должен защитить парня, который рассказал мне. Если бы я этого не сделал, Панки узнали бы, и тогда он был бы для меня бесполезен. Он бы никогда больше ничего не узнал. Но зная, что они что-то привозят, я могу понаблюдать за этим ”.

Он понял, что все это по-прежнему вызывает у него беспокойство. Возможно, не из-за самой бомбы, а из-за чего-то другого, из-за чего-то, что было с ней связано. Он задавался вопросом, почему у него возникло такое чувство. Зная о бомбе, он почти изготовил ее. Все, что ему нужно было сделать, это найти ее и откопать из-под солнечных часов. У него было время сделать это. Празднование, длившееся целый день, должно было закончиться в шесть вечера, и панки не могли взорвать бомбу раньше полуночи. Любой взрыв до полуночи был бы нарушением перемирия.

Он переложил жареную картошку с блюда к себе в тарелку и наколол кусочек мяса. Нора налила ему кофе и, выдвинув стул, села напротив него.

“ Ты ничего не ешь? - спросил он.

- Я поел пораньше, Макс.

Он ел жадно и торопливо, потому что ему еще предстояло кое-что сделать. Она сидела и смотрела, как он ест. Часы на кухонной стене громко тикали в тишине.

Наконец она сказала: “Это становится несколько мрачным, Макс”.

Он кивнул, его рот был набит едой, и он не мог говорить.

“ Не понимаю, ” сказала кухарка, “ почему Кроуфорды хотят остаться здесь. Вряд ли это доставит им большое удовольствие. Они могли бы переехать в город, и там было бы безопаснее. Конечно, есть банды несовершеннолетних, но в основном они воюют между собой. Они не делают жизнь невыносимой для всех остальных людей”.

“Это гордость”, - сказал Макс. “Они не сдадутся. Они не позволят Оук Мэнору победить их. Мистер и миссис Кроуфорд - это качество. В них есть немного стали.

“ Они, конечно, не могли продать это место, ” сказала Нора. “ Его бы никто не купил. Но им и не нужны деньги. Они могли бы просто уйти от этого”.

“ Ты недооцениваешь их, Нора. Кроуфорды за всю свою жизнь ни от чего не отказывались. Они через многое прошли, чтобы жить здесь. Отправил Джонни в школу-интернат, когда он был мальчиком, поскольку для него было бы небезопасно ходить в школу с тамошней шпаной. Не думаю, что им это понравилось. Я не понимаю, как они могли. Но их не выгонят. Они понимают, что кто-то должен противостоять всему этому мусору, иначе надежды нет ”.

Нора вздохнула. “ Наверное, ты прав. Но это позор. Они могли бы жить так безопасно, комфортно и нормально, если бы просто переехали в город ”.

Он закончил есть и встал.

“Это был хороший ужин, Нора”, - сказал он. “Но ты всегда готовишь вкусные блюда”.

- А, продолжайте, - сказала Нора.

Он спустился в подвал и сел перед коротковолновым аппаратом. Он начал систематически звонить в другие цитадели. В оплоте Уилсона, что в Фэр-Хиллз, рано вечером возникли небольшие проблемы — через забор перебросили несколько вонючих бомб, — но все утихло. В оплоте Джексона не ответили. Пока он пытался дозвониться до крепости Смита в поселении Хармони, ему начал звонить крепость Кертиса в Лейксайд-Хайтс. Все было тихо, сказал ему Джон Хеннесси, смотритель Кертиса. Уже несколько дней было тихо.

Он оставался у рации в течение часа и к тому времени переговорил со всеми близлежащими опорными пунктами. То тут, то там возникали беспорядки, но ничего серьезного. В целом все было мирно.

Он сидел и думал о бомбе замедленного действия, и его все еще не покидало то ноющее беспокойство. Он знал, что что-то было не так, но не мог понять, что именно.

Встав, он обошел похожий на пещеру подвал, проверяя защитные материалы — дополнительные секции ограждения, груды столбов, заостренные колья, мотки колючей проволоки, тяжелую гибкую проволочную сетку и все другие предметы, которые когда-нибудь могли понадобиться. Спрятавшись в одном из углов, он обнаружил сложенные стопкой банки с кислотой, которые он тайно припрятал. Мистер Кроуфорд не одобрил бы этого, он знал, но если чипсы когда-нибудь закончатся и возникнет необходимость использовать эти банки, он, возможно, будет рад заполучить их.

Он поднялся по лестнице и вышел на улицу, чтобы беспокойно побродить по двору, все еще расстроенный из-за чего-то назойливого насчет бомбы, которую он пока не мог точно определить.

Взошла луна. Двор был местом переплетения света и тени, но за забором простирались пустынные акры, на которых стояли другие дома, плоские, голые и равнинные, без единой тени, кроме теней от домов.

Две собаки подошли и провели с ним ночь, а затем ушли в кусты.

Он вышел на задний двор и встал рядом с солнечными часами.

Неправильность все еще была там. Что—то о солнечных часах и бомбе - какая-то часть мышления, которая не совсем соответствовала действительности.

Он задавался вопросом, откуда они знали, что разрушение солнечных часов станет тяжелым ударом для владельца крепости. Как они вообще могли узнать?

Ответ, казалось, заключался в том, что они не могли. Они не знали. У них не было возможности узнать. И даже если бы они каким-то образом узнали, солнечные часы, скорее всего, были бы пустяком для взрыва, когда эту единственную бомбу можно было бы использовать гораздо лучше где-нибудь в другом месте.

Стоуни Стаффорд, лидер панков, не был дураком. Он был пронырой - полным хитрости, полным смекалки. Он не стал бы возиться ни с какими солнечными часами, когда было так много всего другого, что бомба могла бы сделать гораздо эффективнее.

И, стоя там, рядом с солнечными часами, Макс знал, куда упадет эта бомба — знал, куда бы он ее заложил, будь он на месте Стаффорда.

У корней того древнего дуба, который склонился к забору.

Он постоял, подумал об этом и понял, что был прав.

Билли Уорнер, подумал он. Неужели Билли обманул его?

Очень может быть, что и нет. Возможно, Стоуни Стаффорд давно заподозрил, что его банда укрывает информатора, и по этой причине выдал историю о солнечных часах, а не о дубе. И это, конечно, только для избранного внутреннего круга, который был бы лично причастен к установке бомбы.

В таком случае, подумал он, Билли Уорнер поступил не так уж плохо.

Макс развернулся и тяжелой походкой направился обратно в дом. Он поднялся по лестнице в свою комнату на чердаке и лег спать. Это был, подумал он перед тем, как лечь спать, довольно приличный день.

III

Полиция появилась в восемь часов. Пришли плотники и установили танцевальную площадку. Появились музыканты и начали настраивать. Прибыли официанты и накрыли столы, уставив их едой и двумя огромными чашами для пунша, готовыми к подаче.

Вскоре после девяти часов панки и их девушки начали собираться в баре. Полиция обыскала их у ворот и не нашла ни у кого из них ни дубинок, ни кастетов, ни велосипедных цепей.

Заиграла группа. Панки и их девушки начали танцевать. Они прогуливались по двору и любовались цветами, не срывая ни одного из них. Они сидели на траве, разговаривали и смеялись между собой. Они собрались у переполненных досок и поели. Они смеялись, гикали и резвились, и все было прекрасно.

“ Видишь? - Сказала Поллард Максу. “ С ними все в порядке. Дай им немного отдохнуть, и они станут просто кучкой обычных детей. Конечно, в них есть немного ада, но ничего по-настоящему плохого. То, что ты выставляешь напоказ это место у них перед глазами, делает их такими, какие они есть ”.

- Ага, - сказал Макс.

Он оставил Поллард и пошел по двору, стараясь оставаться как можно незаметнее. Ему хотелось понаблюдать за дубом, но он знал, что не осмелится. Он знал, что должен держаться от него подальше, не должен даже смотреть в его сторону. Если он спугнет их, то одному Богу известно, где они установят бомбу. Он подумал о том, что ему придется дико охотиться за ним после того, как они уйдут, и содрогнулся от этой мысли.

Возле скамейки в дальнем конце двора, возле цветущего миндального дерева, никого не было, и он растянулся на ней. Это было не особенно удобно, но день был теплый, и воздух навевал дремоту. Он провалился в сон.

Проснувшись, он увидел, что на посыпанной гравием дорожке сразу за скамейкой стоит мужчина.

Он сильно заморгал и протер глаза.

- Привет, Макс, - сказал Стоуни Стаффорд.

- Тебе следовало бы танцевать там, наверху, Стоуни.

“Я ждал, когда ты проснешься”, - сказал Стоуни. “Ты крепко спишь. Я мог бы сломать тебе шею.

Макс сел. Он потер рукой лицо.

“ Только не в День перемирия, Стоуни. В День перемирия мы все друзья.

Стоуни сплюнул на гравийную дорожку.

“Как-нибудь в другой раз”, - сказал он.

“ Послушай, ” сказал Макс, “ почему бы тебе просто не сбежать и не забыть об этом? Ты сломаешь себе хребет, если попытаешься взломать это место. Собирай свои шарики, Стоуни, и иди поищи кого-нибудь другого, с кем не так грубо играть.

“Когда-нибудь у нас получится”, - сказал Стоуни. “Это место не может стоять вечно”.

- У тебя нет ни единого шанса, - сказал Макс.

“ Может, и так, ” сказал Стоуни. “ Но я думаю, что мы так и сделаем. И прежде чем мы это сделаем, я хочу, чтобы ты знал одну вещь. Ты думаешь, с тобой ничего не случится, даже если мы это сделаем. Ты думаешь, что все, что мы сделаем, это просто перевернем все вверх дном, никому не причинив вреда. Но ты ошибаешься, Макс. Мы сделаем все так, как должно быть с Кроуфордами и с Норой. Мы не причиним им вреда. Но мы достанем тебя, Макс. То, что мы не можем носить ножи или пистолеты, не означает, что нет других способов. На вас упадет камень или ударит дерево. Или, может быть, вы споткнетесь и упадете в огонь. Есть много способов сделать это, и мы планируем предоставить вам множество ”.

“ Итак, - сказал Макс, “ ты меня ненавидишь. Мне от этого по-настоящему плохо.

“Двое моих парней мертвы”, - сказал Стоуни. “Есть и другие, которые сильно покалечены”.

- С ними бы ничего не случилось, Стоуни, если бы ты не прислал их к забору.

Он поднял голову и увидел ненависть в глазах Стоуни Стаффорда, но сквозь ненависть промелькнул блеск триумфа.

- Прощай, покойник, - сказал Стоуни.

Он повернулся и зашагал прочь.

Макс тихо сидел на скамейке, вспоминая торжествующий блеск в глазах Стоуни Стаффорда. И это означало, что он был прав. У Стоуни что-то припрятано в рукаве, и это не могло быть ничем иным, как бомбой под дубом.

День тянулся. После полудня Макс поднялся в дом и прошел на кухню. Нора, ворча, приготовила ему бутерброд.

“Почему бы тебе не пойти и не поесть со столов?” спросила она. “Здесь всего вдоволь”.

“Просто как можно скорее держись от них подальше”, - сказал Макс. “Мне придется сражаться с ними весь оставшийся год. Я не понимаю, почему я должен дружить с ними сегодня”.

- А что насчет бомбы? - спросил я.

“ Ш-ш-ш, - сказал Макс. - Я знаю, где это.

Нора стояла и смотрела в окно. “ Они не похожи на плохих детей, ” сказала она. “Почему мы не можем заключить с ними какой-нибудь мир?”

Макс хмыкнул. - Это зашло слишком далеко, - сказал он.

Поллард была права, подумал он. Ситуация вышла из-под контроля. Теперь ни одна из сторон не могла отступить.

Полиция могла бы положить этому конец с самого начала, много лет назад, если бы они расправились с вандалами, вместо того чтобы вести себя как обычные дети и отмахиваться от всего этого как от обычного случая ссоры по соседству при отягчающих обстоятельствах. Родители могли бы остановить это, уделив немного внимания детям, дав им что-то, что остановило бы их разгул. Сообщество могло бы положить этому конец, предоставив какие-нибудь условия для отдыха.

Но никто не положил этому конец. Никто даже не пытался.

И теперь это превратилось в образ жизни, и с этим нужно бороться до победного конца.

Макс не питал иллюзий относительно того, кто станет победителем.

Пробило шесть часов, и панки начали расходиться. К половине седьмого ушли последние из них. Музыканты собрали свои инструменты и ушли. Поставщики провизии убрали посуду, собрали остатки еды и мусор и уехали. Пришли плотники и забрали свои пиломатериалы. Макс спустился к воротам и проверил, заперты ли они.

“Неплохой денек”, - сказал Поллард, обращаясь к Максу через ворота. “Они действительно неплохие ребята, если бы ты только узнал их получше”.

- Теперь я знаю их достаточно хорошо, - сказал Макс.

Он посмотрел вслед отъезжающей полицейской машине, затем повернул обратно на подъездную дорожку.

Он знал, что ему придется немного подождать, пока сумерки немного сгустятся, прежде чем он начнет искать бомбу. За забором наверняка будут наблюдатели. Было бы лучше, если бы они не знали, что он нашел его. Было бы лучше, если бы они могли подумать, не было ли это неисправностью. Во-первых, это поколебало бы их уверенность. Во-вторых, это защитило бы юного Билли Уорнера. И хотя Макс не испытывал восхищения к парню, Билли был полезен в прошлом и все еще мог пригодиться в будущем.

Он спустился во внутренний дворик и пополз сквозь маскирующий кустарник, пока не оказался совсем недалеко от дуба.

Он ждал там, наблюдая за территорией за забором. Снаружи пока не было никаких признаков жизни. Но они наверняка наблюдали. Он был уверен в этом.

Сумерки сгущались, и он понял, что больше ждать не может. Осторожно крадучись, он направился к дубу. Он осторожно смахнул траву и листья, держа лицо близко к земле.

Обойдя дерево на полпути, он нашел его — недавно вскопанную землю, покрытую травой и листьями и аккуратно расположенную между двумя тяжелыми корнями.

Он сунул руку в прохладную грязь, и его пальцы коснулись металла. Почувствовав это, он замер, затем очень медленно, очень осторожно убрал руку.

Он присел на корточки и размеренно вздохнул.

Бомба действительно была там, как он и подозревал. Но над ней, защищая ее, была установлена контактная бомба. Попытайтесь вытащить бомбу замедленного действия, и контактная бомба сработает.

Он вытер руки, вытирая грязь.

Он знал, что не было никакого способа вытащить бомбы. Он должен был позволить им остаться. Он ничего не мог с этим поделать.

Неудивительно, что в глазах Стоуни блеснул триумф. Потому что здесь было задействовано нечто большее, чем простая бомба замедленного действия. Это была надежная подстава. С этим ничего нельзя было поделать. Если бы не корни, подумал Макс, он мог бы рискнуть, поработав с одной стороны и выкопав все это целиком. Но из-за тяжелых корней, защищавших его, это было невозможно.

Стоуни мог знать, что он знал об этом, а затем пошел дальше, разработав взрывное устройство, с которым никто не посмел бы связываться.

Это было именно то, что пришлось бы по вкусу Стоуни. Более чем вероятно, что сейчас он сидел там, посмеиваясь про себя.

Макс остался сидеть на корточках, размышляя.

Он мог натянуть сетку на несколько футов внутри дерева, изгибаясь так, чтобы она встречалась со вспомогательным забором с обеих сторон. В него можно было бы добавить сок, и он мог бы послужить вторичной защитой. Но это была плохая страховка. Решительный бросок снесет его, потому что в лучшем случае он будет непрочным. Он не смог бы установить его должным образом, работая в темноте.

Или он мог бы прикрепить к дереву проволоку, чтобы удержать его на заборе, когда оно рухнет. И это, сказал он себе, возможно, то, что нужно сделать.

Он встал и обошел дом, направляясь в подвал, чтобы поискать проволоку, которая могла бы удерживать дерево.

Проходя мимо коротковолновой установки, он вспомнил, что должен присутствовать на обычной вечерней проверке близлежащих опорных пунктов. Но с этим придется подождать до вечера.

Он пошел дальше, а затем внезапно остановился, когда ему в голову пришла эта мысль. Он постоял мгновение в нерешительности, затем развернулся и вернулся на съемочную площадку.

Он включил питание и прибавил громкость.

Ему следует быть осторожным в выражениях, подумал он, потому что есть шанс, что панки прослушивают каналы.

Джон Хеннесси, хранитель крепости Кертиса, вошел через несколько секунд после того, как Макс начал звонить.

- Что-то не так, Макс?

“ Все в порядке, Джон. Я просто хотел спросить — помнишь, ты рассказывал мне о тех игрушках, которые у тебя есть?

-Игрушки?

“ Да. Погремушки.

Он слышал, как Хеннесси втягивает в себя воздух.

Наконец он сказал: “Ах, эти. Да, они все еще у меня”.

- Сколько бы ты сказал? - спросил я.

“ Наверное, сотня. Может, и больше.

- Могу я их одолжить? - спросил я.

“Конечно”, - сказал Хеннесси. “Вы бы хотели получить их прямо сейчас?”

- Если бы ты мог, - сказал Макс.

“ Хорошо. Ты заберешь их?

- Я немного занят.

“Ждите меня”, - сказал Хеннесси. “Я упакую их и буду там через час”.

- Спасибо, Джон, - сказал Макс.

Было ли это неправильно? он задумался. Не было ли это слишком большим шансом?

Возможно, он вообще не имел права рисковать.

Но ты не мог сидеть вечно, просто отбиваясь от панков. Потому что, если бы это было все, что ты делал, они продолжали бы возвращаться. Но нанесите им сильный ответный удар, и они могут набить брюхо. Вы можете покончить с этим раз и навсегда. Проблема в том, подумал он, что вы так редко можете нанести ответный удар. Вы никогда не могли действовать иначе, как защищаясь, потому что, если бы вы предприняли какие-либо другие действия, полиция обрушилась бы на вас, как тонна кирпичей.

Он облизнул губы.

Редко кому выпадал подобный шанс — шанс нанести решительный ответный удар и при этом законно защищаться.

IV

Он быстро встал и прошел в дальнюю часть подвала, где нашел тяжелую гибкую сетку. Он достал три рулона и петлю из толстой проволоки, чтобы повесить ее. Ему пришлось бы использовать несколько деревьев, чтобы протянуть проволоку. Ему действительно следовало бы использовать какую-нибудь прокладку, чтобы защитить деревья от истирания проволокой, но у него не было времени.

Быстро работая, он натянул проволоку, повесил на нее сетку, плотно прижал нижнюю часть сетки к земле и привязал ее концы к вспомогательному ограждению.

Он ждал у ворот, когда подъехал грузовик. Он воспользовался блоком управления, чтобы открыть ворота, и грузовик въехал. Хеннесси вышел.

“Снаружи кишит панками”, - сказал он Максу. “Что происходит?”

- У меня проблемы, - сказал Макс.

Хеннесси обошел грузовик сзади и опустил заднюю дверцу. На кузове грузовика стояли три большие коробки с сетчатыми вставками.

- Они там? - спросил Макс.

Хеннесси кивнул. - Я помогу тебе с ними.

Вдвоем они подтащили коробки к сетчатому занавесу, установленному за дубом.

“ Я оставил одно место незамеченным, ” сказал Макс. - Мы можем задвинуть коробки.

“Сначала я открою крышки”, - сказал Хеннесси. “Мы можем протянуть руку с помощью шеста и поднять крышки, если они открыты. Затем снова используй шест, чтобы опрокинуть ящики”.

Они задвинули коробки под занавеску, одну за другой. Хеннесси вернулся к грузовику за шестом. Макс сократил разрыв.

“Не могли бы вы дать мне немного света?” - попросил Хеннесси. “Я знаю, панки ждут там. Но, вероятно, они не заметили бы даже малой толики этого. Они могли бы подумать, что вы проводите обычный осмотр территории.

Макс включил фонарик, и Хеннесси, орудуя шестом, просунутым сквозь сетку, откинул крышки. Он осторожно перевернул коробки. Из темноты донесся сухой скрежет и неистовые молотящие звуки.

“Это будут отвратительные клиенты”, - сказал Хеннесси. “Они будут возбуждены и рассержены. Они будут много кружить, пытаясь устроиться на ночь, и таким образом они разойдутся. Большинство из них крупные. Не так уж много мелких существ.

Он перекинул шест через плечо, и они вдвоем пошли обратно к грузовику.

Макс протянул руку, и двое мужчин обменялись рукопожатием.

- Большое спасибо, Джон.

“ Рад это сделать, Макс. Общее дело, знаешь ли. Хотел бы я остаться рядом...

- У тебя есть собственное место для наблюдения.

Они еще раз пожали друг другу руки, и Хеннесси забрался в такси.

“ Первую милю или около того тебе лучше ехать побыстрее, ” сказал Макс. “ Возможно, наши панки поджидают тебя. Они могли бы узнать тебя.

“С бамперами и мощностью, которая у меня есть, - сказал Хеннесси, - я могу проехать через что угодно”.

“ И остерегайся копов. Они поднимут шумиху, если узнают, что мы им помогаем.

- Я присмотрю за ними.

Макс открыл ворота, и грузовик выехал задним ходом, вырулил на дорогу и быстро рванул вперед.

Макс прислушивался, пока звук не стих за пределами слышимости, затем проверил, заперты ли ворота.

Вернувшись в подвал, он повернул выключатель, который подал ток во вспомогательное ограждение, а теперь и в сетку.

Он удовлетворенно вздохнул и поднялся по лестнице во двор.

Внезапная вспышка света озарила территорию. Он быстро обернулся, затем тихо выругался про себя. Это была всего лишь птица, врезавшаяся в забор в полете. Это случалось постоянно. Он начинал нервничать, а в этом не было необходимости. Все было под контролем — в разумных пределах.

Он взобрался на пологий участок земли и встал за дубом. Вглядевшись в темноту, ему показалось, что он различает неясные очертания за забором.

Они собирались там и набегали роем, как только падало дерево, ломая заборы. Несомненно, они планировали использовать дерево как мост через бурлящий поток, который все еще будет течь в разрушенном заборе.

Может быть, это было слишком рискованно, подумал он. Может быть, ему следовало использовать оттяжки на дереве. Тогда у него вообще не было бы шансов. Но точно так же у нас не было бы никакой возможности.

Они могли бы прорваться, подумал он, но он почти готов был поспорить на это.

Он стоял там, прислушиваясь к сердитому шуршанию сотни гремучих змей, обидчивых и сбитых с толку, за сеткой.

Звук был самым приятным.

Он отошел, чтобы быть вне зоны поражения, когда взорвется бомба, и стал ждать окончания дня перемирия.

OceanofPDF.com

Безмолвная Весна

Клиффорд Д. Саймак и Ричард С. Саймак

Первоначально опубликованный в 1976 году в антологии "Звездные научно-фантастические рассказы" 2 под редакцией Джуди-Линн дель Рей, это один из всего лишь двух опубликованных рассказов, над которыми Клиффорд Саймак работал в соавторстве. На этот раз его соавтором был его сын, химик, который одно время работал на правительство США. Название рассказа, конечно же, отсылает к "Тихой весне", известной книге Рэйчел Карсон, в которой спорно предупреждалось о загрязнении окружающей среды и кампаниях дезинформации, якобы распространяемых определенными отраслями промышленности, и в конечном итоге привело к запрету пестицида, известного как ДДТ (хотя Карсон никогда на самом деле не призывала к этим действиям), и созданию Агентства по охране окружающей среды США.

—dww

1

Роберт Эббот был хорошо известным человеком, поэтому доктор Артур Бентон выделил для него два часа в середине обычного напряженного рабочего дня. Когда Эббот позвонил десять дней назад, он настаивал на том, что его визит важен.

Бентон, наблюдая за приближающимся часом на часах и пытаясь поторопить Эбби Клоусон, которая считала визит к врачу светским мероприятием, в очередной раз задался вопросом, что могло быть такого важного, что привело Эббота в этот маленький городок в Пенсильвании. Эбботт был медицинским писателем, на его счету два бестселлера: одна книга о раке, а другая - разоблачение модных диет. Врачи, с которыми он консультировался, были важными людьми, выдающимися медицинскими исследователями или выдающимися специалистами; и Бентон знал с уколом искренней зависти, что сам он не был ни выдающимся, ни возвышенным. Он был всего лишь старым деревенским врачом-старьевщиком — разносчиком таблеток, линиментов и мазей, лечащим переломанные ноги и руки, накладывающим бинты, принимающим роды, — который никогда не писал научной работы, не проводил исследовательской программы и не был вовлечен в медицинские исследования и который никогда не будет. За более чем тридцать лет он не сделал ни единого поступка и не произнес ни единого слова, которые могли бы представлять хоть малейший интерес для такого человека, как Роберт Эббот.

С самого телефонного звонка он задавался вопросом, с какой стати Эбботу понадобилось разговаривать с ним; и за последние несколько дней у него сложилась сложная теория, что было два доктора Артура Бентона и Эббот перепутал его с другим Бентоном. Эта мысль так преследовала его, что он просмотрел медицинский справочник в поисках другого Артура Бентона. Хотя он и не нашел его, эта мысль все еще не выходила у него из головы, поскольку казалась единственным объяснением.

Он поймал себя на том, что рад, что настал час визита Эббота, потому что, как только он понял, в чем дело, — если Эбботт действительно хотел его, — он мог перестать беспокоиться и приступить к делу. Он знал, что беспокойство и изумление мешали работе — как в случае с симптомами Теда Брауна, которые кричали о диабете, но в конце концов оказались вовсе не диабетом. Это было чертовски неловко, хотя Тед, старый и ценный друг, отнесся к этому очень мило. Приятно, наверное, потому, что он испытал такое облегчение оттого, что у него не было диабета.

В этом-то и была проблема, сказал он себе, сидя за своим столом и слушая вполуха удаляющуюся болтовню Эбби: все его пациенты были старыми и ценными друзьями. Он больше не мог быть объективным; он истекал кровью за них всех. Они пришли, смертельно больные, и смотрели на него доверчивыми глазами, потому что в глубине души знали, что старый добрый Док может им помочь. И когда он не смог им помочь, когда на зеленой божьей земле не было никого, кто мог бы им помочь, они умерли, простив его с доверием, все еще светившимся в их глазах. Это был ад семейной практики, это была пытка быть сельским врачом в маленьком городке — пользоваться доверием людей, у которых не было причин доверять тебе.

“Я приду снова”, - сказала Эбби. “Я прихожу сюда уже много лет, и ты всегда помогаешь мне. Я говорю всем своим друзьям, что мне повезло с моим врачом”.

- Очень мило с твоей стороны так говорить.

Если бы они все были такими, как Эбби, это было бы не так плохо. Потому что с ней вообще не было ничего плохого. Она была крепкой пожилой женщиной, которая переживет их всех. Единственной ее проблемой была склонность выделять огромное количество ушной серы, которая требовала периодического орошения. Но очевидный факт крепкого здоровья ни в малейшей степени не останавливал воображаемые недуги, которые регулярно приводили ее в офис.

Встав, чтобы открыть ей дверь, Бентон задумался, что она получает от своих регулярных визитов, и подумал, что знает: подпитку для разговоров с друзьями за столом для бриджа или с соседями через забор на заднем дворе.

- Теперь ты береги себя, - сказал он ей, вложив в свой голос медицинскую заботу, в которой не было необходимости.

“Я всегда так делаю”, - защебетала она своим птичьим старушечьим голоском. “Если что-нибудь случится, я приду прямо к тебе”.

“ Доктор, ” сказала сестра Эми, спеша вывести Эбби, “ мистер Эббот ждал вас.

- Пожалуйста, впустите его, - попросил Бентон.

Эббот оказался моложе, чем Бентон ожидал, и вполовину не так красив. На самом деле он был довольно уродливым человеком - что объясняло, подумал Бентон, почему на суперобложках его книг не красовалась его фотография.

“Я с нетерпением ждал встречи с вами, - сказал Бентон, - и не скрою, я задавался вопросом, что привело вас сюда. Наверняка есть и другие мужчины.

“ Таких, как доктор Артур Бентон, очень мало, - сказал Эббот. Вы, конечно, знаете, что принадлежите к вымирающему поколению. Не многие медики сегодня готовы посвятить свою жизнь такому маленькому сообществу, как это”.

“Я не пожалел об этом”, - ответил Бентон. “Ребята добры ко мне”.

Он указал Эбботту на стул и отодвинул другой для себя от стены, не возвращаясь за свой стол.

“Когда я звонил вам, ” сказал Эббот, “ я не смог толком объяснить. Это то, что требует разговора с глазу на глаз. По телефону то, что я собираюсь сказать, не имело бы никакого смысла вообще. И я очень хочу, чтобы вы поняли, к чему я клоню, потому что я буду искать вашего сотрудничества ”.

“ Конечно. Если я смогу помочь, я помогу.

“Я пришел сюда по нескольким причинам”, - объяснил Эбботт. “Вы занимаетесь семейной практикой и должны работать с широким спектром населения. Вам приходится иметь дело с различными заболеваниями и ограниченными возможностями, в отличие от специалиста, который рассматривает только определенные случаи и обычно только тех пациентов, которые могут позволить себе его услуги. Еще один вопрос — когда-то вы работали в эпидемиологии. И потом, есть еще вопрос географии”.

Бентон улыбнулся. “Вы хорошо обследовали меня. В течение нескольких лет, в самом начале, я был эпидемиологом в Национальном управлении здравоохранения. Но я пришел к пониманию, что для меня эта область слишком теоретична. Я хотел работать с отдельными людьми ”.

“Вы пришли в нужное место, чтобы сделать это”, - сказал Эббот.

- А что это за история с географией? - спросил Бентон. - При чем здесь география? - спросил я. - Я не понимаю, что это такое? - спросил Бентон. - При чем здесь география?

“Я пытаюсь отследить эпидемию”, - сказал Эбботт. “Здесь может быть задействовано множество факторов”.

“ Ты не можешь говорить серьезно. Ни здесь, ни где-либо еще, насколько я знаю, нет эпидемии. Даже в Индии или слаборазвитых странах. Голод, конечно, но...

“Я только что несколько месяцев рылся в статистике, - сказал Эббот, - и могу вас заверить, что эпидемия существует. Скрытая эпидемия. Вы видели это сами. Я уверен, что видели. Но это происходило так постепенно и так недраматично, что на вас это не произвело никакого впечатления. Множество мелочей, которые проскользнули незамеченными. Все больше людей набирают вес — в некоторых случаях очень быстро. Это, кстати, может объяснить некоторые из появляющихся модных диет. Большая разница в уровне сахара в крови...”

“ Минуточку, ” сказал Бентон. - Буквально на прошлой неделе у меня был пациент, и я готов поклясться, что у него диабет.

Эббот кивнул. “Это часть того, о чем я говорю. Если вы вернетесь к своим записям, вы, вероятно, найдете похожие случаи, возможно, не настолько драматичные, чтобы предположить диабет. Но вы обнаружите незначительные симптомы. Я могу сказать вам, что еще вы обнаружите: все больше людей чувствуют слабость, раздражительность, у них мутнеют глаза. Рост ожирения. Много жалоб на боль в мышцах. Люди плохо себя чувствуют — с ними ничего особенного, ничего такого, на что вы можете указать пальцем, но просто плохо себя чувствуют. У многих людей нет бодрости духа, общая усталость, потеря интереса. Пятьдесят лет назад вы бы прописали тонизирующее средство или серу с патокой, чтобы очистить кровь — разжижение крови, я полагаю, так они это называли ”.

“Ну, я не знаю... Симптомы почему-то кажутся знакомыми. Но эпидемия?”

“Если бы вы видели статистику, с которой ознакомился я, - сказал Эббот, - вы бы согласились, что это эпидемия. Это происходит по всей стране, возможно, и по всему миру”.

“Ладно, допустим, ты прав — чего я не делаю, — зачем ты пришел сюда? Ты сказал, что хочешь моего сотрудничества. Чем я вообще могу помочь?”

“ Держи глаза открытыми. Думай о том, что я тебе только что сказал. Ты не единственный, с кем я встречаюсь. Я разговариваю со многими другими врачами, большинство из них практикуют в семейной клинике. Я попрошу их сделать то же самое, о чем прошу вас, — понаблюдайте, подумайте об этом, возможно, здесь и там найдете подсказку ”.

“ Но почему именно мы? Есть специалисты.

“Послушайте, доктор, - сказал Эббот, - сколько людей обращаются к специалисту, потому что чувствуют себя совершенно разбитыми, или у них болят мышцы, или по большинству других причин, о которых мы говорили?”

- Полагаю, не так уж много.

“ Совершенно верно. Но они прибегают к старому доброму Доку, жалуясь, что не на высоте, полагая, что он достанет чудо из своей шляпы и починит их ”.

- А как насчет специалистов по профилактике заболеваний в Атланте? Спросил Бентон.

“Вот откуда я взял кое-какие статистические данные”, - сказал ему Эббот. “Некоторые присутствующие согласны со мной в том, что может начаться эпидемия, хотя я не думаю, что кто-то из них воспринимает это слишком серьезно. Большинство из них думают, что я пытаюсь состряпать очередную сенсационную книгу. Не то чтобы какая-то из моих книг была сенсационной, но есть некоторые врачи, которые так думают. Проблема Атланты в том, что они имеют дело исключительно с данными. Для этой работы требуется работа на местах. Мне нужны такие люди, как вы, осознающие ситуацию, наблюдающие за своими пациентами и задающие себе вопросы, пытающиеся увидеть закономерности. Конечно, не тратьте на это много времени, потому что ни у кого из вас не будет на это времени, но держите проблему на задворках сознания. Чего бы мне хотелось через несколько месяцев, если вы пожелаете, так это ваших впечатлений. Возможно, тогда, при некотором участии ряда семейных врачей, которые наблюдают множество людей, представляющих широкий социально-экономический круг, удастся составить какую-то общую картину происходящего ”.

“ Боюсь, ” сказал Бентон, “ что вы связались со мной из-за моей работы в области эпидемиологии. Будет справедливо сказать вам, что я забыл большую часть того, что когда-либо знал в этой конкретной области ”.

“Ну, если это не поможет, то уж точно не повредит. Я все равно мог бы приехать сюда. Возможно, вы помните, я что-то говорил о географии. География часто является эпидемиологическим фактором. Здесь вы находитесь в широкой плодородной долине, а по обе стороны от долины лежат скалистые холмы, почти первобытная местность. Я бы предположил, что у вас есть пациенты как среди жителей холмов, так и долины ”.

“Это правда”, - ответил Бентон. “Думаю, большинство жителей холмов считают меня своим врачом, хотя я нечасто их вижу. Либо они болеют не так часто, как жители долины, либо, когда болеют, им удается справиться с этим. У некоторых из них может быть укоренившееся нежелание обращаться к врачу. Я подозреваю, что многие из них используют народную медицину, старинные рецепты, передаваемые из поколения в поколение. Это не значит, что в этом есть что-то плохое. Как бы нам ни было неприятно это признавать, некоторые из этих старых методов лечения работают ”.

“География, возможно, и не имеет к этому никакого отношения, - сказал Эббот, - но это фактор, который мы не можем исключить, пока не посмотрим на него”.

“ И есть вероятность, что вы ошибаетесь. Возможно, там и искать нечего.

Эббот покачал головой. “ Я так не думаю. Доктор, вы согласитесь со мной? Ты пройдешь эту лишнюю милю?”

“ Да, конечно, ” сказал Бентон. “ Я буду иметь все это в виду. Ты сказал, что я увижу тебя снова или получу от тебя весточку через несколько месяцев.

“Я не могу сказать тебе точно, когда. Мне нужно многое сделать. Но я обещаю, что снова свяжусь с тобой”.

Они поговорили еще немного, затем Эббот ушел.

Бентон проводил его до машины, думая по дороге о том, что прошло много времени с тех пор, как он встречал человека, который так инстинктивно ему нравился. Передо мной был человек, чье имя за последние несколько лет стало нарицательным, и все же в нем не было ни капли той самоуверенности, которой так много выдающихся людей заворачивались в плащ. Он поймал себя на том, что с нетерпением ждет того дня, через несколько месяцев, когда они снова свяжутся. Перед ним был искренний человек, от которого вы не отмахивались автоматически, даже если его идеи казались немного необычными. Подумав об этом, Бентон вынужден был признать, что идея Эббота действительно показалась ему немного необычной.

Его первой пациенткой после ухода Эбботта была Хелен Андерсон.

Хелен и Херб Андерсон были старыми друзьями семьи на протяжении многих лет. Херб владел магазином готовой мужской одежды; он был одним из самых успешных бизнесменов в округе. Хелен была президентом Клуба цветоводов и садоводов, и в течение многих лет ее розы становились победителями Государственной ярмарки.

Она показала ему свою правую руку. Кожа на костяшках пальцев была грубой и красной. Когда он провел по ней большим пальцем, она показалась ему сухой и шелушащейся.

“Похоже на экзему”, - сказал он. “Мы попробуем смазать это какой-нибудь мазью”.

“Я работала в саду после того, как заметила это”, - сказала она. “Не думаю, что это помогло”.

“ Наверное, тоже ничего страшного. Как дела в саду?

“ Лучше и быть не может. Видели бы вы мой горошек, и я пробую новый сорт помидоров. Вы с Харриет зайдите как-нибудь вечером и посмотрите на это. Прошло много времени с тех пор, как мы вчетвером собирались вместе ”.

“Это часть работы врача”, - сказал Бентон. “Ты думаешь, что у тебя есть вечер, а потом что-то происходит. Никогда нельзя быть уверенным.

- Ты слишком много работаешь.

“Все мы так делаем”, - сказал он ей. “Мы участвуем. То, что мы делаем, приобретает огромную важность. Например, в вашем саду.

Она серьезно сказала: “Мой сад приносит мне много пользы. Как вы знаете, я не модный садовник. Я садовник с нуля. Я не ношу перчаток. Я опускаюсь туда руками. Мне нравится ощущение почвы. Она такая теплая и с такой приятной текстурой. В ней чувствуется жизнь. Конечно, это ужасно действует мне на нервы; но в этом есть что-то настолько элементарное, что я не могу сопротивляться. Херб, конечно, думает, что я сумасшедшая”.

Бентон усмехнулся. - Херб не садовник.

“Он слегка подшучивает надо мной. В душе он игрок в гольф. Но я не высмеиваю его гольф. Я не думаю, что это справедливо”.

“Как у него с гольфом в этом году? Я помню, в прошлом году он хвастался, что стал лучше”.

Хелен Андерсон нахмурилась. “В этом году он играет не так много. Не так много, как раньше”.

“ Может быть, он занят. Это плохой год для бизнеса. Инфляция, нехватка денег и...

“Нет, дело не в этом”, - сказала она. “Док, я беспокоюсь за Херба. Он, кажется, все время устает. Он должен быть очень уставшим, чтобы не играть в гольф. Много ест в перерывах между приемами пищи. Он набирает вес. К тому же сварливый. Иногда он такой сварливый, что я рад видеть, как он выходит на работу. Я сказал ему зайти к тебе ”.

“Я бы за него не беспокоился”, - сказал Бентон. “Может быть, он слишком много работает. Почему бы тебе не попытаться уговорить его взять пару недель отпуска и вам двоим отправиться в отпуск? Отдых пошел бы ему на пользу.

“Это больше, чем просто усталость”, - продолжила она. “Я уверена в этом. Он, конечно, устал, но есть нечто большее. Док, вы не хотите с ним поговорить?”

“ Я не могу заниматься бизнесом. Ты это знаешь.

- Но как друг ...

“ Я могу сказать ему, что ты беспокоишься о нем. Я могу на него немного опереться.

- Если бы ты мог, - предложила она.

“ Конечно, я так и сделаю, ” сказал Бентон. “ Но не стоит так сильно волноваться. Скорее всего, ничего страшного.

Он выписал ей рецепт, и она ушла, взяв с него обещание, что он скоро зайдет взглянуть на сад.

Следующим пациентом был Эзра Пайк. Эзре было семьдесят лет, фермер к югу от города, он все еще работал на своей ферме, прибегая лишь к случайной помощи.

У него тоже были проблемы с рукой. На костяшках пальцев была глубокая рана.

“Пресс-подборщик сломался, - объяснил он, - и я его чинил. Гаечный ключ соскользнул”.

“ Мы почистим эту руку, - сказал Бентон. “ Через день или два она будет как новенькая. нечасто тебя вижу, Эзра. Вы или миссис Пайк. Я бы умерла с голоду, если бы все были такими, как вы двое.

“Никогда особо не болел. Никто из нас. Мальчики тоже. Мы здоровая семья”.

“ Как дела у мальчиков в последнее время? Я не видел их целую вечность.

“Дэйв, он в Питтсбурге. Работает в банке. Инвестиции. Эрни - учитель в Огайо. Школа сейчас закончилась, и он руководит детским лагерем в Мичигане. Мы по-настоящему гордимся нашими мальчиками, ими обоими ”.

“ Как урожай? - Спросил Бентон.

“ Достаточно хорошо, ” сказал Пайк. “ Какие-то проблемы с жуками. Раньше у меня никогда не было таких проблем, но сейчас все по-другому. Никакого ДДТ, знаете ли. Они взяли и запретили это вещество. Они сказали, что оно все отравляет. Может быть, и так, но это упростило ведение сельского хозяйства ”.

Бентон закончил с перевязкой. “ Вот и все, - сказал он. “ Следите за этой рукой. Если будет сильно болеть или покраснеет и опухнет, приходи ко мне”.

Пайк проворно поднялся со стула. “ Тебя ждет хороший урожай фазанов. Как только откроется сезон, мы будем искать тебя”.

“ Я уйду, ” сказал Бентон. “ Всегда уходил, ты же знаешь. Прошло много времени, Эзра, я охотился на твоей земле.

“ Пожалуйста, в любое время, ” сказал Пайк. “ Но тебе нет необходимости говорить. Я так понимаю, ты знаешь.

Сестра Эми появилась, как только Пайк ушел. “Миссис Льюис здесь”, - сказала она. “С ней Дэнни. Кто-то запустил в него камнем. Она сходит с ума от пены”.

У Дэнни, которого, по всем признакам, можно было отнести к самым подлым парням в городе, на голове было гусиное яйцо. Камень рассек кожу, и было немного крови, но рентген не показал перелома.

“Просто подожди, - бушевала его мать, - пока я не доберусь до парня, который бросил этот камень. Здесь Дэнни ничего не делал, просто шел по улице...”

Она все говорила и говорила, но Бентон успокоил ее, и они наконец ушли.

Затем последовали Мэри Хансен с ее артритом; Бен Линдси, проходивший посткоронарное обследование; Бетти Дэвидсон с болью в горле; Джо Адамс, у которого хромала спина; Дженни Дункан, у которой должны были родиться близнецы, и она писала об этом в твиттере.

Последним пациентом в тот день был Берт Кертис, страховой агент.

“Черт возьми, Док, ” сказал он, “ я чувствую себя совершенно разбитым. Конечно, мужчина ожидает усталости после долгого рабочего дня, но я устаю в середине утра. К десяти часам я совершенно измотан ”.

“Он сидит за этим столом, - пошутил Бентон, - поднимает все эти тяжелые карандаши”.

“ Знаю, знаю. Тебе не обязательно напоминать об этом. Я никогда в жизни не работал честно. Продажа страховок - это не то, что можно отнести к труду. Забавно, что я чувствую себя так, словно строю дороги. Мышцы болят ”.

“ Тоже проголодался? - Спросил Бентон.

Забавно, что ты это говоришь. Я все время голоден. Продолжаю набивать желудок. Много перекусываю. Раньше никогда этого не делал. Мне было достаточно трех квадратов.

- Уравновешенный, я полагаю.

“ Какого черта, Док! Я пришел сказать вам, что устал, а вы спрашиваете о моем характере.

“ Ну, а ты? Я имею в виду, уравновешенный.

“Черт возьми, нет. Я совершенно не в духе. Терпения нет. Стоит одной мелочи пойти не так, и я начинаю бушевать. Бизнесмену так себя не вести. Продолжай в том же духе, и ты заработаешь репутацию. Адель говорит, что со мной становится все труднее жить с каждым днем ”.

- А как насчет твоего веса?

“ Мне кажется, я становлюсь тяжелее. Кертис похлопал себя по животу. - Пришлось ослабить ремень на одно деление.

“Мы поставим вас на весы и посмотрим”, - сказал Бентон. “Я скажу вам, что я хотел бы сделать: провести несколько тестов. Ничего особенного или дорогого. Мы могли бы заняться ими здесь”.

“ Вы что-то задумали, Док? Со мной что-то не так. Что-то действительно не так.

Бентон покачал головой. “ Ровным счетом ничего. Но я не могу даже предположить, пока не посмотрю кое-какие анализы. Уровень сахара в крови. Что-то в этом роде”.

- Как скажете, док, - сказал Кертис.

“Не беспокойся об этом, Берт. Но когда приходит мужчина и говорит, что он устал, набирает вес и становится откровенно злым, я должен разобраться. Это моя работа. Так я зарабатываю себе на жизнь и забочусь о здоровье своих пациентов ”.

- Значит, ничего серьезного?

“ Вероятно, ничего особенного. Просто какая-то мелочь, с которой, узнав о ней, мы сможем разобраться. Теперь о тех тестах. Когда ты сможешь зайти?

“ Во вторник все будет в порядке? В понедельник я буду занят.

“Вторник - это просто замечательно”, - сказал Бентон. “А теперь встань на весы”.

Когда Берт ушел, Бентон вышел в пустую комнату ожидания. “ Думаю, на сегодня все, - сказал он Эми. - Почему бы тебе не пойти домой?

Вернувшись в свой кабинет, он сел за стол и начал заполнять досье Берта Кертиса. Усталость, периодический и постоянный голод, набор веса, боль в мышцах, раздражительность — все симптомы, о которых Эбботт говорил в тот же день. А еще был Херб Андерсон. Из того, что сказала Хелен, его состояние было почти таким же, как у Берта. Они оба, и Тед Браун тоже.

Что, черт возьми, могло происходить? Эббот сказал “эпидемия”. Но составляют ли три человека в одном маленьком городке эпидемию? Однако он знал, что, просмотрев свои записи, он, вероятно, найдет и другие.

В офисе было тихо. Эми ушла, и он остался совсем один.

Откуда-то издалека донеслось дикое и неистовое рычание гоночного мотоцикла. "Скорее всего, молодой Тейлор", - подумал он. "Когда-нибудь этот чертов дурачок сломает себе шею". Дважды ему требовался ремонт, и если бы он продолжал, то, вероятно, наступил бы день, когда ремонт был бы излишним — хотя, сказал себе Бентон, это его не касалось или не должно касаться. Но самое ужасное во всем этом было то, что он обнаружил, что обеспокоен.

Он понял, что заботится обо всех, слишком заботится обо всех в этом глупом маленьком городке. Каким таинственным образом, задавался он вопросом, человеку за эти годы удалось принять близко к сердцу целый город, переложить его бремя на свою спину? Случалось ли то же самое с другими стареющими врачами в других маленьких городках?

Он отодвинул пластинку Берта в сторону и положил ручку рядом с ней.

Он оглядел комнату, переводя взгляд с одного предмета на другой, как будто видел их впервые и пытался запечатлеть в памяти. Они были там все это время, но впервые он обратил на них внимание, знакомясь с этой средой, в которой он жил и функционировал на протяжении многих лет. Слишком занят, подумал он, слишком занят и озабочен, чтобы когда-либо смотреть на них раньше. Диплом в рамке, гордо висевший на стене много лет назад, а теперь засиженный мухами; выцветшее и изношенное ковровое покрытие (когда-нибудь, клянусь Богом, когда у него найдутся деньги, он положит новое ковровое покрытие!); видавшие виды весы, придвинутые к стене; раковина и умывальник; шкафчик, где он хранил все образцы, разосланные фармацевтическими компаниями для раздачи пациентам (а их было много), которые не могли позволить себе лекарства, отпускаемые по рецепту. Не такой офис, подумал он, какой был бы у врача из большого города, но такой, какой был у него - сочетание кабинета, смотровой, процедурного кабинета — отличительный признак семейного врача, всегда стесненного в средствах, не решающегося отправлять счета, которые смутили бы пациентов, которые, как он знал, испытывают нехватку наличных, пытающегося лечить людей, которым следовало бы обратиться к специалистам, но которые не могут позволить себе их оплату.

Он стареет, сказал он себе — еще не слишком, но уже приближается к этому. На его лице появились морщины, а в волосах проступила седина. Возможно, придет время, когда ему придется нанять врача помоложе, который, как он надеялся, сможет продолжить практику, когда ему придется уйти на пенсию. Но он уклонился от этого. Он знал, что завидовал своему положению единственного врача в городе, хотя и понимал, что город вряд ли примет кого-либо, кого он привезет. Долгое, очень долгое время они не принимали никого, кроме него. Пациенты отказывались видеть нового человека, ожидая Старого Дока. Пройдут годы, прежде чем он сможет перенести сколь-нибудь заметный процент нагрузки на своих пациентов.

В Спринг-Вэлли у доктора Германа Смита был сын, который проходил интернатуру и вскоре должен был присоединиться к своему отцу. Постепенно, с годами, молодой Док Смит постепенно вытеснит старого Дока Смита, за отцом последует сын, и не будет никаких хлопот. О, некоторые хлопоты, конечно, но ничего такого, что было бы замечено. Бентон сказал себе, что это идеальный способ наследования. Но у них с Харриет никогда не было сына — только одна дочь. Он вспомнил, что какое-то время надеялся, что Эйприл захочет стать врачом. Но это тоже создало бы проблемы, поскольку маловероятно, что город примет женщину-врача. Проблема, однако, так и не возникла, поскольку Эйприл, как оказалось, была большой любительницей музыки, и ее было не остановить. Не то чтобы он когда-либо хотел этого. Если бы музыка была тем, чего она хотела, то это была бы музыка. Сейчас она была в Вене. Господи, эти дети! подумал он. Мир принадлежит им. Отправиться в Лондон, Париж, Вену и Бог знает куда еще, не думая о том, что это что-то экстраординарное. В юности, вспоминал он, отъехать на сотню миль от дома было большим приключением. И, если подумать, даже сейчас он редко уезжал дальше, чем на сотню миль от города. Он держался поближе к своей работе.

Я провинциал, подумал он, и что в этом плохого? Человек не может охватить весь мир. Если бы он попытался, то потерял бы слишком многое. Друзья и знакомство с местом, теплое чувство сопричастности … С тех пор, как он приехал в этот город, с ним произошло много всего — хороших вещей — с установленными странными маленькими привилегиями. Как старый Эзра Пайк и его ежегодный урожай фазанов, припасенный для старого доброго Дока и еще нескольких человек в городе, и ни для кого другого.

Он сидел в офисе и пытался отодвинуть прожитые годы назад, к тому времени, когда он впервые пришел сюда; но годы отказывались отодвигаться, и диплом все еще был засижен мухами, а весы все еще были потрепаны, и он оставался стареющим человеком, который нес город на своих плечах.

Зазвонил телефон, и он поднял трубку. Это была Харриет.

“ Когда ты возвращаешься домой? ” спросила она. - У меня есть баранья нога, и она испортится, если ты не приедешь как можно скорее.

“Сию минуту”, - сказал он.

2

На следующий день была суббота, и приемные часы были с восьми до полудня. Но, как это обычно бывало, последний пациент ушел только через час.

Как только комната ожидания была очищена и Эми ушла домой, Бентон приступил к работе с файлами. Он внимательно просмотрел их, делая по ходу записи. Он не закончил работу в субботу и вернулся в воскресенье утром.

Просматривая записи за десять лет, он смог выделить некоторые тенденции. В те годы наблюдалось значительное усиление симптомов, описанных Эбботтом. Частота ожирения быстро росла. Во многих случаях, которые он вспомнил, высокий уровень сахара в крови указывал на диабет, но дальнейшие анализы неизбежно не подтверждали его предварительные диагнозы. Нарастала волна мышечной боли. Увеличивалось число пациентов, которые жаловались на общее недомогание без видимой причины.

Большинство симптомов были обнаружены у горожан. Среди фермерских семей только у членов одной семьи, Барров, наблюдались симптомы. Года три назад Барры приехали откуда-то из Огайо, купив ферму Эбнера Янга, отшельника, который в конце концов умер от старости и всеобщей подлости. И ни одного случая с такими симптомами не было обнаружено среди жителей холмов.

Может быть, в конце концов, сказал себе Бентон, география могла быть фактором эпидемии Эббота - если бы эпидемия была. Но если у некоторых горожан были симптомы, почему не у всех? Если фермеры были невосприимчивы, как, по-видимому, и было, то как насчет Барров? Чем отличались Барры? Недавно прибыл, конечно, но какое это могло иметь отношение к делу? И что такого волшебного было в холмах, что у всего горного народа не проявилось ни одного симптома? Хотя, напомнил он себе, ему не следует придавать слишком большого значения негативным данным с холмов. Местные жители, выносливое племя, не снизошли бы до посещения врача по таким незначительным причинам, как необъяснимая усталость или прибавка в весе.

Он сложил листы с заметками вместе и, порывшись в ящиках своего стола, нашел немного миллиметровой бумаги. Графики, когда он их нарисовал, не показывали ничего сверх того, что он уже знал; но они выглядели привлекательно, и он поймал себя на том, что представляет, как они выглядели бы напечатанными на гладкой бумаге престижного журнала, иллюстрируя статью, которая могла бы называться “Эпидемиология мышечного истощения” или “Географическое распространение ожирения”.

Он снова просмотрел записи, спрашивая себя, не смотрит ли он на то, что составляет медицинские константы — состояния, сохраняющиеся на протяжении многих лет, с незначительными колебаниями из года в год. Похоже, это было не так. Десять лет назад симптомов было немного — или, по крайней мере, немногие из его пациентов жаловались на них. Но, начиная с семи или восьми лет назад, они начали проявляться; и на графике кривые, показывающие их распределение во времени, резко выросли. Не было никаких сомнений, что симптомы были недавним явлением. Если это так, то должна быть причина, или, возможно, несколько причин. Он искал причину, но те немногие, которые приходили ему в голову, были слишком глупы, чтобы принимать их во внимание.

Бентон посмотрел на часы и увидел, что уже больше двух часов. Он потратил впустую большую часть дня, и Харриет будет в ярости, если он не придет на обед. Он сердито сложил заметки и графики вместе и засунул их в ящик стола.

Он потратил на это большую часть выходных, и теперь он умывает руки. Здесь было нечто, что больше подходило исследовательскому центру, чем кабинету сельского врача. Его работой было заботиться о здоровье своих людей, а не решать мировые проблемы. В конце концов, это был ребенок Эббота, а не его.

Он удивлялся тому гневу, который испытывал. Он был уверен, что это были не потраченные впустую выходные, потому что он потратил впустую много выходных. Скорее, возможно, это был гнев на самого себя, на собственную неадекватность, на то, что он способен распознать проблему, но ничего не может с ней поделать. Это не его забота, настаивал он себе. Но теперь ему пришлось признать, с некоторой горечью, что это было очень важно для него. Все, что влияло на здоровье и благополучие города, автоматически становилось его заботой. Он сел за стол, вытянув руки перед собой, ладонями вниз на деревянную столешницу. Его забота, подумал он. Совершенно определенно. Но ничего такого, над чем какое-то время ему стоило бы ломать голову. У него была работа, и она была на первом месте. За оставшееся время он мог немного поразмыслить над проблемой. Возможно, если просто оставить это в своем сознании, то можно было бы вынашивать ответ или, по крайней мере, наметить начало ответа. Он решил, что лучше всего забыть об этом и дать своему подсознанию шанс поработать над этим.

3

Он пытался забыть об этом, но на протяжении нескольких недель это не давало ему покоя. Снова и снова он возвращался к заметкам и графикам, чтобы убедить себя, что ему не померещились доказательства, найденные в его записях. Может быть, подумал он, это обстоятельство имело место только в этом месте? Он задавался вопросом, что другие врачи, с которыми Эбботт разговаривал, делали по этому поводу — делали ли они что-нибудь; просматривали ли они вообще свои записи; и если просматривали, то что они могли найти ...

Он часами просматривал старые выпуски Журнала Американской медицинской ассоциации и других журналов, копаясь в пыльных стопках в подвале, где они хранились. Он легко мог пропустить что-нибудь, касающееся этого вопроса, в медицинских журналах, потому что до сих пор он не был слишком добросовестен в их чтении. У человека, сказал он себе, оправдываясь, так мало времени на чтение; а читать было так чертовски много, так много нетерпеливых бобров—медиков, стремящихся высказать свои соображения, что шел непрерывный поток бумаг и отчетов.

Но он ничего не нашел. Возможно ли, задавался он вопросом, что, несмотря на работу Эббота, он, Бентон, мог быть единственным человеком, который знал о состоянии, которое он стал называть синдромом истощения?

Болезнь? он задумался. Но он уклонился от этого. Для болезни это было слишком избирательно, ее параметры были слишком узкими. Нарушение обмена веществ, более чем вероятно. Но для того, чтобы возникло нарушение обмена веществ, должна быть какая-то глубинная причина.

Оказалось, что Берт Кертис страдал диабетом не больше, чем Тед Браун. Уровень сахара в его крови был на пределе, но он не был диабетиком. После того, как Хелен некоторое время поиздевалась над ним, пришел Херб Андерсон, и его случай был почти идентичен случаю Берта и Теда. Страховой агент, коммерсант и никчемный маляр - что, во имя всего Святого, спросил он себя, могло быть общего у этих троих? А еще была семья Барр! Семья Барр очень беспокоила его.

Теперь были и другие, не такие классические примеры, как Берт, Тед и Херб; но у каждого из них проявлялись некоторые симптомы синдрома истощения.

“Тебе нужно выбросить это из головы”, - сказала Харриет однажды за завтраком. “Это снова комплекс ‘старого доброго Дока’. Ты позволял этому управлять тобой всю свою жизнь, и вот оно снова управляет тобой. Ты не можешь так дальше продолжаться. У тебя есть другие дела, у тебя есть работа на полный рабочий день. Если бы этот Эбботт не появился, вы бы этого не заметили.

Он согласился с ней. “Нет, я не думаю, что стал бы. Даже если бы и был, я бы не обратил на это особого внимания. Но когда он говорил со мной, в его словах было необычайно много смысла. Как вы слышали от меня, я полагаю, что слишком часто медицина не является точной наукой. Есть ужасно много такого, чего человек не может понять. Множество проблем, которые он не может даже начать понимать ”.

“ Вы уже сталкивались с подобными проблемами раньше, ” заметила Харриет, только немного чересчур резко. “И вы всегда говорили — я часто слышал, как вы это говорите, — что когда-нибудь исследователь найдет ответ. Вы не тратили дни на то, чтобы ломать голову над этими проблемами. Почему ты не можешь перестать волноваться сейчас?”

“Потому что, черт возьми, ” сказал он ей, - вот оно, прямо у меня под носом! Есть Тед, и Херб, и Берт, и многие другие — их становится больше с каждым днем. Я ничего не могу с этим поделать. Я ничего не узнаю; я в полном неведении. Я связан по рукам и ногам, и мне это не нравится”.

“Проблема в том, что ты чувствуешь себя виноватым. Ты должен покончить с этим”.

“Хорошо”, - сказал он. “Я вырежу это”.

Но он этого не сделал.

Он делал то, что в то время казалось довольно глупыми вещами. Он зашел в кондитерскую "Фанни Фармер" и узнал, что за последние три года продажи выросли почти на двадцать пять процентов. Он позвонил на две небольшие фабрики на окраине города, и ему сказали, что количество отпусков по болезни и невыходов на работу за последние несколько месяцев выросло почти на десять процентов. В аптеке он поговорил со своим старым другом фармацевтом, который сказал ему, что продажи анальгетиков без рецепта были выше, чем когда-либо на его памяти.

В тот же день он позвонил доктору Герману Смиту в Спринг-Вэлли. “У вас есть минутка, чтобы поговорить с конкурентом?” спросил он.

Смит фыркнул. “Ты не соперник”, - сказал он. “Мы договорились об этом много лет назад, помнишь? Ты работаешь на своей стороне улицы, а я на своей. У нас вся территория благоустроена и огорожена, и у нас есть джентльменское соглашение о запрете посторонних. Но я не посвящу вас ни в какие свои профессиональные секреты, если вы звоните по этому поводу.

“ Ничего подобного, ” сказал Бентон. “ Я заметил кое-какие странные вещи. Мне было интересно, замечаете ли вы их тоже ”.

Голос Смита стал серьезным. - Похоже, ты чем-то обеспокоен, Арт.

“ Не беспокоюсь. Озадачен, вот и все. Он пошел дальше и рассказал Смиту о том, что заметил, ни словом не упомянув Эббота.

- Ты думаешь, это важно?

“Я не знаю, насколько это важно, но это забавное дело. Похоже, для этого нет никаких причин, никакой подоплеки. Мне было интересно, происходит ли это только здесь или...

- Если вы хотите, я мог бы взглянуть на свои записи.

- Если бы вы могли, - сказал Бентон.

“Не волнуйся. Я дам тебе знать примерно через неделю. Я даже составлю тебе несколько графиков, чтобы они соответствовали твоим. Если, конечно, я что-нибудь найду.

Доктор Смит не взял свою неделю. Через четыре дня пришел толстый конверт. Открыв его, Бентон обнаружил не только графики, но и статистические таблицы и лист с ксерокопиями заметок.

Бентону не было необходимости доставать из стола свои собственные графики; теперь он знал их наизусть. Взглянув на графики Смита, разложенные на столе, он сразу понял, что они почти идентичны его собственным.

Он обессиленно опустился в кресло, так крепко вцепившись в подлокотники, что заболели пальцы.

“Я был прав”, - сказал он себе. “Да поможет нам Бог, я был прав!”

4

Когда открылся птичий сезон, Бентон поехал на ферму Эзры Пайка, чтобы днем поохотиться на фазанов, мысленно отметив, что до конца дня он расспросит о Баррах, которые были ближайшими соседями Пайка. Но у него так и не нашлось времени для этого.

Пайку было что показать ему: загон для баранок, которые становились гладкими и пухлыми для позднеосеннего рынка; высококачественная пшеница с маленького участка, который он выращивал в качестве хобби и который собирался отвезти в Милвилл на старую водяную мельницу, чтобы ее перемолол в муку добродушный, полусумасшедший отшельник, который не был убежден, что живет в двадцатом веке; ритуальная дегустация сидра, которую Пайк провел, используя плоды с древнего засохшего дерева, единственного оставшегося в стране, на котором произрастал знаменитый снежные яблоки другого дня. Было о чем поговорить: о политике и растущих ценах на продукты питания; о склонности оборудования по борьбе с загрязнением окружающей среды, установленного на автомобилях, к растрате бензина; о последнем, довольно мягком скандале по соседству, в который были вовлечены мальчик, едва вышедший из подросткового возраста, и вдова, которая по возрасту годилась парню в бабушки. Они подстрелили несколько фазанов, съели свежий яблочный пирог, запив его молоком, и о многом поговорили, приятно проведя время.

Только на полпути к дому Бентон вспомнил, что так и не спросил о Баррах.

В следующую субботу он пропустил утренний прием, положил ружье в багажник машины и отправился в горы, якобы пострелять перепелов. Каждую осень он несколько раз ловил перепелов, но, подумав об этом, понял, что сейчас ему нужна не перепелка, а время, которое он мог бы провести с горцами.

Если бы кто-нибудь спросил их, кто они такие, они бы сказали, что они фермеры; но очень немногие из них действительно занимались сельским хозяйством. Их посевные площади в основном стояли дыбом, и лишь кое-где дно ручья или уступ на склоне холма были достаточно ровными, чтобы плуг мог вспахать почву. Они посадили немного кукурузы, чтобы откормить тощих свиней, которые в основном бродили по лесу в поисках желудей, картофельное поле, в разы превышающее кукурузную грядку, и огород немного меньшего размера. Иногда они могли сажать и другие культуры, но в основном это были кукуруза, картофель и растения в саду. Женщины консервировали много овощей, потому что не было электричества, чтобы заморозить их, а даже если бы и было, мало кто из жителей холмов смог бы наскрести денег на морозильную камеру. Там были грядки клубники для употребления в пищу и консервирования, а также дикорастущие фрукты, такие как ежевика и малина. К концу осени подвалы фермерских домов Хилл были хорошо забиты овощными и фруктовыми консервами, картофелем и яблоками “хранитель зимы” с чахлых деревьев в их беспорядочных садах.

По дороге Бентон, как и много раз до этого, задумался о том, как жители холмов умудряются жить из года в год. У каждой семьи обычно была корова или две, а также несколько свиней и потрепанное стадо цыплят. Большинство свиней забивали на мясо, а не продавали на рынке, и на задворках многих ферм были коптильни, в которых вялили ветчину и бекон. Дополнить их рацион помогла такая дичь, как кролики, белки, еноты и иногда олени, которых обычно добывали с явным пренебрежением к охотничьим законам. Рыба из многочисленных ручьев, а также рябчики и перепелки часто были на столе. Так или иначе, им удавалось неплохо питаться круглый год.

Но у них было мало денег. Они были в основном самодостаточны, и им приходилось быть такими, выращивая и собирая большую часть своей еды. В продуктовом магазине они покупали мало: муку, сахар, кофе, соль. … При такой жизни, сказал себе Бентон, им не нужно было много денег. То немногое, что у них было, они зарабатывали случайными заработками то тут, то там. Некоторые из них работали на небольших промышленных предприятиях в долине, но их было не очень много. Он подозревал, что мало у кого был вкус к такой работе. Время от времени кто-нибудь из них продавал горожанам дрова.

Но, несмотря на все трудности, которые они, вероятно, таковыми не считали, они были относительно счастливыми, надежными, гордыми и независимыми людьми, исполненными достоинства и врожденной вежливости.

Бентон провел хороший день, заглянув в дома нескольких знакомых ему семей. Он немного поохотился, но не очень много, добыв в общей сложности трех перепелок. Но он много разговаривал, сидя на ступеньках покосившихся веранд домов, таких старых, что вагонка на них поросла мхом, а кирпичные домики были построены так давно, что даже окружающая среда, в которой они находились, воспринимала их как часть этой среды, или когда он устраивался на заборе из расщепленных перил, который, возможно, был возведен сто лет назад, или стоял в прохладе родника после того, как выпил ковшик ледяной пахты.

Они говорили о многом, он и эти люди-пугала с тщательно пришитыми заплатками на штанах, с длинными волосами, отросшими не потому, что длинные волосы были в моде, а потому, что никто в семье еще не удосужился их подстричь. Они говорили о погоде, которая тяжело давила на их умы и была достойна продолжительного разговора; о том, что кто-то видел пантеру, хотя биологи дикой природы сходились во мнении, что пантер в этих холмах не было почти сорок лет; о давно минувших временах и историях, рассказанных предками, которые сейчас вспоминаются лишь смутно.

В ходе этих бесед Бентон всегда находил время упомянуть синдром истощения — хотя он и не использовал этот термин, — объясняя, как пациенты без видимой причины набирали вес, чувствовали себя совершенно разбитыми в середине утра и, казалось, никогда не утоляли жажду сладостей. Он сказал им, что не знает, чем это вызвано; и он был несколько расстроен этим и задавался вопросом, может ли быть что-нибудь подобное по соседству.

Они посмотрели на него с плохо скрываемым смехом в глазах и сказали: "Нет, если только это не то, что могло быть не в порядке с дедушкой Уилсоном, или Габби Уайтсайд, или с кем-нибудь еще из дюжины людей". Они потчевали его историями о сказочно ленивых людях, которые всю свою жизнь работали гораздо усерднее, чтобы избежать работы, чем сама работа была бы. Но все их рассказы отдавали фольклором, поэтому Бентон принял их как таковые. Он понял, что большинства бездельников, населявших эти истории, не существует и никогда не существовало.

Он вернулся домой убежденный, что в горах нет никаких признаков эпидемии Эббота.

Это может быть химия организма, сказал он себе — что—то в горах, образе жизни, в том, что они ели, в удобствах, которые они не могли себе позволить, - вот в чем разница. Хотя, возможно, признал он, ему удалось это изменить; не то, что уберегло синдром от холмов, а то, что поразило этим синдромом горожан.

Тем не менее, подумал Бентон, этот бизнес с химией тела, возможно, пока лучший выбор. Подумайте, что имели или не имели горожане, делали или не бездействовали, и ответ может быть там. Но, предупредил он себя, неуловимый фактор, который он искал, должен быть уникальным для городской жизни.

В тот вечер он отправился в офис, сославшись на бумажную волокиту, и боролся с самим собой. Сидя за письменным столом, ничего не делая, кроме как сидя за письменным столом, при свете единственной лампы с гусиной шеей, отбрасывающей брызги света на столешницу, он пытался все обдумать.

Он пытался забыть всю эту глупую историю, но не мог забыть ее. Возможно, он не мог забыть об этом, потому что это не было глупым занятием, потому что он все время знал, глубоко внутри этого скрытого ядра медицинского сознания, что это была большая угроза, чем он позволял себе верить, — и знал также, что если он хочет сохранить веру в свое сообщество, он не должен продолжать игнорировать это или пытаться игнорировать. Хотя, спросил он себя, как, ради собственного душевного спокойствия, я могу поступить иначе, чем игнорировать это? У меня нет соответствующей подготовки … Он не был исследователем. Слишком долго он был трудолюбивым сельским врачом, прилагавшим всю свою энергию и знания для борьбы с болезнями и смертью в этом крошечном уголке страны. У него не было инструментов для исследований; у него не было мозгов для исследований; у него не было времени — и, как он думал, он мог бы также признать это, у него не было преданной объективности и узости целей, необходимых для выполнения исследовательской работы.

Но, как бы плохо он ни был экипирован, он был обязан перед городом хотя бы попытаться. В этом—то и заключалась чертовщина - он был в долгу перед городом! Всю свою жизнь он был обязан жителям этого маленького городка всем, чем он был и чем когда-либо надеялся стать, в уплату за доверие, которое они ему оказали. Он сделал их своими должниками, но они сделали его еще большими должниками. Просто войдя и поговорив с ним, они вылечили половину того, что было с ними не в порядке, и как человек мог отреагировать на подобную веру? Они думали, что у него есть ответы на все вопросы, поэтому он не мог сказать им, как мало ответов у него было на самом деле. Их вера в его непогрешимость часто была их последним средством. Они поверили в него и, поступая так, заставили его чувствовать себя виноватым, когда он был вынужден из-за своей неадекватности предать эту веру и доверие. Интересно, как человек оказался в ловушке? Как он позволил заманить себя в ловушку такой ситуации?

Он порылся в ящике стола и достал свои записи и записи доктора Смита. Он внимательно просмотрел их, надеясь, что дальнейшее изучение может дать ему ключ к разгадке. Но, похоже, их не было.

Гормоны? интересно, подумал он. Какой-то гормональный дисбаланс? Однако, если бы это было правдой, должно было быть что-то, что вызвало такой дисбаланс. Это был не первый раз, когда он подумал о гормонах, поскольку дисбаланс инсулина мог объяснить симптомы диабета; но, черт возьми, напомнил он себе, это был не диабет. Возможно, глюкоген? Но проблема заключалась в том, что никто не знал наверняка, что на самом деле делает глюкоген, хотя предполагалось, что, повышая уровень глюкозы в крови, он может убивать аппетит. Гипоталамус? Спросил он себя. Или стероидные гормоны? Нет, это не могло быть ни тем, ни другим.

Нарушения личности? Нормально в том, что касается ожирения и раздражительности, но, конечно, не в отношении каких-либо других симптомов. И, как бы то ни было, личностные расстройства были скользкими вещами, с которыми приходилось работать, и чтобы справиться с ними, требовалась психиатрическая подготовка.

Ферменты? Витамины? Микроэлементы?

Он действовал неправильно, сказал себе Бентон. Он действовал наоборот. Способ разобраться с синдромом состоял в том, чтобы найти общий фактор, который мог бы быть причиной, а затем попытаться расшифровать, какое влияние этот фактор оказал. Хотя, все еще оглядываясь назад, ферменты могут быть более перспективными, чем любые другие. Ферменты в основном были катализаторами, которые ускоряли биохимические реакции. Не то чтобы биохимические реакции не могли протекать без ферментативного каталитического действия, но реакции были бы настолько медленными, что организм не смог бы функционировать.

Он тихо сидел и перебирал в уме все, что мог вспомнить о ферментах. Он был удивлен, обнаружив, что после стольких лет, когда он почти не думал о ферментах, он мог вспомнить о них так много. Причина, по которой он смог вспомнить так много, заключалась в том, что вместо того, чтобы думать непосредственно о ферментах, он поймал себя на том, что вспоминает профессора Уолтера Кокса — старого Стоуни Кокса, эксцентричного и любимого в довольно неряшливом смысле, — который расхаживал взад-вперед во время лекции, подпрыгивая, как мяч, наклонив голову вперед между тощими приподнятыми плечами, ударяя по воздуху сжатым кулаком, чтобы подчеркнуть свои слова. Он гадал, где Стоуни Кокс мог быть этой ночью. "Скорее всего, мертв", - подумал он, потому что это было более тридцати лет назад, и тогда он был стариком.

Тридцать лет и все такое, эти слова отчетливо пришли на ум. “Ферменты, ” говорил Кокс, яростно тыча пальцем в воздух, “ состоят из апоферментов и коферментов, которые образуют неплотную связь, образующую фермент. Кофермент обычно представляет собой витамин плюс другую органическую молекулу, связанную вместе. А теперь, джентльмены, сегодня я прошу вас сосредоточить свое внимание на одном коферменте, коферменте А, который непосредственно участвует в двух биохимических циклах, цикле жирных кислот и цикле лимонной кислоты...”

Бентон обмяк в своем кресле, потрясенный тем, что возникло в его голове, извлекая из прошлого, насчитывающего более тридцати лет, мгновение почти полного воспоминания — не только о человеке, но и о словах, которые он произнес, о косом солнечном свете, пробивающемся сквозь решетчатые жалюзи, о запахе меловой пыли в воздухе, — слыша слова, возможно, более отчетливо, чем он слышал их в тот момент.

Было ли это знаком? он задумался. Потянулось ли его подсознание назад и коснулось костлявым пальцем этого единичного случая, чтобы сказать ему то, чего не могли сказать его сознательные рассуждения?

Зазвонил телефон, и только после третьего гудка он понял, что это было. Почти как во сне, он потянулся к ней.

“ Здравствуйте, ” сказал он. “ Доктор Бентон слушает.

“ С тобой все в порядке? - Спросила Харриет.

- Конечно, со мной все в порядке.

- Ты знаешь, который час?

“ Нет. Нет, я не заметил.

“ Уже два часа, ” сказала Харриет. - Я начала беспокоиться о тебе.

“ Прости, дорогая, - сказал он. - Я сейчас вернусь домой.

5

Поздней осенью Эзра Пайк зашел в офис, но не потому, что заболел, а потому, что зарезал одну из своих свиней и принес Бентону мешок сосисок, поскольку миссис Пайк была известна во всей долине как опытный производитель сосисок. Регулярно, каждую осень, во время разделки, Пайк приходил с мешком сосисок для старого Дока.

Это была одна из местных эксцентричностей, к которой Бентон наконец-то привык, хотя на это ему потребовалось некоторое время. В течение любого года множество людей приходило с чем—нибудь для старого Дока — пакетиком черных грецких орехов, корзинкой помидоров, связкой вкусного печеного картофеля, соточкой свежего меда из улья - добровольные подношения, которые Бентон научился принимать с немалым изяществом.

Хотя пациенты ждали, Бентон пригласил Пайка зайти к нему в кабинет и устроился поболтать с ним. Ближе к концу их беседы он задал вопрос, который давно хотел задать.

- Что вам известно о семье Барр? - спросил я.

- Ты имеешь в виду тех, кто купил дом Эбнера Янга?

- Это те самые, - сказал Бентон.

“ Не очень много, ” ответил Пайк. “ Кажется, они из Огайо. Там были фермерами. Не знаю, почему они переехали сюда. Я довольно хорошо знаю Барра и разговаривал с ним, но он никогда не говорил мне, а я никогда не спрашивал. Может быть, потому, что они купили Abner's place по дешевке. Когда Эбнер умер, ферма перешла к каким-то скромным родственникам в Калифорнии — племянникам, как я понимаю. Они не хотели, чтобы их это беспокоило. Они не приехали ни на похороны, ни для того, чтобы уладить дела с наследством. Они сказали адвокату Абнера продать дом за ту сумму, которую он сможет достать, как можно скорее, и он предложил дешево ”.

Так вот в чем дело. Я так и не узнал Абнера по-настоящему. Он заходил пару раз. Старый сварливый клиент. Однажды у него была инфекция стопы. Наступил на гвоздь, насколько я помню. В другой раз он был на грани пневмонии. Я пытался уговорить его позволить мне отправить его в больницу, но он этого не сделал. Кончилось тем, что я дал ему какие-то лекарства, он вернулся домой и сумел пережить это. После этого я его не видел, почти ничего о нем не слышал, пока не услышал, что он умер. Его нашел мертвым один из соседей, не так ли? Вероятно, он заболел и решил, что больше не хочет иметь со мной дела. Испугался, что я могу отправить его в больницу. Вероятно, ни я, ни больница не смогли бы ему сильно помочь. Он был одним из тех персонажей, которые боролись с доктором зубами и ногтями”.

Пайк усмехнулся, вспомнив своего соседа. “Я знаю, люди говорили, что он был подлым человеком, и в некотором смысле я полагаю, что так оно и было. Прогонял людей с его участка из ружья. Фазанов на его полях было по колено, и он не разрешал охотиться. Даже не стрелял в них сам. Никогда особо не общался со своими соседями. Держался особняком. Ему не нравилось человечество. Но он любил и другие вещи. Он позволил рядам своих изгородей зарасти кустарником, чтобы кроликам, суркам и птицам было где жить. Зимой он всегда кормил птиц, и если английские воробьи или голубые сойки прилетали покормиться, он никогда не пытался их прогнать и не сердился по этому поводу, как многие люди. Сказал, что они тоже проголодались.

- Ты говоришь так, словно знал его довольно хорошо, Эзра.

“О, - сказал Пайк, “ у нас были свои разногласия. С ним было трудно ладить. Неразумный и с плохим характером. У него тоже были забавные идеи. Он был фермером-органиком. Никогда не вносил на свою землю ни фунта коммерческих удобрений, отказывался использовать пестициды. Говорил, что они ядовиты. Задолго до того, как эта леди написала свою книгу о ”безмолвном источнике", он сказал, что они были ядом.

Бентон выпрямился. “ Вы хотите сказать, что он никогда не использовал пестициды? Совсем никакого ДДТ?

“ Именно это я и имею в виду, ” сказал Пайк. “И самое забавное во всем этом было то, что он выращивал такой же хороший урожай, как и любой из нас — то есть до тех пор, пока он выращивал какие-либо культуры. По мере того, как он становился старше, он занимался фермерством все меньше и меньше. Значительная часть его земли простаивала. Но то немногое, что он обрабатывал, он обрабатывал хорошо. Абнер был первоклассным фермером.”

Пайк остался еще ненадолго, и они поговорили о других вещах, но Бентон его почти не слышал. В голове у него гудели слова Пайка об Абнере Янге, который никогда не использовал пестициды.

ДДТ! Подумал Бентон. Ради всего святого, неужели это ДДТ?

Здесь была семья Барр, фермеры из Огайо, где они, вероятно, использовали ДДТ, а затем переехали на ферму, где никогда не использовалось ни грамма этого химического вещества. И среди всех фермеров в долине они были единственными, кто страдал от синдрома истощения. Может быть, они привыкли к ДДТ или чему-то еще в составе пестицидов и теперь заболели из-за его отсутствия?

Он полагал, что с другими фермерами все в порядке, потому что в их почве все еще были следы ДДТ, и, работая в почве, они собирали его в достаточном количестве, чтобы пока не испытывать каких-либо негативных последствий от его отсутствия.

А люди в горах? Это было достаточно просто, сказал он себе. Они никогда не сталкивались с этим, у них никогда не возникало той потребности в этом, которую приобрели другие. Они никогда не сталкивались с этим, потому что были настолько бедны, что не могли позволить себе купить это. Выращивая пищу самостоятельно, потребляя то, что они вырастили, никогда не употребляя коммерческие консервы и не покупая продукты, которые могли быть выращены на пропитанной ДДТ земле, они никогда не подвергались воздействию.

На следующий день была суббота, и во второй половине дня, после окончания рабочего дня, Бентон еще раз просмотрел свои файлы и обнаружил то, что и ожидал найти: всего за двумя исключениями горожане, у которых были сады и которые действительно в них работали, никогда не упоминали ни о каких симптомах синдрома истощения.

Он позвонил Хелен Андерсон. Когда она взяла трубку, он сказал: “Это ваш дружелюбный семейный врач, и я собираюсь задать вам глупый вопрос. Пожалуйста, не смейся надо мной, потому что, может быть, это важно”.

“ Спрашивай. Ты же знаешь, я бы не стал над тобой смеяться.

“ Тогда ладно. Когда ДДТ еще был доступен, до того, как его запретили, вы использовали его в своем саду?

“Конечно, любила”, - сказала она. “Я думаю, что большинство садоводов любили. Я пользовалась им много лет, и я говорю вам, что скучаю по нему. Этот новый материал жукам определенно нравится. Они поглощают его и успокаиваются, ожидая продолжения. Их это даже не смущает. Херб обычно ругал меня за использование ДДТ. Он сказал, что не хочет, чтобы его овощи были засолены химикатами.

“ А Херб? Херб никогда не работает в саду, не так ли?

“Док, ты чертовски хорошо знаешь, что это не так. Он смеется надо мной и моим садоводством. Ты сам слышал, как он это делает”.

“ Но он ест все, что растет в саду? - Спросил Бентон.

“ Ты шутишь? Конечно, любит.

“ Прекрасно, ” сказал он. - Спасибо, что не смеешься.

“ Док, что происходит? Это как—то связано с Хербом - с тем, что он чувствует?

“ Может быть. Я пока не знаю. Может быть, я никогда не узнаю. Я просто пытаюсь разобраться.

“ Хорошо, ” сказала она. “ Я не буду спрашивать. Когда узнаешь, скажешь мне?

- Ты можешь на это рассчитывать.

Он сделал еще несколько телефонных звонков людям, у которых были сады, и тем, у кого их не было. Два исключения сказали, что они никогда не использовали ДДТ, потому что не хотели возиться с ним. Они сказали, что это было слишком много работы. Нет, сказали они, их сады без этого не справлялись, и в течение лета они всегда покупали что-нибудь для сада у других и, как большинство людей, всегда употребляли изрядное количество консервированных продуктов.

Все они хотели знать, почему доктор спрашивает, и некоторые из них смеялись над ним; но все в порядке, подумал он, это ничего не значит. Все знали, что у старого Дока были некоторые странные идеи, например, когда он поднял такой шум по поводу воды из старого муниципального колодца, что пришлось бурить новый, или когда он как городской санитарный врач строго требовал, чтобы все мусорные баки были закрыты. Старина Док, по общему мнению, был старпером; но они любили этого человека и мирились с его сумасшествием.

Он повесил трубку после последнего звонка и уставился в блокнот, в котором делал пометки во время звонков.

Возможно, это все, подумал он, ферменты и ДДТ. Возможно ли, что кофермент, образуя связь с молекулой ДДТ, стал суперкатализатором? И теперь, когда ДДТ больше не доступен, суперкаталитическое действие больше невозможно. Это, сказал он себе, могло бы объяснить симптомы синдрома истощения.

Возьмем кофермент А, который так тесно связан с двумя биохимическими циклами — циклом жирных кислот, например, который участвует в окислении липидов. Без суперкатализатора, от которого люди привыкли зависеть, окислялось бы меньше липидов и больше откладывалось в виде жира. Таким образом, растет заболеваемость ожирением. При меньшем количестве расщепляемых липидов организму пришлось бы почти полностью полагаться на углеводы в качестве источника энергии. Таким образом, потребность в перекусах между приемами пищи возрастает.

Углеводы преобразуются в полезную энергию организма посредством цикла лимонной кислоты и процесса гликолиза. Цикл лимонной кислоты также включает кофермент А, в то время как процесс гликолиза - нет. если эти два процесса станут нерегулярными, эффект качания, когда один эффект берет верх, когда другой ослабевает, и наоборот, может иметь далеко идущие последствия. Уровень сахара в крови стал бы неустойчивым, в одно время его вырабатывалось бы очень много, в другое - очень мало. Выработка молочной кислоты возрастала бы, когда цикл лимонной кислоты замедлялся, поскольку одной из функций цикла было расщепление молочной кислоты. Одним из результатов повышения уровня молочной кислоты может быть боль в мышцах. И, в дополнение к изменению уровня сахара в крови, выработка инсулина также может быть неустойчивой. В результате обоих состояний были бы моменты, когда мозг голодал бы из-за недостатка глюкозы в крови. Симптомы могут варьироваться от обмороков, конвульсий и шока до вялости, раздражительности и затуманенного зрения.

Это подходило! он понял. Все это подходило, возможно, слишком идеально.

На мгновение его охватили паника и недоверие. Он знал, что поступает неправильно. Он работал с помощью дедукции. Должны быть проведены обширные лабораторные исследования. Но он не был квалифицирован для лабораторной работы требуемого уровня. Он действовал по наитию, без реальных доказательств. Его выводы были ненаучными и неприемлемыми с медицинской точки зрения. Но схема была налицо, все логически выстроено.

Это было логично, сказал он себе, не только физиологически, но и в других отношениях. Это имело смысл с эволюционной точки зрения. Под давлением современной жизни человек сжигает больше энергии, чем когда-либо прежде. Возможно, он опередил биохимическое функционирование своего организма. При таких обстоятельствах тело, как эволюционная жизненная система, использовало бы все доступное, чтобы позволить ему функционировать более эффективно. Если бы ДДТ был чем-то, что помогло бы ему выполнять свою работу лучше, если бы ДДТ превращал ферменты или хотя бы один фермент в суперкатализатор, который выполнял бы свою работу лучше, организм без колебаний принял бы ДДТ.

Но теперь, когда ДДТ исчез, человеческое тело вернулось туда, где оно было раньше. Среди тех людей, которым ДДТ был недоступен, например, среди жителей холмов, старая система, не содержащая ДДТ, все еще функционировала, возможно, не так эффективно, как если бы ДДТ был доступен, но, по крайней мере, ее не беспокоило то, что она стала новой системой, которая какое-то время успешно работала, но теперь была утрачена. Те, чьи тела привыкли к системе ДДТ, теперь страдали от реакции — старая система, не использующая ДДТ, медленно восстанавливала свою прежнюю эффективность, если вообще могла когда-либо восстановиться.

Он знал, что кто-то, кроме него самого, должен разобраться в ситуации. Но для этого потребуются сотрудники и деньги. Возможно, пришло время связаться с Эбботтом, не дожидаясь, пока Эбботт перезвонит ему. Затем он понял, что не знает, как связаться с Эбботтом. Автор не оставил ни адреса, ни номера телефона, вероятно, потому, что предполагал, что будет путешествовать и какое-то время у него не будет постоянной базы деятельности.

Бентон решил, что лучше всего позвонить издателю Эббота. Кто-нибудь в издательстве, несомненно, знал, как с ним связаться. Но была суббота, и он подозревал, что издательства будут закрыты. Он сделает это первым делом в понедельник утром, осознавая, хотя и думал, что его срочность продиктована желанием сбросить с себя проблему синдрома истощения. Он все обдумал и зашел так далеко, как только мог; теперь пришло время кому-то другому, кроме него, взять верх.

Возможно, исследование докажет, что его выводы были неверны. Однако, правильно это или неправильно, он был убежден, что необходимо приложить определенные усилия, чтобы найти истину.

Он позвонил первым делом в понедельник утром.

Он представился и сказал: “Я надеялся, что кто-нибудь из ваших сотрудников подскажет мне, как связаться с Робертом Эбботтом. Он приходил ко мне несколько месяцев назад, и мне очень важно с ним поговорить”.

Ответившая женщина на мгновение заколебалась; когда она заговорила, ее голос звучал слегка взволнованно. - Одну минуту, сэр, - сказала она.

В трубке раздался мужской голос. - Вы спрашивали об Эбботте.

“ Да. Мне важно связаться с ним.

“Доктор, - спросил мужчина, - вы что, никогда не читаете газет?”

“Обычно я слишком занят”, - сказал Бентон. “Я просто просматриваю заголовки. Иногда даже не это”.

- Значит, вы не знаете, что Эбботт мертв.

“Мертв!”

“ Да, пару недель назад. Авария на шоссе где-то в Колорадо.

Бентон ничего не ответил.

“Это было потрясением для всех нас”, - сказал человек из Нью-Йорка. “Вы говорите, что знали его”.

“На самом деле я его не знал. Он навещал меня несколько месяцев назад. Мы проговорили час или около того. Полагаю, вы знаете, над чем он работал.

“ Нет, не знаем. Мы часто задавались этим вопросом. Мы знали, что он что-то заподозрил, но держал язык за зубами. Возможно, вы знаете гораздо больше, чем мы.

“ Немного, ” ответил Бентон. “ Большое вам спасибо. Надеюсь, я вас не побеспокоил.

“ Вовсе нет. Спасибо, что позвонила. Мне жаль, что у меня для тебя такие плохие новости.

Бентон повесил трубку и тупо уставился на стену кабинета, не видя засиженного мухами диплома, который так долго там висел. Что мне теперь делать? он спросил себя. Что, черт возьми, мне теперь делать?

6

Накануне вечером ударил первый сильный мороз, и в тот день, когда Лем Джексон пришел в офис, в воздухе чувствовался резкий холод. Джексон был одним из жителей холмов, высоким, нескладным мужчиной, которому на вид было лет сорок или около того. Бентон знал, кто он такой, но не мог вспомнить, был ли он когда-либо пациентом.

Джексон сел в кресло напротив письменного стола и бросил свою бесформенную потрепанную шляпу на ковер.

“Может быть, Док, ” сказал он, - я поступил неправильно, придя и отняв у вас время. Но я чувствую, что вымотался. Я не стою выеденного яйца. Я не в себе. Кажется, что я все время устаю, и мои мышцы болят. В большинстве дней я такой злобный и чувствую себя таким подлым, что мне стыдно за себя, за то, как я обращаюсь с женой и детьми ”.

“ Как у тебя с аппетитом? - Спросил Бентон. - Ты хорошо поел?

“ Все время. Кажется, я никак не могу насытиться. Я все время голоден.

Вот и все, подумал Бентон, — все тщательно разработанные выводы, тщательно сконструированная теория синдрома истощения. Джексон был горцем, а, согласно теории Бентона, жители холмов должны были обладать иммунитетом.

“В чем проблема, док?” - спросил Джексон. “Я сказал что-то, чего не должен был?”

Бентон мысленно встряхнулся. “ Вовсе нет. Мне просто интересно. Чем ты занимался, Лем?

“По правде говоря, - сказал Джексон, “ почти ничего. Немного занимаюсь сельским хозяйством, вот и все. Время от времени подрабатываю. Я чувствую себя настолько измотанным, что не способен ни на один день честно поработать. Наверное, мне пришлось бы сказать, что я почти ничего не делаю ”.

Затем он продолжил: “Некоторое время назад у меня была хорошая работа в Западной Вирджинии, но я ее потерял. Если бы я мог остаться, то сейчас сидел бы спокойно. Короткий рабочий день, работа не слишком тяжелая, и платили хорошо. Но они взяли и уволили меня. Бригадир имел на меня зуб. Говорю вам, Док, справедливости просто не существует. Я справлялся с работой так же хорошо, как и любой другой мужчина ”.

“Что это за работа?” Спросил Бентон, на самом деле не заботясь о том, что это за работа, а просто поддерживая разговор.

“Ну, я полагаю, что даже если бы меня не уволили, работа не продлилась бы долго. Они закрылись после моего ухода. Это был небольшой химический завод. Они производили ДДТ, и я слышал, что они запретили это вещество ”.

Бентон почувствовал, как обмяк, когда облегчение захлестнуло его. Его теория все еще верна, торжествующе подумал он. Лем Джексон был исключением из правила, установленного его теорией, которое помогло укрепить эту теорию. Но даже когда он почувствовал восторг от этого доказательства того, что его выводы были верны, он сказал себе, что его реакция была неправильной. Ему казалось, что он должен был радоваться, когда впервые подумал, что симптомы Джексона опровергают его теорию, потому что, если подумать, вся эта история с ДДТ и человеческим телом была ужасной. Но каким-то извращенным образом он увлекся своей теорией. После всей работы и размышлений, которые он вложил в это, никто, даже самый гуманный человек в мире, не захотел бы, чтобы ему доказали свою неправоту.

“Лем, - сказал он, - прости, но я ничего не могу для тебя сделать. Пока нет. Есть другие, такие же, как ты. Возможно, есть много других, похожих на вас. Это заболевание, которое только начали замечать, и над ним проводится работа. Со временем, возможно, найдется лекарство. Мне жаль, что я должен быть так честен с тобой, но я думаю, ты из тех мужчин, которые хотели бы такой честности ”.

“Вы имеете в виду, - сказал Джексон, - что я собираюсь умереть?”

“Нет, я не это имел в виду. Я имею в виду, что я не могу заставить тебя чувствовать себя лучше. Тебе, вероятно, не станет хуже. Я уверен, что настанет время, когда появятся лекарства”.

И все, что потребуется, с горечью сказал он себе, - это таблетка или капсула с необходимой дозировкой ДДТ, включенной в состав ингредиентов-носителей.

Джексон подобрал свою потрепанную шляпу и медленно поднялся на ноги. “Док, все люди в горах говорят, что вы меткий стрелок. ‘Он не кормит тебя никакой дрянью", - сказали они мне. ”Он врач, к которому можно обращаться безопасно". Ты говоришь, что, вероятно, мне не станет хуже ".

- Скорее всего, нет, - сказал Бентон.

- И, может быть, когда-нибудь появится лекарство, которое принесет хоть какую-то пользу.

- Я полон надежды.

Наблюдая, как Джексон уходит, он задавался вопросом, зачем тот рассказал ему то, что у него было. К чему такая жестокая честность? К чему давать какую-то надежду? “Над этим ведется работа”, - сказал он; но это была ложь. Или так оно и было? Над этим работал один человек, и этому одному человеку, мрачно сказал он себе, лучше заняться делом.

В тот вечер он тщательно составил письмо, в котором в точных деталях изложил свои подозрения. Затем, когда у него нашлось время, работая вечером после окончания рабочего дня, он напечатал письма и отправил их по почте. Затем он откинулся на спинку стула и стал ждать.

Первый ответ пришел через две недели от JAMA. В нем говорилось, что его письмо не может быть рассмотрено для публикации, поскольку в нем отсутствуют научные доказательства. JAMA была достаточно любезна, но окончательна. Это даже не предполагало, что он начнет дальнейшие исследования. Но это было справедливо, признался он себе, поскольку никаких исследований не проводилось с самого начала.

Второй ответ, от Национальных институтов здравоохранения, был едва ли вежливым в своем официальном изложении.

Третьим, от Ассоциации биохимических исследований, был курт.

В субботу днем, когда ушел последний пациент, он сидел за своим столом, разложив перед собой три письма. Он признал, что было нереально думать, что кто-то из троих обратил бы внимание на его письмо. В конце концов, кто он такой? Неизвестный семейный врач в столь же неизвестном городе, выдвигающий теорию, не подкрепленную никакими исследованиями, полагающийся только на наблюдения и дедукцию. Реакции на то, что он написал, можно было ожидать. И все же у него не было сомнений в том, что он должен был написать эти письма. Если это был не более чем жест, то это было то, что нужно было сделать.

И что же теперь он делал? Работал через медицинскую ассоциацию, начиная с округа и заканчивая штатом? Он знал, что это бесполезно. Смит, он был уверен, мог бы оказать ему поддержку; но остальные подняли бы его на смех. И даже если бы это было не так, прошли бы годы, прежде чем были бы предприняты какие-либо действия.

Возможно, химическая компания. Когда то, что он теперь знал, станет всеобщим достоянием, на капсуле с ДДТ заработают миллионы долларов. Но химическая компания, зная о трудностях получения одобрения от Управления по контролю за продуктами питания и лекарствами, может уклониться от этого. Прежде чем химическая компания хотя бы прикоснется к нему, потребуются годы лабораторной работы, чтобы предоставить подтверждающие доказательства для представления в FDA. Он знал, что на столь “далеко идущую” идею ни одна фармацевтическая или химическая фирма не выделила бы необходимых денег.

Итак, он был побежден. Его победили еще до того, как он начал. Если бы Эбботт не умер, у них могли быть равные шансы. Эбботт, писавший об этом синдроме, нашел бы издателя, потому что выпустил бы книгу, о которой мечтают издатели, — сенсационную, противоречивую, привлекающую внимание. Опубликованная книга произвела бы достаточный фурор, чтобы кто-нибудь поработал над этой теорией, хотя бы для того, чтобы доказать неправоту Эбботта.

Но думать об этом было бесполезно. Эбботт не напишет книгу. Никто не напишет ее. Итак, это конец, подумал он. Все оставшиеся ему годы он будет нести в себе знание того, что нашел истину, которую мир не примет.

Мир! подумал он. К черту этот мир! Мир его не касался. Он беспокоился о людях этого сообщества, о Леме и Теде, о Берте и Хербе и обо всех остальных. Может быть, он и не мог помочь миру, но, клянусь Богом, он мог бы помочь своему народу!

7

Лем Джексон жил на Енотовидном хребте, и Бентону пришлось пару раз останавливаться, чтобы спросить у него дорогу. Но в конце концов он нашел ферму с ее покосившимися акрами и маленьким полуразрушенным домиком, приютившимся от ветра, который бушевал на горных хребтах.

Когда он постучал, Джексон впустил его.

“ Проходи и сядь у огня. День прохладный, а у огня так приятно. Мэри, как насчет того, чтобы налить Доку чашечку кофе? Что привело вас сюда, Док?

“ Небольшое дельце, ” сказал Бентон. - Я подумал, может быть, вы согласитесь выполнить для меня одну работу.

“ Если смогу, ” ответил Джексон. “ Если я смогу. Помни, я же говорил тебе, что я ни на что не гожусь.

“ У тебя снаружи стоит грузовик. Это была бы работа по перевозке грузов.

- Я могу справиться с перевозкой грузов.

Миссис Джексон принесла чашку кофе. Это была маленькая хрупкая женщина с волосами, падающими на лицо, в потрепанном платье. Из дальнего угла комнаты пристально смотрели лица детей, тихих, как мышки.

“ Спасибо, миссис Джексон, ” поблагодарил Бентон. - После долгой поездки все пройдет хорошо.

- У меня есть бутылка бренди, в ней еще немного осталось, - сказал Джексон, - если хотите, плесните немного в кофе.

“ Это было бы великолепно, если бы нам обоим хватило. Я никогда не пью хорошую выпивку в одиночку.

“ Здесь полно, ” сказал Джексон. - Я всегда держу немного в доме.

Миссис Джексон сказала: “Лем сказал мне, что вы дадите ему знать, если когда-нибудь появится лекарство, которое пойдет ему на пользу. Я надеюсь, что именно поэтому ты здесь.

“Ну, я не совсем уверен, - сказал Бентон, - но это то, что я имею в виду”.

Джексон вернулся с бренди и чашкой кофе для себя. Он щедро плеснул себе и поставил бутылку на пол.

- Теперь насчет работы по перевозке ... - сказал он.

- Когда вы были у меня, вы сказали, что работаете на заводе в Западной Вирджинии, производящем ДДТ.

“Совершенно верно”, - сказал Джексон. “Они уволили меня с работы, но завод вскоре после этого закрыли”.

- Сейчас он заброшен?

“ Полагаю, да. Это было всего лишь небольшое растение. Оно производило только ДДТ. Нет причин держать его открытым.

“ Не могли бы вы съездить туда и попытаться проникнуть на завод? - Спросил Бентон.

“ Проблем быть не должно. Может, они и огородили это место, но там не должно быть охраны. Охранять там нечего. Наверное, там просто пусто. Я мог бы перелезть через забор. Док, к чему вы клоните?”

- Мне нужно немного ДДТ.

Джексон покачал головой. “ Возможно, там ничего не осталось. Возможно, они уничтожили все, что у них оставалось.

“Неплохо было бы иметь ДДТ, ” сказал Бентон, - но я бы удовлетворился какой-нибудь грязью, в которую был бы подмешан ДДТ. Там была бы такая грязь?”

“ Конечно, были бы! Я знаю дюжину мест, где я мог бы найти такую грязь. Тебе нужна грязь? Я мог бы привезти полный грузовик. Даже есть приятель, который помог бы — он у меня в долгу. Хватит ли целого грузовика?”

“ Много, ” ответил Бентон. - Я так понимаю, вы это сделаете. Может возникнуть некоторая опасность.

“Я так не думаю”, - ответил Джексон. “Это вроде как изолировано. Поблизости никого. Если бы я выбрал правильное время суток, меня бы никто не увидел. Но для чеговам нужна эта грязь, Док? Эта чертова дрянь ядовита.

“ Это также может быть наркотик, о котором я тебе говорил. Наркотик, которого у нас нет.

- Ты меня разыгрываешь.

-Нет, это не так.

- Будь я проклят! - сказал Джексон.

- Значит, ты сделаешь это?

- Я начну с рассветом.

8

Поздно вечером в понедельник сестра Эми просунула голову в дверь кабинета. “ К вам пришел Лем Джексон, - сказала она. - У него перед домом припаркован грузовик, доверху набитый землей.

“ Прекрасно. Пожалуйста, проводите его.

Джексон ухмылялся, когда вошел. “Я добыл компромат, ” сказал он, - и более того, я нашел три пакетика с ДДТ, спрятанные в старом сарае, где кто-то их забыл. Куда тебе положить эту грязь, Док?

“Мы опустим мешки с ДДТ в подвал”, - сказал Бентон. “Свалите грязь в северо-западном углу моей парковки. И я хотел бы знать, не согласитесь ли вы сделать для меня что-нибудь еще?

“ Все, что угодно, ” сказал Джексон. - Просто назовите это, док.

“Завтра я бы хотел, чтобы ты вернулся и соорудил плотный дощатый забор вокруг земли, чтобы никто не мог до нее добраться. Затем я хочу, чтобы внизу, в подвале, была построена коробка, что-то вроде песочницы, наподобие тех, в которых играют дети ”.

Джексон почесал в затылке. “Ты действительно хочешь чертовски многого. Может быть, когда-нибудь ты расскажешь мне, в чем все это дело.

“Я скажу вам сейчас”, - сказал Бентон. “Грязный ящик старого Дока — в этом вся идея. После того, как вы соорудите этот ящик, мы засыплем его землей, которую вы притащили, и добавим немного дополнительного количества ДДТ. Затем я хочу, чтобы вы сели рядом с этим ящиком и поиграли в грязи, как ребенок играет в песке. Постройте земляной замок, проложите грунтовые дороги, выкопайте земляные колодцы — что-нибудь в этом роде, вы знаете. Тебе нужен ДДТ. Не проси меня объяснять. Просто делай, как я тебе говорю.

Джексон криво ухмыльнулся. “Я бы чувствовал себя чертовым дураком”, - сказал он.

“Послушайте, - сказал Бентон, - если бы я знал, сколько ДДТ безопасно, я бы разлил этот ДДТ по капсулам, и вы могли бы их проглотить. Но я этого не делаю, и если я ошибусь в своих предположениях, то могу убить тебя. Но я точно знаю, что такие люди, как Хелен Андерсон, которая работает в саду, где все еще есть немного ДДТ, здоровы как свиньи, в то время как муж Хелен, Херб, который не пачкает рук в саду, чувствует себя точно так же, как и вы. Весь выбитый, ни на что не годный, усталый”.

“ Что ж, ” неохотно сказал Джексон, - если бы я мог сделать то, что вы говорите, сам. Если бы меня никто не видел...

“ Обещаю, тебя никто не увидит. Я никому не скажу.

Глядя в удаляющуюся спину Джексона, Бентон некоторое время стоял, пытаясь придумать, как ему убедить Херба, Теда, Берта и всех остальных.

Он знал, что это может оказаться тяжелой работой, но он справится. Он заставит их всех спуститься в подвал и играть в этом грязном ящике, как кучку детей. В конце концов, он был старым добрым Доком, и его люди доверяли ему.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Наследие Звезд

OceanofPDF.com

1

Одним из любопытных обычаев, возникших в результате Коллапса, была практика складывания в пирамиды корпусов для мозга роботов, точно так же, как некоторые древние азиатские варвары воздвигали пирамиды из человеческих голов, которые позже превратились в черепа, в память о битве. Хотя обычай закрывать мозг не является универсальным, из рассказов путешественников известно достаточно свидетельств того, что он практикуется многими оседлыми племенами. У кочевых народов также могут быть коллекции черепных коробок, но они не складываются в пирамиды, за исключением церемониальных случаев. Обычно они хранятся в священных сундуках, которым, когда оркестр находится на марше, отводится почетное место и которые везут в повозках во главе колонны.

Обычно считалось, что это увлечение роботизированными корпусами мозга может ознаменовать победу человека над машинами. Но неоспоримых доказательств тому нет. Вполне возможно, что симметрия корпусов может иметь эстетическую привлекательность совершенно независимо от любого другого реального или воображаемого значения. Или, возможно, их сохранение является бессознательной реакцией на символическое постоянство, поскольку из всех вещей, созданных технологичным человеком, они самые долговечные, поскольку изготовлены из волшебного металла, который не поддается ни времени, ни погоде.

— Из "Истории конца цивилизации" Уилсона

OceanofPDF.com

2

Томас Кушинг весь день мотыжил картофель на маленьком участке на скамейке над рекой, между рекой и стеной. На участке все шло хорошо. Если бы на него не напала какая-нибудь непредвиденная болезнь, если бы на него не напало какой-нибудь темной ночью одно из племен за рекой, если бы на него не обрушилось никакое другое зло, то во время сбора урожая он дал бы много бушелей. Он усердно трудился, чтобы собрать этот последний урожай. Он ползал на четвереньках между рядами, сбивая картофельных жуков с виноградных лоз маленькой палочкой, которую держал в одной руке, и ловя их, когда они падали в контейнер с корой, который он держал в другой руке. Ловлю их, чтобы они снова не уползли с того места, где упали, в виноградные лозы, чтобы полакомиться листьями. Ползал вверх и вниз по рядам на четвереньках, его мышцы вопили от наказания, безжалостное солнце палило по нему так, что казалось, он ползет в миазматическом тумане, состоящем из мертвого и нагретого воздуха, мелко перемешанного с пылью, которую поднимало его ползание. Время от времени, когда сосуд из коры был почти полон извивающихся, сбитых с толку и обездоленных жуков, он спускался к берегу реки, сначала отмечая место, где он прекратил свою работу, палкой, воткнутой в почву; затем, присев на корточки на берегу, он вытягивал руку, чтобы вылить содержимое сосуда в текущий ручей, энергично встряхивая его, чтобы выбросить последних жуков, отправляя их в путешествие, в котором немногие из них выживут, и унося тех немногих, кто выживет, подальше от своей картофельной грядки.

Временами он мысленно разговаривал с ними. "Я не желаю вам зла, - сказал он им. - Я делаю это не по злому умыслу, а чтобы защитить себя и других себе подобных, удаляя вас, чтобы вы не ели пищу, на которую рассчитываем я и другие". Извиняясь перед ними, объясняя им, чтобы они уняли свой гнев, как древние, доисторические охотники извинялись и ритуально объяснялись медведям, которых они зарезали для пиршества.

В постели, перед сном, он снова думал о них, снова видел их полосатыми золотистыми комочками, подхваченными водоворотом и быстро уносимыми навстречу судьбе, которую они не могли понять, не зная, почему и как они пришли к такой судьбе, бессильные предотвратить ее, без возможности избежать ее.

И, выбросив их в реку, снова возвращаюсь к ползанию между рядами, чтобы собрать других насекомых и обречь их на ту же участь.

Затем, позже, летом, когда дни проходили без дождя, а солнце светило из безоблачной синей чаши неба, он носил ведра с водой из реки на коромысле, перекинутом через плечи, чтобы обеспечить жаждущие растения влагой, которой им не хватало; день за днем тащился от берега реки вверх по крутому склону к скамейке, таскал воду для своего урожая, затем возвращался обратно за еще двумя ведрами воды на бесконечной беговой дорожке, чтобы растения росли и процветали, а картошка хранилась на зиму. Существование, думал он, выживание, купленное с таким трудом и дорогой ценой, — постоянная борьба за обеспечение выживания. Не так, как в те давние времена, о которых Уилсон писал так давно, когда он тянулся дрожащими пальцами к прошлому, которое закончилось за столетия до того, как он прикоснулся пером к бумаге, вынужденный экономить бумагу — писать на обеих сторонах каждого листа, не оставляя полей ни с одной стороны страницы, не оставляя белизны ни сверху, ни снизу. И всегда таким мелким и скупым, до боли мелким почерком, чтобы он мог втиснуть все слова, бурлящие в его мозгу. Мучительный из-за беспокойства, о котором он упоминал снова и снова, — что история, которую он написал, основана больше на мифах и легендах, чем на фактах, ситуации, которой нельзя было избежать, поскольку фактов осталось так мало. Тем не менее, я был убежден, что крайне важно, чтобы история была написана до того, как те немногие оставшиеся факты полностью исчезнут, до того, как мифы и легенды станут более искаженными, чем они уже были. Мучительный также из-за своего понимания мифов и легенд, потеющий над их оценкой; спрашивающий себя снова и снова: “Что я должен добавить? Что я должен опустить?” Ибо он вложил в нее не все; кое-что он опустил. Миф о Месте Полета к Звездам он опустил.

Но хватит об Уилсоне, сказал себе Кашинг; он должен вернуться к рыхлению и прополке. Сорняки и насекомые были врагами. Отсутствие дождя - враг. Слишком жаркое солнце - враг. Так думал не только он: были и другие обрабатывающие участки кукурузы и картофеля, которые лежали на других крошечных скамейках, так похожих на его собственную, вверх и вниз по реке, достаточно близко к стенам, чтобы получить некоторую защиту от случайных налетчиков с другого берега реки.

Он мотыжил весь день, и теперь, когда солнце наконец скрылось за речными утесами, нависающими на западе, он присел на корточки у реки и уставился на воду. Выше по течению, примерно в миле или около того, возвышались каменные опоры разрушенного моста, от которого еще сохранилась часть надстройки, но ничего такого, по чему можно было бы переправиться через реку. Еще дальше вверх по течению возвышались две огромные башни, бывшие жилые строения, которые в старых книгах назывались высотками. Оказалось, что существовало два таких типа строений — обычные высотки и высотки для пожилых людей, — и он на мгновение задумался, почему должно было существовать такое возрастное различие. Сегодня это было неправдой. Не было различия между молодыми и старыми. Они жили вместе и нуждались друг в друге. Молодые давали силу, а пожилые - мудрость, и они работали вместе на благо всех.

Это он увидел, когда впервые пришел в университет, и испытал на себе, когда его приняли под покровительство Монти и Нэнси Монтроуз, причем со временем спонсорство стало чем-то большим, чем формальное спонсорство, поскольку он жил с ними и, по сути, стал их сыном. Университет и, прежде всего, Монти и Нэнси дали ему равенство и доброту. За последние пять лет он стал такой настоящей частью университета, как будто родился в нем и познал то, что, как он пришел к пониманию, было уникальным видом счастья, которого за годы своих странствий он нигде не знал. Теперь, сидя на корточках на берегу реки, он признался себе, что это стало мучительным счастьем, счастьем вины, прикованным сюда чувством нежной преданности пожилой паре, которая приютила его и сделала частью себя. За пять лет, проведенных здесь, он многому научился: умению читать и писать; некоторому знакомству с книгами, которые ряд за рядом стояли на полках библиотеки; лучшему пониманию того, что представляет собой мир, каким он был когда-то и каким является в настоящий момент. Кроме того, в безопасности этих стен у него было время подумать, понять, чего он хочет от себя. Но хотя он работал над этим, он все еще не совсем понимал, чего хочет от себя или для себя.

Он снова вспомнил тот дождливый день ранней весны, когда он сидел за письменным столом среди библиотечных стеллажей. Что он там делал, теперь он забыл — возможно, просто сидел там и читал книгу, которую вскоре поставит на место на полках. Но он с поразительной ясностью вспомнил, как в свободную минуту выдвинул ящик стола и обнаружил там небольшую стопку заметок, написанных на форзацах, вырванных из книг, мелким корявым почерком, скупящимся на пространство. Он вспомнил, что сидел там, застыв от удивления, потому что в этом скудном и экономичном письме нельзя было ошибиться. Он снова и снова перечитывал историю Уилсона, странно очарованный ею, и у него не возникло ни малейшего сомнения в том, что это были записи Уилсона, оставленные здесь, в ящике стола, ждать обнаружения спустя тысячелетие после того, как они были написаны.

Дрожащими руками он достал их из ящика и благоговейно положил на крышку стола. Медленно он перечитал их в угасающем свете дождливого полудня, и в них было много материала, который он узнал, материала, который в конце концов нашел свое отражение в истории. Но там была страница заметок — на самом деле полторы страницы, — которая не использовалась, миф настолько возмутительный, что Уилсон, должно быть, в конце концов решил, что его не следует включать, миф, о котором Кашинг никогда не слышал и о котором, как он выяснил позже после осторожного расследования, больше никто никогда не слышал.

В заметках говорилось о Месте Отправления к Звездам, расположенном где-то на западе, хотя больше никаких указаний на его местонахождение не было — просто “на западе”. Все это было ужасно расплывчато и звучало, по правде говоря, скорее как миф, чем факт — слишком возмутительно, чтобы быть фактом. Но с того дождливого дня сама возмутительность происходящего преследовала Кушинга и не давала ему покоя.

По ту сторону широкой бурной реки отвесно возвышались над водой утесы, увенчанные густой порослью деревьев. Река издавала всасывающие звуки, когда неслась вперед, стремительный прилив, который бушевал на своем пути, и за этими всасывающими звуками скрывался грохот силы, которая сметала все на своем пути. Река - могущественная штука, она каким-то образом осознает свою мощь и ревнует к ней, протягивая руку и забирая все, до чего может дотянуться, — кусок плавника, лист, стаю картофельных жуков или человека, если его удастся поймать. Глядя на него, Кашинг вздрогнул от исходящей от него угрозы, хотя он был не из тех, кто должен был чувствовать эту угрозу. Он чувствовал себя на реке или на берегу так же уютно, как в лесу. Он знал, что это чувство угрозы было вызвано только нынешней слабостью, порожденной смутной нерешительностью и незнанием.

Уилсон, подумал он, если бы не полторы страницы записей Уилсона, он бы ничего этого не почувствовал. Или почувствовал бы? Были ли это только заметки Уилсона, или это было желание сбежать из этих стен, вернуться к безраздельной свободе леса?

Он был, сказал он себе с некоторым раздражением, одержим Уилсоном. С того самого дня, как он впервые прочитал историю, этот человек поселился в его сознании и никогда не был далеко.

Интересно, подумал он, каково было Уилсону в тот день, почти тысячу лет назад, когда он впервые сел за стол, чтобы начать историю, преследуемый тем, что, как он знал, будет ее неадекватностью? Шелестели ли листья за окном на ветру? Оплыла ли свеча (поскольку в его сознании писательство всегда происходило при свечах)? Была ли снаружи сова, ухавшая в насмешку над задачей, которую поставил перед собой этот человек?

Как это было с Уилсоном в ту ночь в далеком прошлом?

OceanofPDF.com

3

Я должен написать это ясно, сказал себе Хайрам Уилсон, чтобы в последующие годы все желающие могли это прочитать. Я должен составить его четко и аккуратно вписать, и, самое главное, я должен написать его мелким шрифтом, поскольку у меня не хватает бумаги.

Я хотел бы, подумал он, чтобы у меня было больше возможностей для продолжения, чтобы у меня было больше реальных фактов, чтобы содержание мифа было поменьше, но я должен утешать себя мыслью, что историки прошлого также полагались на миф, признавая, что, хотя миф может быть романтизированным и прискорбно не соответствовать фактам, он по определению должен иметь какое-то основание в утерянных событиях.

Пламя свечи вспыхнуло от порыва ветра, ворвавшегося в окно. На дереве снаружи крошечная распушенная сова-визгун издала леденящий душу звук.

Уилсон обмакнул перо в чернила и написал вверху страницы, чтобы поберечь бумагу:

Отчет о тех Беспорядках , которые Привели к

конец Первой Человеческой цивилизации (всегда

в надежде, что будет второй, ибо

то, что у нас сейчас есть, - это не цивилизация,

но анархия)

Автор : Хайрам Уилсон из Университета Миннесоты

на берегах реки Миссисипи Этот Рассказ

Запуск в Первый день октября 2952 года

Он отложил перо в сторону и прочел написанное. Недовольный, он добавил еще одну строчку:

Составлено из фактов, почерпнутых из Все еще существующих Книг

Датируется более ранними временами, По слухам

Передается из уст в уста Со Времен Смуты

и Усердно Изучал древние мифы и фольклор

Исследовали на предмет Тех Зерен Истины, Которые Они

Может Содержать

Ну вот, подумал он, это, по крайней мере, честно. Это заставит читателя остерегаться возможных ошибок, но в то же время даст ему уверенность в том, что я стремился к истине, как мог.

Он снова взял перо и написал:

Нет никаких сомнений в том, что когда-то, возможно, пятьсот лет назад, Земля обладала сложной технологической цивилизацией. От нее не осталось ничего действующего. Машины и технология были уничтожены, возможно, через несколько месяцев. И не только это, но, по крайней мере, в этом университете, и мы предполагаем, что и в других местах, все или большая часть литературных упоминаний об этой технологии также были уничтожены. Здесь, конечно, все технологические тексты исчезли, и во многих случаях намеки на технологию, содержащиеся в других книгах, не технологических по своей природе, были отредактированы путем вырывания страниц. То, что осталось от печатного слова, касающегося технологии и науки, носит лишь общий характер и может относиться к технологии, которая на момент уничтожения считалась настолько устаревшей, что казалось, нет никакой угрозы в том, чтобы позволить ей выжить. Из этих оставшихся намеков мы получаем некоторый намек на то, какой могла бы быть ситуация, но информации недостаточно, чтобы понять весь размах старой технологии и ее влияние на культуру. Старые карты кампуса показывают, что когда-то здесь было несколько зданий, предназначенных для преподавания технологии и инженерного дела. Сейчас этих зданий нет. Существует легенда, что камни, из которых были построены здания, использовались для возведения оборонительной стены, которая сейчас окружает кампус.

Полнота разрушения и кажущаяся методичность, с которой оно было осуществлено, указывают на беспричинную ярость и отточенный фанатизм. В поисках причины первой реакцией является вывод о том, что это произошло из—за гнева, порожденного ненавистью к тому, что породили технологии - истощению невозобновляемых ресурсов, загрязнению окружающей среды, потере рабочих мест, что привело к массовой безработице. Но такого рода рассуждения, если их рассмотреть, кажутся слишком упрощенными. При дальнейшем размышлении может показаться, что основная причина разрушений, должно быть, крылась в социальных, экономических и политических системах, созданных технологиями.

Технологическое общество, которое должно использоваться в полной мере, потребовало бы масштабности — масштабности корпоративной структуры, правительства, финансов и сфер обслуживания. Величина, пока ею можно управлять, дает много преимуществ, но на определенном этапе своего роста она становится неуправляемой. Примерно в то время, когда величина достигает того критического размера, когда она имеет тенденцию становиться неуправляемой, она также развивает способность действовать по собственному импульсу и, как следствие, еще больше выходит из-под контроля. Выйдя из-под контроля, в его работу вкрались бы сбои и ошибки, и было бы мало возможностей для исправления. Неисправленные сбои и ошибки будут увековечиваться и будут подпитывать сами себя, приводя к еще большим сбоям и еще большим ошибкам. Это произошло бы не только с самими машинами, но и с высокопоставленными правительственными и финансовыми структурами. Менеджеры-люди могли бы понимать, что происходит, но были бы бессильны перед этим. Машины к этому времени пришли бы в неистовство и унесли бы с собой сложные социальные и экономические структуры, которые они сделали не только возможными, но и необходимыми. Задолго до окончательной катастрофы, когда системы вышли из строя, в стране поднялась бы волна гнева. Когда, наконец, произошел крах, гнев вылился бы в оргию разрушения, нанесение ответного удара с целью полного уничтожения вышедших из строя систем и технологий, чтобы их больше никогда нельзя было использовать, чтобы у них никогда не было шанса снова выйти из строя. Когда этот гнев завершил свою работу, были уничтожены не только машины, но и сама концепция технологии. В том, что разрушительная работа, возможно, была несколько направлена не туда, сомнений нет, но следует учитывать, что разрушение, должно быть, было произведено фанатиками. Одной из характерных черт фанатика является то, что у него должна быть цель, на которую он может направить свой гнев. Технология или, по крайней мере, ее внешние проявления были бы не только хорошо заметны, но и безопасны. Машина волей-неволей должна сидеть и принимать удар. У нее нет возможности нанести ответный.

То, что старые тексты и записи, относящиеся к технологии, были уничтожены вместе с машинами, но только те книги или части этих книг, которые касались технологии, указывали бы на то, что единственной целью были технологии — что разрушители не возражали против книг или обучения как таковых. Можно даже утверждать, что они, возможно, питали большое уважение к книгам, поскольку даже в пылу своего гнева не причинили вреда тем, которые не касались технологий.

Заставляет содрогнуться мысль об ужасном и упорном гневе, который, должно быть, нарастал до такой степени, что сделал возможным все это. Невозможно представить страдания и хаос, которые, должно быть, возникли в результате этого преднамеренного разрушения образа жизни, который человечество с таким трудом создавало веками усилий. Тысячи, должно быть, погибли в результате насилия, сопровождавшего крушение, а другие тысячи позже от менее жестоких форм смерти. Все, на что человечество рассчитывало и на что полагалось, было вырвано с корнем. Закон и порядок заменила анархия. Коммуникации были настолько разрушены, что один населенный пункт едва ли знал, что происходит в соседнем. Сложная система распределения остановилась, и наступили массовый голод. Энергетические системы и сети были разрушены, и мир погрузился во тьму. Медицинские учреждения были выведены из строя. Эпидемии охватили землю. Мы можем только предполагать, что произошло, поскольку не осталось никаких записей. На столь позднем этапе наши самые мрачные образы, должно быть, не в состоянии передать весь ужас происходящего. С того места, где мы находимся сегодня, произошедшее могло бы показаться результатом безумия, а не простого гнева, но, даже в этом случае, мы должны понимать, что должна была быть —должна была быть —кажущаяся причина для безумия.

Когда ситуация стабилизировалась — если мы можем представить что-либо похожее на стабилизацию после такой катастрофы — мы можем только строить догадки о том, что обнаружил бы наблюдатель. У нас есть несколько подсказок из нынешних обстоятельств. Мы можем видеть общие очертания, но это все. В некоторых районах группы фермеров образовали коммуны, удерживая свои посевные площади и домашний скот силой оружия от голодных бродячих толп. Города превратились в джунгли, в которых мародерские группировки сражались друг с другом за привилегию мародерствовать. Возможно, тогда, как и сейчас, местные военачальники пытались основать правящие дома, сражаясь с другими военачальниками и, как сейчас, падая один за другим. В таком мире — и это верно как сегодня, так и тогда — ни один человек или группа людей не могли создать опору для власти, которая послужила бы созданию всеобъемлющего правительства.

Насколько нам известно, самым близким к достижению какого-либо постоянного социального порядка в этой области является этот университет. Точно неизвестно, как на этих нескольких акрах возник этот центр относительного порядка. То, что, однажды установив такой порядок, мы выстояли, может быть объяснено тем фактом, что мы полностью защищаемся, ни разу не стремясь расширить свои владения или навязать свою волю, готовые оставить всех остальных в покое, если они ответят нам взаимностью.

Многие люди, живущие за нашими стенами, могут ненавидеть нас, другие будут презирать нас как трусов, которые прячутся за нашими стенами, но я уверен, что есть некоторые, для кого этот университет стал загадкой и, возможно, волшебством, и, возможно, именно по этой причине последние сто или более лет нас оставляли в покое.

Характер сообществ и их интеллектуальная среда будут диктовать их реакцию на такую ситуацию, как разрушение технологического общества. Большинство отреагировало бы гневом, отчаянием и страхом, рассматривая ситуацию в краткосрочной перспективе. Некоторые, возможно, очень немногие, были бы склонны смотреть на ситуацию в долгосрочной перспективе. В университетском сообществе склонны смотреть на ситуацию в долгосрочной перспективе, рассматривая не столько настоящий момент, сколько влияние этого момента через десять лет или, возможно, через столетие в будущем. Сообщество университетов или колледжей в условиях, существовавших до распада, представляло бы собой слабо сплоченную группу, хотя, возможно, и более сплоченную, чем многие из ее членов были бы готовы признать. Все были бы склонны считать себя безудержными индивидуалистами, но когда дело дошло бы до критической ситуации, большинство пришло бы к осознанию того, что в основе всего воображаемого индивидуализма лежит общепринятый образ мыслей. Вместо того чтобы убегать и прятаться, как это было бы в случае с теми, кто придерживается краткосрочных взглядов, университетское сообщество вскоре осознало бы, что лучшим курсом было бы оставаться там, где они есть, и попытаться посреди хаоса сформировать социальный порядок, основанный, насколько это возможно, на традиционных ценностях, которых придерживались высшие учебные заведения на протяжении многих лет. Небольшие зоны безопасности и здравомыслия, напомнили бы они себе, исторически сохранялись и в другие трудные времена. Большинство, думая об этом, подумали бы о монастырях, которые существовали как островки спокойствия во времена Темных веков в Европе. Естественно, нашлись бы те, кто высокопарно говорил о том, чтобы высоко держать факел познания, когда ночь опустилась на остальное человечество, и, возможно, даже были те, кто искренне верил в то, что они говорили. Но, по большому счету, это решение было бы общепризнано как простой вопрос выживания — выбор образца, который давал хорошие шансы на выживание.

Даже здесь, должно быть, был период стресса и замешательства в те первые годы, когда разрушительные силы сровняли с землей научно-технологические центры в кампусе и редактировали книги в библиотеках, чтобы исключить все значимые упоминания о технологиях. Возможно, в пылу энтузиазма по поводу разрушения некоторые преподаватели, связанные с ненавистными учреждениями, возможно, встретили свою смерть. Возникает даже мысль, что некоторые преподаватели, возможно, сыграли свою роль в разрушении. Как бы не хотелось кому-то так думать, следует признать, что в этом более старом преподавательском составе сильные и преданные своему делу мужчины и женщины создавали легендарную вражду, основанную на конфликте принципов и убеждений, которая иногда усиливалась из-за столкновения личностей.

Однако, как только разрушение было завершено, университетское сообщество, или то, что от него осталось, должно было снова объединиться, похоронив все старые разногласия, которые, возможно, все еще существовали, и приступить к работе по созданию анклава, стоящего отдельно от остального мира, призванного сохранить хотя бы часть человеческого здравомыслия. Времена были бы опасными в течение многих лет, о чем должна свидетельствовать защитная стена, возведенная над этим небольшим сегментом кампуса. Строительство стены было бы долгой и кропотливой работой, но должно было появиться достаточно эффективное руководство, чтобы проследить за тем, чтобы это было сделано. Университет в этот период, вероятно, был целью многих спорадических набегов, хотя, несомненно, целенаправленное разграбление города за рекой и другого города к востоку, возможно, несколько ослабило давление на кампус. Содержимое магазинов, лавок, домов в городах, вероятно, было гораздо привлекательнее всего, что мог предложить кампус.

Поскольку нет никакой связи с миром за стеной и все новости, которые мы получаем, - это рассказы случайных путешественников, мы не можем притворяться, что знаем, что может происходить где-то еще, кроме как здесь. Может происходить много событий, о которых мы ничего не знаем. Но на той небольшой территории, которую мы знаем или о которой у нас есть какие-то фрагментарные знания, высшим уровнем социальной организации, по-видимому, является племя или те фермерские коммуны, с которыми у нас установлены зачаточные торговые отношения. Непосредственно к востоку и западу от нас, в некогда прекрасных городах, ныне по большей части превратившихся в руины, живут несколько племен, которые влачат жалкое существование на земле и время от времени враждуют друг с другом из-за воображаемых обид, или чтобы получить какую-то вожделенную территорию (хотя только Бог знает, почему вожделенную), или просто ради иллюзорной славы, которую можно получить в бою. К северу находится фермерская коммуна, состоящая примерно из дюжины семей, с которыми мы заключили торговые соглашения, и их продукция служит дополнением к овощам, которые мы выращиваем в садах и на наших картофельных грядках. За эту еду мы расплачиваемся безделушками — вышивкой бисером, некачественными украшениями, изделиями из кожи, — которые они, по своему простодушию, жаждут приобрести для украшения своей личной жизни. До такой степени мы пали, что некогда гордый университет должен производить безделушки и обменивать их на еду.

Когда-то семейные группы, возможно, держались за небольшие усадьбы, прячась от мира. Многих из этих усадеб больше не существует, они либо уничтожены, либо их члены вынуждены присоединиться к племени ради защиты, которую оно предлагало. И всегда есть кочевники, кочующие, забредающие далеко банды со своим скотом и лошадьми, иногда посылающие военные отряды для грабежа, хотя сейчас там мало что можно грабить. Таково состояние мира, каким мы его знаем; таково и наше собственное состояние, и, как это ни прискорбно, в некоторых отношениях нам гораздо лучше, чем многим другим.

В определенной степени мы поддерживали огонь обучения. Наших детей учат читать, писать и считать. Те, кто желает, могут получить дополнительные элементарные знания, и, конечно, есть книги, которые нужно прочитать, тонны книг, и, прочитав их, многие в сообществе становятся довольно хорошо информированными. Чтение и письмо - это навыки, которыми сегодня владеют немногие, даже эти базовые навыки утрачены из-за отсутствия кого-либо, кто мог бы их обучить. Иногда есть несколько человек, которые приходят к нам, чтобы получить то немногое образование, которое мы можем предложить, но их немного, поскольку образование, по-видимому, не очень высоко ценится. Некоторые из тех, кто приезжает, продолжают оставаться с нами, и таким образом в наш генофонд добавляется некоторое разнообразие, в разнообразии которого мы остро нуждаемся. Возможно, некоторые из тех, кто приходит к нам, заявляя о желании получить образование, на самом деле приходят искать безопасности в наших стенах, спасаясь от грубого правосудия своих собратьев. Мы не возражаем против этого; мы принимаем их. Пока они приходят с миром и поддерживают мир, оказавшись здесь, им рады.

Однако любой, у кого есть хоть краешек глаза, должен быть в состоянии увидеть, что мы в значительной степени утратили нашу эффективность как образовательного учреждения. Мы можем научить простым вещам, но со времени основания анклава второго поколения не было ни одного квалифицированного специалиста, способного преподавать что-либо, приближающееся к высшему образованию. У нас нет учителей физики или химии, философии или психологии, медицины или многих других дисциплин. Даже если бы они у нас были, в них не было бы особой необходимости. Кому в этой среде нужны физика или химия? Какая польза от медицины, если лекарства недоступны, если нет оборудования для терапии или хирургии?

Мы часто праздно рассуждали между собой, могут ли существовать другие колледжи или университеты, все еще существующие таким же образом, как существуем мы. Казалось бы, разумно, что они могут быть, но мы не получали о них никаких известий. В свою очередь, мы не пытались выяснить это и не считали нужным излишне афишировать наше присутствие.

В книгах, которые я читал, содержится множество обдуманных и логичных пророчеств о том, что такая катастрофа, которая произошла, обязательно произойдет. Но во всех случаях предполагалось, что причиной этого будет война. Вооруженные неисчислимыми машинами разрушения, крупнейшие державы того давнего времени обладали способностью уничтожить друг друга (и, в меньшем смысле, весь мир) за несколько часов. Этого, однако, не произошло. Нет никаких свидетельств разрушительных последствий войны и нет легенд, повествующих о такой войне.

Судя по всем признакам, которые мы имеем на сегодняшний день, крах цивилизации произошел из-за возмущения значительной части населения тем видом мира, который создали технологии, хотя возмущение, во многих случаях, могло быть направлено не по назначению ....

OceanofPDF.com

4

Дуайт Кливленд Монтроуз был гибким, худощавым мужчиной с лицом цвета загорелой кожи, коричневатость которого оттенялась белоснежными волосами, щетинистыми седыми усами, густыми бровями, напоминавшими восклицательные знаки над яркими блекло-голубыми глазами. Он выпрямился на стуле, отодвинув тарелку, которую начисто вытер. Он вытер усы салфеткой и отодвинулся от стола.

“ Как вам сегодня картошка? - спросил он.

“ Я закончил рыхлить их, ” сказал Кашинг. “ Думаю, это в последний раз. Мы можем отложить их. Даже период засухи не должен слишком сильно навредить им сейчас.

“ Ты слишком много работаешь, ” сказала Нэнси. - Ты работаешь больше, чем следовало бы.

Это была яркая маленькая женщина, похожая на птичку, осунувшаяся с годами, хрупкая женщина с милым лицом. Она с нежностью посмотрела на Кашинга в отблесках свечей.

“Мне нравится работать”, - сказал он ей. “Мне это нравится. И, возможно, я немного горжусь этим. Другие люди могут делать другие вещи. Я выращиваю хорошую картошку”.

- А теперь, - отрывисто сказал Монти, приглаживая усы, - я полагаю, вы уходите.

“Ухожу!”

“Том, - сказал он, - сколько ты с нами? Шесть лет, если не ошибаюсь?”

“ Пять лет, ” сказал Кашинг. - В прошлом месяце исполнилось пять.

“ Пять лет, ” сказал Монти. “ Пять лет. Этого достаточно, чтобы узнать тебя. Настолько близки, насколько мы все были, достаточно долго, чтобы узнать тебя. И в течение последних нескольких месяцев ты был нервным, как кошка. Я никогда не спрашивал тебя почему. Мы, Нэнси и я, никогда не спрашивали тебя почему. Вообще о чем угодно”.

“Нет, ты никогда этого не делал”, - сказал Кашинг. “Должно быть, были времена, когда я был испытанием ...”

“Никакого суда”, - сказал Монти. “Нет, сэр, никогда. У нас был сын, вы знаете...”

“ Он пробыл у нас совсем недолго, ” сказала Нэнси. “ Шесть лет. Вот и все. Если бы он остался жив, ему было бы столько же лет, сколько тебе сейчас.

“ Корь, ” сказал Монти. “ Корь, ради всего Святого. Было время, когда люди знали, как бороться с корью, как ее предотвращать. Было время, когда о кори почти ничего не слышали”.

“ Там было еще шестнадцать человек, ” сказала Нэнси, вспоминая. “ Семнадцать вместе с Джоном. Все с корью. Это была ужасная зима. Самое худшее, что мы когда-либо знали”.

- Мне очень жаль, - сказал Кашинг.

“Теперь печаль позади”, - сказал Монти. “То есть поверхностная печаль. Есть более глубокая печаль, которая будет с нами всю нашу жизнь. Мы очень редко говорим об этом, потому что не хотим, чтобы вы думали, что стоите вместо него, что вы занимаете его место, что мы любим вас из-за него ”.

- Мы любим тебя, - мягко сказала Нэнси, - потому что ты Томас Кашинг. Никто, кроме тебя самого. Я думаю, благодаря тебе мы скорбим меньше. Часть прежней обиды прошла благодаря тебе. Том, мы в долгу перед тобой больше, чем мы двое можем выразить словами ”.

“ Мы достаточно вам обязаны, - сказал Монти, - чтобы говорить так, как мы говорим сейчас, — действительно, странный разговор. Знаете, это становилось невыносимым. Ты ничего не говорил нам, потому что думал, что мы не поймем, держался за нас из-за ошибочной лояльности. Мы знали по тому, что вы делали, и по тому, как вы действовали, что у вас на уме, и все же были вынуждены хранить молчание, потому что не думали, что должны быть теми, кто выносит то, о чем вы думаете, на всеобщее обозрение. Мы боялись, что если мы скажем что-нибудь об этом, вы можете подумать, что мы хотим, чтобы вы ушли, а вы достаточно хорошо знаете, что мы никогда бы этого не захотели. Но эта глупость продолжалась достаточно долго, и теперь мы думаем, что должны сказать вам, что мы испытываем к вам достаточно привязанности, чтобы отпустить вас, если вы чувствуете, что действительно должны, или если вы только хотите этого. Если вы должны покинуть нас, мы бы не хотели, чтобы вы уходили с чувством вины, чувствуя, что вы нас бросили. Мы наблюдали за вами последние несколько месяцев, вы хотели сказать нам, но уклонялись от этого. Нервничаю, как кошка. Не терпится вырваться на свободу”.

“Дело не в этом”, - сказал Кашинг. “Не горю желанием выйти на свободу”.

“Это Место Полета к звездам”, - сказал Монти. “Я бы предположил, что это оно. Будь я помоложе, думаю, я бы тоже поехал. Хотя я не уверен, что смог бы заставить себя пойти. Я думаю, что на протяжении веков мы, люди в этом университете, стали агорафобами. Все мы так долго пробыли в этом кампусе, что никому из нас и в голову не приходит куда-либо уходить”.

Могу ли я понимать это так, — спросил Кашинг, - что вы пытаетесь сказать, что, по вашему мнению, в этом деле может быть что-то такое, что Уилсон записал в своих записях, - что там может быть Место для полета к звездам?

“ Я не знаю, ” сказал Монти. “ Я бы даже не пытался гадать. С тех пор как вы показали мне записи и рассказали, что нашли их, я думал об этом. Не просто собирание шерсти, романтические размышления о том, как это было бы захватывающе, если бы существовало такое место, а попытка взвесить факторы, которые сделали бы такую ситуацию истинной или ложной, и я вынужден сказать вам, что, по-моему, это возможно. Мы точно знаем, что люди отправились в Солнечную систему. Мы знаем, что они отправились на Луну и Марс. И в свете этого мы должны спросить себя, удовлетворились бы они только Луной и Марсом. Я не думаю, что они были бы такими. Если бы у них были возможности, они бы покинули солнечную систему. Если бы у них было время, они бы приобрели эти возможности. У нас нет никаких намеков на то, получили ли они такую возможность, потому что последние несколько сотен лет перед Коллапсом скрыты от нас. Именно эти несколько сотен лет были вычеркнуты из бухгалтерских книг. Люди, приведшие к Краху, хотели стереть всю память о тех нескольких столетиях, и у нас нет возможности узнать, что могло произойти за этот долгий промежуток времени. Но, судя по прогрессу, которого достигли люди за те годы, о которых мы знаем и о которых нам дали почитать, мне кажется почти несомненным, что они получили бы возможность выходить в дальний космос ”.

“Мы так надеялись, что ты останешься с нами”, - сказала Нэнси. “Мы думали, что это всего лишь мимолетное увлечение и что со временем ты справишься с этим. Но теперь нам очевидно, что ты этого не переживешь. Мы с Монти обсуждали это не один раз, а много раз. В конце концов мы убедились, что по какой-то веской причине вы действительно хотели поехать.

“Есть одна вещь, которая меня беспокоит”, - сказал Кашинг. “Вы, конечно, правы. Я пытался собраться с духом, чтобы сказать вам. Я съеживался от этого, но каждый раз, когда я решал не идти, что-то во мне говорило мне, что я должен идти. Что меня беспокоит, так это то, что я не знаю почему. Я говорю себе, что это Место для полета к звездам, а потом задаюсь вопросом, может ли в глубине души быть что-то другое. Спрашиваю я себя, во мне все еще течет волчья кровь? За три года до того, как я постучался в ворота университета, я был бегуном по лесу. Кажется, я тебе это говорил.

“ Да, ” сказал Монти. - Да, вы нам это говорили.

“ Но не более того, ” сказал Кашинг. “ Вы никогда не спрашивали. Никто из вас никогда не спрашивал. Теперь я удивляюсь, почему я никогда тебе не говорил.

“ Можешь не говорить нам сейчас, ” мягко сказала Нэнси. - Нам незачем знать.

“Но теперь у меня есть необходимость рассказать вам”, - сказал Кашинг. “История короткая. Нас было трое: моя мать, мой дедушка - отец моей матери - и я. Мой отец тоже, но я его не помню. Может быть, совсем немного. Крупный мужчина с черными бакенбардами, которые щекотали, когда он целовал меня.

Он не думал об этом годами, по-настоящему не думал об этом, заставляя себя не думать об этом, но теперь, совершенно внезапно, он увидел это ясно как день. Маленький овражек, который вытекал из Миссисипи, в той стране запутанных холмов, что лежала в неделе ходьбы к югу. Небольшой ручей с песчаным дном протекал по узким лугам, раскинувшимся между крутыми обрывами, питаемый большим родником, бившим из песчаника в верховье кули, где холмы смыкались. Рядом с источником был дом — маленький дом, серый от старости дерева, мягкого серого цвета, который сливался с тенью холмов и деревьев, так что его нельзя было увидеть, если не знать, что он там, пока почти не наткнешься на него. Невдалеке стояли еще два маленьких серых строения, которые было так же трудно разглядеть, как и сам дом, — полуразрушенный сарай, в котором содержались две кроубейные лошади, три коровы и бычок, и курятник, который разваливался. Под домом раскинулся сад и картофельная грядка, а в небольшой боковой долине, которая под углом отходила от ущелья, - небольшой участок кукурузы.

Здесь он прожил свои первые шестнадцать лет, и за все это время он помнил не более дюжины человек, которые приезжали в гости. У них не было ближайших соседей, и это место находилось в стороне от пути кочующих племен, которые ходили вверх и вниз по долине реки. Устье кули было лишь одним из многих устьев подобных кули, к тому же маленьким, и оно не привлекало никого, кто мог бы проходить мимо. Это было тихое место, погруженное в дремоту на протяжении многих лет, но красочное, с потоком цветущих яблонь, дикой сливы и вишни, которые каждую весну придавали ему мягкость. Осенью дубы и клены снова вспыхнули бушующими пожарами ярко-красного и желтого цветов. Временами холмы были покрыты печеночником, фиалками, форелевыми лилиями, сладким уильямом, кровавиком, весенней красавицей и желтой дамской туфелькой. Там была рыбалка в ручье, а также рыбалка в реке, если кто-то хотел зайти так далеко, чтобы порыбачить. Но в основном рыбачат в ручье, где без особых усилий можно поймать мелкую, вкусную ручьевую форель. Для котелка были белки и кролики, и, если уметь двигаться достаточно бесшумно и достаточно хорошо стрелять из лука, рябчики и, возможно, даже перепела, хотя перепела были маленькими, быстрыми и крошечной мишенью для лука. Но Томас Кашинг иногда приносил домой перепелов. Он пользовался луком и стрелами с тех пор, как был достаточно большим, чтобы ходить, поскольку его научил пользоваться ими его дед, который был настоящим мастером в этом деле. Осенью еноты спустились с холмов, чтобы совершить набег на кукурузные поля, и хотя они забрали часть урожая, дорого заплатили за это, вернув своим мясом и шкурами гораздо больше, чем стоимость кукурузы, которую они забрали. Потому что в хижине всегда были енотовидные собаки, иногда только одна или две, иногда их было много; и когда еноты приходили в набег, Том и его дедушка выходили с собаками, которые выслеживали енотов, и ловили их, или загоняли в угол, или загоняли на деревья. Когда они оказались на дереве, Том взобрался на дерево с луком в одной руке и двумя стрелами в зубах, медленно двигаясь в поисках енота, который цеплялся за ветку где-то над ним и вырисовывался силуэтом на фоне ночного неба. Это было сложное лазание и сложная стрельба, когда приходилось прислоняться к стволу дерева, чтобы пострелять. Иногда еноту удавалось убежать, а иногда нет.

Теперь ему казалось, что лучше всего он помнил своего дедушку — всегда старика с седыми волосами и бородой, острым носом, злыми и прищуренными глазами, — потому что он был злым человеком, но никогда не был злым с Томом. Старый, жесткий и подлый человек, знавший леса, холмы и реку. Нечестивый человек, который горько ругался на свои ноющие от артрита суставы, который проклинал судьбу стареть, который не терпел никакой глупости и высокомерия, кроме своей собственной глупости и заносчивости. Фанатик, когда дело касалось инструментов, оружия и домашних животных. Хотя лошадь могла быть жестоко проклята, ее никогда не пороли, с ней никогда плохо не обращались, о ней хорошо заботились — потому что лошадь было бы трудно заменить. Конечно, человека можно было купить, если знать, куда идти; или украсть, и украсть, как правило, было легче, чем купить, но и то, и другое требовало много времени и усилий, и в любом из них таилась определенная опасность. Оружием, которым ты не должен пользоваться легкомысленно. Ты не выпустил ни одной стрелы напрасно. Ты стрелял в цель, чтобы улучшить свое мастерство; единственный раз, когда ты стрелял, был, когда ты стрелял на поражение. Вы научились пользоваться ножом так, как его следует использовать, и вы заботились о ножах, потому что ножи было трудно достать. То же самое с инструментами. Закончив пахоту, вы чистили, полировали и смазывали маслом плуг и хранили его на чердаке сарая, потому что плуг нужно беречь от ржавчины — он должен прослужить многим поколениям. Сбруя для лошадей была смазана маслом, вымощена булыжником и содержалась в хорошем состоянии. Закончив рыхление, вы вымыли и высушили мотыгу, прежде чем убрать ее. По окончании сенокоса косу чистили, затачивали, смазывали жиром и вешали на место. Не могло быть никакой небрежности, никакой забывчивости. Это был образ жизни. Обходиться тем, что у вас есть, заботиться о нем, предохранять от его потери, использовать его правильно, чтобы ему не был нанесен ущерб.

Своего отца Том помнил очень смутно. Он всегда думал о нем как о потерянном, потому что именно эту историю ему рассказали, когда он был достаточно взрослым, чтобы понимать. Однако, казалось, что на самом деле никто не знал, что с ним случилось. Согласно этой истории, однажды весенним утром он отправился к реке с рыболовным наконечником в руке и сумкой, перекинутой через плечо. Пришло время карпу метать икру, он приходил на отмели в болота и озера речной долины, чтобы отложить икру и оплодотворить ее. В разгар сезона они не испытывали страха и были легкой добычей. Каждый год, как и в тот год, отец Тома ходил на реку, когда водились карпы, возможно, совершал несколько походов, каждый раз возвращаясь домой с набитым карпами мешком, перекинутым через плечо, используя перевернутое копье как трость для ходьбы. Привезенного домой карпа очистили от чешуи, разделали на филе и закоптили, чтобы обеспечить его пищей на протяжении большей части летних месяцев.

Но на этот раз он не вернулся. Ближе к вечеру мать Тома и старый дедушка отправились на его поиски, Том ехал верхом на дедушкином плече. Они вернулись поздно ночью, ничего не найдя. На следующий день дедушка снова вышел в море и на этот раз нашел копье, брошенное рядом с неглубоким озером, в котором все еще плавал карп, а неподалеку - мешок, но больше ничего. Не было никаких признаков присутствия отца Тома, никаких указаний на то, что с ним случилось. Он исчез, и от него не осталось и следа, и с тех пор о нем не было никаких вестей.

Жизнь продолжалась почти так же, как и раньше, теперь немного тяжелее, поскольку все меньше людей добывали пропитание с земли. Однако дела у них шли не так уж плохо. Всегда была еда, которую можно было съесть, дрова, которые можно было сжечь, и шкуры, которые можно было выделать для одежды и обуви. Одна лошадь сдохла — скорее всего, от старости, — и старик ушел и отсутствовал дней десять или больше, затем вернулся с двумя лошадьми. Он никогда не говорил, откуда они у него, и никто никогда не спрашивал. Они знали, что он, должно быть, украл их, потому что не взял с собой ничего, что могло бы послужить для их покупки. Они были молоды и сильны, и хорошо, что у него были они вдвоем, потому что вскоре умерла и другая старая лошадь, и понадобились две лошади, чтобы пахать поле и сады, таскать дрова и убирать сено. К этому времени Том был уже достаточно взрослым, чтобы помогать — лет десяти или около того, — и одна из вещей, которые он отчетливо помнил, заключалась в том, что он помогал своему деду освежевать двух мертвых лошадей. Делая это, он всхлипывал, пытаясь скрыть слезы от дедушки, а позже, оставшись один, горько плакал, потому что любил этих лошадей. Но было бы напрасной тратой времени не снять с них шкуры, а в их жизни никогда ничего не пропадало даром.

Когда Тому было четырнадцать, его мать заболела суровой и ужасной зимой, когда лежал глубокий снег и метель за метелью обрушивались на холмы. Она слегла в постель, задыхаясь и хрипя при дыхании. Они вдвоем заботились о ней, злой, вспыльчивый старик превратился в нежную душу. Они натерли ей горло теплым гусиным жиром, хранившимся во флаконе в шкафчике как раз на такой крайний случай, и обернули горло заветным кусочком фланелевой ткани, чтобы помочь гусиному жиру выполнить свою работу. Они положили к ее ногам горячие кирпичи, чтобы ей было теплее, а дедушка приготовил на плите луковый сироп, держа его у задней стенки плиты, чтобы он оставался теплым, и поил ее сиропом, чтобы облегчить боль в горле. Однажды ночью, устав от наблюдения, Том заснул. Его разбудил старик. “Мальчик, “ сказал он, - твоей мамы больше нет”. Сказав это, старик отвернулся, чтобы Том не видел его слез.

С первыми лучами утреннего солнца они вышли на улицу и разгребли снег под древним дубом, где любила сидеть мать Тома, глядя на ущелье, затем развели костер, чтобы разморозить землю и выкопать могилу. Весной, с большим трудом, они перетащили на каменной лодке один за другим три огромных валуна и положили их на могилу — пометить ее и уберечь от волков, которые теперь, когда сошли морозы, могли попытаться раскопать ее.

Жизнь снова пошла своим чередом, хотя Тому показалось, что из старого дедушки что-то ушло. Он все еще умеренно ругался, но часть красноречия в нем угасла. Он проводил в кресле-качалке на веранде больше времени, чем когда-либо прежде. Теперь Том делал большую часть работы, старик бездельничал. Дедушка, казалось, хотел поговорить, как будто разговор мог заполнить опустевшую на него пустоту. Час за часом они с Томом разговаривали, сидя на крыльце, а когда ночи становились холодными и наступала зима, сидели перед пылающим камином. Большую часть разговора вел дед, извлекая из своей почти восьмидесятилетней жизни рассказы о событиях, произошедших много лет назад, возможно, не все из них были полностью правдивы, но каждый инцидент, более чем вероятно, основан на реальном событии, которое могло быть интересным само по себе, без всех дополнительных атрибутов. История о том, как он отправился бродяжничать на запад и убил ножом раненного стрелой гризли (история, которую Том, даже в свои нежные годы, воспринял со скептицизмом); история о классической сделке по торговле лошадьми, в которой (для разнообразия) старика здорово надули; история о чудовищном соме, на вылов которого ушло три часа; история о том, как во время одного из своих сказочных путешествий он оказался втянутым в недолгую войну, которую вели два племени без всякой причины, которая привела к тому, что он потерял сознание. можно было бы адекватно объяснить, сражаясь, скорее всего, просто ради удовольствия; и история об университете (каким бы университетом он ни был) далеко на севере, окруженном стеной и населенном любопытной породой, которую с некоторым презрением называли “яйцеголовыми”, хотя старик был вполне доволен признать, что понятия не имеет, что такое яйцеголовые, рискуя предположить, что те, кто использовал этот термин, также не имели представления о его значении, а просто использовали презрительный термин, пришедший из смутного и древнего прошлого. Слушая своего деда долгими днями и вечерами, мальчик начал видеть другого человека, более молодого, просвечивающего сквозь подлость старшего. Возможно, видя, что подлость с бегающими глазами была не более чем маской, которую он надел для защиты от старости, которую он, очевидно, считал последним большим унижением, через которое был вынужден пройти человек.

Но ненадолго. Летом, когда Тому исполнилось шестнадцать, он вернулся домой в полдень со вспашки кукурузы и обнаружил, что старик упал со своего кресла-качалки, растянувшись на крыльце, и больше не испытывает никакого унижения, кроме унижения смерти, если смерть можно считать унижением. Том вырыл могилу и похоронил его под тем же дубом, где была похоронена мать, и таскал валуны, на этот раз поменьше, потому что он был единственным, кто мог с ними обращаться, чтобы сложить их на могиле.

- Ты быстро повзрослел, - сказал Монти.

- Да, - сказал Кашинг, - полагаю, что да.

- А потом ты ушел в лес.

“Не сразу”, - сказал Кашинг. “Видите ли, там была ферма и животные. Я не мог убежать и бросить животных. Они становятся настолько зависимыми от тебя. Ты не можешь просто уйти и бросить их. Я слышал об одной семье на хребте примерно в десяти милях отсюда. Там было тяжело чесаться. Плохой источник, к которому им приходилось ходить за водой примерно в миле отсюда. Земля каменистая и разреженная. Твердая глина, с которой было трудно работать. Они остались там, потому что там были здания, которые давали им тепло и кров, но больше ничего не было. Дом стоял на гребне холма, обдуваемый каждым налетавшим ветром. Урожай был скудным, и они росли там, где их могла увидеть любая бродячая банда. Поэтому я пошел навестить семью, и мы заключили сделку. Они забрали мою ферму и животных, при этом я получал половину прироста от своего поголовья, если будет какой-то прирост и если я когда-нибудь вернусь, чтобы забрать его. Они переехали в кули, и я уехал. Я не мог остаться. Там было слишком много воспоминаний. Я видел слишком много людей и слышал слишком много голосов. Мне нужно было чем-то занять себя. Конечно, я мог бы остаться на ферме, и там была бы работа, но работы было недостаточно, и я задавался вопросом, зачем я это сделал, и смотрел на две могилы, и вспоминал прошлое. Не думаю, что я обдумывал это в то время. Я просто знал, что должен уйти, но прежде чем уйти, я должен был убедиться, что есть кому позаботиться о животных. Полагаю, я мог бы просто отпустить их, но это было бы неправильно. Они бы поинтересовались, что случилось. Они привыкают к людям и вроде как рассчитывают на них. Без них они пропадут.

“ И не думаю, что я даже пытался представить, что буду делать, когда освобожусь с фермы. Я просто ушел в лес. Я был хорошо натренирован для этого. Я знал леса и реку. Я вырос среди них. Это была дикая, свободная жизнь, но сначала я вел машину сам. Что угодно, лишь бы занять себя, оставить мили позади. Но в конце концов я успокоился и поплыл по течению. У меня не было никакой ответственности. Я мог идти куда угодно, делать все, что пожелаю. В течение первого года я подружился с двумя другими бегунами, молодыми придурками, такими же, как я. Из нас получилась хорошая команда. Мы отправились далеко на юг и немного побродили по окрестностям, затем вернулись обратно. Весной и летом мы провели некоторое время вдоль реки Огайо. Это хорошая страна для проживания. Но время шло, и мы отдалились друг от друга. Я хотел поехать на север, а остальные нет. Я задумался над историей, которую мой дедушка рассказывал об университете, и мне стало любопытно. Из того, что я подобрал, я знал, что это место, где можно научиться читать и писать, и я подумал, что это могло бы пригодиться. В одном племени на юге — может быть, в Алабаме, я не уверен — я нашел старика, который умел читать. В основном он читал Библию и много проповедовал. Я подумал, как это было бы прекрасно - не читать Библию, понимаете, и не проповедовать, а уметь читать”.

“Должно быть, это казалось хорошей жизнью”, - сказал Монти. “Тебе это нравилось. Это помогло стереть воспоминания. В какой-то степени похоронил их; возможно, смягчил.

Кашинг кивнул. “Я полагаю, это была хорошая жизнь. Я до сих пор вспоминаю, насколько она была хороша, вспоминаю только хорошее. Не все из этого было хорошо”.

А теперь, возможно, вы захотите сходить туда снова, просто чтобы увидеть, насколько это было хорошо. Чтобы выяснить, так ли это было хорошо, как вы запомнили. И, конечно же, Место Полета к Звездам.

“Место Звезд, - сказал Кашинг, - преследует меня с тех пор, как я нашел записи Уилсона. Я все время спрашиваю себя, а что, если такое место должно быть, но никто не пошел его искать?”

- Значит, ты собираешься уезжать?

“Да, я думаю, что вернусь. Но я вернусь. Я не буду отсутствовать вечно. Только до тех пор, пока я не найду это Место или не пойму, что его невозможно найти.

“ Ты отправишься на запад. Ты когда-нибудь бывал на Западе?

Кашинг покачал головой.

“Здесь все не так, как в лесу”, - сказал Монти. “Когда отъедешь миль на сто или около того, попадаешь в открытую прерию. Тебе придется следить за собой. Помните, у нас есть сведения, что там что-то шевелится. Какой-то военачальник собирает несколько племен вместе и идет на поводу. Я бы предположил, что они направятся на восток, хотя никогда нельзя знать, что творится в голове у кочевника.

- Я буду следить за собой, - сказал Кашинг.

OceanofPDF.com

5

Команда покатила по бульвару, как делала каждое утро. Это было их время для размышлений, для усвоения и классификации всего, что они узнали, ощутили или иным образом приобрели накануне.

Небо было ясным, без единого облачка, и как только взойдет звезда, оно снова станет обжигающим. Кроме птиц, которые недовольно щебетали на чахлых деревьях, и маленьких грызунов, шнырявших по туннелям в траве, здесь больше ничего не шевелилось. В трещинах тротуара росли вонючая трава и сочные сорняки. В джунглях заброшенного кустарника прятались потемневшие от времени скульптуры и вышедшие из строя фонтаны. За скульптурами и фонтанами вздымались к небу огромные громады зданий.

“Я много думал об этой ситуации, ” сказал №1, - и все же я не могу понять логику Древних и Почитаемых людей, притворяющихся полными надежды. По всем критериям, которые мы разработали за тысячелетия исследований по всей галактике, доминирующая раса на этой планете потеряна безвозвратно. Раса прошла в основном через тот же процесс, который мы наблюдали в других местах. Они построили свою цивилизацию, не осознавая врожденного недостатка, который привел их к гибели. И все же A и R настаивают на том, что произошедшее - не более чем временная неудача. Он говорит нам, что в истории расы было много других неудач, и что в каждом случае она побеждала их и проявляла большую силу, чем знала раньше. Иногда я задаюсь вопросом, не могло ли его мышление быть искажено той преданностью, которую он все еще питает к своей драгоценной расе. Конечно, можно понять его укоренившуюся веру в этих существ, но все имеющиеся свидетельства указывают на то, что эта вера была ложной. Либо он бессознательно ведет себя интеллектуально нечестно, либо наивен настолько, насколько мы его оцениваем”.

№ 2, который до этого смотрел в небо, теперь обвел взглядом гладкий шар своего тела и с некоторым недоверием уставился на своего спутника.

“ Ты меня удивляешь, - сказал он. - Ты, должно быть, шутишь или находишься в большем напряжении, чем я думал. А. и Р. не наивны и не нечестны. Исходя из того, что мы знаем, мы должны оказать ему честь, поверив в его искренность. Что более вероятно, так это то, что у него есть какие-то знания, о которых он предпочел не сообщать нам, возможно, бессознательные знания, которые мы не смогли раскрыть при всем нашем расследовании. Мы могли ошибиться в нашей оценке гонки ....”

“Я думаю, ” сказал №1, “ это маловероятно. Ситуация соответствует классической схеме, которую мы находили снова и снова. Я допускаю, что здесь есть некоторые тревожные факторы, но закономерность очевидна. Мы знаем, вне всякого сомнения, что раса на этой планете достигла классического конца классической ситуации. Он пришел в свой последний упадок и уже не восстановится ”.

“Я был бы склонен согласиться с вами, ” сказал №2, “ за исключением определенных сомнений. Я склонен полагать, что существуют скрытые факторы, которые мы не распознали, или, что еще хуже, факторы, которые мы заметили мельком и не обратили на них внимания, считая их второстепенными ”.

“ Мы нашли наш ответ, ” упрямо сказал №1, “ и нам давно следовало убраться отсюда. Наше время потрачено впустую. Эта история лишь немногим отличается от множества других историй, которые мы собрали. Что вас так беспокоит?”

“Во-первых, роботы”, - сказал № 2. “Уделили ли мы им полное внимание, которого они заслуживают, или мы списали их со счетов слишком поспешно?" Списывая их со счетов слишком быстро, мы, возможно, упустили из виду всю их значимость и то влияние, которое они могли оказать — или все еще могут оказывать — на ситуацию. Ибо они, по сути, продолжение расы, которая их создала. Возможно, значительное продолжение. Возможно, они не играют, как мы говорили себе, ранее запрограммированных, а теперь бессмысленных ролей. Мы не смогли извлечь никакого смысла из наших бесед с ними, но...

“Мы, в определенном смысле, на самом деле не брали у них интервью”, - отметил № 1. “Они навязались нам, каждый из них намеревается рассказать нам бессмысленные истории, в которых нет никакой последовательности. В том, что они нам рассказывают, нет никакой закономерности. Мы не знаем, чему верить и должны ли мы верить чему-либо из этого вообще. Все это полная тарабарщина. И мы также должны понимать, что эти роботы могут быть не более чем кажущимися. Это машины, и временами чудовищно неуклюжие машины. Как таковые, они являются лишь воплощенным симптомом того упадка, который характерен для всех технологических обществ. Они глупы и, более того, высокомерны. Из всех возможных комбинаций глупость и высокомерие - худшее, что можно найти. Основная их вредность заключается в том, что они питаются друг другом”.

“Вы слишком много обобщаете”, - запротестовал №2. “Многое из того, что вы говорите, может быть, и верно, но есть исключения. Древний и Почитаемый человек не высокомерен и не глуп, и хотя он несколько более искушен, чем другие, он все же робот ”.

“Я согласен, ” сказал №1, - что A и R не являются ни высокомерными, ни глупыми. Он по всем параметрам утонченный и воспитанный джентльмен, и все же, как я уже указывал, в его словах нет никакого смысла. Он вовлечен в расплывчатое мышление, основывая свои точки зрения на тонком огоньке надежды, который не подкреплен никакими доказательствами — которые, по сути, идут наперекор очевидности. Мы - подготовленные наблюдатели с многолетним опытом работы. Мы существуем гораздо дольше, чем A и R, и в течение этого существования мы всегда стремились к строгой объективности — чему-то, что чуждо A и R, со всеми его разговорами о вере и надежде ”.

“Я бы решил, ” сказал №2, “ что нам пора прекратить эту дискуссию. Мы скатились к грубым препирательствам, которые ни к чему нас не приведут. Для меня удивительно и печально, что после стольких лет совместной работы мы все еще способны впадать в такое состояние. Я воспринимаю это как предупреждение о том, что в данном конкретном исследовании есть что-то очень неправильное. Это указывает на то, что нам все еще не удалось достичь того состояния кристального совершенства, которое мы пытаемся привнести в нашу работу, и причина этого в данном исследовании, должно быть, заключается в том, что существуют основополагающие истины, с которыми мы не смогли справиться, и что в нашем подсознании они восстают, чтобы досаждать нам ”.

“Я совсем не согласен с вами, ” сказал №1, “ но то, что вы говорите о бесполезности продолжения этой дискуссии, является очень серьезной правдой. Так что давайте на данный момент извлекем все возможное удовольствие из нашей утренней прогулки ”.

OceanofPDF.com

6

Кушинг переправился через реку, используя грубо сколоченный бревенчатый плот, чтобы защитить свой лук и колчан и помочь ему плавать. Он стартовал напротив стены университета и позволил быстрому течению нести его вниз по течению, пока он плыл к другому берегу, прикидывая в уме, что достигнет его примерно в том месте, где ручей пробивается сквозь стены утеса. Таким образом, не нужно было бы взбираться на утесы, а долина ручья давала ему легкий доступ к южной окраине города. Он никогда раньше не бывал в этой части города, и ему было интересно, что он там найдет, хотя он был почти уверен, что это не сильно отличается от тех окраинных районов города, которые он видел, — скопление старых домов, рушащихся сами по себе или уже рухнувших, едва заметные тропинки, ведущие во всех направлениях, остатки древних улиц, где даже по сей день твердая поверхность тротуара не давала им зарасти густой растительностью.

Позже взойдет луна, но сейчас землю покрывала тьма. На реке неспокойная вода поймала и разбила на крошечные радуги слабое мерцание звезд, но здесь, под деревьями, которые росли вдоль левого берега ручья в том месте, где он впадал в реку, отраженный звездный свет больше не был виден.

Он снял с плота колчан и перекинул его через плечо, надел наплечную лямку, поддерживавшую его небольшой рюкзак, подобрал лук, затем осторожно толкнул плот носком ботинка в реку. Он присел на корточки у кромки воды и наблюдал, пока примерно в полудюжине футов плот не поглотила темнота и река. Течение из впадающего ручья вынесло бы его в центр ручья, и не было бы ничего, что указывало бы на то, что кто-то пересек реку под покровом ночи.

Как только плот исчез, он продолжал сидеть на корточках, насторожив все чувства. Где-то на севере решительно лаяла собака, лаяла ровным ритмом — не возбужденно, даже не осмысленно, как будто лаять было ее долгом. Что-то за ручьем шуршало в кустах, осторожно, но целеустремленно. Кашинг понял, что это животное, а не человек. Скорее всего, енот спустился с утеса, чтобы половить моллюсков. Над его головой жужжали комары, но он не обращал на них внимания. День за днем, работая на картофельной грядке, он привык к комарам и их яду. Они были не более чем помехой со своим пронзительным, злобным пением.

Довольный тем, что перешел реку незамеченным, он поднялся и направился по гальке на берегу реки, добравшись до ручья и ступив в него. Вода доходила ему не выше колен, и он начал пробираться вверх по течению, остерегаясь внезапных обрывов.

Его глаза к этому времени уже немного привыкли к темноте, и он мог различать более черные силуэты деревьев, слабый отблеск быстро бегущей воды. Он не спешил. Он пробирался на ощупь, бесшумно. Низко свисающие ветви цеплялись за него, и он нырял под них или отводил в сторону.

Примерно в миле от того места, где он вошел в ручей, он подошел к тому, что, как ему показалось, было старым каменным мостом. Выйдя из воды, он поднялся по склону к мосту, чтобы выйти на улицу, которая когда-то проходила над ним. Под своими мокасинами он ощущал неровную твердость тротуара, теперь покрытого травой и сорняками и окруженного шиповником. На севере собака продолжала пыхтеть, и теперь, на юге и западе, другие далекие собаки подхватили ее лай в ответ. В кустах справа от него встревоженно защебетала птица, напуганная каким-то птичьим страхом. Сквозь верхушки деревьев на востоке Кашинг увидел первый проблеск восходящей луны.

Он шел на север, пока не нашел пересекающуюся улицу, а затем повернул налево, направляясь на запад. Он сомневался, что сможет очистить город до рассвета, но хотел продвинуться как можно дальше. Задолго до рассвета ему предстояло найти место, где можно было бы отсиживаться в светлое время суток.

Он был удивлен, обнаружив, что теперь, когда он был в пути, его переполняло странное возбуждение. Свобода, подумал он. Было ли это тем, что после стольких лет — свобода — так воодушевляла его? "Неужели то же самое, - подумал он, - чувствовали древние американские дальнобойщики, когда стряхивали со своих ног пыль восточных поселений?" Было ли это чувством древнего горца, столь же мифического, как и дальние охотники, когда он направлялся к бобровым ручьям? Было ли это то самое чувство, которое испытывали астронавты, когда они направляли носы своих кораблей к далеким звездам? Если они вообще указывали на какие-либо звезды.

Время от времени, пробираясь вперед, он мельком замечал по обе стороны от себя темные силуэты, маячившие среди деревьев. Когда луна поднялась выше по небу, он увидел, что громады были тем, что осталось от домов. Некоторые из них все еще сохраняли форму домов, а другие представляли собой не более чем груды мусора, еще не успевшие образовать насыпи или провалиться в подвалы. Он знал, что движется по жилому району, и пытался представить себе, как это могло бы выглядеть в другое время — обсаженная деревьями улица с новыми, сияющими домами, утопающими в зелени лужаек. И люди в них — вон там врач, через дорогу юрист, чуть дальше по улице владелец скобяной лавки. Дети и собаки, играющие на лужайке, почтальон, бредущий на обход, наземный транспорт, припаркованный у обочины. Он пожал плечами, думая об этом, задаваясь вопросом, насколько он был близок к правоте, насколько картина, которую он создавал в своем воображении, могла быть романтизирована. В старых подшивках журналов, которые он читал, были фотографии таких улиц, но были ли они, задавался он вопросом, не более чем выборочными снимками, не отражающими общей картины.

Лунный свет теперь был ярче, и он мог видеть, что улица, по которой он двигался, была заполнена зарослями небольшого кустарника и зарослями шиповника, сквозь которые змеилась узкая тропа, петляющая из стороны в сторону, чтобы избежать более густой растительности, вторгшейся на улицу. Оленья тропа, подумал он, или ею в основном пользовались мужчины? Если бы это была мужская тропа, ему не следовало бы идти по ней. Он поразмыслил над этим, решив остаться на ней. По ней он мог покрыть изрядный участок земли; с одной стороны, его путь преграждали густые заросли деревьев, поваленный лес, старые дома и, что еще хуже, зияющие подвалы там, где когда-то стояли дома, и его продвижение замедлялось.

Что-то зацепило его за ногу и сбило с ног, потеряв равновесие. Когда он падал, что-то ударило его по щеке, и позади себя он услышал тяжелый стук. Обернувшись с того места, где он приземлился в зарослях шиповника, он увидел оперенное древко стрелы, торчащее из дерева сбоку от извилистой тропы. Декорация, сказал он себе; ради всего Святого, декорация, и он наткнулся на нее. Еще несколько дюймов в сторону, и стрела вонзилась бы ему в плечо или в горло. Переход через тропу, чтобы натянуть лук, стрела удерживалась на месте колышком. Холодный страх и гнев наполнили его. Набор для чего? Для оленя или человека? Что ему следует сделать, подумал он, так это подождать здесь, спрятавшись, пока владелец набора не придет на рассвете посмотреть, что он награбил, а затем всадить в него стрелу, чтобы убедиться, что он никогда больше не устроит подобную ловушку. Но у него не было на это времени; к утру он, должно быть, будет далеко отсюда.

Он выбрался из зарослей шиповника и двинулся прочь по улице, продираясь сквозь густые заросли кустарника. За пределами улицы движение было медленнее. Среди деревьев было темнее, лунный свет загораживала густая листва, и, как он и ожидал, там были препятствия.

Вскоре после этого он услышал звук, который заставил его остановиться на полпути, ожидая услышать этот звук снова. Когда он раздался, в течение одного-двух ударов сердца, он понял, что это было: тихий рокот барабана. Он подождал, и звук раздался снова, теперь громче и с более продолжительной барабанной дробью. Затем все смолкло, только для того, чтобы зазвучать снова, громче и настойчивее, не просто вытатуированный грохот одного барабана, а теперь других барабанов, с мрачным рокотом большего барабана, отбрасывающего рябь.

Он ломал голову над этим. Он нанес удар по южной окраине города, полагая, что таким образом обойдет стороной любой лагерь племени. Хотя, насколько это касалось, с его стороны было глупо так думать. Никогда нельзя было сказать, где может быть лагерь. Племена, оставаясь в пределах города, много перемещались. Когда поблизости от одного из кемпингов становилось слишком грязно, чтобы чувствовать себя комфортно, племя перемещалось по улице другим путем.

Барабаны набирали силу и громкость. По его расчетам, они были на некотором расстоянии впереди него и немного севернее. Какие-то важные дела, сказал он себе, ухмыляясь в темноте. Какое-то празднование, возможно, памятное объявление о годовщине какого-нибудь племени. Он снова двинулся в путь. Ему оставалось только убраться отсюда, не обращать внимания на барабаны и продолжить свой путь.

По мере того как он с трудом продвигался вперед, держась подальше от более чистых тропинок бывших улиц, барабанный бой нарастал. Теперь в нем чувствовалась леденящая кровь дикость, которой не было видно с самого начала. Слушая это, Кашинг поежился, и все же, каким бы леденящим душу это ни было, в нем было определенное очарование. Время от времени, в перерывах между боем барабанов, он слышал крики и тявканье собак. Примерно через милю он заметил вспышки пожаров, немного севернее и западнее, отражавшиеся от неба.

Он остановился, чтобы лучше оценить ситуацию. Что бы ни происходило, оно происходило прямо за гребнем холма, возвышавшегося справа от него, — гораздо ближе, чем ему показалось вначале. Возможно, сказал он себе, ему следует повернуть на юг, увеличив расстояние между собой и тем, что могло происходить. Снаружи могли быть часовые, и не было никакого смысла рисковать наткнуться на них.

Но он не двинулся с места. Он стоял там, прислонившись спиной к дереву, глядя на холм, слушая барабанный бой и крики. Может быть, он должен знать, сказал он себе, что происходит сразу за холмом. Это совсем не займет времени. Он мог бы незаметно подняться на холм и посмотреть, а затем снова отправиться в путь. Никто его не заметит. Он будет внимательно следить за часовыми. Конечно, взошла луна, но здесь, под густой листвой деревьев, ее свет был в лучшем случае коварным и неуверенным.

Не успев опомниться, он начал взбираться на холм, двигаясь пригнувшись, иногда на четвереньках, выискивая тени поглубже, высматривая любое движение, скользя вверх по склону, и низко свисающие ветви бесшумно соскальзывали с его оленьей кожи.

Назревают неприятности, напомнил ему Монти, неприятности на западе. Какой-то отряд кочевников, внезапно охваченный жаждой завоеваний, вероятно, движется на восток. Могло ли быть так, размышлял он, что городские племена заметили такое движение и теперь были в процессе доведения себя до воинственного неистовства?

Теперь, когда он был у гребня холма, его осторожность возросла. Он скользил от одной глубокой тени к другой, изучая землю впереди, прежде чем сделать какое-либо движение. За холмом разрастался бедлам. Барабаны катились и гремели, а вопли не прекращались. Собаки продолжали возбужденно лаять.

Наконец он добрался до вершины хребта, и там, внизу, в чашеобразной долине, он увидел кольцо костров и танцующие, кричащие фигуры. В центре круга костров стояла сверкающая пирамида, которая ловила и отражала свет прыгающих языков пламени.

Пирамида из черепов, подумал он — пирамида из отполированных человеческих черепов, — но даже подумав об этом, он вспомнил кое-что еще и понял, что ошибался. Он знал, что смотрит не на человеческие черепа, а на черепа давно умерших роботов, блестящие, отполированные мозговые оболочки роботов, чьи тела заржавели столетия назад.

Уилсон писал о таких пирамидах, вспомнил он, и размышлял о мистицизме или символизме, которые могли стоять за их сбором и демонстрацией.

Он прижался к земле и почувствовал, как в нем нарастает дрожь, дрожь, которая протянулась сквозь старые, ушедшие столетия, чтобы вцепиться в него ледяными пальцами. Он не обращал особого внимания на прыгающие, кричащие фигуры, его внимание было приковано к пирамиде. Вокруг была какая-то варварская аура, которая оставила его холодным и слабым, и он начал медленно отступать назад, осторожно спускаясь с холма, двигаясь так же осторожно, как и раньше, но теперь движимый всепоглощающим страхом.

У подножия холма он поднялся и направился на юго-запад, все еще двигаясь осторожно, но теперь уже в спешке. Позади него барабанный бой и крики стихли, пока не превратились в отдаленный рокот. Но он все еще вел машину сам.

На востоке забрезжил первый проблеск зари, когда он нашел место, где можно было укрыться на день. Это было нечто похожее на старое поместье, расположенное над озером на участке земли, обнесенном все еще стоящим металлическим забором. Взглянув на восток, через озеро, он попытался точно определить место, где племя устраивало свой танец, но, кроме тонкой струйки дыма, ничего не смог разглядеть. Дом был построен из камня и кирпича и так тщательно скрывался за деревьями, что он не заметил его, пока не пробрался через пролом в заборе и почти не подошел к нему. С обоих концов его торчали дымоходы, а по фасаду тянулся покосившийся портик, наполовину обвалившийся. За ним стояло несколько небольших кирпичных зданий, наполовину скрытых деревьями. Росла высокая трава, и кое-где клумбы с многолетними растениями, некоторые из которых были в цвету, сохранились на протяжении веков с тех пор, как в доме жили последние люди.

Он обследовал местность на рассвете. Не было никаких признаков того, что кто-либо посещал это место в последние дни. Не было ни тропинок, ни тропинок, пробитых в траве. Столетия назад это место, должно быть, было разграблено, и теперь ни у кого не было причин возвращаться сюда.

Он не стал приближаться к дому, удовлетворившись тем, что осмотрел его из-под прикрытия деревьев. Убедившись, что вокруг никого нет, он поискал место, где мог бы спрятаться, и нашел его в густой заросле сирени, раскинувшейся на сравнительно обширной территории. На четвереньках он пробирался глубоко в заросли, пока не добрался до места ближе к центру, где было достаточно места, чтобы лечь.

Он принял сидячее положение, прислонившись спиной к густым зарослям сирени. Его поглотила зелень зарослей. Никто из проходящих мимо не смог бы узнать, что он был там. Он отстегнул колчан и положил его вместе с луком рядом с собой, затем снял рюкзак и развязал завязывавшие его ремешки. Он взял оттуда кусок вяленого мяса и с помощью своего ножа на поясе отрезал от него кусок. Оно было жестким для жевания и не имело вкуса, но это была хорошая еда для тропы. Она была невесомой, не портилась и поддерживала жизнь — хорошая твердая говядина, высушенная до тех пор, пока не останется совсем немного влаги. Он сидел и жевал его, чувствуя, как напряжение покидает его, уходя, казалось, в землю, на которой он сидел, оставляя его усталым и расслабленным. Здесь, подумал он, был кратковременный покой и убежище от дневного света. Худшее уже позади. Он пересек город и теперь находился в его западных пределах.

Он столкнулся лицом к лицу с опасностями города и вышел невредимым. Хотя, думая так, он понимал, что обманывал себя. Никакой реальной опасности, никакой угрозы, направленной против него, никогда не было. Расставленная ловушка была случайностью. Предполагаемой добычей, скорее всего, был медведь или олень, и он просто случайно в нее попал. Это представляло опасность, порожденную его собственной беспечностью. Во враждебной или даже неизвестной стране человек не ходит по тропам. Он держался подальше от них, в худшем случае шел параллельно им и держал глаза и уши настороже. Три года беготни по лесам научили его этому, и он должен был помнить об этом. Он предупредил себя, что не должен забывать снова. Годы, проведенные в университете, внушили ему ложную уверенность, изменили его образ мыслей. Если он собирался пережить этот набег на запад, он должен вернуться к своей старой осторожности.

Подкрасться, чтобы взглянуть на танцы, или празднование, или что бы это ни было, было чистым безрассудством. Он говорил себе, что должен увидеть, что происходит, но в этом он только обманул себя; на самом деле он действовал импульсивно, а человек, путешествующий в одиночку, никогда не должен действовать импульсивно. И что же он обнаружил? Просто по какой-то неизвестной причине племя или комбинация племен устраивали какой-то праздник. Это и подтверждение того, что Уилсон написал о пирамидировании корпусов с роботизированным мозгом.

При мысли о случаях с мозгом его невольно пробрала дрожь дурного предчувствия. Даже здесь, в свете раннего утра, надежно укрытые сиреневыми зарослями, воспоминания о случаях с мозгом все еще могли вызывать странный остаточный и беспричинный страх. Почему это должно быть так? он задавался вопросом. Что же в случаях с мозгом могло вызвать такую эмоцию у человека?

Несколько птиц распевали свои утренние песни. Легкий ветерок, дувший ночью, стих с рассветом, и ни один лист не шелохнулся. Он покончил с вяленым мясом и положил его обратно в рюкзак. Он отодвинулся от скопления стволов деревьев, к которым прислонился, и растянулся, собираясь уснуть.

OceanofPDF.com

7

Она ждала его, когда он выполз из зарослей сирени в середине дня. Она стояла прямо перед туннелем, который он проделал, чтобы пробиться в чащу, и первый признак того, что там кто-то есть, появился у него, когда он увидел две босые ноги, стоящие в траве в конце туннеля. Это были грязные ступни, покрытые отслаивающейся грязью, а ногти на ногах были нестрижеными и сломанными. Он замер при виде них, и его взгляд скользнул по изодранному, потускневшему, заляпанному жиром халату, который доходил ей до лодыжек. Халат закончился, и он увидел ее лицо — лицо, наполовину скрытое спутанной копной серо-стальных волос. Под копной волос виднелась пара стальных глаз, теперь светившихся скрытым смехом, гусиные лапки в уголках которых весело морщились. Рот представлял собой тонкую щель и был искривлен, губы плотно сжаты, словно пытаясь сдержать крик ликования. Он глупо уставился на нее, вытянув шею под болезненным углом.

Увидев, что он заметил ее, она захихикала и исполнила шаркающую джигу.

“Да, парень, теперь ты у меня”, - крикнула она. “Ты у меня там, где я хочу, ты ползаешь на животе и целуешь мои ноги. Я следил за тобой весь день и ждал тебя, стараясь не нарушать твой прекрасный покой. Это позор, это так, и ты с этим клеймом на тебе”.

Его глаза метнулись по обе стороны от нее, его тошнило от дурных предчувствий, ему было стыдно за то, что он попал в ловушку к отвратительной старой карге, которая кричала на него какую-то тарабарщину. Но он увидел, что она была одна; вокруг больше никого не было.

“Что ж, выходи”, - сказала она ему. “Встань и дай нам взглянуть на твое великолепие. Не часто старушке Мэг удается поймать такого, как ты.

Он выбросил лук, колчан и рюкзак за вход в туннель и встал на ноги, оказавшись лицом к лицу с ней.

“ А теперь посмотри на него, ” фыркнула она. “ Разве он не красивый экземпляр? Сияющий в своих оленьих шкурах, с лицом, вымазанным яйцом, рассказывающий о том, что его поймали на его маленьких проделках. И, конечно, ты думал, что никто тебя не видит, когда ты прокрался в дом на рассвете. Хотя я не утверждаю, что видел тебя; я просто почувствовал тебя, вот и все. Как я чувствую остальных, когда они крадутся ко мне. Хотя, по правде говоря, у тебя получилось лучше, чем у остальных. Ты хорошо все обдумал, прежде чем так ловко спуститься на землю. Но даже тогда я знал, что это за знак на тебе.

“ Прекрати этот грохот, ” грубо сказал он ей. “ Что это за отметина, о которой ты говоришь, и ты говоришь, что почувствовала меня? Ты хочешь сказать, что почувствовал меня?

“О, но он умный”, - сказала она. “И к тому же так хорошо говорит, с тонким чувством подобранных слов. ‘Почувствовал меня", - говорит он, и я полагаю, что это более подходящее слово. До сих пор я тебя и в глаза не видел, но я знал, что ты там, и я знал, куда ты пошел, и следил за тобой, спал там весь долгий день. Да, тебе не одурачить старушку, что бы ты ни делал.

“ Метка? ” спросил он. “ Какая метка? У меня нет никаких меток.

“ Ну, признак величия, дорогуша. А что еще это может быть, когда такой прекрасный, крепкий парень, как ты, отправляется в великое приключение.

Рассерженный, он наклонился, чтобы поднять свой рюкзак, и закинул его на плечо.

- Если ты поиздевалась надо мной, как хотела, - сказал он, - я пойду своей дорогой.

Она положила ладонь ему на плечо. “ Не так быстро, дружище. Ты разговариваешь с Мэг, ведьмой с вершины холма. Есть способы, которыми я могу помочь тебе, если у меня будет желание, а я думаю, что у меня есть желание, потому что ты очаровательный парень с добрым сердцем. Я чувствую, что тебе нужна помощь, и надеюсь, ты не слишком горд, чтобы попросить об этом. Хотя среди молодежи всегда есть определенное высокомерие. Мои силы могут быть невелики, и временами они настолько малы, что я задаюсь вопросом, действительно ли я ведьма, хотя многие люди, кажется, так думают, и это так же хорошо, как быть ведьмой. И поскольку они так думают, я устанавливаю высокую плату за свою работу, потому что, если бы я назначила небольшую плату, они сочли бы меня жалкой ведьмой. Но для тебя, мой мальчик, платы вообще не будет, потому что ты беднее церковной мыши и в любом случае не смог бы заплатить.

“ Это очень любезно с вашей стороны, ” сказал Кашинг. - Тем более что я не просил вас о помощи.

“ А теперь послушай, какая у него гордость и самонадеянность, ” сказала Мэг. - Он спрашивает себя, что такая старая кошелка, как я, может для него сделать. Не старушка, сынок, а женщина средних лет. Не такая хорошая, как я когда-то, но и не совсем слабая. Если ты захочешь всего лишь поваляться в сене, я все равно смогу оправдать себя. И есть кое-что, что нужно сказать молодому, чтобы научиться этому искусству у кого-то старше и опытнее. Но это, я вижу, не то, что вы имели в виду.

- Не совсем, - сказал Кашинг.

“ Что ж, тогда, может быть, ты захочешь чего-нибудь получше, чтобы набить желудок. Чайник на плите, и ты окажешь Мэг услугу, если сядешь с ней за стол. Если вам суждено отправиться в путь, возможно, будет полезнее начать путешествие с полным желудком. И я по-прежнему вижу в вас это величие. Я хотел бы узнать больше об этом величии”.

“Во мне нет величия”, - запротестовал он. “Я всего лишь лесной охотник”.

“Я все еще думаю, что это величие”, - сказала ему Мэг. “Или толчок к величию. Я знаю это. Я сразу почувствовала это сегодня утром. Что-то в твоем черепе. В тебе нарастает сильное возбуждение”.

“ Послушайте, ” сказал он в отчаянии, - я бегу по лесу, вот и все. А теперь, если вы не возражаете.

Она крепче сжала его руку. “ Теперь ты не можешь убежать. С тех пор, как я почувствовала тебя....

“Я не понимаю, - сказал он, - насчет этого ощущения меня. Ты хочешь сказать, что учуял меня. Возможно, прочитал мои мысли. Люди не читают мысли. Но, подождите, возможно, они могут. Я кое-что прочитал—”

- Парень, ты умеешь читать?

-Да, конечно, могу.

“ Тогда это, должно быть, университет, из которого ты родом. За его стенами очень немногие могут отсканировать строку. Что случилось, моя бедная прелесть? Они тебя выгнали?”

- Нет, - натянуто сказал он, - они меня не вышвыривали.

“ Тогда, сынок, в этом, должно быть, есть нечто большее, чем я когда-либо мечтал. Хотя я должен был догадаться. В тебе было большое возбуждение. Выпускники университетов не выходят на улицу, если на карту не поставлены великие события. Они прячутся в своей безопасности и боятся теней ....”

“Я был бегуном по лесу, - сказал он, - до того, как поступил в университет. Я провел там пять лет и теперь снова бегаю по лесу. Мне надоело рыхлить картошку”.

“ А теперь, ” сказала она, “ какая бравада с его стороны! Он меняет мотыгу на лук и марширует на запад, чтобы бросить вызов надвигающейся орде. Или то, к чему ты стремишься, настолько велико, что ты можешь игнорировать нашествие завоевателей?

“То, что я ищу, - сказал он, - может быть не более чем легендой, пустыми разговорами, передаваемыми шепотом на протяжении многих лет. Но что это ты там говоришь о пришествии орды?

“ Вы, конечно, не знаете. За рекой, в университете, ты сидишь на корточках за своими стенами, бормоча о прошлом и не обращая внимания на то, что происходит снаружи”.

“Еще в университете, - сказал он, - мы знали, что идут разговоры о завоевании, возможно, уже начатые”.

“Больше, чем пешком”, - сказала она. “Приближается к нам и растет по мере движения. Указал на этот город. Иначе к чему этот барабанный бой прошлой ночью?”

“Такая мысль приходила мне в голову”, - сказал он. “Конечно, я не мог быть уверен”.

“ Я следила за ними, - сказала Мэг. “ Зная, что при первых признаках их появления я должна быть в пути. Потому что, если они найдут старую Мэг, они повесят ее умирать на дереве. Или сожгут. Или подвергнут этому немощному телу другому великому унижению и боли. Они не любят ведьм, и мое имя, несмотря на мои слабые способности, им известно.

“Вот люди из сити”, - сказал Кашинг. “Они были вашими клиентами. На протяжении многих лет вы хорошо обслуживали их. Вам нужно только обратиться к ним. Они предложат тебе защиту.

Она сплюнула на землю. “На твою невинность, - сказала она, - страшно смотреть. Они вонзили бы мне нож между ребер. Они не любят меня. Они ненавидят меня. Когда их страхи становятся слишком велики, или их жадность слишком велика, или что-то еще слишком велико, чтобы они могли это вынести, они приходят ко мне, вопя о помощи. Но они приходят только тогда, когда больше некуда идти, потому что они, кажется, думают, что иметь дело с ведьмой - это что-то грязное. Они боятся меня и из-за этого страха ненавидят. Они ненавидят меня, даже когда обращаются ко мне за помощью”.

- В таком случае тебе давно следовало уйти.

“Что-то подсказывало мне, что я должна остаться”, - сказала она. “Даже когда я знала, что должна уйти. Даже когда я знал, что был дураком, не идя, я все равно оставался, как будто чего-то ждал. Я задавался вопросом, почему, и теперь я знаю. Возможно, мои силы больше, чем я мечтал. Я ждал чемпиона, и теперь он у меня есть”.

“Черт возьми, что у тебя есть”, - сказал он.

Она вздернула подбородок. “ Я иду с тобой. Мне все равно, что ты говоришь, я иду с тобой.

“Я еду на запад, - сказал он, - а ты со мной не поедешь”.

“Сначала мы двинемся на юг”, - сказала она. “Я знаю дорогу. Я покажу тебе, как идти. На юг к реке, а затем вверх по реке. Там мы будем в безопасности. Орда будет держаться возвышенности. По долине реки трудно передвигаться, и они не станут приближаться к ней.

“Я буду двигаться быстро, - сказал он, - двигаясь ночью”.

“Мэг владеет заклинаниями”, - сказала она. “У нее есть силы, которые можно использовать. Она может чувствовать мысли других”.

Он покачал головой.

“ У меня есть лошадь, ” сказала она ему. “Не большой благородный скакун, но кроткое и умное животное, которое может унести то, что нам нужно”.

- Все, что мне нужно, я несу на спине.

- У меня есть на случай поездки окорок, ломоть бекона, мука, соль, одеяла и подзорная труба.

- Что вы имеете в виду, говоря “подзорная труба”?

“Двуствольная подзорная труба”.

- Ты имеешь в виду бинокль.

“С давних времен”, - сказала она. “Заплачено в качестве гонорара человеком, который был очень напуган и пришел ко мне за помощью”.

- Бинокль был бы кстати, - сказал Кашинг.

“ Вот, видишь. Я бы не стал тебя задерживать. Я резвый, а Энди - сказочный конь. Он может ускользнуть так незаметно, что его никто не заметит. А ты, благородный искатель легенды, не оставил бы беспомощную женщину...”

Он фыркнул. “Беспомощный”, - сказал он.

“ Итак, парень, ты должен понять, что мы могли бы помочь друг другу. Ты с твоей доблестью и старая Мэг с ее способностями...

- Нет, - сказал он.

“ Давайте спустимся в дом, ” сказала она. “ Там мы найдем немного гречневой муки, чтобы испечь несколько лепешек, банку сорго, возможно, ломтик ветчины. Пока мы едим, ты можешь рассказать мне о том, что ищешь, и мы разработаем наши планы.

“Я съем твои пирожные, - сказал он, - но тебе это ничего не даст. Ты со мной не пойдешь”.

OceanofPDF.com

8

Они отправились в путь с первыми лучами восходящей луны. Кашинг взял инициативу на себя, размышляя о том, как получилось, что он согласился позволить Мэг поехать с ними. Он продолжал говорить "нет", а она продолжала говорить "да", и вот они здесь, вдвоем. Могло ли это быть колдовством? спросил он себя. Если это так — а в конце концов, возможно, так оно и есть, - то все было бы в порядке, если бы она была с ним. Если бы она могла колдовать над другими так же хорошо, как над ним, возможно, все было бы в порядке.

Хотя это было обременительно, сказал он себе. Один человек мог проскользнуть через лес, не думая ни о ком, кроме себя, мог не высовываться, мог путешествовать, как ему заблагорассудится. Это было невозможно с двумя людьми и лошадью. Особенно с лошадью. Он знал, что ему следовало сказать: “Все в порядке, если ты пойдешь с нами, но лошадь должна остаться”. Лицом к лицу с Энди он не смог этого сказать. Он не мог бросить Энди так же, как много лет назад не мог бросить животных, когда покидал овраг.

Мэг сказала, что Энди был волшебным конем, и Кашинг не знал об этом, но, взглянув на него, можно было увидеть, что он был любящим и доверчивым конем. К тому же смирная лошадь, не питающая иллюзий по поводу того, что она благородный скакун. Терпеливое животное, полагающееся на человеческую доброту и внимание. Он был мешком с костями, но, несмотря на это, в нем чувствовалась определенная компетентность.

Кашинг направился на юго-запад, направляясь к долине реки Миннесота, как и говорила Мэг. Миннесота представляла собой небольшой извилистый ручей, который извивался подобно змее между невысокими утесами и впадал в Миссисипи на небольшом расстоянии к югу от того места, где прошлой ночью он пересек более крупную реку. Долина была густо поросшей лесом и могла служить хорошим укрытием, хотя следование по ее изгибам увеличило бы путь на запад на много миль.

Размышляя об этом, он задавался вопросом, куда они могли направиться. Куда-то на Запад; это было все, что он знал. Это было все, что знал Уилсон. Но как далеко на запад и в какой части Запада? На близлежащих высоких равнинах, или в предгорьях Скалистых гор, или даже в великих юго-западных пустынях? Слепой, сказал он себе, настолько слепой поиск, что, когда думаешь об этом, это кажется необузданным безумием. Мэг, когда он рассказал ей об этом Месте, подумала, что может припомнить, как когда-то слышала подобную легенду, но она не могла вспомнить, когда услышала ее или от кого услышала. Но она не насмехалась над этим; она была слишком рада возможности сбежать из города, чтобы ввязываться в какие-либо насмешки. Возможно, где-то по пути им удастся узнать об этом что-нибудь еще. По пути на запад они могли встретить кого-нибудь, у кого были дополнительные сведения об этом. То есть, если бы вообще существовало какое-то слово; если бы на самом деле существовало Место Полета к Звездам.

И если бы такое место существовало, как только они туда попали, какова была бы польза или значение? Даже если они найдут это место и найдут доказательства того, что человек когда-то летал к звездам, что изменит это знание? Прекратят ли кочевники свои набеги и мародерство? Создадут ли городские племена ядро достойного правительства? Придут ли люди толпой в университет, чтобы создать эпоху возрождения, которая поднимет человечество из звериной пропасти, в которую оно было ввергнуто?

Он знал, что ничего из этого не произойдет. Осталось бы только удовлетворение от осознания того, что когда-то, более тысячи лет назад, люди покинули солнечную систему и отправились в космос. Конечно, в этом могла быть гордость, но сама по себе гордость была разменной монетой в том месте, в которое теперь превратился мир.

И все же, сказал он себе, пути назад быть не может. Он отправился на поиски, возможно, импульсивно, руководствуясь эмоциями, а не разумом, и, как бы бесполезно это ни было, он должен каким-то образом сохранить веру. Даже если вера глупа, ее как-то нужно сохранять. Он попытался объяснить, почему это должно быть так, и не нашел ответа.

К этому времени луна уже поднялась высоко на востоке. Город остался позади, и они углубились в пригород. Справа от перпендикуляра торчала бывшая водонапорная башня; еще через несколько лет она рухнет.

Кашинг остановился и подождал, пока подойдут остальные. Энди в нежном приветствии ткнулся мордой ему в грудь, мягко подув через ноздри. Кашинг нежно погладил покрытую шерстью голову, потянув за уши.

- Ты ему нравишься, - сказала Мэг, - и не все ему нравятся. Он разборчивый конь. Но нет причин, по которым ты должна ему не нравиться, потому что он, так же как и я, видит на тебе метку.

“ Давай забудем об этом деле, - сказал Кашинг, - о метке на мне. Потому что у меня нет никакой метки. Что ты знаешь об этой стране? Должны ли мы продолжать в том же духе, или нам следует двигаться на юг?

“ На юг, ” сказала она. - Чем быстрее мы доберемся до долины, тем в большей безопасности будем.

— Эта орда, о которой ты мне рассказывал, - на каком расстоянии они?

“ Возможно, день или два. Неделю назад городские разведчики заметили их в сотне миль к западу, они собирали силы и собирались выступить. Скорее всего, они будут двигаться в легком темпе, потому что, по их мнению, спешить некуда. Город находится там, где их легко выбрать, и у них не было бы никакой возможности узнать, что их заметили ”.

- И они придут прямо с запада?

- Парень, я не знаю, но именно так я и думаю.

- Значит, у нас действительно есть немного времени?

“Край достаточно узкий”, - предупредила она его. “Нет смысла обрезать его тоньше. Нам станет легче дышать, когда мы доберемся до долины.

Кашинг снова двинулся вперед, и эти двое последовали за ним.

Земля была пуста. Время от времени из укрытия выскакивал кролик и прыгал в лунном свете. Время от времени сонно щебетала потревоженная птица. Однажды внизу, в долине реки, они услышали ржание енота.

За спиной Кашинга внезапно фыркнул Энди. Кашинг остановился. Лошадь что-то услышала или увидела, и было бы разумно прислушаться к ее предупреждению.

Мег тихо подошла. “ В чем дело, парнишка? ” спросила она. “ Энди что-то почувствовал. Ты что-нибудь видишь?

“ Не двигайся, ” сказал он. “ Пригнись, прижмись к земле. Молчи. Не двигайся.

Казалось, здесь ничего нет. Холмики, которые когда-то были домами. Заросли кустарника. Длинные ряды старых деревьев на бульваре.

Энди за его спиной больше не издавал ни звука.

Прямо перед ними, в центре того, что когда-то было улицей, лежал на корточках валун. Не слишком большой валун, достигающий, возможно, человеческого пояса. Забавно, что посреди улицы должен быть валун.

Мэг, прижавшись к земле, протянула руку, чтобы коснуться его ноги. Она прошептала ему. “ Там кто-то есть. Я чувствую их. Слабый, далекий.

- Как далеко? - спросил я.

“ Я не знаю. Далекий и слабый.

-Где? -спросиля.

- Прямо перед нами.

Они ждали. Энди топнул ногой и замолчал.

“ Это пугает, ” сказала Мэг. “ Мурашки по коже. Не то что мы.

-Мы?

“ Люди. Не такие, как люди.

В долине реки енот снова заржал. У Кашинга заболели глаза, когда он сосредоточился на том, чтобы увидеть малейшее движение, малейший признак.

- Это валун, - прошептала Мэг.

- Кто-то прячется за этим, - сказал Кашинг.

“ Никто не прячется. Это валун. Другой.

Они ждали.

“Забавное место для этого камня”, - сказал Кашинг. “Посреди улицы. Кто мог перенести его туда? Зачем им было переносить его туда?”

“ Камень живой, ” сказала Мэг. - Он мог сдвинуться сам.

“Камни не двигаются”, - сказал он. “Кто-то должен их двигать”.

Она ничего не сказала.

- Оставайся здесь, - сказал он.

Он бросил лук, выхватил из-за пояса топорик и быстро побежал вперед. Он остановился прямо перед валуном. Ничего не произошло. Он снова побежал вперед, обогнул валун. За ним ничего не было. Он протянул руку и коснулся его. Он был теплым, теплее, чем должен был быть. Солнце зашло уже несколько часов назад, и к этому времени камень должен был потерять все солнечное излучение, которое он получил за день, но он все еще был слегка теплым. Теплый и гладкий, скользкий на ощупь. Как будто кто-то отполировал его.

Энди зашаркал вперед, Мэг последовала за ним.

- Тепло, - сказал Кашинг.

“ Он живой, ” сказала Мэг. “ Запиши это, дружище. Это живой камень. Или это не камень, а что-то похожее на него.

“ Мне это не нравится, ” сказал Кашинг. - Пахнет колдовством.

“ Никакого колдовства, ” сказала Мэг. “ Что-то совсем другое. Что-то очень ужасное. То, чего никогда не должно быть. Не похож на человека, вообще ни на что. Застывшие воспоминания. Это то, что я чувствую. Застывшие воспоминания, настолько старые, что они заморожены. Но невозможно сказать, что это такое. Безразличный, может быть. Холодный безразличный.

Кашинг огляделся. Все было мирно. Деревья вырисовывались на фоне неба в белизне лунного света. Небо было мягким, и на нем было много звезд. Он пытался подавить ужас, который, как он чувствовал, поднимался в нем, подобно горькой желчи, подступающей к горлу.

“ Ты когда-нибудь слышал о чем-нибудь подобном раньше? - спросил он.

“ Нет, никогда, парень. Никогда в жизни.

- Давай выбираться отсюда, - сказал он.

OceanofPDF.com

9

Сильный ветер, пронесшийся по долине в начале года, прорезал узкую полосу в деревьях, росших между берегом реки и вершиной утеса. Великие монархи леса лежали в гигантской живой изгороди, искореженные и вырванные с корнем. Сморщенные, засыхающие листья все еще цеплялись за многие ветви.

“ Здесь мы будем в безопасности, ” сказал Кашинг. “Любой, кто придет с запада, даже если захочет спуститься к реке, должен будет обогнуть эти деревья”.

Придерживая ветки с одной стороны, чтобы он мог пролезть, они расчистили путь для Энди, чтобы тот смог пробраться сквозь заросли на небольшую свободную площадку, где ему было бы место лечь и достаточно травы, чтобы приготовить еду.

Кашинг указал на логово, образованное вырванным с корнем огромным черным дубом, пень с корнями накренился под углом, нависая над углублением, выдолбленным в земле в результате его выкорчевывания.

“Там, - сказал он, - нас не увидят, если кто-нибудь сунет нос в чужие дела”.

- Я приготовлю тебе завтрак, парень, - предложила Мэг. Что ты хочешь? Может быть, горячий хлеб с беконом?

“ Пока нет, ” сказал он. “ Не сейчас. Мы должны быть осторожны с огнем. Только самые сухие дрова, чтобы не было дыма и не было слишком большого костра. Я позабочусь об этом, когда вернусь. Не пытайтесь делать это сами. Я хочу быть уверен насчет пожара. Кто-нибудь почувствует запах дыма и начнет поиски.

“ После того, как ты вернешься. Куда ты направляешься, сынок?

“Наверху, на утесе”, - сказал он. “Я хочу взглянуть. Посмотри, есть ли кто-нибудь поблизости”.

- Тогда возьми с собой подзорную трубу.

Поднявшись на вершину утеса, он окинул взглядом холмистую прерию, лишь изредка встречавшуюся группами деревьев. Далеко на севере в небольшой роще находилось то, что когда-то было группой фермерских построек. От зданий мало что осталось. Через бинокль он смог разглядеть то, что когда-то было сараем, очевидно, прочно построенным сооружением. Часть крыши обвалилась, но в остальном она все еще стояла. За ним был небольшой холмик, который, вероятно, отмечал место другого, менее существенного здания. Часть забора из столбов все еще существовала, неровно уходя в никуда.

Присев на корточки в зарослях кустарника, которые могли бы нарушить его очертания, если бы кто-нибудь наблюдал, он терпеливо и методично осматривал прерию, не торопясь, двигаясь с запада на восток.

Небольшое стадо оленей паслось на восточной стороне небольшого холма. Он поймал барсука, сидевшего у входа в свою нору. Рыжая лисица сидела на камне, торчавшем из невысокого холма, наблюдая за окрестностями в поисках какой-нибудь дичи, которую можно было легко поймать.

Кашинг продолжал наблюдать. Не должно быть никакой неряшливости, сказал он себе; ему нужно быть уверенным, что там нет ничего, кроме животных. Он снова начал с запада и медленно двинулся на восток. Олени все еще были там, но барсук исчез. Более чем вероятно, что он забрался в свою берлогу. Лиса тоже исчезла.

Сбоку он уловил движение. Плавно поворачивая бинокль, он уловил движение в поле. Оно было далеко, но, казалось, двигалось быстро. Когда оно приблизилось, он увидел, что это было: отряд всадников. Он попытался сосчитать их, но они были все еще слишком далеко. Он увидел, что они движутся не прямо к нему, а поворачивают на юго-восток. Он зачарованно наблюдал. Наконец он смог их сосчитать. То ли девятнадцать, то ли двадцать; он не был абсолютно уверен. Они были одеты в меха и кожу, а в руках держали щиты и копья. Их маленькие низкорослые лошадки двигались ровным шагом.

Значит, Мэг была права. Орда пришла в движение. Отряд, вышедший из прерии, был, возможно, не более чем обходом с фланга основных сил, которые, вероятно, находились на севере.

Он наблюдал, пока они не скрылись из виду, затем снова осмотрел прерию в поисках других возможных групп. Никто не появился, и, наконец, удовлетворенный, он убрал очки в футляр и спустился с холма вниз по утесу. Он знал, что могли быть и другие небольшие группы, но ждать их не имело смысла. Мэг, вероятно, была права: они останутся в прерии, направляясь в город, подальше от речной долины.

На полпути вниз по склону утеса из зарослей поваленных деревьев до него донесся голос.

“Друг”, - сказало оно. Негромкий, но отчетливый голос, высокий, чтобы достичь его ушей.

Услышав этот звук, он замер на месте и быстро огляделся по сторонам.

“Друг, - снова заговорил голос, - смог бы ты найти в себе силы прийти на помощь самому несчастному?”

Уловка? Кашинг задумался. Он быстро потянулся через плечо за стрелой из колчана.

“Не нужно бояться”, - снова заговорил голос. “Даже если бы я захотел, я не в том положении, чтобы причинить тебе какой-либо вред. Я зажат под деревом и был бы благодарен за любую помощь, которую вы могли бы мне оказать”.

Кашинг колебался. - Где ты? - спросил он.

“Справа от тебя”, - сказал голос. “На опушке поваленных деревьев. Я вижу тебя с того места, где лежу. Если бы вы присели на корточки, то, несомненно, смогли бы мельком увидеть меня.

Кашинг отложил стрелу в сторону и присел на корточки, вглядываясь в лабиринт упавших веток. Оттуда на него уставилось лицо, и при виде его у него перехватило дыхание от изумления. Такого лица он никогда раньше не видел. Похожее на череп лицо, вылепленное из твердых пластин, сияло в солнечном свете, просачивающемся сквозь ветви.

- Кто вы? - спросил он.

- Я Ролло, робот.

“ Ролло? Робот? Ты не можешь быть роботом. Роботов больше нет.

“А вот и я”, - сказал Ролло. “Я бы не удивился, если бы оказался последним из них”.

- Но если ты робот, то что ты здесь делаешь?

“ Я говорил тебе, помнишь? Я прижат к земле под деревом. К счастью, небольшое дерево, но сбежать с него все равно невозможно. Моя нога зажата, и я пытался высвободить ее, но это невозможно. Я пытался копать землю, чтобы освободить ногу, которой я зажат, но это также невозможно. Под ногой лежит выступ или скала; на нем лежит дерево. Я не могу повернуться, чтобы поднять дерево. Я перепробовал все, но ничего не могу поделать”.

Кашинг наклонился и нырнул под нависающие ветви. Протиснувшись вперед, он добрался до упавшего робота и присел на корточки, чтобы рассмотреть ситуацию.

Он вспомнил, что в некоторых журналах, которые он нашел в библиотеке, были оригинальные рисунки роботов — роботов, которые были нарисованы еще до того, как появились настоящие роботы. Рисунки изображали огромных, неуклюжих металлических людей, которые, несомненно, производили бы много лязга при ходьбе. Ролло был совсем на них не похож. Он был стройным существом, почти веретенообразным. Его плечи были широкими и тяжелыми, а голова на плечах казалась немного великоватой, несколько непропорциональной, но в остальном он сужался к узкой талии с небольшим расширением бедер, чтобы вместить суставы ног. Ноги были аккуратными; глядя на них, Кашинг подумал о стройных ногах оленя. Он увидел, что одна из ног была придавлена тяжелой веткой, отколовшейся от могучего клена, когда тот ударился о землю. Ветка была чуть больше фута в диаметре.

Ролло увидел, что Кашинг смотрит на ветку. “Я мог бы приподнять его достаточно, чтобы вытянуть ногу, - сказал он, - но я никак не мог повернуться, чтобы как следует ухватиться за него”.

“Посмотрим, что я смогу сделать”, - сказал Кашинг.

Он двинулся вперед на четвереньках, просунул руки под ветку. Он осторожно поднял ее и обнаружил, что едва может пошевелить.

“Может быть, я смогу поднять его достаточно высоко”, - сказал он. “Я дам вам знать, когда буду готов поднять. Затем ты пытаешься вытащить ногу”.

Кашинг подполз поближе, твердо поджав под себя колени, наклонился и обхватил ветку обеими руками.

“ Сейчас, ” сказал он. Напрягшись, он приподнялся, почувствовал, что ветка слегка пошевелилась, снова приподнялся.

“Я выхожу”, - сказал Ролло. “Тебе не пришлось много передвигать его”.

Кашинг осторожно высвободил руки, позволив ветке упасть на место.

Ролло ползал по земле. Он достал кожаную сумку, лежавшую под кучей листьев, еще немного порылся в ней и извлек копье с железным наконечником.

“Я не мог дотянуться до них раньше”, - сказал он. “Когда на меня упала ветка, они вылетели у меня из рук”.

- Ты в порядке? - спросил Кашинг.

“Конечно, со мной все в порядке”, - сказал робот. Он сел, положил ранее зажатую ногу к себе на колени и осмотрел ее.

“Даже не помята”, - сказал он. “Металл прочный”.

- Не могли бы вы рассказать мне, как вы попали в эту переделку?

“Вовсе нет”, - сказал Ролло. “Я шел, когда разразился шторм. Я не очень волновался. Небольшой дождик мне не повредит. Затем налетел торнадо. Я услышал его приближение и попытался убежать. Думаю, что я врезался прямо в него. Вокруг меня рушились деревья. Ветер начал поднимать меня, затем снова опустил. Когда я приземлился, то упал, как бы растянувшись. Вот тогда меня и прижало. Ветка отломилась и зацепила меня. Потом все закончилось. Буря утихла, но я не мог пошевелиться. Сначала я подумал, что это просто небольшое неудобство. Я был уверен, что смогу работать бесплатно. Но, как вы видите, работать бесплатно было невозможно”.

- Как давно все это произошло? - спросил я.

“ Это я могу сказать тебе точно. Я вел подсчет. Восемьдесят семь дней. Единственное, о чем я беспокоился, так это о ржавчине. У меня в сумке было немного медвежьего жира...

-Медвежий жир?

“ Конечно, медвежий жир. Сначала вы убиваете медведя, затем разводите костер и топите его жиром. Подойдет любой жир, но медвежий жир лучше всего. Где еще можно получить масло, кроме животного? Когда-то мы использовали нефтепродукты, но их не было веками. Животный жир не полезен, но он выполняет свою задачу. За таким кузовом, как у меня, нужно ухаживать. Нельзя допускать появления ржавчины. Металл довольно хороший, но даже в этом случае ржавчина может появиться. Восемьдесят семь дней не были большой проблемой, но если бы ты не появился, у меня были бы неприятности. Я рассчитал, что со временем дерево сгниет, и тогда я смогу работать бесплатно. Но это могло занять несколько лет. Я не знаю, сколько.

“Это тоже было немного скучно. Все время смотреть на одни и те же вещи. Не с кем поговорить. У меня была эта Дрожащая Змея, которая бродила вокруг в течение многих лет. Конечно, он никогда ничего не делает, вообще без толку, но всегда шныряет вокруг и подкрадывается к тебе, а потом как бы отступает, как будто играет с тобой в игры или что-то в этом роде. Но когда меня прижало к тому дереву, Старая Дрожь исчезла, и с тех пор я ее не видел. Если бы он остался, это была бы своего рода компания, на которую, по крайней мере, можно было бы смотреть, и я мог бы с ней поговорить. Она, конечно, никогда не отвечала, но я много с ней разговаривал. С ним можно было поговорить. Но как только меня прижало к тому дереву, оно вспыхнуло, и с тех пор я его не видел ”.

- Не могли бы вы сказать мне, - попросил Кашинг, - что такое Дрожащая Змея?

“Я не знаю”, - сказал Ролло. “Это был единственный, кого я когда-либо видел. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь видел его раньше. Никогда даже не слышал разговоров о таком. На самом деле это было совсем ничего особенного. Просто мерцание. Оно не ходило и не бегало, просто дрожало в воздухе, все время искрясь. При солнечном свете было не очень хорошо видно, как он блестит, но в темноте это было впечатляюще. Никакой формы. Думаю, вообще никакой формы или вообще чего-либо. Просто искрящийся сгусток, танцующий в воздухе”.

“Ты понятия не имеешь, что это было и откуда взялось? Или почему оно общалось с тобой?”

“Временами я думал, что это мой друг, - сказал Ролло, - и я был рад этому, потому что говорю вам, мистер, как, возможно, последнему роботу, у меня друзей не по горло. Большинство людей, если бы увидели меня, подумали бы обо мне не более чем как о возможности собрать еще один чемоданчик с мозгами. У тебя случайно нет никаких планов на мой мозговой футляр, не так ли?

- Вообще никаких, - ответил Кашинг.

“Это хорошо, ” сказал Ролло, “ потому что, если бы ты это сделал, я должен был бы предупредить тебя, что, если бы меня вынудили, я убил бы тебя, чтобы защитить себя. Роботы, на случай, если вы не знали, были настроены против убийства чего бы то ни было вообще, против любого вида насилия. Это было имплантировано в нас. Вот почему роботов не осталось. Они позволили сбить себя с ног и убить, даже не пошевелив рукой, чтобы защититься. Либо так, либо они спрятались и заразились ржавчиной. Даже когда им удавалось раздобыть немного смазки, чтобы избавиться от ржавчины, запаса хватало ненадолго, а когда он заканчивался, они не могли получить больше. Так они заржавели, и на этом им пришел конец, за исключением корпуса для мозга, который не мог заржаветь. И вот спустя много лет кто-то пришел, нашел футляр с мозгом и забрал его.

“Ну, после того, как мой небольшой запас смазки закончился, я посоветовался сам с собой и сказал себе, что эта глупость робота, столь отвратительно ненасильственного, возможно, и была хороша при старом порядке, но при этом новом порядке, который пришел, это не имело никакого смысла вообще. Я решил, что из животного жира можно получить масло, если только я смогу заставить себя убивать. Столкнувшись с угрозой вымирания, я решил, что преодолею запрет и буду убивать ради жира, и я пришел к выводу, что медведя - это то, что нужно убивать, потому что обычно медведи набиты жиром. Но, скажу я вам, сделать это было нелегко. Я изготовил копье и практиковался с ним, пока не научился обращаться, а затем отправился убивать медведя. Как вы могли догадаться, я потерпел неудачу. Я просто не мог этого сделать. Я готовился, а потом внутри становился совсем мягким. Возможно, я никогда бы не набрался смелости сам. К этому времени я был изрядно обескуражен. На нем начало появляться несколько пятен ржавчины, и я понял, что это начало конца. Я уже почти сдался, когда однажды где-то в горах меня заметил большой гризли. Я не знаю, что с ним было. Он был вспыльчив, и, должно быть, случилось что-то, что охладило его пыл. Я часто задавался вопросом, что это было. Может быть, у него разболелся зуб или заноза в ноге. Я никогда не узнаю. Может быть, мой вид напомнил ему о чем-то, что ему не понравилось. Но как бы то ни было, первое, что я осознаю, - вот он несется на меня, его плечи горбятся, рот широко открыт, он рычит и выпускает свои большие когти. Полагаю, если бы у меня было время, я бы развернулся и убежал. Но у меня не было ни времени, ни пространства, чтобы бежать. Но так уж получилось, что когда он был почти на мне, испуг, который я испытывала, внезапно превратился в гнев. Может быть, отчаяния на самом деле было больше, чем гнева, и я подумала в тот момент, прежде чем он приблизился ко мне, ты, сукин сын, может быть, ты можешь искалечить и вывести меня из строя, но, делая это, я собираюсь искалечить и вывести из строя тебя. И я отчетливо помню это, единственное, что я действительно хорошо помню из всего этого — как раз перед тем, как он добрался до меня, с этим новым гневом во мне, я поднял свое копье и прыгнул на него, как раз когда он бросился на меня. После этого я мало что помню. Все было как в тумане. Когда мой разум снова прояснился, я стоял на ногах, весь в крови, с окровавленным ножом в руке, а медведь растянулся на земле, и мое копье вонзилось ему в горло.

“ Это сработало. Это сняло запрет. Убив один раз, я смогу убить снова. Я разжирил этого старого гризли и нашел песчаный ручей. В течение нескольких дней я разбивал лагерь у ручья, используя песок, чтобы соскрести несколько пятен ржавчины, которые появились на мне, и тщательно смазывая себя. С тех пор я стараюсь хорошо смазываться. У меня никогда не кончается жир. Медведей здесь много.

“ Но я так и не спросил тебя, кто ты. То есть, если ты захочешь сказать мне. Многие люди просто предпочли бы не говорить вам, кто они. Но вы приходите и спасаете меня, а я не знаю, кто вы. Я не знаю, кого благодарить.

“Я Том Кашинг. И не нужно никаких благодарностей. Давай убираться отсюда. У меня лагерь всего в двух шагах отсюда. Ты собрала все свои вещи?

“ Только сумка и копье. Это все, что у меня было. У меня был нож, и он все еще в ножнах.

- Теперь, когда вы свободны, - сказал Кашинг, - какие у вас планы?

“Ну, вообще никаких планов”, - сказал Ролло. “У меня никогда нет плана. Я просто блуждаю. Я скитался без цели больше лет, чем могу сосчитать. Одно время это беспокоило меня — это отсутствие цели. Но больше этого нет. Хотя я полагаю, что если бы мне предложили цель, я бы с благодарностью принял ее. Бывает ли так, друг, что у тебя может быть цель, которую ты разделил бы со мной? Потому что я действительно кое-что тебе должен.

“ Ты мне ничего не должен, ” сказал Кашинг, “ но у меня есть цель. Мы можем поговорить об этом.

OceanofPDF.com

10

Деревья окружали грейт-бьютт, наблюдая всю ночь, как они наблюдали на протяжении веков, сквозь холод и жару, сырость и сухость, полдень и полночь, облака и солнце. Теперь солнце взошло над восточным горизонтом, и когда его тепло и свет упали на них, они приветствовали его со всем священным экстазом и благодарностью, которые они почувствовали, когда оно впервые упало на них, как только что посаженные саженцы, призванные служить цели, которой они служили на протяжении многих лет, их чувствительность и эмоции не были омрачены временем.

Они брали тепло и свет, впитывали их и использовали. Они знали движение утреннего ветерка и радовались ему, отзываясь на него трепетом своих листьев. Они приспособились воспринимать и использовать тепло, следили за ограниченным количеством воды, которого могли достичь их корни, сберегая ее, вбирая в свои корни только то, что им было нужно, потому что это была засушливая земля, и воду нужно было использовать наиболее разумно. И они наблюдали; они продолжали наблюдать. Они отмечали все, что происходило. Они знали лису, которая с наступлением рассвета юркнула обратно в свое логово; сову, которая улетела домой, наполовину ослепленная утренним светом (она слишком долго оставалась снаружи), в маленькую рощицу тополей, окаймлявшую крошечный ручей, где вода неохотно текла по каменистому руслу; мышей, которые, сбежав от лисы и совы, с визгом разбежались по своим травянистым норкам; неуклюжего гризли, горбившегося на иссушенной равнине, великого властелина земли, который не терпел вмешательства ничего живого, включая этих странных двуногих животных. четвероногие, прямоходящие существа, которых время от времени замечали Деревья; далекое стадо дикого скота, пасущееся на скудных пастбищах, готовое в расчетливом бешенстве помчаться галопом, если неуклюжий медведь направится в их сторону; огромная хищная птица, которая парила высоко в воздухе, обозревая обширную территорию, которая принадлежала ей, сейчас голодная, но уверенная, что еще до конца дня найдет мертвых или умирающих, которые дадут ей мясо.

Деревья знали структуру снежинки, химический состав дождевой капли, молекулярный рисунок ветра. Они осознали братство трав, других деревьев и кустарников, весенний блеск цветов прерий, которые распускались ненадолго в свое время года; дружили с птицами, гнездившимися на их ветвях; знали о муравьях, пчелах и бабочках.

Они наслаждались солнцем и знали все, что происходило вокруг них, и разговаривали друг с другом, не столько для того, чтобы передавать информацию (хотя они могли бы делать это, если нужно), сколько для того, чтобы признать присутствие друг друга, заявить о себе, сказать, что все хорошо — время товарищеского контакта, чтобы знать, что все хорошо.

Над ними, на холме, древние здания высились высоко на фоне горизонта, на фоне бледно-голубого неба без единого облачка, неба, отполированного восходящим солнцем и чисто вымытого летом.

OceanofPDF.com

11

Небольшой костерок горел без дыма. Мэг опустилась на колени рядом с ним, чтобы поджарить форму с хлебом. В стороне сидел Ролло, поглощенный ритуалом намазывания себя жиром, наливая дурно пахнущий медвежий жир из бутылки, сделанной из тыквы. Энди топал и размахивал хвостом, отгоняя мух, в то же время уделяя серьезное внимание пятнистым пучкам травы, которые были разбросаны тут и там. Невдалеке невидимая река журчала и посмеивалась, выходя из своих берегов. Солнце уже наполовину поднялось над восточной частью неба, и позже день должен был стать теплее, но здесь, в их укрытии под поваленными деревьями, температура все еще была приятной.

- Ты говоришь, парень, - спросила Мэг, - что в группе, которую ты видел, было всего двадцать человек?

“ Примерно так, - ответил Кашинг. “ Я не могу быть уверен. Думаю, не более того.

“ Скорее всего, разведывательный отряд. Отправлен, без сомнения, прощупать город. Определить местонахождение племен. Возможно, нам стоит остаться здесь на некоторое время. Это уютное убежище, и его нелегко найти.

Кашинг покачал головой. “ Нет, мы продолжим, когда наступит ночь. Если орда движется на восток, а мы - на запад, мы скоро освободимся от них.

Она кивнула в сторону робота. - А что с ним? - спросила она.

“ Если он хочет, он может пойти с нами. Я не говорил с ним об этом.

“Я чувствую в этом предприятии, ” сказал Ролло, “ кажущуюся срочность и цель. Даже не зная, что это такое, я был бы рад возможности приобщиться к этому. Я горжусь тем, что могу оказать какую-то небольшую услугу. Мне самому не нужно было спать, я мог нести вахту, пока другие спали. Обладая острым зрением и быстротой движений, я мог бы провести некоторую разведку. Я хорошо знаком с дикой местностью, поскольку был вынужден жить в ней, далеко за пределами человеческих убежищ. Я бы не потреблял никаких припасов, поскольку живу только на солнечной энергии. Дайте мне несколько солнечных дней, и у меня хватит энергии на месяц или больше. А я хороший собеседник, потому что никогда не устаю от разговоров”.

“Совершенно верно”, - подтвердил Кашинг. “Он не переставал говорить с той минуты, как я нашел его”.

“Во многих случаях я был вынужден разговаривать сам с собой, “ сказал Ролло. Что неплохо, если больше не с кем поговорить. Разговаривая с самим собой, можно найти много областей точного согласия, и никогда не нужно говорить на неприятные темы.

“Самый лучший год в моей жизни был давным-давно, когда в глубине Скалистых гор я случайно встретил старого горца, который нуждался в помощи. Это был древний человек, ставший жертвой странной болезни, вызванной затеканием мышц и ломотой в суставах, и если бы я случайно не наткнулся на него, он бы не пережил зиму, поскольку, когда наступили холода, он не смог бы охотиться на мясо или приносить дрова, необходимые для поддержания тепла в его хижине. Я оставался с ним и приносил дичь и дрова, и поскольку он так же изголодался по разговорам, как и я, мы проговорили всю зиму, он рассказывал о великих событиях, в которых он участвовал или которым был свидетелем, и во многих из них, возможно, было что-то меньшее, чем правда, хотя я никогда не задавал им вопросов, потому что, насколько я понимал, превыше всего были разговоры, а не правда. И я рассказывал ему истории, но мало приукрашенные, о днях, которые я провел после Смутных Времен. В начале следующего лета, когда боль в нем утихла и он смог передвигаться, он отправился на то, что он называл “рандеву”, летнее место встреч для таких же, как он. Он попросил меня пойти с ним, но я отказалась, потому что, по правде говоря, у меня больше нет никакой любви к мужчинам. За исключением нынешней компании, у которой, похоже, были благие намерения, в те несколько раз, когда я натыкался на людей, у меня не было ничего, кроме неприятностей ”.

“ Значит, вы помните Смутное время? ” спросил Кашинг. - Вы пережили все это, и ваша память ясна?

“О, достаточно ясно”, - сказал Ролло. “Я помню то, что произошло, но было бы бесполезно с вашей стороны спрашивать меня о значении этого, потому что я не понимал этого тогда и, несмотря на долгие размышления об этом, не понимаю этого и сейчас. Видите ли, я был обычным дворовым роботом, разносчиком поручений и исполнителем домашней работы. У меня не было никакой подготовки, кроме выполнения простых задач, хотя я понимаю, что многие из моего вида действительно прошли некоторую специальную подготовку, были квалифицированными техниками и многим другим вещам. Мои воспоминания в основном неприятны, хотя за последние столетия я научился жить с существующими ситуациями, принимая каждый день таким, какой он есть, и не разглагольствуя против условий, каковы они есть. Я не был создан для того, чтобы быть одиноким механизмом, но именно таким я был вынужден стать. Благодаря горьким обстоятельствам я обрел способность жить для себя, хотя никогда по-настоящему не радовался этому. Вот почему я так охотно предложил присоединиться к вашему предприятию”.

- Даже не зная, - спросила Мэг, - что это может быть за предприятие?

“Даже в этом случае, - сказал Ролло, - если позже случится так, что мне не понравится ни вид, ни запах, я могу просто уйти”.

“Это не злонамеренное предприятие”, - сказал Кашинг. “Это простой поиск. Мы ищем Место для Полета к Звездам”.

Ролло глубокомысленно кивнул. “Я слышал об этом. Не очень подробно. Ничего особо известного, но о чем можно услышать время от времени, с разницей в много лет. Он расположен, насколько я могу судить, на возвышенности или холме где-то на Западе. Гора, или холм, окружена обширными зарослями Деревьев, которые, по легенде, охраняют это место и никому не позволят войти. И, как говорят, есть другие устройства, которые охраняют его, хотя об этих устройствах у меня нет истинных и определенных знаний”.

- Значит, такое место существует?

Ролло развел руками. “Кто знает. Есть много историй о странных местах, странных вещах, странных людях. Старик, с которым я провел зиму, упомянул об этом — кажется, только один раз. Но он рассказывал много историй, и не все из них были правдой. Он сказал, что это место называется Тандер-Батт.

“ Тандер-Бьютт, - сказал Кашинг. - Вы не знаете, где может быть Тандер-Бьютт?

Ролло покачал головой. “ Где-то на Великих равнинах. Это все, что я знаю. Где-то за великой Миссури.

OceanofPDF.com

12

Отрывок из истории:

Одной из странных эволюций, которая, по-видимому, последовала за Крахом и развивалась на протяжении столетий с тех пор, является развитие особых человеческих способностей. Существует множество историй об определенных личностях, обладающих этими способностями, некоторые из них превосходят всякое предположение, хотя о правдивости их никто не может сказать.

На полках этого университета хранится обширная литература о возможностях паранормальных явлений и, фактически, некоторые истории болезни, которые, по-видимому, указывают на реализацию таких возможностей. Однако справедливо будет отметить, что большая часть этой литературы носит теоретический характер и в некоторых случаях противоречива. При внимательном изучении литературы, существовавшей до Коллапса (это, конечно, все, что у нас есть), представляется разумным заключить, что имеется достаточно убедительных сообщений о психических или паранормальных явлениях, чтобы придать некоторую обоснованность вере в то, что некоторые из теорий могут быть правильными.

После Крушения, хотя не было никаких документов, на которых можно было бы основать суждение, похоже, что наблюдалась большая концентрация паранормальных и психических явлений, чем это было раньше. Конечно, следует понимать, что ни один из этих отчетов не может быть подвергнут такому критическому анализу, как это было возможно в прошлом. По этой причине, поскольку ни один из них не отсеивается, они могут казаться более частыми, чем есть на самом деле. Каждый случай, как только о нем сообщается, превращается в историю, которую рассказывают с удивлением и без особого беспокойства по поводу того, правда это или нет. Но даже принимая все это во внимание, по-прежнему сохраняется впечатление, что такого рода явления действительно усиливаются.

В этом университете есть те, с кем я разговаривал, кто считает, что это увеличение может быть связано, по крайней мере частично, с поднятием и разрушением физической научной и технологической формы, которая до Краха окружала все человечество. Эти мои коллеги отмечают, что если мужчине (или женщине) достаточно часто говорят, что что-то невозможно или, что еще хуже, является глупостью, то снижается готовность верить в это или подписываться под этим. Это может означать, что те люди до Коллапса, у которых была склонность к экстрасенсорике или паранормальным явлениям, возможно, подавили свои собственные способности или (что почти то же самое) какую-либо преданную веру в свои способности (ибо кто станет биться перед лицом невозможности или заниматься глупыми практиками?), в результате чего любой прогресс в этой области был сорван. Конечным результатом было бы то, что целая область человеческих усилий и способностей могла быть сведена на нет, если не устранена, перед лицом технологически ориентированного утверждения, что они либо глупы, либо невозможны.

Сегодня такого изречения не существует. Технологическое мышление было, по крайней мере, дискредитировано, если не уничтожено полностью, с разрушением машин и социальных систем, которые они построили. Что, спустя столетие или два, оставило человеческую расу свободной совершать те глупости, которые раньше не одобрялись, если вообще не запрещались технологическим мышлением. Возможно также, что нынешняя ситуация создала климат и среду, в которых нетехнологическое мышление и подходы к человеческим проблемам имеют шанс на процветание. Размышляя об этом, задаешься вопросом, каким мог бы быть мир, если бы наука, которой придерживался человек, не была почти исключительно физической и биологической наукой и если бы в таком случае не появилась технология. Наилучшая ситуация, конечно, была бы, если бы всем наукам и вытекающим из них идеям было предоставлено равенство, чтобы все могли работать вместе и взаимодействовать. Однако оказалось, что высокомерие одного образа мыслей послужило удушению всех других способов мышления ....

OceanofPDF.com

13

Они отправились вверх по реке, двигаясь теперь при дневном свете, поскольку за прерией следили двое — либо Кашинг, либо Ролло, разведывавшие вершины утесов в поисках боевых отрядов или других опасностей. В первые несколько дней они заметили несколько групп; ни одна из них не интересовалась долиной реки, а двигалась на восток. Наблюдая за ними, Кашинг почувствовал укол беспокойства за университет, но сказал себе, что вряд ли на него нападут. Даже если бы это было так, его высокая стена сдержала бы любого нападающего, за исключением того, кто окажется более стойким, чем отряд кочевников.

Река Миннесота, вверх по которой они двигались, была более спокойным течением, чем Миссисипи. Он петлял по своей лесистой долине, как ленивый человек, не то чтобы слоняющийся без дела, но и не спешащий. В общем и целом это был узкий ручей, хотя временами он протекал по низменным болотам, и им приходилось пробираться в обход.

Поначалу Кашинга раздражало, как медленно они готовили. В одиночку он мог бы покрыть вдвое большее расстояние за половину времени, но по мере того, как шли дни и боевые отряды больше не появлялись, срочность отпала. В конце концов, он понял, что путешествие не ограничено по времени.

Избавившись от своего раздражения, он начал наслаждаться поездкой. За годы учебы в университете он как-то позабыл восторг свободной жизни, которой теперь снова жил: раннюю, туманную прохладу утра; восхождение солнца по небу на востоке; шум ветра в листве; V-образный след, оставленный плывущей ондатрой; неожиданную красоту скрытого цветника; уханье сов, когда на реку опускаются сумерки; ржание енотов; вой волков на вершине утеса. Они питались по-свински: речной рыбой, белками и клецками, жирным жареным кроликом, иногда куропаткой или уткой.

- Это вкуснее, парень, - сказала Мэг, - чем жевать вяленое мясо, которое ты носишь в рюкзаке.

Он зарычал на нее. “Возможно, наступит время, - сказал он, - когда мы будем рады вяленому мясу”.

Он знал, что это была самая легкая часть путешествия - жирное время. Когда им придется покинуть речную долину и двинуться на запад через равнины, им придется нелегко.

Через несколько дней Дрожащая Змея Ролло вернулась снова и заплясала вокруг него. Это была неуловимая и нелепая вещь, крошечная щепотка Звездной Пыли, мерцающая в солнечном свете, сияющая своим собственным странным светом во тьме ночи.

“Когда-то я думал, что это мой друг”, - сказал Ролло. “Странно, вы могли бы сказать, смотреть на маленькое мерцание света как на друга, но тому, кто был одинок и не имел друзей на протяжении многих веков, даже такая несущественная вещь, как искорка на солнце, может показаться другом. Однако вскоре я обнаружил, что это был друг хорошей погоды. Когда я был прижат к дереву, он покинул меня и не возвращался до сих пор. Все эти дни я мог бы использовать это; если бы это было там, я мог бы сказать себе, что я не один. Не спрашивай меня, что это такое, потому что я понятия не имею. Я потратил много часов, пытаясь придумать какое-нибудь объяснение, чтобы я мог объяснить это. Но я так и не нашел его. И не спрашивайте меня, когда оно впервые привязалось ко мне, потому что время уходит так далеко назад, что у меня возникло бы искушение сказать, что оно всегда было со мной. Хотя это было бы неправильно, потому что я могу вспомнить время, когда этого не было со мной”.

Робот говорил без умолку. Он бежал все дальше и дальше, как будто все годы одиночества запрудили поток слов, которые теперь должны были вырваться наружу.

“Я могу вспомнить то, что вы называете Временем смуты”, - сказал он им, сидя вокруг скудного походного костра (скудного и хорошо спрятанного, чтобы он не бросался в глаза в слишком ярком свете), “но я не могу дать о нем большого представления, поскольку я был не в том положении, чтобы знать, какой могла быть ситуация. Я был дворовым роботом в большом доме, стоявшем высоко на холме над могучей рекой, хотя это была не та река, которую вы называете Миссисипи, а другая река где-то на Востоке. Я не уверен, что когда-либо знал название реки или имена тех, кому принадлежал дом, потому что были вещи, которые дворовому роботу знать не обязательно, поэтому мне бы их не сказали. Но через некоторое время, возможно, через некоторое время после того, как все это началось, хотя я не могу быть уверен, до меня и других роботов дошли слухи, что люди разбивают машины. Этого мы не могли понять. В конце концов, мы знали, что все очень полагаются на машины. Я помню, что мы говорили об этом и размышляли на эту тему, но не нашли ответов. Я не думаю, что мы ожидали каких-либо ответов. К этому времени люди, жившие в доме, сбежали; почему они сбежали и куда могли направиться, мы не имели возможности узнать. Никто, вы должны понимать, никогда нам ничего не рассказывал. Нам сказали, что делать, и это было все, что нам когда-либо нужно было знать. Мы продолжали выполнять свои привычные задачи, хотя теперь некому было указывать нам, что делать, и выполняли мы свои задачи или нет, на самом деле не имело значения.

И вот однажды — я хорошо это помню, потому что это стало для меня шоком — один из роботов сказал нам, что после некоторых размышлений по этому поводу он пришел к выводу, что мы тоже машины, и что если разрушение машин продолжится, мы, в свою очередь, тоже потерпим крушение. Вредители, сказал он, пока не обратились к нам, потому что мы были менее важны, чем другие машины, которые терпели крушение. Но наше время придет, сказал он, когда они разберутся с остальными. Это, как вы можете себе представить, вызвало среди нас большой ужас и немало споров. Среди нас были те, кто мог сразу понять, что мы действительно машины, в то время как было не меньше других, кто был убежден, что это не так. Я помню, что некоторое время слушал эти аргументы, не принимая в них особого участия, но, в конце концов, посоветовавшись сам с собой наедине, пришел к выводу, что мы машины или, по крайней мере, можем быть классифицированы как машины. И, придя к такому выводу, я не стал тратить время на сокрушения, а задумался: если это так, то какой курс я мог бы предпринять, чтобы защитить себя? Наконец мне стало ясно, что лучше всего было бы найти место, где вредителям и в голову не придет искать меня. Я не навязывал этот курс своим товарищам - ибо кто я такой, чтобы указывать им, что делать?— и я думаю, я понял, что у одного робота, действующего самостоятельно, могло бы быть больше шансов избежать гнева, который мог бы обрушиться на нас, если бы его не было с другими роботами, поскольку группа из нас могла бы привлечь внимание, в то время как у одиночного робота было бы больше шансов избежать обнаружения.

Поэтому я ушел так тихо, как только мог, и прятался во многих местах, потому что не было ни одного безопасного места, где можно было бы спрятаться. Наконец, я получил подтверждение от других роботов-беглецов, которых я встречал, что вредители, разбив более важные машины, охотились за роботами. И, заметьте, не потому, что мы представляли для них какую-то большую угрозу, а потому, что мы были машинами, и идея, казалось, заключалась в том, чтобы уничтожить все машины, какими бы незначительными они ни были. Что еще хуже, так это то, что они не охотились на нас в том же духе, с яростью и фанатизмом, которые побудили их уничтожить другие машины, но охотились на нас как на спорт, как они могли бы охотиться на лису или енота. Если бы это было не так, мы могли бы лучше переносить охоту, потому что тогда нам, по крайней мере, было бы предоставлено достоинство представлять для них угрозу. Но в том, что на тебя охотятся, как на собаку, загоняющую кролика, не было никакого достоинства. В довершение ко всему я узнал, что, когда мы были сбиты с ног и стали инвалидами, наши мозговые оболочки были изъяты в качестве охотничьих трофеев. Это, я думаю, было последним, что усилило горечь и страх, охватившие всех нас. Самое ужасное во всем этом было то, что все, что мы могли сделать, это убежать или спрятаться, потому что мы были подавлены любым видом насилия. Мы не могли защитить себя; мы могли только бежать. В моем собственном случае я преодолел этот запрет гораздо позже и скорее случайно, чем как-либо иначе. Если бы тот полубезумный гризли не напал на меня, я бы до сих пор находился под гнетом этого запрета. Что тоже не совсем правильно, потому что, если бы он не напал на меня, чтобы сломать запрет, я бы никогда не смог раздобыть смазку, которую использую для защиты от ржавчины, и сейчас был бы ржавой тушей с черепной коробкой, ожидающей, когда кто-нибудь найдет и заберет домой в качестве сувенира ”.

“ Не совсем как сувенир, ” сказал Кашинг. “ Дело не только в этом. К мозговым оболочкам ваших собратьев прикреплен мистический символизм, который непонятен. Тысячу лет назад один человек из университета написал историю Смутного времени и в ходе своего написания размышлял о ритуале сбора черепных коробок и их символике, но так и не пришел к какому-либо выводу. Пока я не прочитал его историю, я не слышал об этом обычае. Я провел три года в лесах, в основном на Юге, и никогда не слышал об этом. Возможно, это было потому, что я взял за правило держаться подальше от людей. Это хорошее правило для одинокого лесного бегуна. Я обошел племена. За исключением случайности, я держался подальше от всех.

Ролло потянулся к своей сумке и порылся в ней. “Я ношу здесь, “ сказал он, - черепную коробку неизвестного товарища. Я ношу ее много лет. Возможно, из чувства долга; возможно, из чувства лояльности; возможно, как защитник и хранитель мертвых; я не знаю. Я нашел это много лет назад в старом заброшенном поселении, бывшем городе. Я видел, как он блестел на солнце, не весь, а только часть, которая была открыта. Он лежал в слое ржавчины, который когда-то был головой робота. Копнув дальше, я обнаружил очертания тела, покрытого ржавчиной, не более чем обесцвеченное пятно в почве. Это то, что случилось с большинством из нас, возможно, со всеми нами, кроме меня, кто сбежал от охотников на людей. Как только у нас больше не было никакого масла для защиты наших тел, ржавчина въедалась и с годами постепенно распространялась, подобно болезни, над которой мы не имели контроля, все глубже въедаясь в нас, пока не наступал день, когда она выводила нас из строя и мы больше не могли двигаться. Мы лежали там, где упали, искалеченные ржавчиной, и с годами ржавчина прорастала все глубже. В конце концов, мы превратились бы в кучу ржавчины, в узор ржавчины, который подчеркивал бы очертания кузова. Листья покрывали контур, и лесная плесень или плесень прерий, образованная либо гниющими листьями, либо гниющей травой, покрывала нас и скрывала. Ветер посыпал бы нас другой пылью, и растения выросли бы в нас или поверх нас, более пышно, чем где-либо еще, питаясь железом, которое когда-то было нашими телами. Но оболочка мозга, сделанная из какого-то неразрушимого металла, которому сегодня мы не можем дать названия, осталась бы. Поэтому я взял этот футляр для мозга и положил его в свой мешок, чтобы обмануть человека, который мог бы подойти и найти его. Для меня лучше иметь это и охранять, чем для какого—то человека...

“ Ты ненавидишь людей? - Спросила Мэг.

“ Нет, я никогда не ненавидел их. Боялся их, да; я боялся их. Я держался подальше от них. Но были и такие, которых я не боялся. Старый охотник, с которым я провел почти год. И вы двое. Вы спасли меня от дерева.

Он протянул футляр с мозгом. “Вот, ” сказал он, “ взгляни на него. Ты когда-нибудь видел такой?”

- Нет, никогда, - ответила Мэг.

Она сидела, переворачивая его снова и снова, и на нем красновато поблескивали отблески камина. Наконец она вернула его, и Ролло положил в мешок.

На следующее утро, когда Ролло отправился на разведку, она поговорила с Кашингом.

“ Этот мозговой футляр, парень. Тот, на который робот позволил мне взглянуть. Он живой. Я это почувствовал. Я чувствовала его живость кончиками пальцев. Он был холодным, но живым, острым и темным — таким темным, таким одиноким, и все же, в некотором смысле, не одиноким. Без ожиданий и все же не без надежды. Как будто холод и темнота были образом жизни. И живой. Я знаю, что он был живым ”.

Кашинг резко втянул в себя воздух. — Это значит...

“ Ты прав. Если этот человек жив, то живы и все остальные. Все те, кого удалось собрать. Все те, что лежат в неожиданных местах.

“Без каких-либо внешних сенсорных восприятий”, - сказал Кашинг. “Отрезанный от всех взглядов, всех звуков, контактов с любой другой жизнью. Человек сошел бы с ума...”

“ Мужчина, да. Это не люди, дружище. Это крик из другого времени. Роботы — мы, конечно, произносим это слово, но мы не знаем, кем они были или являются. Мы говорим, что у роботов мозговые оболочки, но никто, никто, кроме нас двоих, не подозревает, что они все еще живы. Мы думали, что роботы вымерли. У них было старинное легендарное кольцо, как у драконов. И вот однажды вы пришли в лагерь с прикрепленным к вам роботом. Скажи мне, ты просила его остаться с нами? Или он сам попросил остаться?

“ Ни то, ни другое. Он просто остался. Как будто он прожил год или около того со старым охотником. Но я рад, что он у меня есть. Он очень помогает. Я не думаю, что тебе следует рассказывать ему то, что ты только что сказала мне.

“ Никогда, ” сказала Мэг. “ Нет, он тяжело это воспримет. Это будет преследовать его. Будет лучше, если он будет думать о них как о мертвых.

- Может быть, он знает.

- Я так не думаю, - сказала она.

Она сделала баночное движение рукой, как будто все еще держала футляр для мозга.

“Малыш, - сказала она, - я могла бы поплакать о них. Обо всех этих бедных потерянных существах, запертых во тьме. Но мне приходит в голову мысль, что, возможно, им не нужны мои слезы. Возможно, у них есть что-то другое ”.

“ Стабильность, ” сказал Кашинг. - Терпение в условиях, которые свели бы человека с ума. Возможно, странная философия, которая обнаруживает внутри себя некий фактор, делающий ненужным внешний контакт. Вы не прилагали никаких усилий, чтобы общаться, достучаться до них?”

“ Я не могла быть такой жестокой, ” сказала Мэг. “ Я хотела, у меня было желание. Дать ему понять, что он не одинок, дать ему какое-то утешение. И тогда я понял, насколько жестоким это было бы. Дать ему надежду, когда надежды нет. Беспокоить его после того, как оно потратило неизвестно сколько времени на то, чтобы научиться принимать одиночество и темноту”.

“Я думаю, вы были правы”, - сказал Кашинг. “Мы ничего не могли с этим поделать”.

“ Дважды за небольшой промежуток времени, ” сказала Мэг, - я прикасалась к двум разумным существам: оболочке мозга и живой скале, валуну, который мы нашли. Я говорил тебе, что мои силы ничтожны, и соприкосновение этих двух жизней почти заставляет меня желать, чтобы у меня вообще не было сил. Может быть, лучше не знать. То, что находится в футляре для мозга, наполняет меня печалью, а камень - страхом”.

Она вздрогнула. “ Этот камень, парень. Он был старым - таким старым, таким твердым, таким циничным. Хотя "циничный" - не то слово. Равнодушный. Может быть, это подходящее слово. Вещь, наполненная отталкивающими воспоминаниями, такими старыми, что они окаменели. Как будто они пришли откуда-то еще. Никаких воспоминаний, которые могли бы возникнуть на земле. Откуда-то извне. Из места вечной ночи, где никогда не светило солнце и нет такого понятия, как радость”.

Во время своего путешествия они встретили только одного человека — грязного старика, который жил в пещере, которую он выкопал в склоне холма, обращенном к реке, и которая была обнесена бревнами, чтобы создать зловонное логово, в котором он мог спать или укрыться от непогоды. Две вялые гончие лаяли на незваных гостей с поразительным отсутствием энтузиазма, пока старик не шикнул на них. Собаки улеглись рядом с ним, продолжая спать, их шкуры подергивались, отгоняя садившихся на них мух. Мужчина ухмыльнулся, показав гнилые зубы.

“ Никчемные, ” сказал он, кивая на собак. - Самые никчемные парни, которые у меня когда-либо были. Когда-то они были хорошими кунерами, но теперь они взялись травить демонов на деревьях. Никогда не думал, что в этих краях так много демонов. Конечно, это вина демонов; они пристают к тем братанам. Но человека сводит с ума, когда он всю ночь гоняется за енотом, а потом обнаруживает демона на дереве. Убивать одного из них не стоит потраченного времени. С демонами ты ничего не сможешь сделать. Они такие жесткие, что их невозможно приготовить так, чтобы в них пробовали зубы, а даже если бы и смогли, от их вкуса у вас бы перевернулся желудок ”.

Он продолжил: “Вы, ребята, знаете, что военные отряды рыщут по округе. В основном они остаются в прериях. Нет необходимости спускаться сюда, потому что там можно найти воду. У какого-нибудь большого вождя под хвостом заусенец, и он собирается совершить какой-нибудь переворот. Скорее всего, направляется в города. Он любит, когда ему чистят часы. Говорю тебе, эти городские племена подлые. Все виды грязных трюков. Нет ничего лучше честного боя. Любой способ победить. И я полагаю, что все в порядке, хотя и оставляет неприятный привкус во рту. Последнюю неделю или около того эти военные отряды вели себя очень бодро. Сейчас они немного редеют. Через неделю или две вы увидите, как они возвращаются, затирая свои следы волочащимися задами ”.

Он сплюнул в пыль и сказал: “Что это у тебя там с собой? Я изучал это, и в этом нет никакого смысла. Он очень похож на одного из тех роботов, о которых некоторые люди рассказывают с давних времен. Я помню, у моей бабушки были истории о роботах. Истории о множестве вещей, все время щелкал, всегда рассказывал истории. Но, знаешь, даже когда я был маленьким, я знал, что это всего лишь истории. Тех вещей, о которых она говорила, было не так уж много. Роботов никогда не существовало. Я спросил ее, где она услышала эти истории, и она сказала, что ей их рассказала ее бабушка и что ее бабушка, вероятно, слышала их от своей бабушки. Это просто ад, как старики поддерживают эти истории. Можно подумать, что со временем они просто вымрут. Но, я думаю, нет, когда вокруг так много бабушек, которые все время стучат ”.

Он продолжил: “Ребята, не могли бы вы преломить со мной хлеб? Это время почти настало, и я был бы горд, если бы вы были со мной. У меня есть мешок рыбы и ляжка енота, которая еще довольно свежая ....”

“ Нет, спасибо, сэр, ” сказал Кашинг. “ Мы немного торопимся. Нам пора.

Два дня спустя, незадолго до захода солнца, Кашинг, прогуливаясь по берегу реки с Мэг и Энди, взглянул на утес и увидел, как Ролло срывает его. Он быстро приближался, его металлическое тело сверкало в лучах заходящего солнца.

“ Что-то случилось, ” сказал Кашинг. - Какие-то неприятности.

Он огляделся. За последние несколько дней река сузилась, а обрывы по обе стороны от нее стали менее крутыми. Вдоль кромки воды все еще росла тонкая полоска деревьев, но не тех высоких, которые они нашли ниже по течению. В центре реки лежал остров, небольшой, покрытый густыми зарослями ив.

“ Мэг, - сказал он, - возьми Энди. Перебирайся на остров. Заберись как можно глубже в заросли ив и сиди тихо. Заставь Энди замолчать. Не позволяй ему издавать ни звука. Зажми ему ноздри, чтобы он не смог захныкать.

— Но, парнишка...

“ Шевелись, черт возьми. Не стой там. Перебирайся на тот остров. До него меньше сотни ярдов воды.

- Но я не умею плавать, - причитала она.

“Здесь неглубоко”, - отрезал он. “Ты можешь идти по ней. Она не будет выше твоей талии. Держись крепче за Энди; если ты попадешь в беду, он переправит тебя через реку”.

—Но...

- Шевелись! - сказал он, толкая ее.

Ролло сорвался с обрыва и, как вихрь, помчался к реке. Вихрь сухих листьев заплясал у него за спиной.

“ Военный отряд, ” крикнул он. - За мной, быстро приближаемся.

- Они тебя видели? - спросил я.

- Я так не думаю.

“ Тогда пошли, ” сказал Кашинг. “ Держись крепче за мой пояс. На дне грязь. Постарайся удержаться на ногах.

Он увидел, что Мэг и Энди почти добрались до острова. Он нырнул в воду, почувствовал, как течение подхватило и потянуло его за собой.

“Я держусь крепко”, - сказал Ролло. “Даже если я пойду ко дну, я смогу переползти реку под водой. Я бы не утонул. Дыхание мне не нужно”.

Мэг и Энди достигли острова и скрылись в ивняках. Кашинг, пройдя половину пути, оглянулся через плечо. На вершине утеса никого не было видно. Еще несколько минут, подумал он. Это все, что мне нужно.

Они добрались до острова и, нырнув на пологий берег, заползли в заросли ив.

“ Теперь сиди тихо, ” сказал Кашинг. “ Ползи к Мэг. Помоги ей утихомирить Энди. Там будут лошади. Он может попытаться поговорить с ними.

Повернувшись, Кашинг пополз к берегу реки, пригибаясь. Прикрываясь мелкими ветвями лиственных ив, он посмотрел на другой берег. Не было никаких признаков чьего-либо присутствия. Черный медведь спустился к ручью, как раз над тем местом, где они переправились, и стоял там с глупым выражением на морде, окуная в воду сначала одну лапу, потом другую, изящно встряхивая каждой лапой, когда вынимал ее. Вершина утеса была пуста. Несколько ворон с жалобным карканьем слетелись к ней с тонкой полоски леса, тянувшейся вдоль реки.

Возможно, Ролло ошибся, сказал он себе — ошибся не в том, что увидел военный отряд, а в том, что вычислил, куда они могли направиться. Возможно, они свернули еще до того, как достигли утеса. Но даже в этом случае, даже если расчет Ролло был неверен, с военным отрядом поблизости было неплохо укрыться. Им повезло, что остров был рядом, подумал он. В отличие от долины ниже по реке, здесь было не так уж много укрытий. Позже, выше по долине, их будет еще меньше. Они углублялись в прерии, и долина становилась еще уже, а деревьев становилось все меньше. Придет время, когда им придется оставить даже то скудное укрытие, которое предлагала долина, и двинуться на запад через равнину.

Он посмотрел вверх и вниз по течению реки и увидел, что медведь ушел. Какое-то мелкое животное, то ли норка, то ли ондатра, вероятно, крыса, покинуло нижнюю оконечность острова и, сильно размахивая руками, направлялось через ручей к берегу.

Когда он оглянулся на вершину утеса, она больше не была пуста. Небольшая группа всадников стояла на фоне горизонта, копья на плечах были направлены в небо. Они сидели неподвижно, очевидно, глядя вниз, в долину. Подъехали еще лошади и поравнялись с теми, кто уже был там. Кашинг затаил дыхание. Возможно ли, что, глядя на реку со своей высоты, они могли разглядеть какие-то признаки присутствия тех, кто прятался в ивах? Внимательно наблюдая за ними, он не мог обнаружить никаких признаков того, что они могли это сделать.

Наконец, после долгих минут, всадники начали спускаться по склону, лошади перевалились через край обрыва и понеслись вниз прыжками на негнущихся ногах. Он увидел, что большинство мужчин были одеты в куртки из оленьей кожи, потемневшие от работы и непогоды. На некоторых были меховые шапки с развевающимися сзади хвостами волка, лисы или енота. В некоторых случаях похожие хвосты животных прикреплялись к плечам их оленьих шкур. Другие носили только кожаные штаны, верхняя часть туловища была либо обнажена, либо задрапирована меховыми мантиями или куртками. Большинство из них были в седлах, хотя некоторые и без седел. Большинство несли копья; у всех за спиной были колчаны, ощетинившиеся оперенными стрелами.

Они ехали в гробовом молчании, без всяких подшучиваний. "В отвратительном настроении", - сказал себе Кашинг, вспомнив, что сказал старик о том, что они вернутся. И если это было так, он знал, что было вдвойне разумно спрятаться. В таком настроении они бы искали кого-нибудь, на ком могли бы выместить свой гнев.

Позади основного отряда следовала небольшая вереница вьючных лошадей, тащивших кожаные мешки и тюки, некоторые из которых были увенчаны тушами оленей.

Отряд спустился в долину, немного повернул вверх по течению в тополевую рощу. Там они остановились, спешились, стреножили лошадей и принялись разбивать лагерь. Теперь, когда они остановились, послышался какой-то разговор, звук его доносился вниз по реке — но только разговор, никаких криков взад и вперед. В ход пошли топоры, чтобы нарубить дров для костров, и звук рубки эхом разнесся между надвигающимися утесами.

Кашинг отошел от края реки и направился туда, где ждали остальные. Энди лежал и кивал, его голова наполовину покоилась на коленях Мэг.

“ Он ягненок, ” сказала Мэг. “ Я уложила его. Так безопаснее, не так ли?

Кашинг кивнул. “ Они разбивают лагерь чуть выше по реке. Их сорок или пятьдесят. Они уйдут с рассветом. Нам придется переждать.

- Ты думаешь, они опасны, парень?

“Я не могу сказать”, - сказал он ей. “Они ведут себя тише, чем следовало бы. Ни смеха, ни шуток, ни криков, ни шалостей. Кажется, они в отвратительном настроении. Я думаю, они решили полизать Город. Утолить жажду завоеваний у одного завоевателя. В такой ситуации я бы предпочел с ними не встречаться”.

“Наступит ночь, ” сказал Ролло, “ я мог бы перейти реку и подкрасться поближе к их кострам, послушать, о чем они говорят. Для меня в этом не было бы ничего нового. Я делал это много раз раньше: ползал по лагерным кострам, лежал там и слушал, боясь показаться, но так изголодался по разговорам, по звуку голосов, что рискнул. Хотя шансов было действительно мало, потому что я могу молчать, когда захочу, и мои глаза ночью так же хороши, как и при дневном свете ”.

“ Ты останешься здесь, ” резко сказал Кашинг. “ Подкрадываться не будем. К утру они уйдут, и мы сможем некоторое время проследить за ними, чтобы увидеть, куда они направляются, а затем двинемся в путь.

Он снял рюкзак с плеча и развязал ремни. Он достал кусок вяленого мяса и, отрезав кусочек, протянул Мэг.

“Сегодня вечером, - сказал он, - это твой ужин. Чтобы я больше никогда не слышал, как ты пренебрежительно относишься к нему”.

На долину опустилась ночь. В темноте журчание реки, казалось, стало громче. Где-то вдалеке ухнула сова. На вершине утеса койот пел свою тявкающую песню. Неподалеку плескалась рыба, а сквозь заросли ив были видны отблески лагерного костра на другом берегу реки. Кашинг подполз к берегу реки и уставился поверх воды на лагерь. У костров двигались темные фигуры, и он уловил запах жареного мяса. В темноте лошади беспокойно переступали с ноги на ногу и фыркали. Кашинг сидел на корточках в ивняке час или больше, готовый к любой опасности. Когда он убедился, что, похоже, никого нет, он вернулся туда, где Мэг и Ролло сидели с Энди.

Кашинг сделал движение в сторону лошади. “ С ним все в порядке? - спросил он.

“ Я говорила с ним, ” сказала Мэг. “ Я объяснила ему. Он не доставит хлопот.

“ Никаких заклинаний? - шутливо спросил он. - Ты его не заколдовала?

“ Возможно, только незначительный. Это никогда не причинит ему вреда.

“ Нам нужно немного поспать, - сказал он. “ Как насчет этого, Ролло? Ты можешь присмотреть за лошадью вместо нас?

Ролло протянул руку и погладил Энди по шее. “Я ему нравлюсь”, - сказал он. - Он меня не боится.

“ Почему он должен тебя бояться? ” спросила Мэг. - Он знает, что ты его друг.

“Иногда вещи пугаются меня”, - сказал робот. “Я прихожу в обычном облике человека, но я не человек. Иди и спи. Мне не нужен сон. Я останусь и буду наблюдать. Если понадобится, я разбужу тебя.

“ Убедитесь, что знаете, ” сказал Кашинг. “ Если там вообще что-нибудь есть. Я думаю, все в порядке. Все тихо. Они обосновались вон там, за рекой.

Завернувшись в одеяло, он уставился вверх сквозь заросли ив. Ветра не было, и листья безвольно свисали. Сквозь них виднелось несколько звезд. Река журчала ему, прокладывая свой путь вниз по суше. Его разум прокрутился в прошлое, и он попытался сосчитать их, но цифры сбились воедино и превратились в широкий поток, подобный реке, струящейся по земле. Все было хорошо, подумал он, — солнце, ночи, река и земля. Здесь не было ни защитных стен, ни картофельных грядок. Неужели именно так, задавался он вопросом, должен жить человек, в свободе и единении с землей, водой и погодой? Может быть, где-то в прошлом человек свернул не туда, что привело его к стенам, войнам и картофельным грядкам? Где-то ниже по течению реки ухала сова, услышанная ранее вечером (может быть, это была та же самая сова?), и вдалеке одиноко пел койот, а над ивами звезды, казалось, покидали свои места далеко в космосе и склонялись над ним.

Его разбудила чья-то рука, которая мягко трясла его.

“ Кушинг, ” позвал кто-то. “Кушинг, проснись. Лагерь за рекой. Там что-то происходит.

Он увидел, что это был Ролло, звездный свет блеснул на его металле.

Он наполовину выбрался из-под одеяла. “Что это?” спросил он.

“Там большая суматоха. Я думаю, они уходят. До рассвета еще несколько часов, и они уходят”.

Кашинг выбрался из-под одеяла. - Ладно, дай нам взглянуть.

Присев на корточки у кромки воды, он уставился на другой берег реки. Догорающие костры казались красными глазами в темноте. Среди них темнели спешащие фигуры. Слышался топот лошадей, скрип кожи седел, но разговоров было мало.

“ Ты прав, ” сказал Кашинг. - Что-то их напугало.

“ Экспедиция из Города? Преследует их?

“ Может быть, ” сказал Кашинг. “ Сомневаюсь. Если городские племена отобьются от них, они будут вполне довольны, если оставят их в покое. Но если бы нашим друзьям по ту сторону реки действительно досталось, они бы занервничали. Они бы побежали в тень. Они спешат вернуться на свою старую родину, где бы та ни находилась”.

Если не считать приглушенных звуков лагеря и журчания реки, земля была погружена в тишину. И койот, и сова вели себя тихо.

“Нам повезло, сэр”, - сказал Ролло.

“Да, были”, - сказал Кашинг. “Если бы они нас заметили, нам было бы трудно уйти”.

На территорию лагеря вели лошадей, и мужчины садились на них. Кто-то выругался в адрес своей лошади. Затем они двинулись в путь. Копыта стучали по земле, кожа седла скрипела, слова перекидывались с места на место.

Кашинг и Ролло присели на корточки, прислушиваясь, как стук копыт отдаляется и наконец затихает.

“Они уберутся из долины, как только смогут”, - сказал Кашинг. “В прерии они могут лучше провести время”.

- Что нам теперь делать? - спросил я.

“ Мы остаемся здесь. Чуть позже, перед самым рассветом, я перейду реку и проведу разведку. Как только мы узнаем, что они в прерии, мы отправимся в путь.

Звезды на востоке бледнели, когда Кашинг переходил ручей вброд. В лагере все еще дымились костры, и остывающие угольки мерцали среди золы. Пробравшись между деревьями, он нашел тропу, протоптанную стучащими копытами, по которой кочевники поднимались под углом к обрыву. Он нашел место, где они вышли в прерию, и воспользовался биноклем, чтобы осмотреть широкую холмистую местность. На среднем расстоянии паслось стадо дикого скота. Медведь проворно переворачивал камни лапой в поисках муравьев или личинок. Лиса возвращалась домой после ночной охоты. Утки болтали в крошечном пруду в прериях. Были и другие животные, но никаких признаков людей. Кочевников поглотило расстояние.

Все звезды погасли, и восток посветлел, когда он повернул вниз по склону к лагерю. Он презрительно фыркнул, увидев царивший здесь беспорядок. Никто не пытался навести порядок на территории. Вокруг потухших костров были разбросаны обглоданные кости. К дереву был прислонен забытый обоюдоострый топор. Кто-то выбросил пару поношенных мокасин. Под кустом лежал мешок из оленьей кожи.

Он носком ноги вытащил мешок из-под куста, опустился на колени, чтобы развязать ремешки, затем схватил его за дно и перевернул.

Добыча. Три ножа, маленькое зеркальце с запотевшим стеклом, моток бечевки, графин из граненого стекла, маленькая металлическая сковородка для жарки, старинные карманные часы, которые, вероятно, не ходили много лет, ожерелье из матовых красных и фиолетовых бусин, тонкая книга в картонной обложке, несколько сложенных квадратиков бумаги. "Жалкая кучка добычи", - подумал Кашинг, наклоняясь и разбирая ее, разглядывая. Не так уж много, чтобы рисковать жизнью и конечностями. Хотя добыча, как он предположил, была небольшим побочным продуктом, не более чем сувенирами. Слава была тем, за чем поехал владелец сумки.

Он взял книгу и пролистал страницы. Детская книжка давным-давно, со множеством цветных иллюстраций воображаемых мест и воображаемых людей. Красивая книжка. Что-то, что можно показать и чем можно удивиться у зимнего костра.

Он бросил его на кучу добычи и взял один из сложенных квадратов бумаги. Он был хрупким от долгого складывания — возможно, столетиями — и требовал осторожного обращения. Аккуратно складывая, он расправил его, заметив при этом, что оно было сложено плотнее и больше, чем он думал. Наконец последняя складка была свободна, и он расправил его, по-прежнему соблюдая осторожность. В разгорающемся свете зари он наклонился поближе, чтобы разглядеть, что это такое, и на мгновение не был уверен — только плоская, пожелтевшая от времени поверхность со слабыми коричневыми волнистыми линиями, которые сбегали безумными изгибами и извилинами, и с коричневой печатью на ней. И тут он увидел топографическую карту, и, судя по ее очертаниям, бывшего штата Миннесота. Он сдвинул его, чтобы прочесть надписи, и вот они — Миссисипи, Миннесота, хребты Месаби и Вермильон, Милле-Лакс, Северный берег....

Он уронил его и схватил другой, развернул быстрее и с меньшей осторожностью. Висконсин. Он разочарованно бросил его и взял третий. Там были только двое других.

Пусть это будет там, молился он. Пусть это будет там!

Еще не закончив разворачивать его, он понял, что нашел то, что искал. Сразу за великой Миссури, сказал Ролло, и это, должно быть, одна из Дакот. Или так и должно было быть: это могла быть Монтана. Или Небраска. Хотя, если он правильно помнил из прочитанного, в Небраске было мало холмов, или, по крайней мере, несколько возле реки.

Он расстелил карту Южной Дакоты на земле, разгладил ее и опустился на колени, чтобы рассмотреть. Дрожащим пальцем он очертил змеящийся след могучей реки. И вот оно было там, к западу от реки и почти до границы Северной Дакоты: ТАНДЕР-БАТТ, с надписью, едва различимой в слабом утреннем свете, с широко раскинувшимися близко друг к другу коричневыми контурными линиями, показывающими его форму и протяженность. Наконец-то Громовой холм!

Он почувствовал прилив восторга и постарался подавить его. Ролло мог ошибаться. Старый охотник, который рассказал ему, мог ошибаться — или, что еще хуже, просто выдумать историю. Или это мог быть не тот Тандер-Батт; могло быть много других.

Но он не мог заставить себя поверить в эти предостерегающие сомнения. Это был Тандер-Бьютт, тот самый Тандер-Бьютт. Так и должно было быть.

Он встал, сжимая карту в руке, и повернулся лицом на запад. Он был в пути. Впервые с тех пор, как он начал, он знал, куда идет.

OceanofPDF.com

14

Неделю спустя они зашли так далеко на север, как только могли. Кашинг развернул карту, чтобы показать им. “Смотрите, мы проехали озеро. Оно называется Большое Каменное озеро. В нескольких милях к северу отсюда есть еще одно озеро, но вода из него течет на север, в Красное. Тандер-Бьютт лежит прямо к западу отсюда, возможно, немного к северу или немного к югу. Миль двести или около того. Дней десять, если повезет. Скорее всего, две недели. - Ты знаешь эту страну? - спросил он Ролло.

Ролло покачал головой. “Не в этой стране. В другой стране, похожей на нее. Это может быть жестоко. Трудно идти.”

“Это верно”, - сказал Кашинг. “Воду, возможно, будет трудно найти. Никаких ручьев, по которым мы могли бы следовать. Несколько течет на юг, и это все. Нам придется нести воду. У меня есть эта куртка и штаны. Хорошая оленья кожа. Через кожу немного просочится влага, но не слишком. Они подойдут для пакетов с водой.

“ Для сумок они подойдут, ” сказала Мэг, “ но плохо. Ты умрешь от солнечных ожогов.

“Я все лето работал с картошкой и без рубашки. Я к этому привык”.

- Тогда только твою рубашку, - сказала она. - Может, мы и варвары, но я не позволю тебе скакать через двести миль без единого шва.

- Я могла бы накрыться одеялом.

“ Одеяло было бы плохой одеждой, ” сказал Ролло, “ чтобы ходить по кактусовой клумбе. И там будут кактусы. Их нельзя упустить. Скоро я убью медведя. У меня кончается жир. Когда я это сделаю, мы сможем сделать из медвежьей шкуры сумку.

“Ниже по реке, - сказал Кашинг, - было много медведей. Вы могли убить любое их количество”.

“Черный медведь”, - сказал Ролло с презрением. “Когда есть другие, я не убиваю черного медведя. Мы направляемся в страну гризли. Жир от гризли лучше”.

“Ты сошел с ума”, - сказал Кашинг. “Жир гризли ничем не отличается от любого другого медвежьего жира. В один прекрасный день, связавшись с гризли, ты получишь по голове”.

“Может, я и сумасшедший, ” сказал Ролло, “ но жир гризли лучше. А убийство черного медведя - ничто по сравнению с убийством гризли.

- Мне кажется, - сказал Кашинг, - что для скромного робота вы чересчур драчливы.

“У меня есть своя гордость”, - сказал Ролло.

Они двигались на запад, и с каждой пройденной милей местность становилась все более унылой. Это была ровная земля, которая, казалось, тянулась бесконечно, до далекого горизонта, который был не более чем слабой голубой линией на фоне голубизны неба.

Не было никаких признаков присутствия кочевников; их не было с того утра, когда военный отряд так быстро покинул лагерь. Теперь здесь появлялись все более крупные стада дикого скота, а кое-где и небольшие стада буйволов. Иногда вдалеке они замечали небольшие стада диких лошадей. Олень исчез; было несколько антилоп. В прериях водились куры, и они пировали ими. Они наткнулись на городки луговых собачек, акры земли, изрытой норами маленьких грызунов. Внимательно следили за гремучими змеями, которые были меньше лесных гремучников, которых они видели дальше к востоку. Энди возненавидел жужжащих рептилий, убивающих ударами копыт все, что попадалось ему под руку. Энди тоже стал их охотником за водой, целеустремленно отправляясь в путь и приводя их к жалким ручейкам или застоявшимся выбоинам.

“ Он это чует, ” торжествующе заявила Мэг. - Я же говорила тебе, что он будет полезен в наших путешествиях.

Дрожащая Змея теперь оставалась с ними круглосуточно, кружа вокруг Ролло и, в разное время, Мэг. Ей это понравилось.

“Это так мило”, - сказала она.

И теперь, в одиночестве, к ним присоединилось что—то еще - серо-фиолетовые тени, которые крались позади них и по обе стороны. Сначала они не могли быть уверены, действительно ли это тени или только их воображение, порожденное пустотой, по которой они путешествовали. Но, в конце концов, не могло быть и речи об их реальности. У них не было ни формы, ни очертаний. Ни на мгновение нельзя было толком разглядеть их. Это было так, как если бы крошечное облачко заслонило солнце, отбросив мимолетную тень. Но на небе не было ни облачка; солнце безжалостно палило на них из медной чаши, образовавшей дугу над их головами.

Никто из них не заговаривал об этом до тех пор, пока однажды вечером у костра, разведенного на крошечной поляне, по усыпанному галькой руслу ручья медленно струился ручеек, а у самой воды стояла небольшая группа сливовых кустов, отяжелевших от созревших плодов.

“ Они все еще с нами, ” сказала Мэг. - Ты можешь видеть их вон там, сразу за костром.

- О чем вы говорите? - спросил Кашинг.

“ Тени, парень. Не притворяйся, что ты их не видел. Они преследуют нас последние два дня.

Мег обратилась к Ролло. “ Ты тоже их видел. Скорее всего, ты знаешь, что это такое. Ты путешествовал по этой земле взад и вперед.

Ролло пожал плечами. “Это то, на что никто не может указать пальцем. Они следят за людьми, вот и все”.

- Но что это такое? - спросил я.

- Последователи, - сказал Ролло.

“ Мне кажется, ” сказал Кашинг, “ что в этом путешествии на нашу долю выпало более чем достаточно странностей. Живой камень, Дрожащая Змея, а теперь и Последователи”.

“ Ты мог бы проходить мимо этого камня дюжину раз, - сказала Мэг, - и не знать, что это такое. Для тебя это был бы просто еще один камень. Энди почувствовал это первым, потом я....

“Да, я знаю”, - сказал Кашинг. “Я мог промахнуться мимо камня, но не мимо змеи и не мимо Преследователей”.

“Это пустынная земля”, - сказал Ролло. “Она порождает много странностей”.

- Повсюду на Западе? - спросил Кашинг. - или в этом конкретном районе?

“В основном здесь”, - сказал Ролло. “Рассказывают много историй”.

- Это как-то связано, - спросил Кашинг, - с Местом Полета к звездам?

“Я не знаю”, - сказал робот. “Я ничего не знаю об этом Месте Полета к звездам. Я только рассказал тебе то, что слышал.

“ Мне кажется, сэр Робот, ” сказала Мэг, - что вы полны уклончивости. Не могли бы вы рассказать нам подробнее о Последователях?

“Они тебя съедят”, - сказал Ролло.

-Съесть нас?

“ Это верно. Не твоя плоть, потому что им не нужна плоть. Твоя душа и разум.

“ Что ж, это прекрасно, ” сказала Мэг. “ Итак, нас съедят, нашу душу и разум, и все же вы ничего не говорите нам об этом. До этой минуты - нет.

“Тебе не причинят вреда”, - сказал Ролло. “У тебя останутся нетронутыми разум и душа. Они не заберут их у тебя. Они только смакуют их”.

- Ты пыталась почувствовать их, Мэг? - спросил Кашинг.

Она кивнула. “ Сбивает с толку. С этим трудно смириться. Как будто их было больше, чем есть на самом деле, хотя никогда не знаешь, сколько их на самом деле, потому что их невозможно сосчитать. Как будто их была целая толпа. Как будто там была толпа людей, очень много людей”.

“Это верно”, - сказал Ролло. “Их очень много. Всех людей они смаковали и сделали своей частью. Для начала, они пусты. У них нет ничего своего. Они никто и ничто. Стать кем—то, возможно, многими кем-то...”

“Ролло, - сказал Кашинг, - ты знаешь это точно или только повторяешь то, что слышал от других?”

“ Только то, что я слышал от других. Как я уже говорил тебе, вечерами, наполненными одиночеством, я подкрадывался к походному костру и слушал все разговоры, которые велись там и сям”.

“Да, я знаю”, - сказал Кашинг. “Небылицы, небылицы...”

Позже тем же вечером, когда Ролло отправился на разведку, Мэг сказала Кашингу: “Боюсь, парень Бак”.

“Пусть Ролло тебя не беспокоит”, - сказал он. “Он как губка. Он впитывает все, что слышит. Он не пытается разобраться в этом. Он не оценивает это. Правда, вымысел — для него все равно”.

- Но здесь так много странных вещей.

“ А ты, ведьма. Испуганная ведьма.

“ Помнишь, я говорил тебе, что мои способности невелики. Способность воспринимать, небольшое чтение того, что происходит в голове. Говорю тебе, это было притворство. Способ обезопасить себя. Притвориться, что у меня больше сил, чем было на самом деле. Способ заставить городские племена побояться поднять на меня руку. Способ жить, быть в безопасности, получать подарки и еду. Способ выживания”.

По мере того, как они продвигались вперед, местность становилась все более унылой. Горизонты были далеко. Небо оставалось стально-голубым. С севера или запада дули сильные ветры, и это были сухие ветры, высасывающие каждую каплю влаги, так что они распространялись по обжигающей сухости. Временами у них заканчивалась вода, и тогда либо Ролло находил ее, либо Энди принюхивался издалека, и они снова могли пить.

Они все чаще начинали чувствовать, что оказались в ловушке посреди засушливого, пустого одиночества, из которого у них не было никакой надежды когда-либо вырваться. Царило вечное однообразие: клумбы с кактусами были теми же; высушенная солнцем трава - той же; мелкие животные и птички, с которыми они сталкивались, - неизменными.

“Здесь нет медведей”, - пожаловался Ролло однажды ночью.

“ Ты все время этим занимаешься, убегаешь? ” спросила Мег. - Ищешь медведя?

“Мне нужна смазка”, - сказал он. “Мои запасы на исходе. Это страна гризли”.

- Ты найдешь медведя, - сказал Кашинг, - когда мы переправимся через Миссури.

- Если мы когда-нибудь найдем Миссури, - сказала Мэг.

Вот и все, подумал Кашинг. В этом месте вас охватило чувство, что все, что вы когда-либо знали, каким-то образом сместилось; что ничего не было там, где вы думали, и что, вероятно, этого никогда не было; что единственной реальностью была эта абсолютная, вечная пустота, которая будет продолжаться вечно. Они покинули старую знакомую Землю и, по какому-то странному стечению обстоятельств, попали в это место, которое не принадлежало Земле, но, возможно, было одной из тех далеких чужих планет, которые когда-то, возможно, посещал человек.

Дрожащая Змея сформировалась в сверкающий ореол, который степенно вращался в воздухе прямо над головой Ролло, а на краю самого дальнего круга света от костра мелькали более глубокие тени, которые были Последователями. Где-то там, вспомнил он, было место, которое он искал — возможно, не место, а легенда; и это место, по которому они путешествовали, тоже могло быть легендой. Они — он, ведьма и робот, возможно, последний робот, который остался; не последний оставшийся в живых — потому что их было много, кто все еще был жив, — но последний, кто был подвижен, кто мог передвигаться и работать, последний, кто мог видеть, слышать и говорить. И он и Мэг, подумал он, возможно, единственные, кто знал, что остальные живы, заточены в беззвучной темноте. Странная команда: лесорубы; ведьма, которая, возможно, была фальшивой ведьмой, женщина, которую можно было напугать, которая никогда не жаловалась на трудности путешествия; анахронизм, символ того прошлого дня, когда жизнь могла быть проще, но в ее сердцевине росла раковая опухоль, которая разъедала ее до тех пор, пока легкая жизнь больше не стала стоить того, чтобы жить.

Теперь, когда другая, более легкая, измученная раком жизнь ушла, он задавался вопросом, а как же быть с нынешней жизнью? Почти пятнадцать столетий люди пробирались сквозь бессмысленное и жестокое варварство и все еще погрязали в нем. Хуже всего, сказал он себе, было то, что, казалось, не было никаких попыток выйти за пределы варварства. Как будто у человека, потерпев неудачу на избранном им пути, больше не было ни сердца, ни разума, возможно, даже желания пытаться построить другую жизнь. Или дело было в том, что у человеческой расы был свой шанс, и она упустила его, и другого шанса больше не будет?

- Парень, ты встревожен.

“ Нет, не беспокоюсь. Просто думаю. Интересуюсь. Если мы действительно найдем Место для Полета к Звездам, что это изменит?”

“ Мы будем знать, что это там. Мы будем знать, что когда-то люди путешествовали к звездам.

“Но этого недостаточно”, - сказал он. “Просто знать недостаточно”.

На следующее утро его депрессия исчезла. Как ни странно, в этой пустоте было что-то волнующее, некая четкость и ясность, простор, который делал человека повелителем всего, что он осматривал. Они все еще были одни, но это не было пугающим одиночеством; это было так, как если бы они двигались по стране, созданной специально для них, стране, доступ в которую всем остальным был закрыт, стране, имеющей далеко идущие планы. Последователи все еще были с ними, но они больше не казались угрозой; скорее, они были спутниками в путешествии, частью компании.

Ближе к вечеру они наткнулись на двух других, двух человеческих беспризорников, таких же одиноких, как и они, на этом огромном участке пустоты. Они увидели их, когда они поднялись на невысокую зыбь, с расстояния в полмили. Мужчина был стар; его волосы и борода поседели. Он был одет в поношенные штаны из оленьей кожи и стоял прямой, как молодой дуб, лицом к западу, беспокойный западный ветер трепал его бороду и волосы. Женщина, которая казалась моложе, сидела сбоку и позади него, поджав под себя ноги, наклонив голову и плечи вперед, прикрытые рваным халатом. Они располагались рядом с небольшой грядкой диких подсолнухов.

Когда Кашинг и остальные подошли к этим двоим, они увидели, что мужчина стоит в двух неглубоких ямках, вырытых когтями в дерне прерии, босиком, с парой поношенных мокасин, лежащих в стороне. Ни он, ни женщина, казалось, не заметили их приближения. Мужчина стоял прямо и неподвижно. Его руки были сложены на груди, подбородок вздернут, глаза закрыты. В нем чувствовалась тонкая настороженность, как будто он прислушивался к чему-то, чего никто другой не мог услышать. Слышно было только слабый гул ветра, проносящегося над землей, и случайный шорох, когда он шевелил грядки с подсолнухами.

Женщина, сидевшая в траве, скрестив ноги, не пошевелилась. Казалось, ни один из них не осознавал, что они больше не одни. Голова женщины была склонена над коленями, на которых были небрежно сложены руки. Взглянув на нее сверху вниз, Кашинг увидел, что она молода.

Они втроем — Ролло, Мэг и Кашинг — стояли в ряд, озадаченные, слегка возмущенные, ожидая признания. Энди менял мух и жевал траву. Последователи настороженно кружили вокруг.

Это было нелепо, сказал себе Кашинг, что они втроем стояли здесь, как маленькие непослушные дети, которые вторглись туда, где их не хотели видеть, и за их вторжение их старательно игнорировали. И все же вокруг двух других была какая-то аура, которая не давала никому проникнуть к ним.

Пока Кашинг раздумывал, злиться ему или смущаться, старик зашевелился, медленно приходя в себя. Сначала его руки разжались и медленно, почти грациозно, опустились по бокам. Его голова, которая была откинута назад, наклонилась вперед, в более нормальное положение. Его ноги одна за другой поднялись из ям, в которых он стоял. Со странной неторопливостью он повернулся так, чтобы оказаться лицом к лицу с Кашингом. Его лицо было не суровым, резким, патриархальным, как можно было бы предположить, наблюдая за ним в его кажущемся трансе, а добрым, хотя и трезвым, лицом — лицом доброго человека, который пришел к миру после долгих лет лишений. Над его седеющей бородой, покрывавшей значительную часть лица, сияла пара льдисто-голубых глаз, обрамленных множеством морщинок.

“ Добро пожаловать, незнакомцы, - сказал он, - на наши несколько футов земли. Не найдется ли у вас, хотел бы я знать, чашечки воды для меня и моей внучки?

Женщина все еще сидела на траве, скрестив ноги, но теперь она подняла голову, и покрывавший ее халат упал, сбившись у нее на спине. На ее лице была ужасающая нежность и ужасающая невинность, а глаза были пустыми. Она была чопорной хорошенькой куклой, наполненной пустотой.

“Моя внучка, если ты не заметил, ” сказал старик, “ благословенна вдвойне. Она живет в другом месте. Этот мир не может коснуться ее. Говорите с ней мягко, пожалуйста, и не беспокойтесь о ней. Она нежное создание, и бояться ее нечего. Она счастливее меня, счастливее любого из нас. Прежде всего, я прошу вас, не жалейте ее. Все наоборот. Она, по всем правилам, могла бы пожалеть всех нас ”.

Мэг шагнула вперед, чтобы предложить ему чашку воды, но он отмахнулся. “ Илэйн первая, - сказал он. “ Она всегда первая. И вам, возможно, интересно, что я делал, стоя здесь в ямах, которые я вырыл, и замкнувшись в себе. Я не был настолько замкнут, как вы могли подумать. Я разговаривал с цветами. Это такие красивые цветы, такие разумные и хорошо воспитанные.… Я чуть было не сказал ‘разумные’, и это было бы не совсем правильно, потому что их интеллект, если это можно так назвать, не является нашим интеллектом, хотя, возможно, в каком-то смысле и лучше нашего интеллекта. Другой вид интеллекта, хотя, если подумать, "интеллект", возможно, вообще не то слово.

- Это недавнее достижение, - спросил Кашинг с некоторым недоверием, - или вы всегда разговаривали с цветами?

“Сейчас это более важно, чем когда-либо”, - сказал ему старик. “У меня всегда был дар. Не только цветы, но и деревья и все другие виды растений — травы, мхи, лианы, сорняки, если какое-либо растение по праву можно назвать сорняком. Дело не столько в том, что я разговариваю с ними, хотя иногда я это делаю. В основном я слушаю. Бывают случаи, когда я уверен, что они знают, что я здесь. Когда это происходит, я пытаюсь заговорить с ними. В основном я думаю, что они понимают меня, хотя я не уверен, что они способны идентифицировать меня, знать с какой-либо уверенностью, кто с ними разговаривает. Возможно, их восприятие не того порядка, который позволяет им идентифицировать другие формы жизни. В основном, я уверен, они существуют в своем собственном мире, который так же слеп к нам, как и мы к ним. Не слепы в том смысле, что мы не осознаем их, ибо, к их сожалению, мы очень хорошо осознаем их. Чего мы совершенно не замечаем, так это того факта, что у них есть сознание так же, как и у нас”.

“ Вы извините меня, ” сказал Кашинг, - если я, кажется, не в состоянии сразу осознать все значение того, что вы мне рассказываете. Это то, о чем я никогда не думал даже в самых смелых фантазиях. Скажи мне — только что ты слушал или разговаривал с ними?”

“Они разговаривали со мной”, - сказал старик. “Они рассказывали мне о чем-то удивительном. На западе, как мне сказали, есть группа растений — я полагаю, это деревья, — которые кажутся чужеродными для этой земли, завезенные сюда много лет назад. Как завезли, они не знают, или, возможно, я просто не сумел понять, но, в любом случае, велики растения, которые стоят как гиганты понимания.… Ах, моя дорогая, я благодарю тебя.

Он взял чашку из рук Мэг и выпил, не залпом, а медленно, словно смакуя каждую каплю.

- На запад? - спросил Кашинг.

- Да, на запад, - ответили они.

“ Но … откуда им знать?

“ Похоже, что да. Возможно, семена, летящие по ветру, могут нести вести. Или развевающийся пух чертополоха. Или передавался от одного корня к другому...”

“ Это невозможно, ” сказал Кашинг. - Все это невозможно.

— Это металлическое существо в форме человека - что это может быть? - спросил старик.

“Я робот”, - сказал Ролло.

“ Роботы, ” сказал старик. “ Роботы? Ах, да, теперь я знаю. Я видел мозговые оболочки роботов, но не живого робота. Так ты робот?”

“Меня зовут Ролло”, - сказал робот. “Я последний, кто здесь остался. Хотя, если я не смогу найти медведя ... ”

“Меня зовут Эзра”, - сказал старик. “Я древний странник. Я брожу взад и вперед по стране, чтобы побеседовать с соседями, где бы я их ни встретил. Этот великолепный участок подсолнухов, обширная полоса перекати-поля, группа розовых кустов, иногда даже трава, хотя трава мало что может предложить ...”

- Дедушка, - сказала Илэйн, - надень мокасины.

“ Я так и сделаю, ” сказал Эзра. “ Я совсем забыл о них. И нам пора отправляться в путь.

Он сунул ноги в бесформенные, потрепанные мокасины.

“Это не первый раз, - сказал он, - когда я слышу об этом странном растении на Западе. Впервые я услышал об этом много лет назад и очень удивился этой новости, хотя и не отреагировал на нее. Но теперь, когда возраст наложил на меня свою костлявую хватку, я действую в соответствии с информацией. Ибо, если я не смогу этого сделать, возможно, никто другой никогда этого не сделает. Я много расспрашивал и не знаю никого, кто мог бы разговаривать с растениями ”.

- А теперь, - сказала Мэг, - отправляйся на охоту за этими легендарными растениями.

Он кивнул головой. “Я не знаю, найду ли я их, но мы идем на запад, и я спрашиваю по пути. Мой народ протестовал против нашего похода, ибо считал это глупым занятием. Смерть на тропе, говорили они, - это все, что мы найдем. Но как только они увидели, что мы собрались в путь, они убедили нас взять эскорт, отряд всадников, которые, по их словам, не будут вмешиваться, а только будут сопровождать нас на расстоянии, чтобы обеспечить защиту в случае возникновения опасности. Но мы отказались от сопровождения. Люди с добрым сердцем могут много путешествовать, и никакая опасность их не подстерегает”.

“ Твой народ? - Спросила Мэг.

“ Племя, ” сказал Эзра, “ которое живет в прериях к востоку отсюда, в более доброй стране, чем эта. Когда мы уезжали, они предложили лошадей и большие запасы припасов, но мы не взяли ни одного из них. У нас больше шансов найти то, что мы ищем, если мы будем путешествовать обнаженными со всеми удобствами. У нас нет с собой ничего, кроме кремня и стали, с помощью которых можно развести огонь.

- Как тебе удается есть? - спросил Кашинг.

Принося свои извинения нашим друзьям и соседям, мы питаемся кореньями и фруктами, которые находим по пути. Я уверен, что наши друзья-растения понимают нашу нужду и не обижаются. Я пытался объяснить им, и хотя они, возможно, не совсем поняли, с нашей стороны не последовало ни порицания, ни отвращения в ужасе”.

- Вы говорите, что путешествуете на запад.

“Мы ищем необычные растения где-нибудь на Западе”.

“Мы тоже путешествуем на запад”, - сказал Кашинг. “Возможно, мы оба ищем разные вещи, но из того, что вы нам рассказали, складывается впечатление, что мы можем найти то, что каждый из нас ищет, в одном и том же месте. Вы были бы не против поехать с нами? Или ты должен пойти один?

Эзра на мгновение задумался. Затем он сказал: “Мне кажется, что для всех нас было бы уместно пойти вместе. Вы кажетесь простыми людьми, в вас нет зла. Поэтому мы с радостью отправимся с вами при одном условии.

-И это условие?

- Что иногда по дороге я могу ненадолго остановиться, чтобы поговорить со своими друзьями и соседями.

OceanofPDF.com

15

К западу от реки земля вздымалась извилистыми волнами, достигая сухой пустоты высокогорных равнин.

С того места, где он стоял, Кашинг смотрел вниз на желтую полоску реки, гладкую и шелковистую ленту воды, в которой было что-то похожее на змею или горного льва. Это место так отличалось от того, каким оно было в те дни, когда они стояли лагерем на его берегу, отдыхая перед этим, последним кругом их путешествия — если, конечно, это действительно должен был быть последний круг. Если смотреть вблизи, река представляла собой засасывающий песок, бурлящий, драчливый ужас, хриплый, ревущий поток воды, который прогрызал себе путь по суше. Странно, подумал он, как реки могут обладать такими отличительными чертами — мощным, торжественным напором верхней Миссисипи; хихикающим, болтливым товариществом Миннесоты; и вот это - буйная воинственность Миссури.

Ролло разжег вечерний костер в лощине, сбегавшей со склона, выбрав место, где у них была бы хоть какая-то защита от ветра, который с воем налетал с бескрайних просторов прерии, простиравшихся на многие мили на запад. Глядя на запад, в сторону от реки, можно было увидеть продолжающийся подъем, возвышающуюся землю, которая изгибалась и взбиралась волнообразными складками, чтобы, наконец, закончиться в темноте зубчатой линией, выделяющейся на фоне все еще залитого солнцем западного неба. Еще один день, прикинул Кашинг, пока они не доберутся до равнин. "Так долго, — подумал он, - это заняло так много времени - вся поездка заняла гораздо больше времени, чем должна была быть". Если бы он путешествовал один, то уже был бы там, хотя, если подумать, путешествуя в одиночку, он мог бы и не иметь представления о местонахождении того места, которое искал. Он на мгновение задумался о том странном стечении обстоятельств, которое привело к тому, что он нашел Ролло, в памяти которого застряло название Тандер-Бьютт; а затем нашел карты геологической службы, на которых было указано, где находится Тандер—Бьютт — или, по крайней мере, где может быть обнаружен один из многих возможных Тандер-Бьюттов. Путешествуя в одиночку, он понял, что, возможно, не нашел бы ни Ролло, ни карт.

Продвижение экспедиции замедлилось с тех пор, как к ним присоединились старик и девочка, и Эзра копал ямки, в которых можно было постоять, поговорить или послушать (или что бы он там ни делал) кактусовую грядку или заросли перекати-поля, или принять сидячее положение, чтобы пообщаться с изолированной клумбой фиалок. Стоя рядом, стиснув зубы, больше раз, чем ему хотелось бы думать, Кашинг подавлял желание пнуть старого дурака ногой или просто уйти и оставить его одного. Однако, несмотря на все это, он должен был признать, что Эзра ему достаточно нравился. Несмотря на свою упрямую эксцентричность, он был мудрым и, возможно, сообразительным стариком, который в целом был в здравом уме, за исключением своей всепоглощающей одержимости. Он сидел ночами у походного костра и рассказывал о былых временах, когда он был великим охотником, а иногда и воином, заседал на совете с другими, более старшими членами племени, когда совет был необходим, и лишь постепенно к нему подкрадывалось осознание того, что у него необычный подход к растительной жизни. Как только это стало очевидно другим членам племени, его статус постепенно изменился, пока, наконец, он не стал в глазах племени человеком, мудрым и одаренным, выходящим за рамки обычных людей. Очевидно, хотя он мало говорил об этом, идея отправиться странствовать и общаться с растениями и цветами также постепенно приходила к нему, убеждение росло с годами, пока он не достиг точки, когда он мог совершенно ясно видеть, что он предназначен для миссии и должен приступить к ней, но не с помпой и величием, которые с радостью обеспечили бы его соплеменники, а смиренно и в одиночестве, если не считать этой странной внучки.

“Она - часть меня”, - говорил он. “Я не могу сказать тебе как, но между нами существует невысказанное понимание, которое невозможно описать”.

И пока он говорил о ней или о других вещах, она сидела у костра вместе с остальными, расслабленная, умиротворенная, сложив руки на коленях, иногда склоняя голову почти как в молитве, иногда высоко поднимая ее, создавая впечатление, что она смотрит не только в темноту, но и в другой мир, другое место или время. На марше она двигалась легко — временами казалось, что она плывет, а не ходит, — безмятежная и грациозная, и более чем грациозная, казавшаяся исполненной изящества, существом особенным, дикой эльфийкой, которая дразняще была человеком, странной, концентрированной сущностью человечества, которая стояла и двигалась отдельно от остальных, не потому, что она хотела этого, а потому, что должна была это сделать. Она редко заговаривала. Если она и заговаривала, то обычно со своим дедушкой. Не то чтобы она игнорировала остальных, просто она редко чувствовала необходимость заговаривать с ними. Когда она заговорила, ее слова были ясными и мягкими, произносимыми идеально и корректно, без жаргона или бормотания умственно отсталых, которыми она временами казалась, заставляя всех задуматься, была ли она такой или нет, и, если да, то какое направление может принять этот недостаток.

Мэг часто бывала с ней, или она с Мэг. Наблюдая за ними вдвоем, гуляющими вместе или сидящими вместе, Кашинг часто пытался решить, кто из них был с другим. Он не мог решить; как будто какое-то природное магнетическое свойство притягивало их обоих друг к другу, как будто у них был какой-то общий фактор, который заставлял их тянуться друг к другу. Не то чтобы они когда-нибудь по-настоящему встречались; своего рода расстояние всегда разделяло их. Мэг могла иногда разговаривать с Илэйн, но не часто, уважая тишину, которая разделяла их — или тишину, которая временами могла сделать их одним целым. Илэйн, со своей стороны, разговаривала с Мэг не чаще, чем с кем-либо другим.

“Ее неправильность, если она вообще есть, - однажды сказала Мег Кушингу, - это та неправильность, которой должно быть больше среди нас”.

“Она живет внутри себя”, - сказал Кашинг.

“ Нет, ” ответила Мэг. “ Она живет вне себя. Далеко вне себя.

Добравшись до реки, они разбили лагерь в тополевой роще, растущей на берегу, возвышавшемся примерно на сотню футов над ручьем, - приятное место после долгого перехода по бесплодной прерии. Здесь они отдыхали неделю. В расщелинах утесов, окаймлявших восточный берег реки, водились олени. Низменности кишели степными цыплятами и утками, которые плавали в маленьких прудах. В реке водился сом. Теперь они жили хорошо, несмотря на скудную пищу.

Эзра установил контакт с массивным тополем, на котором были шрамы многих сезонов, часами стоя лицом к дереву и обнимая его, общаясь с ним, в то время как его шевелимые ветром листья, казалось, что-то шептали ему. Пока он был там, Илэйн тоже была там, сидела немного поодаль, скрестив ноги на земле, в побитой молью лосиной шкуре, натянутой на голову, руки сложены на коленях. Временами Дрожащая Змея бросала Ролло и оставалась с ней, кружась и пританцовывая вокруг нее. Она обращала на это не больше внимания, чем остальные. В другое время Последователи, фиолетовые сгустки тени, сидели кружком вокруг нее, как множество волков в ожидании пиршества, и она обращала на них не больше внимания, чем на Дрожащую Змею. Наблюдая за ней, Кашинг с удивлением подумал, что она не обращает на них внимания, потому что узнала их такими, какие они есть, и выбросила из головы.

Ролло охотился на гризли, и на пару дней Кашинг вышел помочь ему поохотиться. Но там не было ни гризли, ни какого-либо другого медведя.

“Масло почти закончилось”, - причитал Ролло. “Я уже начинаю скрипеть. Сохраняя его, я использую меньше, чем следовало бы”.

“Олень, которого я убил, был жирным”, - сказал Кашинг.

“ Сало! - Воскликнул Ролло. - Сало я использовать не буду.

“ Когда кончится масло, ты, черт возьми, воспользуешься всем, что попадется под руку. Тебе следовало убить медведя еще на "Миннесоте". Их было очень много.

“Я ждал гризли. А теперь гризли нет”.

“Это все чертова глупость”, - сказал Кашинг. “Масло гризли ничем не отличается от масла любого другого медведя. Ты ведь еще не убрался отсюда, не так ли?

“ Не совсем. Но ничего лишнего.

- Мы найдем гризли к западу от реки, - сказал Кашинг.

Энди ел скудную горькую траву прерий на Востоке с неохотой, потребляя ее ровно столько, чтобы поддерживать жизнь в своем теле. Теперь он стоял по колено в сочной траве долины. Удовлетворенно хрюкая, с набитым до отказа животом, он наслаждался, катаясь по песчаному пляжу, начинавшемуся у кромки реки, в то время как оленеводка и кулик, возмущенные его вторжением в их владения, носились туда-сюда по песку и жаловались.

Позже Энди помогал Ролло и Кушингу перетаскивать коряги, отложившиеся в результате предыдущих наводнений на берегах реки. Из плавника Кашинг и Ролло соорудили плот, нарубив дерева нужной длины и как можно надежнее скрепив куски вместе полосками зеленой кожи, вырезанными из оленьих шкур. Когда они переправлялись через реку, Ролло и Мэг плыли на плоту — Мэг потому, что не умела плавать, Ролло потому, что боялся промокнуть, так как запас масла у него был на исходе. Остальные вцепились в плот. Это помогало им плавать, и они изо всех сил старались переправить его через ручей и не дать ему уплыть слишком далеко вниз по реке. Энди, не решавшийся войти в быстротекущую воду, наконец нырнул и поплыл так энергично, что обогнал их и ждал на другом берегу, дружелюбно ржася, когда они подошли.

С того полуденного часа они неуклонно поднимались. Эзра на этот раз не настаивал на остановке, чтобы поговорить с растениями. Позади них река медленно отступала; впереди огромный пурпурный выступ, казалось, никогда не был ближе.

Кашинг спустился по небольшому склону, чтобы добраться до вечернего костра. "Завтра, - подумал он, - завтра мы, возможно, достигнем вершины".

Пять дней спустя издалека они увидели Тандер-Батт. Это было не более чем пятно на северном горизонте, но они знали, что это пятно не могло быть ничем иным, как холмом; в этой плоской пустоте не было ничего другого, что могло бы подняться и вызвать рябь на гладком круге горизонта.

- У нас получилось, - сказал Кашинг Мэг. - Мы будем там еще через несколько дней. Интересно, что мы там найдем.

“Это не имеет значения, парень”, - сказала она ему. “Это была прекрасная поездка”.

OceanofPDF.com

16

Три дня спустя, когда Тандер-Бьютт уже вырисовывался на фоне северного неба, они обнаружили, что стражи поджидают их. Пятеро стражей усадили своих лошадей на вершине небольшого холма, и когда Кашинг и остальные приблизились к ним, один из них выехал вперед, подняв левую руку с открытой ладонью в знак мира.

“Мы - стражи”, - сказал он. “Мы храним веру. Мы охраняем от странников и нарушителей спокойствия”.

Он не очень походил на надзирателя, хотя Кашинг не совсем понимал, как должен выглядеть надзиратель. Страж был очень похож на кочевника, пережившего трудные времена. У него не было копья, но за спиной висел колчан с коротким луком, заткнутым среди стрел. На нем были шерстяные брюки, задранные на коленях и оборванные на манжетах. Куртки на нем не было, но был кожаный жилет, знававший лучшие времена. Его лошадью был остроглазый мустанг, в котором когда-то, возможно, сидел дьявол, но теперь он был настолько сломлен, что был вне всякой угрозы.

Остальные четверо, сидевшие на своих клячах в нескольких шагах поодаль, выглядели не в лучшей форме.

“ Мы не странники и не нарушители спокойствия, ” сказал Кашинг, “ так что вам нет до нас никакого дела. Мы знаем, куда идем, и нам не нужны неприятности”.

“Тогда вам лучше свернуть”, - сказал надзиратель. “Если ты подойдешь ближе к холму, ты создашь проблемы”.

- Это Тандер-Батт? - спросил Кашинг.

“Так оно и есть”, - сказал начальник тюрьмы. “Вы должны были бы знать это, если бы смотрели это сегодня утром. Над ним проплывала огромная черная туча, ее вершину лизала молния, и гремел гром”.

“Мы видели это”, - сказал Кашинг. “Мы задавались вопросом, не так ли это получило свое название”.

“День за днем, - сказал начальник тюрьмы, - надвигается огромная черная туча...”

“То, что мы видели сегодня утром, - сказал Кашинг, - было не более чем грозой, которая прошла мимо нас и переместилась на север”.

“Ты не понял меня, друг”, - сказал начальник тюрьмы. “Нам лучше поговорить”. Он сделал знак остальным четверым и соскользнул с лошади. Он неторопливо подошел и присел на корточки. - Ты мог бы присесть на корточки, - сказал он, - и дать нам поговорить.

Остальные четверо подошли и присели на корточки рядом с ним. Лошадь первого человека отошла назад, чтобы присоединиться к своим товарищам.

“ Ну, хорошо, ” сказал Кашинг, “ мы посидим с вами немного, если вы этого хотите. Но мы не можем оставаться надолго. Нам предстоит преодолеть много миль.

“ Этот? ” спросил начальник тюрьмы, указывая большим пальцем на Ролло. - Я никогда раньше не видел такого, как он.

“ С ним все в порядке, ” сказал Кашинг. - Вам не о чем беспокоиться.

Присмотревшись к ним пятерым повнимательнее, он увидел, что, за исключением одного неваляшки, остальные были изможденными и мрачными, как пугала, словно их морили голодом почти до истощения. Их лица были немногим больше черепов с коричневой, похожей на пергамент кожей, туго натянутой на кости. Их руки и ноги были трубчатыми.

С небольшого возвышения можно было отчетливо разглядеть Тандер-Батт - доминирующую черту, возвышавшуюся над всей ужасной равниной. Вокруг его основания тянулось более темное кольцо, которое, должно быть, принадлежало деревьям, которые, по словам Ролло, образовывали вокруг него защитный круг — и, более чем вероятно, также деревьям Эзры, хотя, возможно, это были не совсем те деревья, о которых, как утверждал Эзра, ему рассказали подсолнухи и другие растения.

“Сегодня утром, ” сказал Кашинг сидящим на корточках надзирателям, “ в бинокль я заметил проблеск белизны на самой вершине Тандер-Батт. Они были похожи на здания, но я не был уверен. Вы не знаете, есть ли там наверху здания?”

“Там есть волшебные жилища”, - сказал представитель группы. “Там спят существа, которые последуют за людьми”.

- Что значит “последует за мужчинами”?

“Когда люди уйдут, они придут и займут место людей. Или, если они проснутся первыми, еще до того, как исчезнут последние люди, они выйдут и вытеснят людей. Они сметут людей с лица земли и займут их место ”.

“ Вы говорите, что вы стражи, ” обратилась к ним Мэг. - Вы хотите сказать, что охраняете этих существ, что не допускаете их вмешательства?

“ Если кто-нибудь подойдет слишком близко, ” сказал начальник тюрьмы, “ они могут проснуться. А мы не хотим, чтобы они просыпались. Мы хотим, чтобы они продолжали спать. Ибо, как только они просыпаются и появляются на свет, дни людей на Земле сочтены”.

- И вы патрулируете, чтобы предупреждать любого, кто подойдет слишком близко?

“Век за веком, ” сказал смотритель, “ мы несли патруль. Это всего лишь один патруль; есть много других. Требуется очень много людей, чтобы предупредить странников. Вот почему мы остановили вас. Казалось, что вы направляетесь к холму.

“ Совершенно верно, ” подтвердил Кашинг. - Мы направляемся к холму.

“Туда идти бесполезно”, - сказал начальник тюрьмы. “Вы никогда не доберетесь до холма. Деревья вас не пропустят. И даже если Деревья не остановят тебя, есть другие вещи, которые это сделают. Есть камни, которые переломают тебе кости ....”

- Камни! - воскликнула Мэг.

“ Да, камни. Живые камни, которые следят за деревьями.

“ Вот видишь! - Обратилась Мэг к Кашингу. - Теперь мы знаем, откуда взялся этот валун.

“Но это было в пятистах милях отсюда”, - сказал Кашинг. “Что там мог делать камень?”

“Пятьсот миль - долгий путь, - сказал смотритель, “ но камни действительно перемещаются. Вы говорите, что нашли живой камень? Как вы могли знать, что это был живой камень? Они ничем не отличаются; они выглядят как любой другой камень ”.

- Я могла бы сказать, - сказала Мэг.

“ Деревья пропустят нас, ” сказал Эзра. - Я поговорю с ними.

“ Тише, дедушка, ” сказала Илэйн. “ У этих джентльменов есть причина не пускать нас туда. Мы должны дать им возможность выслушать нас”.

“ Я уже говорил вам, ” сказал смотритель, - мы боимся, что Спящие проснутся. Веками мы наблюдали — мы и другие поколения, ушедшие до нас. Доверие передается от отца к сыну. Существуют старые истории, рассказанные столетия назад, о Спящих и о том, что произойдет, когда они закончат свой сон. Мы храним древнюю веру....”

Слова покатились дальше — торжественные, преданные слова человека, глубоко погруженного в веру. "Слова, - подумал Кашинг, не обращая на них особого внимания, - о секте, которая превратила древнюю басню в свод верований и преданности, что сделало их обязанными своими жизнями сохранению этой ошибки".

Солнце клонилось к западу, и его косые лучи погружали пейзаж в пучину запутанных теней. За возвышенностью, на которой они сидели на корточках, землю пересекал глубокий овраг, по краям которого росли густые заросли сливовых деревьев. Вдалеке виднелась небольшая рощица деревьев, возможно, вокруг пруда в прерии. Но, за исключением оврага, его кустов и группы деревьев вдалеке, земля представляла собой тихий океан высохшей травы, который волнообразными волнами сбегал к крутому необъятному холму Тандер-Батт.

Кашинг поднялся с того места, где сидел на корточках, и подошел к одной из двух небольших групп, стоявших лицом друг к другу. Ролло, который не присел на корточки вместе с остальными, а остался стоять в нескольких шагах сзади, подошел, чтобы присоединиться к нему.

- И что теперь? - спросил робот.

“Я не уверен”, - сказал Кашинг. “Я не хочу драться с ними. Судя по тому, как они себя ведут, они тоже не хотят никакой драки. Я полагаю, мы могли бы просто успокоиться и попытаться измотать их ожиданием, но я не думаю, что это сработает. И с ними не поспоришь. Они спокойные и самодовольные фанатики, которые верят в то, что делают”.

“Не такие уж они и крутые”, - сказал Ролло. “С демонстрацией силы...”

Кашинг покачал головой. - Кто-нибудь пострадает.

Илэйн поднялась на ноги. До них донесся ее голос, спокойный, неторопливый, такой четкий, что причинял боль. “Вы ошибаетесь”, - сказала она стражам. “В том, что вы нам рассказали, нет правды. Здесь нет Спящих и нет опасности. Мы идем дальше”.

С этими словами она направилась к ним, медленно, обдуманно, как будто там не было никого, кто мог бы ее остановить. Мэг быстро поднялась, схватившись за ее руку, но Илэйн стряхнула ее. Эзра быстро поднялся на ноги и поспешил догнать Илэйн. Энди взмахнул хвостом и последовал за ним по пятам.

Стражи быстро вскочили и начали пятиться, их взгляды были прикованы к ужасающей мягкости лица Илэйн.

Откуда-то сбоку раздался кашляющий рев, и Кашинг развернулся лицом в его сторону. Огромное животное, серо-коричневое, с горбатыми плечами, огромной пастью, открытой в реве, вырвалось из зарослей сливовых кустов, росших рядом с оврагом, и атаковало сбившихся в кучу лошадей стражей. Лошади на мгновение застыли в страхе, затем внезапно отреагировали, совершив огромные прыжки по дуге, спасаясь от атакующего медведя.

Вторым шагом Ролло на полной скорости бросился в бой; его копье, удерживаемое двумя руками, было вытянуто прямо перед ним.

“Гризли!” - крикнул он. “После стольких лет, гризли!”

- Вернись, дурак! - заорал Кашинг, доставая стрелу и накладывая ее на тетиву.

Лошади неслись как бешеные. Прямо за ними мчался медведь, вопя от ярости, быстро приближаясь к испуганным животным. Прямо на медведя бежал Ролло, выставив вперед копье.

Кашинг поднял лук и отвел стрелу назад, почти к щеке. Он отпустил ее, и стрела сверкнула в золотистом послеполуденном солнце. Она попала медведю в шею, и медведь с ужасным ревом развернулся. Кашинг потянулся за другой стрелой. Когда он снова поднял лук, то увидел медведя, вставшего на дыбы, с бешеной пеной на морде, с поднятыми для удара передними лапами, с Ролло почти под ними, занесшим копье для удара. Краем глаза Кашинг увидел Энди, который, вытянув голову вперед, прижав уши, с развевающимся за спиной хвостом, на полном скаку несся на сражающегося медведя.

Кашинг выпустил стрелу и, услышав глухой удар, увидел, как ее оперенный конец торчит из груди медведя, чуть ниже шеи. Затем медведь начал спускаться, его передние лапы потянулись, чтобы схватить Ролло в свои лапы, но копье Ролло теперь было глубоко вонзено ему в грудь. Энди крутанулся на передних лапах, размахивая задними. Они врезались медведю в брюхо с тошнотворным хлюпающим звуком.

Медведь был повержен, и Ролло выбирался из-под него, блестящий металл его тела был измазан кровью. Энди снова пнул медведя ногой, затем потрусил прочь, приплясывая и гордо выгнув шею. Ролло отплясывал дикую боевую джигу вокруг поверженного медведя, улюлюкая во время танца.

“Смазка!” - кричал он. “Смазка, смазка, смазка!”

Медведь рефлекторно брыкался. Лошади стражей были быстро уменьшающимися точками в прерии на юге. Стражи, отчаянно бегущие за ними, были чуть большими точками.

- Дружище, - сказала Мэг, наблюдая за ними, - я бы сказала, что это положило конец переговорам.

- А теперь, - сказала Илэйн, - мы пойдем к холму.

“Нет”, - сказал Кашинг. “Сначала мы приготовим немного масла для Ролло”.

OceanofPDF.com

17

Как и сказали стражи, живые камни ждали их прямо за Деревьями. Их были десятки, другие подходили с обеих сторон, перекатываясь степенно, плавными, без усилий, явно контролируемыми движениями, двигаясь некоторое время, затем останавливаясь, затем перекатываясь снова. Они были темного цвета, некоторые из них были полностью черными, и достигали — или, по крайней мере, большинства из них — трех футов в диаметре. Они не выстроились в линию перед путешественниками, чтобы преградить им путь, а двинулись вперед, окружив их, приближаясь к ним сзади и с каждой стороны, как будто намеревались загнать их к Деревьям.

Мэг придвинулась поближе к Кашингу. Он положил руку ей на плечо и обнаружил, что она дрожит. “Малыш Бак, ” сказала она, - я снова чувствую холод, великое безразличие. Как в тот раз, когда мы нашли скалу в первую ночь нашего выхода”.

“ Все будет в порядке, ” сказал он, “ если мы сможем пробраться сквозь Деревья. Скалы, кажется, хотят, чтобы мы двигались к Деревьям.

- Но стражи сказали, что Деревья нас не пропустят.

“Хранители, ” сказал он, - действуют в соответствии со старой традицией, которая, возможно, сейчас не имеет никакого значения, а возможно, никогда и не имела значения, за что-то, за что они цеплялись на протяжении веков, потому что это была единственная реальность, которая у них была, единственное, во что они могли верить. Это давало им ощущение преемственности, принадлежности к древнему прошлому. Это было то, что выделяло их как особенных людей и делало важными ”.

- И все же, - сказала Мэг, - когда медведь обратил лошадей в паническое бегство, они оставили нас и помчались за ними, но так и не вернулись.

“Я думаю, это была Илэйн”, - сказал Кашинг. “Ты видел их лица, когда они смотрели на нее? Они были в ужасе. Медведь, сбежавший с лошадей, снял их с психологического крючка и дал им повод убраться оттуда”.

“ Может быть, еще, - сказала Мэг, - дело было в отсутствии лошадей. Для жителей равнин лошадь - важная вещь. Они калеки без лошадей. Лошади - их часть. Они настолько важны, что им приходилось бежать за ними, несмотря ни на что ”.

Деревья высились перед ними сплошной стеной зелени, причем зелень спускалась до самой земли. Они были похожи на гигантскую живую изгородь. На вид они были обычными, как и любое другое дерево, но Кашинг обнаружил, что не может их идентифицировать. Это были лиственные породы, но они не были ни дубом, ни кленом, ни вязом, ни гикори. Они были не совсем похожи ни на одно другое дерево. Их листья, колышущиеся на ветру, танцевали и говорили на языке всех деревьев, хотя, слушая их, у Кушинга сложилось впечатление, что они что-то говорят, и если бы его слух был достаточно острым и настроенным на разговор, который они вели, он мог бы разобрать слова.

Дрожащая Змея, окруженная ореолом прямо над головой Ролло, вращалась так быстро, что в воображении можно было услышать, как она свистит от такой скорости. Преследователи подошли ближе, размытые тени преследовали их по пятам, как будто они могли оставаться поблизости в поисках защиты.

Эзра остановился не более чем в десяти футах от зеленой изгороди деревьев и принял свою официальную позу: стоял неподвижно, скрестив руки на груди, запрокинув голову и закрыв глаза. Немного позади него и сбоку Илэйн плюхнулась на землю, поджав под себя ноги, сложив руки на коленях, и поклонилась, натянув рваную лосиную шкуру, чтобы прикрыть ее.

Теперь послышался новый звук, слабое пощелкивание, которое, казалось, доносилось откуда-то сзади, и когда Кашинг обернулся, чтобы посмотреть, что бы это могло быть, он увидел, что это были камни. Они образовали полукруглый строй, простиравшийся от переднего края Деревьев с одной стороны, по дуге до переднего края Деревьев с другой стороны, на равном расстоянии друг от друга, не более фута или около того друг от друга, образуя почти сплошную линию камней, окружавшую путешественников, удерживавших их на месте. Он увидел, что щелчок раздался, когда камни, каждый из которых стоял на своем месте, но каждый слегка качнулся сначала в одну сторону, затем в другую, ударившись о соседние камни, следующие в ряду.

“ Это ужасно, ” сказала Мэг. — Этот холод... он замораживает меня.

Сцена продолжалась. Эзра стоял неподвижно; Илэйн сидела неподвижно; Энди нервно помахивал хвостом. Последователи подошли ближе, теперь они действительно были среди них, сгустки теней, которые, казалось, сливались с остальными, сгрудившимися там. Дрожащая Змея превзошла саму себя в своем неистовом вращении.

- Мы не одни, - тихо сказал Ролло. Оглянись назад.

Кашинг и Мэг обернулись, чтобы посмотреть. В полумиле от них пятеро всадников восседали на своих лошадях, четко вырисовываясь на фоне горизонта.

“ Стражи, ” ответила Мэг. - Что они здесь делают?

Пока она говорила, стражи подняли вопль, одинокий, покинутый плач, тонкий плач, в котором было написано крайнее отчаяние.

- Боже мой, малыш, - сказала Мэг, - неужели этому никогда не будет конца?

И, сказав это, она намеренно шагнула вперед, пока не встала рядом с Эзрой, подняв руки в умоляющей позе.

“Во имя всего милосердного, ” закричала она, - впустите нас! Пожалуйста, впустите нас!”

Деревья, казалось, ожили. Они зашевелились, их ветви зашуршали и отошли в сторону, образовав дверной проем, чтобы путешественники могли войти.

Они вошли в место, где царила храмовая тишина, место, от которого остальной мир, казалось, был навсегда отрезан. Здесь не было низко нависающей зелени, но темная и пустая необъятность возвышалась над ними, необъятность, поддерживаемая огромными стволами деревьев, которые уходили все выше и выше в полумрак, подобно чистым церковным колоннам, возносящимся к верхушкам священного здания. Под их ногами была похожая на ковер лесная подстилка — отброшенный мусор, который падал на протяжении веков и лежал нетронутым. За ними проем закрылся, внешняя зелень встала на свое место.

Они остановились, стоя в тишине, которая, как они обнаружили, на самом деле не была тишиной. Откуда-то издалека доносился шелест деревьев, приводимых в движение ветром, но, как ни странно, шелест этот лишь подчеркивал основную тишину, царившую здесь, в полумраке.

Ну, мы сделали это, хотел сказать Кашинг, но глубокая тишина и полумрак душили его, и он не мог произнести ни слова. Это было не то место, где можно вести праздные разговоры. Здесь было то, на что он не рассчитывал, о чем никогда не мечтал. Он отправился на откровенные поиски Места для полета к Звездам, и даже в те времена, когда он мог заставить себя думать, что у него есть шанс найти его, он думал о нем как о вполне обычном сооружении, с которого люди запускали свои огромные корабли в космос. Но деревья и живые камни, даже стражи, имели в себе налет фантазии, который не вязался с местом, которое он стремился найти. И если этот холм на самом деле был Местом Полета к Звездам, то что, черт возьми, произошло?

Эзра стоял на коленях, и его губы шевелились, но слова, которые он произносил, если он вообще произносил слова, были невнятными.

- Эзра, - резко спросил Кашинг, - что происходит?

Илэйн не сидела рядом со своим дедом, как это было у нее обычно, а стояла над ним. Теперь она повернулась к Кашингу. “ Оставь его в покое, ” холодно сказала она. - Оставь его в покое, дурак.

Мэг дернула Кашинга за рукав. “ В Святая святых? - спросила она.

- О чем, во имя всего Святого, ты говоришь? - спросил я.

“ Это место. Это Святая Святых. Разве ты не чувствуешь этого?

Он покачал головой. Ему не казалось, что в этом нет ничего святого. Пугающего, да. Покинутого, да. Место, из которого можно было сбежать, как только появлялась возможность. Тихое место, в котором, казалось, внезапно появилось странное беспокойство. Но ничего святого.

Ты прав, сказали ему Деревья. Здесь нет ничего святого. Это место истины. Здесь мы находим истину; здесь мы извлекаем истину. Это место вопрошания, исследования. Именно здесь мы заглядываем в душу.

На мгновение ему показалось, что он увидел (в своем воображении?) мрачная и ужасная фигура, одетая в черное, с черным капюшоном, который опускался на костлявое лицо, которое было безжалостным. Фигура и лицо вселяли в него ужас. Его ноги стали ватными и подгибались, тело обвисло, а мозг превратился в комок дрожащего желе. Его жизнь, вся его жизнь, все, чем он когда-либо был, или видел, или делал, вытекло из него, и хотя это было вне его, он чувствовал, как липкие пальцы с нечистыми ногтями деловито перебирают это, сортируют, прощупывают, исследуют, судят, а затем скатывают все это в костлявый кулак и запихивают обратно.

Он, спотыкаясь, двинулся вперед на дрожащих ногах, которые все еще казались ватными, и только величайшим усилием удержался от падения. Мэг была рядом, обнимала его и помогала ему, и в этот момент его сердце потянулось к ней — к этой чудесной старой карге, которая безропотно преодолела все утомительные мили, которые привели их сюда.

“ Прямо вперед, парнишка, - сказала она. “ Теперь путь открыт. Еще немного.

Затуманенными глазами он увидел впереди отверстие, воронку со светом на другом конце, не совсем недалеко, как она сказала, а на некотором расстоянии. Он шел, пошатываясь, рядом с Мэг, и хотя не оглядывался, чтобы посмотреть, — боялся, что, оглянувшись, собьется с пути, — он знал, что остальные идут за ним.

Время тянулось, или ему казалось, что оно тянулось, и вот прямо перед ним оказался вход в туннель. Сделав последнее усилие, он, пошатываясь, преодолел его и увидел впереди поднимающийся склон земли, который, казалось, никогда не остановится, землю, покрытую красивой рыжевато-коричневой, высушенной солнцем травой, изломанную выступающими из склона скалистыми выступами, усеянную зарослями кустарника и тут и там деревьями.

Позади него Ролло сказал: “Мы сделали это, босс. Наконец-то мы здесь. Мы на Тандер-Батт”.

OceanofPDF.com

18

Немного выше по склону они обнаружили лужу воды в каменной впадине, питаемую ручьем, который едва струился по глубокому оврагу, а бесформенные, истерзанные ветрами кедры образовывали слабую защиту от ветра на западе. Здесь они развели скудный костер из сухих веток, наломанных с кедровых деревьев, и приготовили стейки из куска оленины, который вот-вот должен был стать высоким.

Они поднялись по склону достаточно высоко, чтобы сквозь кольцо Деревьев видеть простиравшуюся за ними равнину. Там, прямо над верхушками Деревьев, виднелись игрушечные фигурки стражей. Их лошадей отвели в сторону, и пятеро стражей выстроились в шеренгу лицом к холму. Время от времени они в унисон вскидывали руки вверх, а в другое время, когда ветер на мгновение стихал, те, кто сидел вокруг костра, могли слышать их пронзительный плач.

Мэг изучала их через очки. “ Это что-то вроде плача, - сказала она. “Жесткая поза, затем небольшое танцевальное па или два, затем они вскидывают руки и воют”.

Эзра серьезно кивнул. “Они преданные, но заблудшие люди”, - сказал он.

Кашинг зарычал на него. “ Откуда, черт возьми, ты знаешь? Ты, конечно, прав, но скажи мне, откуда ты знаешь. Я не возражаю сказать тебе, что мне по горло надоело твое позерство, которое так же плохо, как и все, что могут делать стражи.

“Ты несправедлив ко мне”, - сказал Эзра. “Это я провел нас через Деревья. Я поговорил с ними, и они открыли нам путь; потом я снова поговорил с ними, и они выпустили нас”.

“ Это твоя версия, ” сказал Кашинг. “ Моя заключается в том, что Мэг затащила нас внутрь, а потом снова вытащила. Все, что ты делал, это бормотал.

“ Мальчик мой, - сказала Мэг, - давай не будем ссориться между собой. На самом деле не имеет значения, кто провел нас через Деревья. Важно то, что они действительно пропустили нас”.

Илэйн посмотрела на Кашинга, и впервые в ее глазах не было пустоты. Они были холодны от ненависти. “Мы тебе никогда не нравились”, - сказала она. “Вы покровительствовали нам, смеялись над нами. Мне жаль, что мы присоединились к вам”.

“Ну-ну, мой милый, - сказал Эзра, “ мы все находимся в напряжении, но напряжение сейчас ушло, или должно было уйти. Я признаю, что, возможно, в некоторой степени переигрывал, хотя клянусь вам, что моя вера в собственные способности не угасла; что я, как всегда, верю, что могу разговаривать с растениями. Я действительно разговаривал с Деревьями; клянусь, я разговаривал с ними, и они разговаривали со мной. Совсем не так, как любое растение когда-либо разговаривало со мной раньше. Более резкий разговор, не все из которого я понял, большую часть которого я не понял. Они говорили о концепциях, о которых я никогда раньше не слышал, и хотя я знал, что они были новыми и важными, я мог уловить лишь самые их грани. Они заглянули глубоко внутрь меня и позволили мне взглянуть на них с небольшого расстояния. Это было так, как будто они изучали меня — не мое тело, а мою душу - и предлагали мне сделать то же самое с ними. Но я не знал, как к этому подступиться; даже когда они пытались показать мне, я не знал, как к этому подступиться”.

“Пространство - это иллюзия”, - сказала Илэйн четким голосом из учебника, как будто она обращалась не к ним и вообще ни к кому другому, а просто повторяла что-то, что она знала или недавно узнала, говоря так, как будто это была литания. “Пространство - это иллюзия, как и время. Не существует такого фактора, как время или пространство. Мы были ослеплены собственным умом, ослеплены ложным восприятием тех качеств, которые мы называем вечностью и бесконечностью. Есть еще один фактор, который объясняет все это, и как только этот универсальный фактор распознается, все становится простым. Больше нет никакой тайны, больше нет никакого чуда, больше нет никаких сомнений; ибо простота всего этого лежит перед нами — простота... простота... простота...”

Ее голос оборвался на этом единственном слове, и она погрузилась в молчание. Она сидела, уставившись за пределы круга костра, сложив руки на коленях, и ее лицо снова приняло выражение ужасающей пустоты и ужасающей невинности.

Остальные сидели молча, пораженные, и откуда-то от склона земли над ними исходил холод, заставляя их застыть в непостижимом ужасе.

Кашинг встряхнулся и спросил напряженным голосом: “Что все это было?”

Эзра подал знак об отставке. “Я не знаю. Она никогда раньше ничего подобного не делала”.

- Бедное дитя, - сказала Мэг.

Эзра говорил сердито. “Я говорил тебе раньше, говорю и сейчас: никогда не жалей ее; скорее, это она должна жалеть нас”.

- Я не предполагала никакой жалости, - сказала Мег.

“ Там еще стражи, - сказал Ролло. “ Только что появилась новая группа. На этот раз их шестеро или семеро. А издалека, с востока, кажется, приближаются другие. Огромное облако пыли, но я больше ничего не вижу ”.

“За стражей было стыдно”, - сказала Мэг. “Мы испортили им настроение после всех лет наблюдения. Столько поколений, и никто так и не смог пройти через это”.

“Возможно, раньше никогда не было никого, кто хотел бы этого”, - сказал Ролло.

“Возможно, это правда”, - сказала Мэг. “Никто не хотел пройти через это так сильно, как мы. Никто, у кого есть какая-то цель.

“Если бы не медведь, ” сказал Ролло, “ мы тоже могли бы не успеть. Медведь отвлек их внимание. И они потеряли своих лошадей. Без лошадей они были голыми и беззащитными”.

“Медведь встряхнул их”, - сказал Эзра. “Ни один человек в здравом уме не пойдет против медведя ни с чем, кроме копья”.

“ Я не мужчина, ” резонно возразил Ролло, “ и я был не один. Кашинг всадил в зверя несколько стрел, и даже Энди пришел на убой”.

“Мои стрелы ничего не сделали”, - сказал Кашинг. “Они только разозлили его”.

Он поднялся с того места, где сидел, и пошел вверх по склону, взбираясь до тех пор, пока костер не превратился в маленький красный глаз, светящийся в сумерках. Он нашел небольшой каменный выступ, выступавший из склона, и сел на него. Сумерки сгущались, превращаясь в ночь. Деревья казались горбом черноты, а за ними, должно быть, вспыхивали и гасли костры стражей, иногда видимые, иногда нет.

Сидя на выступе, Кашинг ощущал тревожное умиротворение. После многих миль речной долины и высоких сухих равнин они наконец достигли места, куда направлялись. Цель была достигнута, и ежедневное ожидание ее достижения исчезло, и, казалось, мало что могло заполнить пустоту, оставшуюся после того, как ожидания оправдались. Он задумался об этом, немного сбитый с толку. Когда человек достигает цели, должно быть, если не что иное, то хотя бы самовосхваление.

Под ним что-то заскрежетало по камню, и когда он посмотрел в том направлении, то различил тусклый отблеск чего-то движущегося. Присмотревшись, он увидел, что это был Ролло.

Робот преодолел последние несколько шагов и, не говоря ни слова, сел на выступ рядом с Кашингом. Некоторое время они сидели молча; затем Кашинг сказал: “Там, некоторое время назад, вы назвали меня боссом. Вам не следовало этого делать. Я никакой не начальник”.

“Это просто вырвалось”, - сказал Ролло. “Ты провел хорошее сафари - это правильное слово? Я слышал, как кто-то однажды использовал его. И ты привел нас сюда”.

“Я сидел здесь и думал о том, как сюда попасть”, - сказал Кашинг. “Немного беспокоюсь по этому поводу”.

“Тебе не стоит беспокоиться”, - сказал Ролло. Это Место, где можно отправиться к звездам”.

“ Вот о чем я беспокоюсь. Я не уверен, что это так. В этом что-то есть, но я совершенно уверен, что это не Место Звезд. Послушайте, чтобы отправиться к звездам, отправить корабли в космос, вам нужны стартовые площадки. Это не то место, где строят стартовые площадки. Возможно, на вершине холма, если там есть ровная площадка, вы могли бы построить стартовые площадки. Но почему на вершине холма? Высота местности не была бы преимуществом. Работа по доставке материалов на стартовую площадку … Было бы нелепо устраивать там площадки, когда на равнинах у вас есть тысячи акров ровной земли ”.

“Ну, я не знаю”, - сказал Ролло. “Я не разбираюсь в таких вещах”.

“Я знаю”, - сказал Кашинг. “Еще в университете я читал о снимках Луны, Марса и всех других снимках. Было несколько статей и книг, в которых рассказывалось, как это было сделано, и сделано это было не с вершины холма ”.

“Деревья”, - сказал Ролло. “Кто-то посадил деревья вокруг холма — по всему холму - чтобы защитить все, что здесь может быть. Может быть, до Смутных времен люди с оружием в руках выступали против полетов к звездам”.

“ Возможно, так оно и было, ” сказал Кашинг. “Возможно, защита и была необходима в последние несколько сотен лет или около того, прежде чем мир взорвался, но с таким же успехом они могли посадить Деревья вокруг ровной земли”.

“Место полета к Звездам или нет, - сказал Ролло, - но здесь что-то есть, что-то защищенное Деревьями”.

“Да, я полагаю, ты прав. Но это было Место Звезд, о котором я мечтал”.

Что меня беспокоит, так это то, почему они пропустили нас. Я имею в виду деревья. Они могли не пустить нас. Камни ждали там. Все, что нужно было бы сделать Деревьям, - это подать знак, и камни надвинулись бы и расплющили нас ”.

“ Я тоже задавался вопросом. Но я рад, что нас впустили.

“ Потому что они хотели впустить нас. Потому что они решили, что так будет лучше. Не только потому, что они не видели в нас ничего дурного, но и потому, что они хотели нас, почти так же, как если бы ждали все эти годы. Кашинг, что они в нас нашли?”

“ Будь я проклят, если знаю, - сказал Кашинг. “ Пошли. Я возвращаюсь в лагерь.

Эзра, свернувшись калачиком у огня, крепко спал и похрапывал. Мэг сидела у огня, завернувшись в одеяло, спасаясь от ночной прохлады. Энди стоял чуть поодаль, выставив бедро, опустив голову, с подогнутыми коленями. Напротив Мэг у костра сидела Илэйн, резко выпрямившись, поджав под себя ноги, сложив руки на коленях, ее лицо было пустым, глаза устремлены в никуда.

“ Значит, ты вернулся, ” сказала Мэг. - Видишь что-нибудь, парнишка?

“ Ничего особенного, ” ответил Кашинг. Он сел рядом с ней.

“ Проголодался? Я мог бы приготовить ломтик оленины. Лучше съешь его, пока есть возможность. Еще один день, и его нельзя будет есть.

“ Завтра я что-нибудь раздобуду, - сказал Кашинг. - Здесь, должно быть, есть олени.

“Я видел небольшое стадо на обрыве к западу”, - сказал Ролло.

- Хочешь, я приготовлю кусочек? - спросила Мэг.

Кашинг покачал головой. - Я не голоден.

- Завтра мы поднимемся на холм. Ты представляешь, что мы там найдем?

“ Стражи сказали, что там есть здания, ” сказал Ролло. - Где спят Спящие.

“Мы можем забыть о Спящих”, - сказал ему Кашинг. “Это бабушкины сказки”.

“Стражи строили на этом свою жизнь”, - сказал Ролло. “Можно подумать, что должно быть что-то большее. Какие-то незначительные улики.

“Целые системы религий были построены на меньшем”, - сказал Кушинг.

Он взял полено и наклонился вперед, чтобы сложить головни в костре. Пламя вспыхнуло на мгновение, и отблеск его света упал на что-то, что висело в воздухе сразу за костром и на небольшом расстоянии над их головами. Кашинг в изумлении отшатнулся, все еще сжимая в кулаке полено.

Эта штуковина была цилиндрической формы, трех футов в длину, полутора в толщину, толстая, короткая торпеда, висящая в воздухе, висящая без усилий, без раскачивания, без какого-либо звука, без тиканья или жужжания, которые могли бы указывать на механизм, предназначенный для удержания ее на месте. По всей его поверхности, расположенные не через равные промежутки, а разбросанные тут и там, было что-то похожее на маленькие хрустальные глазки, которые поблескивали в слабом свете костра. Сам цилиндр был металлическим, или казался металлическим: у него был тусклый металлический блеск, за исключением ярких глазных пятен.

- Ролло, - сказал Кашинг, - это твой родственник.

“Я согласен, - сказал Ролло, - что это похоже на робота, но, клянусь сердцем и надеюсь умереть, я никогда не видел ничего подобного”.

И вот они здесь, подумал Кашинг, сидят здесь и говорят об этом, как ни в чем не бывало, в то время как по всем правилам здравого смысла они должны были бы оцепенеть от страха. Хотя, каким бы возмутительным это ни было, в нем не было ни устрашения, ни угрозы, ни какого-либо намека на угрозу, просто толстый клоун-неваляшка повис в воздухе. Глядя на это, на мгновение ему показалось, что он вызвал в воображении лицо, глупое, рассеянно ухмыляющееся, озорное лицо, которое было там в одно мгновение, а в следующее исчезло. Он знал, что никакого лица никогда не было; лицо, которое он видел, было из тех, которые должны сочетаться с толстым цилиндром, подвешенным в воздухе.

Эзра что-то пробормотал во сне, сглотнул и повернулся на другой бок, затем снова захрапел. Илэйн сидела совершенно прямо; она не видела цилиндра, или, увидев его, не соизволила заметить.

- Ты чувствуешь это, Мэг? - спросил Кашинг.

“Ничто, парень, - сказала она, - захламленное ничто, беспорядочное, хаотичное, неуверенное в себе, дружелюбное, нетерпеливое, как бездомная собака, ищущая дом...”

-Человек?

“ Что значит "человек"? Это не человек.

“ Человек. Такой же, как мы. Не чужой. Не странный.

Он заговорил с ними, его слова были отрывистыми, металлическими. Не было никаких движущихся частей рта, никаких указаний на то, откуда исходили слова; но не было никаких сомнений в том, что говорил с ними толстяк, зависший в воздухе.

“Там была фиолетовая жидкость”, - говорилось в нем. “Не вода. Жидкость. Тяжелее воды. Гуще воды. Она лежала во впадинах, а затем вздымалась горбом и текла по земле. Это была алая песчаная земля, и на алой земле росли странные существа, похожие на бочки, на кубики и на шары, но большие. Во много раз больше меня. С шипами и иголками внутри, с помощью которых они могли видеть, обонять и слышать. И разговаривать, но я не могу вспомнить, что они говорили. Есть так много такого, чего я не могу вспомнить, что я знал когда-то и больше не знаю. Они приветствовали фиолетовую жидкость, которая катилась по земле, вверх и под гору — она могла попасть куда угодно. Он длинными волнами накатывался на алый песок, и бочкообразные существа и другие существа приветствовали его песней. День благодарения, рад, что появился фиолетовый. Хотя, почему рад, я не помню. Трудно понять, почему они должны были приветствовать это, потому что, когда оно проходило над живыми существами, они умирали. Все их колючки и иголки безвольно повисли, они больше не могли говорить, обвалились и лежали, воняя, на солнце. Там было огромное красное солнце, которое заполняло половину неба, и на него можно было смотреть прямо, потому что это было не жаркое солнце, не яркое солнце. Пурпур растекался по земле, затем останавливался во впадинах, и бочкообразные существа и другие существа, над которыми он еще не прошел, тихо пели ему, приглашая его прийти....”

Другой голос произнес, громче первого, пытаясь заглушить другой: “Звезды кружились и кружились, зеленая звезда и синяя звезда, и они двигались так быстро, что были не огненными шарами, а огненными полосами, и в той точке пространства, вокруг которой они кружились, поднималось живое облако, черпавшее энергию от двух вращающихся звезд, и я задался вопросом, были ли звезды такими всегда, или облако, которое казалось сплошь искрящимся, заставляло солнца вращаться, облако говорило двум солнцам, что делать, и ...”

И еще один голос: “Тьма, и во тьме бурление, которое жило за счет тьмы и не выносило света, которое брало слабый свет, который я бросал в него, и съедало его, разряжая батарейки, так что света больше не было, так что я, бессильный, упал во тьму, и бурление сомкнулось вокруг меня ....”

Еще один голос: “Пурпурность, которая поймала меня в ловушку, которая приняла меня и удерживала, и сделала меня частью этого, и рассказала мне о том, что было давным-давно, еще до зарождения Вселенной...”

- Боже мой, - закричала Мэг, - они повсюду вокруг нас!

Так оно и было. Воздух, казалось, был полон ими, стайкой пухлых цилиндров, которые висели над ними в свете костра и за его пределами, все они что-то бормотали, каждый старался перекричать других.

“... Я не мог говорить с ними, не было никакого способа поговорить с ними; они не думали, не действовали, не видели, не слышали и не чувствовали так, как я; у меня не было ничего, что было у них, ничего, что было у них у меня.... У него было только одно тело, отвратительное, ужасное тело, которое я не могу описать, потому что мои чувства и мой разум отвергали саму его ужасность, которую я не мог описать, даже если бы я не отвергал его; но одно я знал, что у него было много разумов, и эти умы разговаривали друг с другом, и все они говорили со мной и держали меня в объятиях. очень жаль, что у меня был только один разум.… Они были машинами, но не такими, какие мы машины, как я машина; они были живыми металлами и разумными пластиками, и у них был дух, который … Я был муравьем, и они не замечали меня, они понятия не имели, что я был там, и я лежал там в своем муравьином доме и слушал их, испытывая часть того, что испытывали они, ни в коем случае не все, потому что у меня не было ни знаний, ни восприятий; они были как боги, а я как пыль под их ногами, хотя я не знаю, были ли у них ноги, и я любил их и ужасался им обоим одновременно.… Был этот рак, который распространялся из мира в мир, который пожирал все, к чему прикасался, и из него исходил голос и говорил мне: "Взгляни на нас, мы - жизнь". ... Был народ; Я не знаю, следует ли мне называть их людьми, но у них было все время, которое только было, существа, для которых время ничего не значило, потому что они победили время, или, может быть, только поняли его, и больше не боялись его тирании; и они были несчастны, потому что, уничтожив его, они обнаружили, что им нужно время, и попытались вернуть его, но не смогли, поскольку у них не было времени. убил его .... "Я истребитель", - сказал он мне. ‘Я уничтожаю жизнь, которая не имеет права существовать; Я стираю с лица земли миры, которые зародились неправильно, которые не имели права существовать. Что бы ты подумал, если бы я уничтожил тебя?’… Была такая раса смеющихся, смеющихся мысленно; все, что они могли делать, это смеяться, это была их единственная реакция на что-либо вообще, хотя это был другой вид смеха, чем я когда-либо знал, и на самом деле им было не так уж много поводов для смеха .... ”

Лепет, лепет, лепет. Лепет, лепет, лепет. Топот, топот, топот. Разрозненные и фрагментарные, хотя, если бы один из них можно было послушать в одиночку, возможно, история, которую он рассказывал, была бы понятна. Но это было невозможно — каждый, кому нужно было рассказать свою историю, настаивал на том, чтобы говорить, пока говорили другие, так что все они говорили одновременно.

К этому времени их было уже так много, а их болтовня была такой настойчивой и смешанной, что невозможно было расслышать ничего, кроме отдельных фраз. Кашинг обнаружил, что бессознательно сгорбил плечи и втянул голову, пригибаясь ниже к земле, принимая защитную стойку, как будто нарастающий гул был настоящей физической атакой.

Эзра заворочался во сне и сел, ошеломленный, протирая глаза кулаками. Его губы шевелились, но было так много бормотания, так много других голосов, что его нельзя было расслышать.

Кашинг повернул голову, чтобы посмотреть на Илэйн. Она сидела, как и раньше, уставившись в ночь с ощущением, что ничего не видит. Эзра сказал о ней в тот первый день, когда они наткнулись на них двоих: “Она из другого мира”, и это, подумал Кашинг, должно быть объяснением — что она обитала в двух мирах, из которых этот, возможно, был наименее важным.

Ролло стоял по другую сторону костра, и в нем было что-то неправильное. Кашинг задумался, что бы это могло быть, и внезапно понял: Ролло был один; Дрожащей Змеи больше не было с ним. Оглядываясь назад, он попытался вспомнить, когда в последний раз видел змею, и не смог быть уверен.

Мы здесь, сказал себе Кашинг, наконец—то мы здесь - где бы это "здесь" ни находилось. Стражи не пускают нас, загоняют за скалы, впускают за Деревья. Но прежде чем Деревья впустили их внутрь, были проведены допросы и зондаж, инквизиция, поиски ереси или греха. Хотя, возможно, и не прощупывал их все; возможно, прощупывал только самого себя. Конечно, не Мэг, потому что она помогла ему, когда у него подкашивались ноги и рассеивались чувства. Не об Эзре, потому что он утверждал, что разговаривал с Деревьями. А об Илэйн? Об Илэйн, кто мог знать? Она была скрытной личностью, исключительной личностью, которая ни с кем не делилась. Энди? спросил он себя. А как же Энди, водяной охотник, истребитель гремучих змей, истребитель медведей? Он усмехнулся про себя, подумав об Энди.

Был ли допрошен и допрошен только он сам, заместитель всех остальных, лидер, отвечающий за всех остальных? И в ходе допроса, в поисках грязных ногтей, которые разорвали его сущность на части, что они нашли? Возможно, что-то такое, что убедило Деревья, наконец, пропустить их. Он смутно задавался вопросом, что бы это могло быть, но не мог знать, поскольку не мог знать самого себя.

Журчание прекратилось на мгновение, и толстые цилиндры исчезли. Где-то далеко в ночи послышался стрекот сверчка.

Кашинг встряхнулся, его разум все еще был ошеломлен этим лепетом. Он почувствовал физическую боль, все тело ныло.

“ Кто-то отозвал их, - сказала Мэг. - Кто-то позвал их домой, упрекнул, разозлился на них.

Илэйн сказала своим хрестоматийным голосом: “Мы пришли на бездомную границу, в место, где нам не были рады, где ничто живое не было желанным, где мысль и логика вызывали отвращение, и мы были напуганы, но мы пришли в это место, потому что перед нами лежала вселенная, и если мы хотим познать самих себя, мы должны познать вселенную....”

OceanofPDF.com

19

Они остановились на полуденный отдых на опушке небольшой рощицы. Кашинг поймал оленя, которого Энди отнес вверх по склону. Теперь Кашинг и Ролло разделали его, и они насытились мясом.

Путь был трудным, весь путь в гору, подъем прерывался выступающими скалами, которые им приходилось обходить, изрезанными оврагами, которые раз за разом заставляли их менять курс. Высохшая трава была скользкой, делая опору ненадежной, и было много падений.

Под ними Деревья казались темной полосой листвы, которая тянулась вдоль нижнего течения холма. За деревьями высокогорная равнина казалась размытым пятном коричневых и более глубоких теней, которые по мере того, как она простиралась до горизонта, истончались до более светлого, почти серебристого оттенка. Используя бинокль, Кашинг увидел, что теперь на равнинах было больше, чем просто стражи. Он мог видеть по крайней мере три отдельные группы, разбившие лагерь или собирающиеся разбивать лагерь. И он знал, что это, должно быть, племена или делегации от племен, возможно, предупрежденные стражами о том, что произошло. Почему, спрашивал он себя, племена должны двигаться сюда? Это могло означать, что стражи не были небольшим обществом фанатиков, как казалось раньше, а пользовались поддержкой по крайней мере некоторых западных племен или действовали от имени племен. Эта мысль обеспокоила его, и, убирая очки обратно в футляр, он решил ничего не говорить об этом остальным.

Пока не было никаких признаков зданий, которые были замечены в бинокль несколько дней назад и о которых говорили надзиратели. Впереди них лежал только бесконечный склон, по которому они должны были взобраться.

“Может быть, еще до конца дня, - сказал Ролло, - мы увидим здания”.

“ Надеюсь, что так, ” сказала ему Мэг. - У меня ноги начинают болеть от всего этого восхождения.

Единственными признаками жизни, которые они увидели, было стадо оленей, из которого Кашинг добыл свою добычу, несколько длинноухих кроликов, одинокий сурок, который свистнул им со своего скального выступа, и орел, который описывал круги высоко в голубизне неба. Толстые цилиндры больше не появлялись.

В середине дня, когда они с трудом взбирались по необычайно крутому и предательски заросшему травой склону, они увидели сферы. Их было двое, похожих на радужные мыльные пузыри, которые осторожно катились к ним по склону. Они были на значительном расстоянии, и когда маленький отряд остановился, чтобы понаблюдать за ними, два шара остановились на довольно ровной скамейке на вершине склона.

С того места, где он стоял, Кашинг попытался разглядеть, что это такое. Судя по расстоянию, на котором он находился от них, у него сложилось впечатление, что они могли достигать шести футов в высоту. Они казались гладкими и отполированными, идеально округлыми и без ощущения массы; нематериальные существа — и существа потому, что, казалось, у него не было сомнений в том, что они живые.

Мэг смотрела на них через очки, а теперь отняла их от лица.

“ У них есть глаза, ” сказала она. “ Плавающие глаза. Или, по крайней мере, они похожи на глаза и плавают по всей поверхности”.

Она протянула ему очки, но он покачал головой. “Давайте поднимемся наверх, - сказал он, - и выясним, что это такое”.

Сферы ждали их, пока они поднимались. Когда они добрались до скамейки, на которой лежали сферы, то оказались не более чем в двадцати футах от своих посетителей.

Как и сказала Мэг, сферы обладали глазами, которые были разбросаны по всей их поверхности, время от времени меняя положение.

Кашинг направился к ним, Мэг шла рядом с ним, остальные держались сзади. Кашинг увидел, что сферы были примерно того размера, который он прикинул. Кроме глаз, у них, казалось, не было никаких других видимых органов.

В шести футах от них Кашинг и Мэг остановились, и какое-то мгновение ничего не происходило. Затем одна из сфер издала звук, который был чем-то средним между грохотом и гудением. Любопытно, что это прозвучало так, как будто сфера прочистила горло.

Сфера загрохотала еще раз, и на этот раз гул превратился в громкую речь. Слова были такими, какие издавал бы барабан, если бы барабан умел складывать слова воедино.

“Вы люди, не так ли?” - спросил он. “Под людьми мы подразумеваем...”

“ Я понимаю, что вы имеете в виду, ” сказал Кашинг. - Да, мы люди.

“Вы - разумный вид, обитающий на этой планете?”

“Это верно”, - сказал Кашинг.

“Вы - доминирующая форма жизни?”

- Совершенно верно, - подтвердил Кашинг.

“ Тогда позвольте мне, ” сказала сфера, “ представиться. Мы - команда исследователей, прибывших с расстояния многих световых лет. Я - номер Один, а тот, кто стоит рядом со мной, называется Номером Два. Не потому, что один из нас первый, а другой второй, а просто для того, чтобы придать нам обоим индивидуальность ”.

“ Что ж, это прекрасно, ” сказал Кашинг, “ и мы рады с вами познакомиться. Но не могли бы вы рассказать мне, что вы расследуете?

“Вовсе нет”, - сказал №1. “ На самом деле, мы были бы очень рады это сделать, поскольку у нас есть некоторая надежда, что вы сможете пролить свет на некоторые вопросы, которые чрезвычайно озадачивают нас. Наша область изучения - технологические цивилизации, ни одна из которых, похоже, не будет жизнеспособной в течение какого-либо периода времени. Они несут в себе семена своего разрушения. На других планетах, которые мы посетили, где технология потерпела неудачу, похоже, на этом все и закончилось. Технология терпит неудачу, и раса, которая ее изобрела и жила по ней, также терпит неудачу. Это скатывается к варварству и больше не восстанет, и на первый взгляд то, что здесь произошло. Более тысячи лет люди этой планеты жили в варварстве и подавали все признаки того, что так будет продолжаться и впредь, но A и R уверяют нас, что это не так, что раса терпела неудачу снова и снова и после определенного периода отдыха и восстановления сил поднялась до еще больших высот. Именно так, говорят A и R, и будет происходить этот провал ....”

“ Ты говоришь загадками, ” сказал Кашинг. - Кто эти А и Р?

“ Да ведь он Древний и Почитаемый, сокращенно "А" и "Р". Он робот, джентльмен и...

“С нами робот”, - сказал Кашинг. “Ролло, пожалуйста, выйди вперед и познакомься с нашими новыми друзьями. В нашу компанию также входит лошадь”.

“Мы знаем о лошадях”, - сказал №2 осуждающим тоном. “Они животные. Но мы не знали...

“ Энди не животное, ” едко заметила Мэг. “ Может, он и лошадь, но это волшебная лошадь. Он умеет искать выходы из воды, сражаться с медведями и многое другое помимо этого”.

“ Я хотел сказать, - сказал №2, - что мы не знали о существовании каких-либо роботов, кроме тех, что обитают на этом географическом возвышении. Мы поняли, что все остальные роботы были уничтожены в ваше так называемое Смутное время.

“Насколько мне известно, я единственный робот, оставшийся в живых, - сказал Ролло. И все же ты говоришь, что Древний и Почитаемый...

“ Древние и почитаемые, ” сказал №1, “ и множество других. Ты наверняка встречался с ними. Мерзкие маленькие существа, которые набрасываются на человека и потчуют его бесконечной, бессмысленной болтовней, все говорят одновременно, все настаивают, чтобы его выслушали. Он вздохнул. “Они самые раздражающие. Годами мы пытались прислушиваться к ним в надежде, что они дадут ключ к разгадке. Но они не приносят нам ничего, кроме большой путаницы. У меня есть теория, которую не разделяет другой член Команды, они не что иное, как древние рассказчики, которые так запрограммированы, что рассказывают о своих вымышленных приключениях любому встречному, не обращая внимания на то, что они должны рассказать...

“Подожди минутку”, - сказал Ролло. “Ты уверен, что эти штуки - роботы?" Мы так и думали, но у меня была надежда...

- Значит, вы с ними встречались?

“ Действительно, ” сказала Мэг. - Значит, ты думаешь, то, что они нам рассказывают, не более чем сказки, придуманные для развлечения?

“Именно так я и думаю”, - сказал №1. “Другой член Команды ошибочно полагает, что они могут говорить о значениях, которые мы, в нашей инопланетной глупости, не в состоянии понять. Позвольте мне спросить вас, со всей честностью, как они вам показались? Как люди, вы, возможно, смогли увидеть в них то, что мы упустили ”.

“Мы слушали их слишком недолго, - сказал Кашинг, - чтобы прийти к какому-либо заключению”.

- Они пробыли у нас совсем недолго, - сказала Мэг, - потом кто-то отозвал их.

“ Скорее всего, ”А" и "Р", - сказал №1. - Он внимательно следит за ними.

— “А” и “Р”... - спросил Кашинг. - Как мы собираемся встретиться с ним?

“С ним несколько трудно встретиться”, - сказал №2. “Он держится строго сам по себе. Иногда он удостаивал нас аудиенции”.

“Зрители”, - сказал № 1. “За все хорошее, что это принесло”.

- Значит, он мало что тебе рассказывает?

“Он многое говорит нам, ” сказал №1, - но только не о таких вещах, как его вера в человеческую расу. Он притворяется, что смотрит на вещи чрезвычайно дальновидно, и, честно говоря, не выглядит встревоженным ”.

- Вы говорите, он робот?

“ Несомненно, робот, ” сказал №2, “ но нечто большее. Как будто его роботизированная часть - не более чем поверхностный признак другого фактора, который гораздо важнее ”.

“Это ты так думаешь”, - сказал №1. “Он умен, вот и все. Очень умный робот”.

“ Нам следовало сказать вам раньше, ” сказал №2, “ но мы говорим вам сейчас. Мы очень рады с вами познакомиться. Другие люди не приходят. Мы понимаем, что Деревья их не пропустят. Как вам удалось пробраться сквозь Деревья?”

“Ничего страшного”, - сказал Кашинг. “Мы просто попросили их, и они пропустили нас”.

- Тогда вы, должно быть, очень особенные люди.

“ Вовсе нет, ” ответила Мэг. - Мы просто ищем Место для Полета к Звездам.

“ Насчет того, чтобы отправиться куда? Мы правильно вас расслышали?

“ К звездам, ” ответила Мэг. - Туда, где можно отправиться к звездам.

“Но это не то Место, - сказал №1, - где можно Отправиться к Звездам. За все время, что мы здесь, ни разу не упоминалось о полете к звездам. Мы, конечно, знаем, что когда—то люди летали в космос, но к звездам ли...

- Вы уверены, - спросил Кашинг, - что это не то место, где можно отправиться к Звездам?

“Мы не слышали никаких упоминаний об этом”, - сказал № 2. “Нет никаких доказательств, что это когда-либо использовалось как таковое. У нас сложилось впечатление, что это последнее убежище для тех элитных интеллектуалов, которые, возможно, предвидели Смутное время и стремились спастись. Но если это так, то записей об этом нет. Мы не знаем; мы просто предположили. Последний оплот разума на этой планете. Хотя, если это правда, убежище провалилось, поскольку нет никаких признаков того, что здесь много веков были люди.

- Не то место, куда можно отправиться к звездам? - спросил Кашинг.

- Боюсь, что нет, - сказал №1.

Ролло сказал Кашингу: “Я никогда этого не гарантировал. Я просто рассказал вам то, что слышал”.

“ Некоторое время назад вы сказали, ” сказала Мэг, - что мы первые, кто приехал сюда, подразумевая, что вы рады, что мы это сделали. Но если бы вы захотели встретиться и поговорить с людьми, это было бы довольно просто. Все, что вам нужно было сделать, это пойти и найти их. Если, конечно, Деревья тебя не выпустят.

“Мы действительно отправились на поиски людей много лет назад”, - сказал № 2. “Деревья для нас не преграда. Мы можем подняться и довольно легко переплыть через них. Но люди не хотели принимать никого из нас - они боялись нас. Они с воем убегали от нас или в отчаянии нападали на нас”.

“И теперь, когда мы здесь, - сказал Кашинг, - теперь, когда люди пришли к вам, а не вы к людям, что мы можем для вас сделать?”

“Вы можете сказать нам, - сказал №1, - есть ли какие-либо основания для надежды и веры, столь слепо выражаемых A и R, в то, что ваша раса снова достигнет величия”.

“Величие”, - сказал Кашинг. “Я не знаю. Как вы измеряете величие? Что такое величие? Возможно, вы сможете мне сказать. Вы говорите, что изучали другие планеты, где технология потерпела неудачу.

“Все они были такими же, как эта”, - сказал №2. “Эта планета - классический пример классической ситуации. Технологическая цивилизация терпит крах, и те разумные существа, которые ее породили, уходят в небытие и никогда больше не воскресают ”.

“Тогда почему это правило здесь неприменимо? О чем ты беспокоишься?”

“Это буквы ”А" и "Р", - сказал №1. “Он настаивает на своей вере....”

- Тебе не приходило в голову, что A и R, возможно, разыгрывают тебя?

—Вытаскивать нас?..

“Вводит вас в заблуждение. Прикрывает. Возможно, смеется над вами”.

“Нам это не приходило в голову”, - сказал № 2. “А и Р - настоящий джентльмен. Он бы так не поступил. Вы должны понимать, что мы потратили тысячелетия на сбор наших данных. Это первый случай, когда данные были поставлены под сомнение, единственный случай, когда вообще возникли какие-либо сомнения. Все остальные исследования проверены во всех деталях. Здесь вы можете увидеть нашу большую озабоченность ”.

“Полагаю, что могу”, - сказал Кашинг. “Позвольте мне спросить вас вот о чем: вы когда—нибудь заходили дальше, чем ваши данные, ваши непосредственные данные?" Вы говорите, что убеждены, что когда технология выходит из строя, гонка заканчивается, что пути назад нет. Но что происходит дальше? Что происходит после этого? Если на этой планете человек опустится до ничтожества, что займет его место? Что придет после человека? Что вытеснит человека?”

“Об этом, - сказал №1 пораженным тоном, - мы никогда не думали. Никто никогда не поднимал этот вопрос. Мы не поднимали этот вопрос. Нам это не пришло в голову”.

Некоторое время они вдвоем отдыхали, больше не разговаривая, а раскачиваясь взад-вперед, словно в возбуждении. Наконец №2 сказал: “Мы должны подумать об этом. Мы должны изучить ваше предложение”.

С этими словами они покатились вверх по склону, их глаза бегали по всей поверхности, пока они катились, набирая скорость по мере подъема по склону, так что прошло совсем немного времени, прежде чем они скрылись из виду.

OceanofPDF.com

20

Еще до наступления темноты Кашинг и остальные добрались до подъезда к Городу, огромной, вымощенной камнем эспланады, выходившей фасадом на массивную группу зданий из серого камня. Они остановились, чтобы разбить вечерний лагерь, с невысказанным нежеланием продвигаться в сам Город, предпочитая некоторое время оставаться на его окраине, возможно, чтобы изучить его издалека или лучше привыкнуть к его реальности.

Дюжина каменных ступеней вела на широкую эспланаду, которая тянулась на милю или больше, прежде чем здания поднялись в воздух. Широкое пространство каменной брусчатки было разбито огороженными каменной кладкой клумбами, на которых теперь было больше сорняков, чем цветов, фонтанами, которые теперь не работали, официальными бассейнами, в которых теперь была пыль вместо воды, каменными скамейками, на которые можно было присесть отдохнуть. На одной из ближайших клумб все еще сохранилось несколько чахлых розовых кустов с увядшими цветами, а потрепанные лепестки роз ветер разметал по камням.

Город, судя по всему, был безлюден. Со вчерашнего вечера не было никаких признаков "толстых сплетников". Команды нигде не было видно. Там не было ничего, кроме полудюжины щебечущих, недовольных птиц, которые перелетали с одного участка высохших кустов на другой.

Над Городом простиралось пустынное небо, и с того места, где они стояли, им была видна далекая туманная голубизна равнин.

Кашинг собрал хворост с нескольких засохших кустарников и развел костер на одном из камней мостовой. Мэг достала сковородку и нарезала стейки с окорока оленины. Энди, освободившись от своей ноши, расхаживал взад-вперед по эспланаде, как солдат, несущий караульную службу, его копыта издавали глухой шлепающий звук. Эзра сел рядом с каменной клумбой, на которой росло несколько увядших роз, и принял позу слушателя. Илэйн, на этот раз, не присела рядом с ним на корточки, а отошла на несколько сотен ярдов по эспланаде и застыла там неподвижно, лицом к Городу.

“ Где Ролло? ” спросила Мэг. - Я не видела его весь день.

- Наверное, вышел на разведку, - предположил Кашинг.

“ Что бы он искал? Здесь нечего искать.

“У него бродячая нога”, - сказал Кашинг. “Он исследовал каждую милю с тех пор, как присоединился к нам. Возможно, это просто привычка. Не беспокойся о нем. Он появится”.

Она положила стейки на сковороду. “ Парень, это не то место, которое мы искали, не так ли? Это что-то другое. У тебя есть какие-нибудь идеи, что это такое?

- Понятия не имею, - коротко ответил Кашинг.

И все это время ты всем сердцем стремился найти Место для Полета к Звездам. Это вопиющий позор, это так. Где мы ошиблись?”

“Возможно, - сказал Кашинг, - такого места, как Полет к звездам, не существует. Возможно, это просто история. Существует так много историй”.

“ Я не могу так думать, ” сказала Мэг. “ Почему-то, парень Бак, я просто не могу так думать. Должно же быть такое место”.

“Должно быть”, - сказал ей Кашинг. “Полторы тысячи лет назад или больше люди отправились на Луну и Марс. Они бы на этом не остановились. Они бы ушли дальше. Но это неподходящее место. У них должны были быть стартовые площадки, а строить стартовые площадки здесь нелепо. Сюда, наверх, было бы трудно доставить ту поддержку, которая потребовалась бы такой базе.

“ Может быть, они нашли другой способ отправиться к звездам. В конце концов, это может быть то самое место.

Кашинг покачал головой. - Я так не думаю.

“ Но это место важно. Оно должно быть важным. Иначе зачем бы его охраняли Деревья? Почему там были стражи?

“ Мы выясним, ” сказал Кашинг. - Мы попытаемся выяснить.

Мэг поежилась. “ У меня странное чувство во всем теле, - сказала она. “ Как будто нам не следовало быть здесь. Как будто мы не на своем месте. Я чувствую, как эти большие здания смотрят на нас сверху вниз, задаваясь вопросом, кто мы такие и почему мы здесь. Когда я смотрю на них, я вся покрываюсь гусиной кожей ”.

Чей-то голос произнес: “Вот, позволь мне это сделать”.

Мэг подняла глаза. Илэйн склонилась над ней, протягивая руку к сковороде.

“ Все в порядке, ” сказала Мэг. - Я справлюсь.

“Ты делала это все время”, - сказала Илэйн. “Готовила всю еду. Я ничего не делала. Позволь мне внести свою лепту”.

“ Хорошо, ” сказала Мэг. “ Спасибо, девочка. Я устал.

Она поднялась с корточек, подошла к каменной скамье и села. Кашинг сел рядом с ней.

“Что это было?” - спросил он. “Что происходит? Может ли она стать человеком?”

“ Я не знаю, ” сказала Мэг. “ Но какова бы ни была причина, я рада. Я смертельно устала. Это было долгое, тяжелое путешествие. Хотя я бы ни за что на свете не пропустил это. Я рад, что мы здесь, как бы мне это ни было неприятно ”.

“Не позволяй беспокойству угнетать тебя”, - сказал он. “Утром все покажется по-другому”.

Когда они пришли на зов Илэйн ужинать, Эзра оторвался от своего общения с розами и присоединился к ним. Он в недоумении покачал головой. “Я вообще не понимаю, - сказал он, - того, что говорят мне розы. В них есть ощущение древности, далеких мест, времени, которому нет счета. Как будто они пытались подтолкнуть меня к краю вселенной, откуда я мог бы смотреть на вечность и бесконечность, а потом они спрашивают меня, что я вижу, и я не могу им сказать, потому что слишком многое нужно увидеть. Здесь есть могущественные силы и тайны, которые не под силу постичь ни одному человеку...”

Он продолжал и продолжал, что-то бессвязно бормоча во время еды. Никто не перебивал его; никто не задавал ему вопросов. Кашинг поймал себя на том, что даже не слушает.

Несколько часов спустя Кашинг проснулся. Остальные спали. От костра осталось всего несколько тлеющих угольков. Энди стоял чуть поодаль, опустив голову, то ли крепко спал, стоя на ногах, то ли дремал.

Кашинг отбросил одеяло и поднялся на ноги. Ночь стала прохладной, и ветер глухо завывал над головой среди сверкающих звезд. Луна зашла, но здания казались призрачно-белыми в слабом свете звезд.

Двинувшись с места, он направился в сторону Города, остановился лицом к нему, его глаза блуждали по его похожему на утес лицу. "Я мог бы обойтись без тебя", - сказал он Городу, слова вертелись у него в голове. Ты мне не нравишься. Я не собирался тебя искать.

Слишком большой, подумал он, слишком большой, задаваясь вопросом, мог ли он в тот момент думать так же, как думали другие люди, когда наносили удар, опрокинувший ту великую, безличную технологию, которая поглотила и сокрушила их.

Нанеся удар, они свергли образ жизни, который стал для них отвратительным, но вместо того, чтобы заменить его другим образом жизни, они оставили пустоту, вакуум, в котором было невозможно существовать, вернувшись к более старому существованию, почти к тому месту, с которого они начали, как человек может вернуться к старым корням в поисках нового начала. Но они ничего не начали; они просто стояли на месте, возможно, довольные тем, что какое-то время зализывали свои раны и отдыхали, чтобы снова отдышаться. Они отдышались и отдохнули, раны зажили, и они все еще стояли на месте — веками они не двигались. Возможно, боясь пошевелиться, опасаясь, что если они пошевелятся, то создадут еще одного монстра, которого со временем им тоже придется уничтожить, спрашивая себя, сколько фальстартов может быть допущено в гонке.

Хотя он знал, что романтизирует, философствует без достаточных оснований. Проблема заключалась в том, что люди после Краха вообще не думали. Избитые после всех лет прогресса, они просто сбились в кучу и продолжали сбиваться до сих пор.

И это огромное здание — или, возможно, множество зданий, каждое из которых скрывало другое, так что казалось, что это всего лишь одно здание, — что это могло быть, стоящее здесь, в месте, которое было дикой местностью и всегда было дикой местностью? Особое сооружение, построенное по определенной причине, возможно, таинственной и скрытной, охраняемое Деревьями и живыми камнями? До сих пор не было ни малейшего намека на то, что могло быть причиной. Ни малейшего намека на Деревья и камни. И никакого, если уж на то пошло, для Последователей и для Дрожащего Змея.

Он медленно пошел по эспланаде в сторону Города. Прямо перед ним возвышались две огромные башни, квадратные и прочные, лишенные архитектурной глупости, охраняющие темноту, которая могла быть либо тенью, либо дверью.

Подойдя ближе, он увидел, что это дверь и что она открыта. Короткий и пологий пролет каменной лестницы вел к двери, и когда он начал подниматься по ней, то увидел вспышку света в темноте, которая лежала за дверью. Он остановился и стоял, затаив дыхание, наблюдая, но вспышка не повторилась.

Дверь оказалась больше, чем он думал, футов двадцати в ширину или больше, и поднималась на высоту футов сорока или около того. Она открылась в темноту. Добравшись до нее, он на мгновение остановился в нерешительности, затем прошел по ней, шаркая ногами, чтобы не упасть или неровность пола.

Пройдя несколько футов, он снова остановился и подождал, пока глаза привыкнут, но темнота была такой глубокой, что приспособиться было практически невозможно. Лучшее, что он мог сделать, - это разглядеть в темноте определенные очертания, более темные очертания предметов, стоявших вдоль стен коридора, по которому он двигался.

Затем впереди него вспыхнул свет, потом другой, и после этого множество вспышек света, странных, дрожащих, вращающихся огоньков, которые скорее искрились, чем светились, и, после мгновения, близкого к панике, он понял, что это было: сотни дрожащих змей, танцующих в темноте комнаты, которая выходила в коридор.

Сердце подкатило к горлу, он направился к двери и добрался до нее. Стоя в нем, ни внутри, ни снаружи, он мог видеть комнату, или наполовину видеть ее, помещение больших размеров с массивным столом, установленным посреди него, комната мерцающе освещалась причудливыми петлями причудливых змей; и стоящая во главе стола фигура, которая не казалась человеком, но форма, наводившая на мысль о человеке.

Кашинг попытался заговорить, но слова иссякли прежде, чем он смог их произнести, и рассыпались в пыль, которая, казалось, покрыла его рот и горло, а когда он попытался заговорить снова, то обнаружил, что не может вспомнить, что хотел сказать, и даже если бы он был в состоянии, то не смог бы произнести ни слова.

Мягкая рука коснулась его руки, и прозвучал голос Илэйн. “Здесь мы стоим на краю вечности”, - сказала она. “Один шаг, и мы окажемся в вечности, и она откроется нам сама. Разве ты не чувствуешь этого?”

Он смиренно покачал головой. Он ничего не чувствовал, кроме ужасного оцепенения, которое настолько парализовало его, что он сомневался, что когда-нибудь сможет сдвинуться с того места, где прирос.

Ему с усилием удалось слегка повернуть голову набок, и он увидел ее, стоящую рядом с ним, стройную и прямую, в изодранном, запачканном халате, который когда-то был белым, но больше им не был. В мерцании змей ее лицо и его пустота были ужаснее, чем он когда-либо видел, пугающее, иссушающее душу лицо, но его внутреннее оцепенение исключало дальнейший испуг, и он смотрел на это лицо без тени эмоций, просто отмечая про себя его крайний ужас.

Однако ее голос был ясным и четким. В ее голосе не было эмоций, ни дрожи, когда она сказала: “Как сказал нам мой дедушка, как сказали ему растения, вечность здесь. Она находится в пределах нашей досягаемости. Это прямо за пределами наших пальцев. Это странное состояние, непохожее на вечность, о которой мы думали — место, где нет ни времени, ни пространства, ибо в нем нет места ни для времени, ни для пространства. Это всеобъемлющая бесконечность, у которой никогда не было начала и не будет конца. В нем заложены все те вещи, которые произошли или вот-вот произойдут ... ” Затем она ахнула и крепче сжала руку Кашинга, пока он не почувствовал, как ее ногти глубоко вонзились в его плоть. Она всхлипнула: “Все совсем не так. Это было только на первый взгляд. Это место ... Нет, не место...” Она обмякла, и Кашинг подхватил ее, когда она упала, удерживая в вертикальном положении.

Фигура во главе стола стояла неподвижно. Кашинг посмотрел на него через разделяющее пространство, и оно ответило ему блестящими глазами, которые сверкали в ослепительном свете, создаваемом вращающимися змеями.

Илэйн обмякла, ноги подкосились. Кашинг подхватил ее на руки и развернулся, направляясь к двери. Он чувствовал, как взгляд человека, сидевшего во главе стола, прожигает его, но головы не повернул. Он, спотыкаясь, вышел за дверь и пошел по коридору, пока не прошел через наружную дверь и не спустился по ступенькам на эспланаду. Там он остановился и опустил Илэйн, и ее колени не подогнулись под ней. Она выпрямилась, цепляясь за него в поисках поддержки. В бледном свете звезд на ее пустом лице застыло страдальческое выражение.

Сбоку послышался стук копыт, и, повернув голову, Кашинг увидел, что это Энди, который в безумном азарте гарцевал, вытянув шею и вытянув хвост прямо за собой, танцуя на брусчатке. На мгновение ему показалось, что он один; затем Кашинг увидел остальных — неясные тени в свете звезд, безумно бегущие за ним, как стая радостных волков, кружащие вокруг него и перепрыгивающие через него, пробегающие под его брюхом, игриво подпрыгивающие, чтобы противостоять ему и заискивать перед ним, как стая щенков могла бы играть с восторженно визжащим четырехлетним ребенком.

Илэйн отпрянула от него и бросилась бежать обратно к лагерю, бежала бесшумно, одежда развевалась у нее за спиной. Кашинг бросился за ней, но она опередила его. Мэг поднялась из лагеря и встала перед ней, пытаясь остановить бешеное бегство.

“ Что с ней такое, дружище? - спросила Мэг, когда он подошел. - Что ты с ней сделал?

“Ничего особенного”, - сказал Кашинг. “Она просто увидела реальность, вот и все. Мы были в Городе, и она несла какую—то безвкусную чушь, в основном о вечности, она несла ее все время, а потом...

-Вы были в Городе? - спросил я.

“ Да, конечно, ” сказал Кашинг. - Они оставили дверь широко открытой.

Илэйн опустилась в свою ритуальную позу, поджав под себя ноги, сложив руки на коленях, склонив голову. Эзра, выпутавшись из-под одеяла, суетился вокруг нее.

“ Что ты там нашла? ” спросила Мэг. - И что это нашло на Энди?

“Он танцует с толпой поклонников”, - сказал Кашинг. “Не обращай на него внимания. У него все в порядке”.

“ А Ролло? Где Ролло?

“ Будь я проклят, если знаю, - сказал Кашинг. - Его никогда нет рядом, когда он нам нужен. Просто слоняется без дела.

В воздухе над ними появился неподвижно висящий цилиндр, его рецепторы поблескивали.

“Уходи”, - сказал Кашинг. “Прямо сейчас нам не нужна еще одна история”.

“Мне нечего вам рассказывать”, - сказал сплетник. “Я несу информацию для вас. У меня сообщение от ”А" и "Р".

-Буквы “А” и "Р"?

“ Древний и Почитаемый. Он просил передать вам, что Город закрыт для вас. Он просил передать, что у нас нет времени, чтобы тратить его на группу глазеющих туристов.

“ Что ж, все в порядке, ” сказала Мэг. - Мы не глазеющие туристы, но будем рады уехать.

“Этого ты не можешь сделать”, - сказал сплетник. “Это не будет разрешено. Ты не должен уходить, потому что, если ты это сделаешь, ты унесешь с собой глупые истории, а этого мы не хотим”.

“Итак, ” сказал Кашинг, - нам не разрешают покидать Город, и он закрыт для нас. Чего ты от нас ожидаешь?

“Это зависит от вас”, - сказал сплетник. “Нас это не касается”.

OceanofPDF.com

21

Через три дня они узнали, что сплетница была правдой. Мэг и Кашинг объехали Город, ища способ проникнуть в него. Они ничего не нашли. Там были двери, много дверей, но все были закрыты и заперты. Окна, а их было немного, находились не ниже второго или третьего этажей. Те немногие, до которых им удалось добраться, тоже были заперты и сделаны не из стекла, а из чего-то другого, что невозможно было разбить. Более того, они были непрозрачными, и сквозь них невозможно было заглянуть. Вентиляционные шахты, которых было всего несколько, были замурованы таким образом, что проползти по ним не представлялось никакой возможности.

Город оказался намного больше, чем казалось, и, как они обнаружили, это было единое здание со множеством крыльев; фактически, крылья пристраивались друг к другу, так что схема строительства временами становилась запутанной. Высота крыльев дайверов варьировалась, некоторые были всего в пять или шесть этажей, другие достигали двадцати этажей и более. Все сооружение было окружено вымощенной камнем эспланадой.

За исключением одного случая, на второй день, они никого не увидели. На второй день, ближе к вечеру, они наткнулись на Команду, которая, очевидно, поджидала их, когда они вышли из-за угла одного из многочисленных крыльев.

Мэг и Кашинг остановились в изумлении, но в какой-то степени обрадованные встрече с кем-то, с кем они могли общаться. Два огромных шара покатились им навстречу, их глаза беспорядочно блуждали. Дойдя до одной из каменных скамеек, они остановились, чтобы подождать, пока подойдут люди.

#1 загремел на них своим барабанным голосом. “Пожалуйста, присядьте и отдохните, как мы заметили, это обычай вашего вида. Тогда можно будет много общаться на досуге”.

“ Нам было интересно, ” сказала Мэг, “ что с тобой случилось. В тот день, когда мы разговаривали, ты уехал в некоторой спешке.

“Мы размышляли, — сказал №2, - и нас очень встревожило то, что вы нам сказали, - вопрос, который вы задали”.

- Вы имеете в виду, - сказал Кашинг, - что придет после человека?

“Вот и все, ” сказал №1, “ и нас так беспокоила не сама концепция, а то, что ее можно было спросить у любой расы о самой себе. Это сильно расходится с точкой зрения A и R, которые, кажется, совершенно убеждены в том, что ваша раса оправится от недавней катастрофы и снова поднимется на более высокие высоты, чем вы когда-либо знали прежде. Вы, случайно, не встречались с ”А" и "Р"?

“Нет, - сказал Кашинг, - мы этого не делали”.

“А, тогда, ” сказал №2, - вернемся к вопросу, который вы задали. Не могли бы вы объяснить нам, как вы пришли к тому, чтобы задать его?" Сказать о чем-то другом, что со временем оно будет вытеснено какой-то другой формой жизни, вполне логично, но для вида идея о том, что оно будет вытеснено, доказывает сложность, которую мы не считали возможной ”.

“Ответить на этот вопрос, - сказал Кашинг, - на самом деле очень просто. Такое предположение основано только на здравом смысле и вполне соответствует эволюционной механике. Формы жизни достигают господства благодаря определенным факторам выживания. На этой планете на протяжении веков существовало множество доминирующих рас. Человек достиг своего господства благодаря интеллекту, но геологическая история утверждает, что он не будет доминировать вечно. И как только это будет признано, естественно встанет вопрос о том, что будет после него. Что, спросим мы, имеет большее значение для выживания, чем интеллект? И хотя мы не можем ответить, мы знаем, что что-то должно быть. На самом деле, может показаться, что интеллект не имеет большого значения для выживания ”.

“И ты не протестуешь?” - спросил №2. “Ты не бьешь себя в грудь в гневе? Ты не рвешь на себе волосы?" Вы не слабеете и не впадаете в панику при мысли о том, что настанет день, когда не останется никого из вас, что во вселенной не будет никого, подобного вам, что некому будет помнить или оплакивать вас?”

“ Черт возьми, нет, ” сказал Кашинг. - Нет, конечно, нет.

“Вы можете настолько игнорировать свои личные реакции, - сказал №2, - что на самом деле размышляете о том, что последует за вами?”

- Я думаю, - сказала Мэг, - было бы забавно узнать.

“Мы не в состоянии понять”, - сказал №1. “Это веселье, о котором ты говоришь. Что ты подразумеваешь под ”весельем"?"

“ Вы хотите сказать, бедняжки, ” воскликнула Мег, “ что вам никогда не бывает весело? Что ты не знаешь, что мы подразумеваем под ”весельем"?

“Мы едва улавливаем концепцию, ” сказал №2, - хотя, возможно, и несовершенно. Это то, с чем мы раньше не сталкивались. Нам трудно понять, что какое-либо существо может получать хотя бы малейшее удовлетворение от собственного вымирания”.

“Что ж, - сказал Кашинг, “ мы еще не вымерли. Возможно, у нас есть еще несколько лет”.

- Но ты ничего не предпринимаешь по этому поводу.

“Не активно”, - сказал Кашинг. “Не сейчас. Возможно, никогда. Мы просто пытаемся ладить. Но теперь, предположим, вы скажете нам — есть ли у вас хотя бы намек на ответ на вопрос, который мы задали? Что будет после нас?”

“На этот вопрос мы не можем ответить, ” сказал № 1, “ хотя с тех пор, как вы заговорили с нами об этом, мы подумали над ним. A и R утверждают, что раса будет продолжаться. Но мы думаем, что A и R ошибаются. Мы видели другие планеты, где доминирующие расы пали, и это был конец всему. Не было ничего, что обещало бы прийти за ними”.

“ Возможно, - сказал Кашинг, “ вы не смогли задержаться здесь достаточно долго. Может потребоваться некоторое время, прежде чем появится другая форма жизни, чтобы заполнить образовавшийся вакуум ”.

“Мы об этом не знаем”, - сказал № 2. “Это было то, что нас не очень беспокоило; на самом деле это был фактор, который мы ни разу не рассматривали. Это вышло за рамки нашего исследования. Вы понимаете, мы двое потратили всю жизнь на изучение определенных кризисных моментов, приводящих к распаду технологических обществ. На многих других планетах мы обнаружили классическую схему. Технология развивается до определенного момента, а затем уничтожает саму себя и создавшую ее расу. Мы уже собирались вернуться на нашу родную планету и написать наш отчет, когда случайно оказались на этой планете, и в нас закралось сомнение ....”

“Сомнение закралось, ” сказал №1, “ из-за уклончивости и упрямства А и Р. Он отказывается признать очевидное. Он притворяется, иногда убедительно, что твердо придерживается веры в то, что ваша человеческая раса восстанет снова, что она непобедима, что в ней заложен дух, который не смирится с поражением. Он косвенно говорит о том, что он называет фениксом, восстающим из пепла, намек, который полностью ускользает от нас ”.

“Нет необходимости ходить по кустам”, - сказал №2. “Нам кажется, что вы сможете с большей готовностью сформулировать ответ, чем мы, и мы надеемся, что, как только вы его получите, вы со всей искренностью будете рады поделиться им с нами. Нам кажется, что ответ, если таковой вообще существует, в чем мы крайне сомневаемся, находится в пределах этого Города. Как у уроженцев этой планеты, у вас, возможно, больше шансов найти его, чем у нас, потрепанных путешествиями инопланетян, измученных нашими сомнениями и неадекватностью ”.

“Маловероятно”, - сказал Кашинг. “Мы заперты вне Города и, предположительно, брошены здесь. ”А" и "Р" запрещают нам покидать город".

- Мы думали, вы сказали, что не видели букв “А” и "Р".

“ Нет. Он прислал нам сообщение через одного из своих сплетников.

“Мерзкая маленькая штучка действовала злонамеренно”, - сказала им Мэг.

“Звучит как "А" и ”Р", - сказал №1. “Утонченный пожилой джентльмен, но временами вспыльчивый”.

“ Джентльмен, вы говорите? Могли ли ”А" и "Р" быть людьми?

“Нет, конечно, это не так”, - сказал №2. “Мы же говорили тебе. Он робот. Ты должен знать о роботах. Есть один человек, который является членом вашей партии”.

“Подождите минутку”, - сказал Кашинг. “Во главе стола что-то стояло. Это было похоже на человека и в то же время не похоже на человека. Это мог быть робот. Это могли быть буквы ”А" и "Р".

- Ты разговаривал с ним?

“Нет, я с ним не разговаривал. Было слишком много других вещей....”

- Тебе следовало поговорить с ним.

“Черт возьми, я знаю, что должен был поговорить с ним, но я этого не сделал. Теперь слишком поздно. Пункт А и Р находится внутри Города, и мы не можем до него добраться.

“Дело не только в A и R”, - сказал №1. “За этими стенами заперто что-то еще. Мы не знаем об этом напрямую. Мы только подозреваем об этом. Мы только получили это”.

- Ты хочешь сказать, что почувствовал это.

“Это верно”, - сказал №1. “Наше представление об этом крайне ненадежно, но это все, что мы можем вам сказать”.

Кашинг и Мэг вернулись в конце дня в опустевший лагерь. Чуть позже Энди неторопливо подошел поприветствовать их. Остальных троих нигде не было видно. Эзра и Илэйн спустились на холм, чтобы поговорить с Деревьями, а Ролло просто ушел.

“ Теперь мы знаем, парень Бак, ” сказала Мэг. “А" и "Р" означали именно то, что он сказал. Город закрыт для нас.

“Это была та проклятая Илэйн”, - сказал Кашинг. “Она изливала эту дрянь из вечности, на которую у нее зависание ....”

“ Ты слишком суров с ней, ” сказала Мэг. “ Может, у нее и помутился рассудок, но она обладает определенной силой. Я уверена, что так оно и есть. Она живет в другом мире, на другом уровне. Она видит и слышит то, чего мы не видим и не слышим. И в любом случае, нет смысла говорить об этом сейчас. Что мы будем делать, если не сможем выбраться с этого холма?

“Я пока не готов сдаваться”, - сказал Кашинг. “Если мы хотим выбраться отсюда, мы найдем способ”.

“ Что случилось с Местом Звезд, “ спросила она,- которое мы начали искать? В чем мы ошиблись?

“Мы ошиблись, - сказал Кашинг, - потому что шли вслепую. Мы хватались за каждый слух, который до нас доходил, за все истории у костра, которые собирал Ролло. Это была не вина Ролло. Это была моя. Я был слишком встревожен. Я был слишком готов принять все, что услышал”.

Вскоре после наступления темноты пришел Ролло. Он присел на корточки рядом с двумя другими и уставился на огонь.

“Я мало что нашел”, - сказал он. “Я нашел карьер на западе, где добывали камень для Города. Я нашел старую дорогу, которая вела на юго-запад, построенную и использовавшуюся до того, как были посажены деревья. Теперь деревья закрывают дорогу. Я пытался проехать через них, но проехать было невозможно. Я пробовал в нескольких местах. Они просто возводят против тебя стену. Может быть, сотня человек с топорами и смогла бы пройти, но у нас нет сотни людей с топорами”.

- Сомневаюсь, что мы справились бы даже с топорами, - сказала Мэг.

“Племена собираются”, - сказал Ролло. “Равнины на востоке и юге просто почернели от них, и их все время становится больше. Весть, должно быть, разнеслась быстро.

“ Чего я не могу понять, - сказал Кашинг, - так это зачем им собираться. Конечно, были и стражи, но я думал, что это всего лишь несколько небольших групп обманутых фанатиков.

“ Возможно, не настолько заблуждающийся, ” сказала Мэг. - Ты не будешь вести наблюдение столетиями из чистого заблуждения.

“ Ты думаешь, это место важно? Настолько важно?

“ Так и должно быть, - сказала Мэг. “ Он такой большой. На его постройку ушло столько труда и времени. И он так хорошо защищен. Люди, даже в старые машинные времена, не потратили бы столько времени и усилий...”

“ Да, я знаю, ” сказал Кашинг. “ Интересно, что это. Почему это здесь. Если бы только у нас был какой-нибудь способ докопаться до его значения.

“Собрание племен”, - сказал Ролло, - “утверждает, что это может быть важнее, чем мы думаем. Это были не только стражи. Их поддержали племена. Возможно, племена послали их сюда и удерживали здесь. Возможно, существует легенда .... ”

“ Если так, ” сказала Мэг, “ то это хорошо охраняемая легенда. Я никогда о ней не слышала. Городские племена на родине, я уверен, никогда не слышали об этом.

“ Лучшие легенды, ” сказал Кашинг, - возможно, лучше всего охраняются. Возможно, настолько священные, что никто никогда не говорил о них вслух”.

На следующий день Ролло отправился с ними на очередную экскурсию по городу. Они не обнаружили ничего нового. Стены стояли прямые и непостижимые. Не было никаких признаков какой-либо жизни.

Ближе к вечеру Эзра и Илэйн вернулись в лагерь. Они пришли со стертыми ногами и хромая, явно измотанные.

“ Вот, присаживайтесь, ” сказала Мэг, - и отдохните. Ложитесь, если хотите. У нас есть вода, и я приготовлю немного мяса. Если ты хочешь немного поспать перед едой ... ”

Эзра прохрипел им: “Деревья не пропускали нас. Никакие доводы не сдвинут их с места. Они не скажут нам почему. Но они говорили о других вещах. Они говорили о памяти предков, о воспоминаниях своих предков. На другой планете, в какой-то другой солнечной системе, очень далеко отсюда. У них было название для этого, но это было сложное имя со многими слогами, и я не смог его расслышать и не хотел переспрашивать, потому что это казалось не имеющим значения. Даже если бы мы знали это название, оно не принесло бы нам никакой пользы. Они либо забыли, как попали сюда, либо не хотели нам говорить, хотя я думаю, что они могут и не знать. Я не уверен, что они когда-либо видели планету, о которой говорили. Я думаю, они говорили о памяти предков. Расовые воспоминания, передаваемые из поколения в поколение”.

“ Вы уверены в этом? ” спросил Кашинг. - Они говорят, что прилетели с другой планеты?

“Я совершенно уверен”, - сказал Эзра. “В этом нет сомнений. Они говорили со мной о планете, как человек, заброшенный в незнакомое место, мог бы говорить о стране своего детства. Они показали мне планету — по общему признанию, очень нечеткое изображение, но на нем можно было распознать определенные черты. Я уверен, что это идеализированная картина. Я думаю об этом как о розовом мире — знаете, о нежном розовом цвете цветущих яблонь ранней весной на холме на фоне темно-синего неба. Розовым был не только цвет мира, но и ощущение от него. Я знаю, что не слишком хорошо рассказываю, но мне так показалось. Счастливый мир — не счастливый мир, но радостный мир ”.

“ Может ли это быть? ” спросил Кашинг. “Может ли быть так, что люди действительно отправились к звездам, в этот розовый мир, принеся с собой семена Деревьев?”

“ А еще, ” спросила Мэг, “ Последователи и Дрожащие Змеи? И живые камни тоже? Потому что все это не может принадлежать нашему миру. Они никак не могут быть уроженцами этого мира.

“И если все это правда, - сказал Ролло, - то это, в конце концов, может быть Местом Полета к Звездам”.

Кашинг покачал головой. “Здесь нет стартовых площадок. Мы бы нашли их, если бы они были. И так далеко, так далеко от всех источников снабжения. Экономика такого места, как это, была бы нелогичной”.

“Возможно, - сказал Ролло, - определенная доля нелогичности могла бы иметь определенный смысл”.

“Не в технологическом мире”, - сказал Кашинг. “Не в том мире, который отправлял людей к звездам”.

Той ночью, после того как Эзра и Илэйн крепко уснули, Ролло исчез на очередной прогулке, и, когда Энди отправился порезвиться с Фолловерами, Кашинг сказал Мэг: “Одна вещь продолжает меня беспокоить. Кое-что, о чем нам рассказала Команда. Они сказали, что здесь есть что-то еще. Что-то отличное от букв ”А" и "Р". Что-то скрытое, что-то, что мы должны найти ".

Мэг кивнула. “Возможно, парень”, - сказала она. “Возможно, нужно найти сделку. Но как мы это сделаем? Неужели твоему энергичному, предприимчивому мозгу пришла в голову свежая идея?

“ Ты почувствовал живую скалу, ” сказал Кашинг, “ той давней ночью. Ты почувствовал Последователей. Ты сказал, что они были толпой. Конгломерат множества разных людей, всех людей, которых они когда-либо встречали. Вы почувствовали, что мозг робота все еще жив. Даже не пытаясь, вы почувствовали все эти вещи. Ты знал, что я сплю в зарослях сирени.

“Я говорила тебе снова и снова, - сказала она, ” что я никчемная ведьма. Я всего лишь старая кошелка, которая использовала свои слабые таланты, чтобы сохранить жизнь в своем теле и не подпускать к себе недоброжелателей. Неряшливая старая сука, злобная и лишенная этики, которая обязана тебе, парень Бак, больше, чем я когда-либо смогу отплатить тебе за то, что ты взял меня в это великое приключение.

“Без малейших усилий, - сказал Кашинг, - просто как легкомысленное ежедневное проявление ваших талантов...”

“ Вот Илэйн. Она — та, кем ты должен быть...

“ Только не Илэйн. Ее таланты другого рода. Она видит общую картину, общий обзор. Ты приступаешь к основам; ты можешь справиться с деталями. Вы видите гайки и болты, чувствуете, что происходит”.

“Ты сумасшедший”, - сказала она. “Безумнее зайца”.

- Ты сделаешь это, Мэг?

- Это было бы пустой тратой времени.

“Мы должны разгадать эту головоломку. Мы должны знать, что происходит. Если мы не хотим остаться здесь навсегда, запертыми на этом холме.

“ Ладно. Тогда завтра. Просто чтобы показать тебе, что ты ошибаешься. Если у тебя есть время, чтобы тратить его впустую.

“Я могу терять время”, - сказал Кашинг. “Я больше не имею к этому отношения”.

OceanofPDF.com

22

Ей не хотелось этого делать, но она сказала себе, что должна попытаться, хотя бы для того, чтобы покончить со всем этим. Кроме того, она боялась попробовать это, потому что тогда она могла бы узнать истинную малость своих сил. Если бы у нее вообще были какие-то силы. Хотя, сказала она себе со слабым утешением, определенные вещи она все-таки совершила.

- Я надеюсь, - обратилась она к Кашингу, - что вы удовлетворены.

Раннее утреннее солнце освещало огромные металлические двери, украшенные тиснеными символическими фигурами, которые ничего для нее не значили. Каменные башни, возвышавшиеся по обе стороны от дверей и над ними, были устрашающими в своей солидности. Пока она и остальные стояли там, у подножия пологих каменных ступенек, ведущих к двери, у нее создалось впечатление, что все здание хмуро взирает на них сверху вниз.

Команда сказала, что где-то за дверями, где-то в Городе что-то есть, но они не знали, что это было, и теперь ее работа заключалась в том, чтобы выяснить. Она знала, что это была невыполнимая задача, и она бы даже не попыталась, но лэдди бой верил в нее, и она не могла подвести его. Она знала, что остальные не верили в нее, потому что она не давала им повода. Она посмотрела на Илэйн, и на мгновение ей показалось, что в глазах другой женщины промелькнул намек на тихое веселье, хотя, видит Бог, сказала она себе, никто не должен знать, что может быть в пустых глазах Илэйн.

Она опустилась на колени и устроилась поудобнее, упершись корточками в пятки. Она попыталась заставить свой разум протянуться, сначала легко, не давя слишком сильно, осторожно вытягивая усики своего разума, ища, прощупывая, как усики вьющейся лозы выискивают щели в стене, по которой она взбирается. Она ощутила твердость камня, полированную твердость металла, а затем прошла сквозь них, в пустоту за их пределами. И там что-то было.

Усики отдернулись, когда они коснулись странности этого — чего-то такого (или вещей), чего она никогда раньше не знала, чего раньше не знал никто. Не вещь, сказала она себе, а множество разных скользких вещей, которым нет определения. Это не определяло бы их самих, поняла она, когда ее разум отвлекся от них, потому что они не были живыми, или, по крайней мере, казалось, что у них нет жизни, хотя не было никаких сомнений в том, что они были какими-то существами. Покалывающий страх прошел через нее — дрожь, отвращение, — как будто там были пауки, миллиард снующих пауков с раздутыми телами и лапками, покрытыми дрожащими черными волосками. Крик застрял у нее в горле, но она подавила его. "Они не могут причинить мне вреда, - сказала она себе. - Они не могут добраться до меня; они там, а я снаружи".

Она направила на них свой разум и оказалась среди них, и теперь, когда она была там, она знала, что это не пауки, что в них нет никакого вреда, потому что они не были живыми. Но, несмотря на то, что они были безжизненными, в них каким-то образом заключался смысл. Она знала, что это бессмысленно. Как может что-то безжизненное иметь смысл, или множество крошечных безжизненных вещей иметь много-много значений? Потому что она была окружена и поглощена их значениями, маленькими безжизненными значениями, которые смутно нашептывали ей, проталкивались вперед, прижимались к ней, добиваясь ее внимания. Она ощутила бесчисленное жужжание множества крошечных энергий, и в ее сознании на мгновение возникли мимолетные образы, затем поблекли, исчезнув почти сразу после того, как сформировались — не один из них, а их полчища, как рой мошек, летящих в луче солнечного света, на самом деле не видя их, но зная, что они там, по отблеску света, отражающемуся от вибрации их крыльев.

Она попыталась сосредоточиться, направить свои мысленные щупальца вниз, к более четким фокусам, которые могли бы пронзить и удержать хотя бы один из маленьких танцующих образов, ухватиться за него и удерживать достаточно долго, чтобы разобрать, что это такое. Она почувствовала, словно откуда-то издалека, как будто это происходило с кем-то другим, кроме нее самой, как пот выступил у нее на лбу и потек по лицу. Она наклонилась еще дальше вперед, прижимая верхнюю часть туловища к бедрам, концентрируя свое тело на меньшем пространстве, как будто таким образом она могла сконцентрировать свои силы. Она крепко зажмурилась, пытаясь заблокировать весь свет, сформировать в своем сознании черный ментальный экран, на котором она могла бы сфокусировать одного из мерцающих комариков, которые танцевали у нее в голове.

Изображения, казалось, стали четче, но они все еще танцевали и порхали, блеск все еще исходил от жужжащих крыльев, маскируя полуформы, которые она заставила их принять, тусклые и призрачные, без какой-либо реальной четкости. Это было бесполезно, подумала она; она завела себя так далеко, как только могла, а потом потерпела неудачу. В этом что-то было, какая-то едва уловимая странность, но она не могла уловить ее.

Она рухнула вперед, перекатившись на бок, все еще сжавшись в позу эмбриона. Она открыла глаза и смутно увидела склонившегося над ней Кушинга.

Прошептала она ему. “ Со мной все в порядке, парень. В этом что-то есть, но я не смогла уловить, что именно. Я не смог заострить его внимание”.

Он опустился на колени рядом с ней и приподнял ее, держа на руках. - Все в порядке, Мэг, ” сказал он. - Ты сделал все, что мог.

- Если бы у меня был мой хрустальный шар, - прошептала она.

- Твой хрустальный шар?

“ Да. У меня был такой. Я оставил его дома. Я никогда особо в это не верил. Это была просто показуха”.

- Ты думаешь, это помогло бы тебе?

“ Может быть. Это помогло бы мне сосредоточиться. У меня были проблемы с концентрацией внимания.

Остальные стояли вокруг, наблюдая за ними. Энди придвинулся ближе, вытянув длинную шею, чтобы обнюхать Мэг. Она потрепала его по носу. “Он всегда беспокоится обо мне”, - сказала она. “Он думает, что заботиться обо мне - его работа”.

Она оторвалась от Кашинга и села.

“ Дай мне немного времени, ” попросила она. - Тогда я попробую еще раз.

- Тебе и не нужно, - сказал Кашинг.

“Я должен. Команда была права. В этом что-то есть”.

Огромные каменные стены вздымались на фоне безоблачного неба - бесстрастные, насмешливые, враждебные. Высоко в голубизне неподвижно висела огромная птица, уменьшенная расстоянием до точки размером с муху.

“ Жучки, ” сказала она. “ Миллион маленьких жучков. Снуют. Жужжат. Как муравьи, как пауки, как мошки. Все время в движении. Сбит с толку. И я тоже. Никогда еще я не был так сбит с толку”.

Илэйн заговорила своим жестким, холодным голосом. “Я могла бы помочь”, - сказала она.

“ Дорогуша, держись подальше от этого, ” сказала Мэг. - У меня и без тебя хватает проблем.

Она снова встала на колени, откинулась назад, так что ее бедра уперлись в пятки.

“Это моя последняя попытка”, - сказала она. “Абсолютно последняя. Если на этот раз не сработает, на этом все закончится”.

На этот раз все было проще. Не было необходимости пробиваться сквозь камень и металл. И тут же она снова оказалась среди пауков и мошек. И на этот раз мошки летали узорами, образуя символы, которые она могла разглядеть мельком, но никогда отчетливо и никогда с пониманием, хотя ей казалось, что понимание было всего лишь на волосок за пределами восприятия. Если бы она только могла подъехать немного ближе, если бы каким-то образом ей удалось замедлить танец мошек или замедлить беготню пауков, тогда ей казалось, что она могла бы уловить и удержать какую-то крупицу понимания. Ибо в них должна быть цель; должна быть причина, по которой они летали или суетились так, как делали. Все это не могло быть случайным; где-то в гобелене, который они ткали, должна быть причина. Она попыталась въехать внутрь, и на мгновение безумный танец мошек замедлил свой темп, и в это мгновение она почувствовала счастье, внезапное розовое сияние счастья, такого глубокого и чистого, что это был психический шок, отбросивший ее на пятки, поглотивший ее в забытую сладость этого. Но даже зная это, она знала также, что это было как-то неправильно - что познать такое глубокое счастье было аморально, если не противозаконно. И в тот момент, когда она подумала об этом, к ней пришло понимание того, что с этим было не так. Инстинктивно она понимала, что это было искусственное счастье, синтетическое счастье; и ее блуждающий, сбитый с толку разум уловил мимолетный образ сложного набора символов, которые могли объяснить это счастье, которые могли даже стать причиной счастья. Все это за такой короткий промежуток времени, что его едва можно было измерить; затем счастье ушло, и, несмотря на его синтетическую природу, без него это место казалось мрачным, холодным и жестким, пустотой, несмотря на то, что оно все еще было населено миллиардом миллиардов насекомых, которые, как она знала, на самом деле были не насекомыми, а всего лишь чем-то, что ее человеческий разум перевел в насекомых. Застонав, она снова попыталась обрести счастье; каким бы фальшивым оно ни было, это было то, в чем она нуждалась с истерическим отчаянием, прикоснуться снова, подержать это лишь на мгновение, ощутить его розовое сияние. Она не могла продолжать жить в той серости, какой был мир без него. Жалобно застонав, она потянулась к нему и снова взяла, но как только пальцы ее разума коснулись его, розовое сияние ускользнуло и снова исчезло.

Откуда-то издалека, из другого мира, кто-то заговорил с ней, голос, который она когда-то знала, но не могла опознать. “Вот, Мэг, -гласило оно, - вот твой хрустальный шар”.

Она почувствовала твердость и округлость шарика, зажатого между ее ладонями, и, приоткрыв глаза, увидела его блестящую поверхность, сияющую в лучах утреннего солнца.

Другой разум взорвался и воздействовал на ее разум — холодный, острый, темный разум, который кричал от триумфа и облегчения, как будто то, чего он ждал, наконец произошло, и в то же время отшатнулся в страхе перед грубой реальностью состояния, которого он не знал веками, громоздившимися за веками, о котором он забыл, потерял всякую надежду на восстановление и которое теперь оказалось навязанным ему с такой силой.

Ничего не подозревающий разум цеплялся за ее разум, цепляясь за него как за единственную известную ему защиту, отчаянно цепляясь, боясь снова остаться одному, быть отброшенным обратно в темноту и холод. Оно вцепилось в ее разум в неистовом отчаянии. Оно пробежало по проекциям ее разума в то место, где резвились пауки и мошки. Он отпрянул на долю секунды, затем ворвался внутрь, увлекая за собой ее разум, глубоко в рой сверкающих крыльев и бешено мечущихся волосатых ног, и как только это произошло, крылья и ноги исчезли, пауки и мошки исчезли, и из водоворота неуверенности и замешательства пришел порядок, который был таким же сбивающим с толку, как пауки и мошки. Упорядоченность, которая сбивала с толку, потому что в большинстве случаев была непонятна, упорядочивание и сортировка конфигураций, которые даже в своей аккуратности, казалось, не имели никакого смысла.

Затем пришли значения — наполовину значения, угадываемые значения, смутные и фрагментированные, но твердые и реальные в тени и фрагментах. Они накапливались в ее сознании, подавляя его, засоряя, так что она улавливала только часть из них, как человек, слушающий разговор, произносимый настолько быстро, что можно было расслышать только одно слово из двадцати. Но помимо всего этого, она на мгновение уловила более широкий контекст этого, всего этого — бурлящую массу знаний, которые, казалось, заполняли и переполняли вселенную, ответы на все вопросы, которые когда-либо задавались.

Ее сознание вернулось назад, отказываясь от ошеломляющей массы ответов, и она открыла глаза. Хрустальный шар выпал у нее из рук и, скатившись с колен, запрыгал по каменистой мостовой. Она увидела, что это был не хрустальный шар, а футляр с роботизированным мозгом, который Ролло носил в своем мешке. Она протянула руку и погладила его пальцами, что-то бормоча, успокаивая, ошеломленная тем, что натворила. Пробудить его, дать ему понять, что он не одинок, вселить надежду, которой не суждено осуществиться, — это, сказала она себе, жестокость, которую никогда нельзя стереть, за которую не может быть никакой компенсации. Разбудить его на мгновение, затем снова погрузить в одиночество и темноту, прикоснуться к нему на мгновение, а затем отпустить. Она подняла его и прижала к своей груди, как мать прижала бы ребенка.

“Ты не один”, - сказала она. “Я останусь с тобой”. Не зная, произнося эти слова, сможет ли она или нет. В это время сомнений она снова почувствовала его разум — больше не холодный, не одинокий и не темный, а тепло внезапного товарищества, переполняющий ее безграничной благодарностью.

Над ней открывались огромные металлические двери. В них стоял робот, более крупная и массивная машина, чем Ролло, но очень похожая на него.

“Меня называют Древним и Почитаемым”, - сказал им робот. “Не могли бы вы, пожалуйста, войти? Я хотел бы поговорить с вами.

OceanofPDF.com

23

Они сидели за столом в комнате, где Кашинг и Илэйн впервые встретились с А и Р. Но на этот раз свет исходил от свечи, стоявшей на одном конце стола. Там тоже были Дрожащие Змеи, но их было не так много, как в первый раз, и те, что были там, держались поближе к потолку, петляя, вращаясь и выставляя себя чертовыми дураками.

A и R грузно опустились в кресла во главе стола, а остальные взяли стулья и расположились по обе стороны. Мэг положила футляр с мозгом робота на стол перед собой и положила на него обе руки, на самом деле не держа его, а просто давая понять, что она здесь. Время от времени она чувствовала, как чье-то присутствие осторожно прощупывает ее разум, возможно, просто для того, чтобы убедиться, что она не покинула его. Энди стоял в дверях, наполовину находясь в комнате, наполовину снаружи, опустив голову, но наблюдая за происходящим. Позади него в коридоре мелькали серые фигуры его приятелей - Последователей.

А и Р удобно устроился в кресле и долго смотрел на них, прежде чем заговорить, как будто оценивал их, возможно, обсуждая сам с собой вопрос о том, не совершил ли он ошибку, пригласив их на эту конференцию.

Наконец он заговорил. “Я рад, - сказал он, - приветствовать вас в Месте Полета к звездам”.

Кашинг ударил ладонью по столу. “Хватит сказок”, - заорал он. “Это не может быть Местом полета к звездам. Здесь нет стартовых площадок. В таком месте, как это, логистика была бы невозможна ”.

- Мистер Кашинг, - мягко произнесли “А” и “Р", - если вы позволите мне объяснить. Вы говорите, нет стартовых площадок. Конечно, нет никаких стартовых площадок. Вы когда-нибудь пытались рассчитать проблемы полета к звездам? Как далеко они находятся, сколько времени потребуется, чтобы добраться до них, насколько коротка человеческая жизнь?”

“ Я читал литературу, ” сказал Кашинг. — В библиотеке университета...

“Вы читали спекуляции”, - сказали А и Р. “Вы читали то, что было написано о полетах к звездам за столетия до того, как появилась какая-либо возможность полета к звездам. Написано, когда люди еще не продвинулись в космос дальше Луны и Марса”.

— Это верно, но...

“Вы читали о криогенике: замораживании пассажиров, а затем их оживлении. Вы читали о спорах по поводу полетов быстрее света. Вы читаете о надеждах человеческих колоний, созданных на похожих на землю планетах других солнечных систем”.

“ Кое-что из этого могло бы сработать, ” упрямо сказал Кашинг. “Со временем мужчины нашли бы лучшие способы сделать это”.

“Они это сделали”, - сказали A и R. “Некоторые люди действительно отправились к некоторым ближайшим звездам. Они обнаружили много интересных вещей. Они вернули семена, из которых пророс пояс Деревьев, окружающий этот холм. Они вернули живые камни, Дрожащих Змей и Последователей, всех которых вы видели. Но это было непрактично. Это было слишком дорого, а фактор времени был слишком велик. Вы говорите о логистике, а логистика отправки людей к звездам была неправильной. Как только вы попадаете в технологическую систему, как только она действительно начинает работать, вы обнаруживаете, что в ней не так. Ваши перспективы меняются, а ваши цели имеют тенденцию меняться. Вы спрашиваете себя, чего вы действительно хотите, чего пытаетесь достичь, какие ценности можно найти в прилагаемых вами усилиях. Мы спросили себя об этом, как только начали отправляться к звездам, и пришли к выводу, что фактическая посадка на другую планету другой солнечной системы сама по себе не имела слишком большого значения. Конечно, были слава и удовлетворение, и мы научились некоторым ценным вещам, но процесс был слишком медленным, он занял слишком много времени. Если бы мы могли отправить тысячу кораблей, каждый из которых был бы направлен в другую точку пространства, возвращение было бы ускорено. Это заняло бы столько же времени, но при таком количестве кораблей была бы устойчивая обратная связь о результатах после ожидания в несколько сотен лет, когда корабли начали бы возвращаться один за другим. Но мы не могли отправить тысячу кораблей. Экономика не выдержала бы такого напряжения. И как только вы отправите тысячу кораблей, вам придется продолжать их строить и отправлять, чтобы поддерживать заполненность трубопровода. Мы знали, что у нас нет ресурсов, чтобы сделать что-либо подобное, и мы знали, что у нас нет времени, поскольку некоторые из наших социологов предупреждали нас о крахе, который в конце концов настиг нас. Поэтому мы спросили себя — мы были вынуждены спросить себя, — что мы на самом деле ищем. И ответ, похоже, заключался в том, что мы искали информацию.

“Не прожив эпоху, о которой я говорю, трудно понять давление, под которым мы оказались. Со временем это стало не просто вопросом полета к звездам; это был вопрос объединения совокупности знаний, которые могли бы дать нам ключ к действиям, которые могли бы предотвратить Крах, предвиденный нашими социологами. Простые люди не были полностью осведомлены об опасностях, которые видели ученые, и они, как правило, вообще не осознавали, что мы делаем. В течение многих лет они подвергались бомбардировке предупреждениями от всевозможных экспертов, большинство из которых были неправы, и они были настолько сыты по горло обоснованными мнениями, что не обращали внимания ни на что из того, что говорилось. Ибо у них не было возможности узнать, какие из них были здоровыми.

“Но была небольшая группа ученых и инженеров - а под небольшой группой я подразумеваю несколько тысяч человек, — которые ясно видели опасность. Возможно, существовало несколько способов предотвратить Коллапс, но тот, который, казалось, имел наилучшие шансы, заключался в том, чтобы сделать ставку на то, что на основе знаний, которые можно было бы собрать у других цивилизаций среди звезд, можно было бы найти ответ. Мы сказали себе, что это может быть простой ответ, о котором мы просто не подумали, ответ, полностью человеческий по своей концепции, или это может быть совершенно чуждый ответ, который мы могли бы адаптировать ”.

Он остановился и оглядел сидящих за столом. “ Вы меня понимаете? - спросил он.

“Я думаю, что да”, - сказал Эзра. “Ты говоришь о древних временах, которые нам неизвестны”.

“Но не мистеру Кушингу”, - сказали “А" и "Р". "Мистер Кушинг читал о тех днях”.

“Я не умею читать”, - сказал Эзра. “Очень немногие умеют. Во всем моем племени нет ни одного, кто мог бы это сделать.

“Что заставляет меня задуматься, ” сказали А и Р, - как получилось, что мистер Кушинг может. Вы говорили об университете. Есть ли еще университеты?”

“ Я знаю только об одном, - сказал Кашинг. “ Могут быть и другие, но я не знаю. В нашем университете человек по имени Уилсон столетия назад написал историю Краха. Это не очень хорошая история; она в значительной степени основана на легенде ”.

- Значит, у вас есть какое-то представление о том, из-за чего произошел Обвал?

- Только в общих чертах, - сказал Кашинг.

- Но вы знали о Месте Полета к звездам?

“ Не из истории. Уилсон знал об этом, но не включил в свою историю. Я полагаю, он отверг это, потому что это показалось ему слишком дикой историей. Я нашел несколько его записей, и он упомянул об этом в них.

“ И ты отправился на его поиски. Но когда ты нашел его, ты не поверил, что это может быть то место, которое ты искал. Ты сказал, что здесь нет стартовых площадок. Когда-то здесь были стартовые площадки, довольно далеко от этого места. Затем, через некоторое время, после того как мы увидели, что это не сработает, мы спросили себя, не будут ли роботизированные зонды работать так же хорошо, как люди ...”

“ Сплетники, ” сказал Кашинг. “ Вот кто они такие — роботизированные межзвездные зонды. Команда смотрит на них как на рассказчиков историй”.

“Команда, ” сказали А и Р, - это пара назойливых людей с какой-то очень далекой планеты, которые намерены когда-нибудь написать то, что можно было бы назвать “Упадок технологических цивилизаций’. Они были сильно озадачены здесь, и я не предпринял попытки прояснить их. На самом деле, я взял на себя задачу еще больше озадачить их. Если бы я оказал им хоть какую-то помощь, они бы болтались здесь еще сотню лет, а я этого не хочу. С меня хватит.

“Странников — те зонды, которые вы называете сплетниками, — можно было бы изготовить гораздо дешевле, чем звездолеты. Исследования и разработки были дорогостоящими, но как только конструкция была доведена до совершенства, когда были разработаны все различные датчики, схема обработки информации — так что зонды могли использовать свои собственные данные для обработки информации, а не просто возвращать нам массу необработанных данных, — как только все это было сделано, их можно было производить намного дешевле, чем корабли. Мы создавали и программировали их сотнями и рассылали. Примерно через столетие они начали возвращаться, каждый из них был напичкан информацией, которую он собрал и сохранил в виде кода в своем хранилище памяти. Некоторые из них не вернулись. Я предполагаю, что с ними могли произойти несчастные случаи различного рода. Однако к тому времени, когда первые из них начали возвращаться, произошел Обвал, и на этой станции не осталось людей. Я и несколько других роботов, вот и все. Теперь даже несколько других роботов исчезли. На протяжении многих лет наблюдалось истощение: один из них погиб при камнепаде; другой стал жертвой странной болезни, которая меня чрезвычайно озадачивает, поскольку такие, как мы, должны быть невосприимчивы к болезням. Другого ударило током в момент крайней неосторожности, потому что, несмотря на свечу, у нас есть электричество. Оно подается солнечными батареями, которые установлены на крыше этого здания. Свеча горит потому, что у нас закончились лампочки и нет возможности их заменить. Но, как бы то ни было, так или иначе все роботы, кроме меня, перестали функционировать, пока не остался только я.

“Когда путешественники вернулись, мы перенесли их закодированные данные в центральное хранилище в этом месте, перепрограммировали их и отправили снова. В течение последних нескольких столетий я не отправлял их снова, когда они возвращались. Казалось, в этом нет особого смысла. Наши хранилища уже переполнены почти до отказа. Когда я передавал данные, я должен был, я полагаю, деактивировать путешественников и сохранить их, но мне показалось, что делать это стыдно. Они действительно так наслаждаются жизнью. В то время как передача в центральные банки удаляет все фактические данные, в зондах остается остаток впечатлений, лишь тень информации, которую они несли, так что у них сохраняется псевдопамять о том, что они пережили, и они проводят время, рассказывая друг другу о своих великих приключениях. Некоторые из них сбежали в ту первую ночь, когда вы приехали, и прежде чем я им перезвонил, они предоставили вам образец своей болтовни. Они делают то же самое с Командой, и я не предпринимал попыток остановить их, потому что это дает Команде возможность чем-то заняться и держит этих двух достойных неваляшек подальше от меня ”.

“ Итак, парнишка, ” обратилась Мег к Кашингу, “ ты нашел свое Звездное Место. Не то место, которое ты искал, но место еще более величественное”.

“ Чего я не понимаю, ” обратился Кашинг к “А" и "Р", - так это почему вы обращаетесь к нам. Вы сообщили нам — помните? — что это место для нас закрыто. Что заставило вас изменить свое решение?”

“Вы должны понимать, ” сказали A и R, - необходимость обеспечения безопасности в таком чувствительном месте, как это. Когда мы начали разрабатывать объект, мы искали изолированное место. Мы посадили пояс деревьев, которые были генетически запрограммированы на то, чтобы не впускать сюда незваных гостей, а вокруг пояса и за его пределами - кольцо живых камней. Деревья служили пассивной защитой; камни, при необходимости, были активны. С годами камни были в значительной степени рассеяны. Многие из них разбрелись. Предполагалось, что Деревья будут держать их под контролем, но во многих случаях из этого ничего не вышло. В то время, когда была создана эта станция, казалось очевидным, что цивилизация движется к краху, а это означало не только то, что станцию следует держать в максимально возможной тайне, но и то, что должна быть создана оборона. Конечно, мы надеялись, что коллапс удастся отсрочить еще на несколько сотен лет. Если бы это было возможно, мы могли бы предложить некоторую уверенность в том, что работаем над решением проблемы. Но нам дали чуть меньше ста лет. Долгое время после того, как произошел Коллапс, мы затаили дыхание. К тому времени Деревья уже порядком разрослись, но они, вероятно, не устояли бы перед решительной атакой с применением огнеметов или артиллерии. Но наше удаленное положение плюс секретность, которая окружала проект, спасли нас. Банды, которые в конце концов прорвались, чтобы вызвать Крах, вероятно, были слишком заняты, даже если бы знали о нас, чтобы обратить на нас какое-либо внимание. В других местах была добыча побогаче ”.

“Но это не объясняет того, что произошло с нашей вечеринкой”, - сказал Кашинг. “Почему вы передумали?”

“Я должен еще немного объяснить вам, что здесь произошло”, - сказали А и Р. “После того, как человеческая популяция окончательно вымерла, остались только роботы, и, как я уже говорил вам, с годами их становилось все меньше и меньше. Особого технического обслуживания не требовалось, и пока нас оставалось несколько человек, у нас не было с этим проблем. Вы должны понимать, что система хранения данных была максимально упрощена, так что не осталось больших сложностей, которые могли бы выйти из строя. Но одна система вышла из строя и представляет некоторые трудности. По какой—то причине, которую я не могу обнаружить, поисковая система...

- Поисковая система?

“Та часть установки, которая позволяет извлекать данные. Там горы данных, но нет способа их извлечь. В своей скромной и неуклюжей манере я пытался разобраться в этом, надеясь, что смогу исправить все, что могло быть не так, но вы должны понимать, я не техник. Я обучался административной работе. Итак, мы имеем ситуацию, когда у нас есть все эти данные и мы не можем получить доступ ни к одной из них. Когда вы появились, я почувствовал слабый трепет некоторой надежды, когда Деревья сообщили мне, что среди вас есть чувствительные. Я сказал Деревьям пропустить вас. У меня была надежда, что кто-то чувствительный сможет получить доступ к этим данным, возможно, сможет их восстановить. И был потрясен, обнаружив, что ваш единственный выдающийся специалист смотрел вовсе не на наши данные, а на что-то за пределами наших данных, игнорируя это как нечто незначительное ”.

“ Но вы сказали, что Деревья подсказали вам, ” запротестовал Кашинг. - Должно быть, вы сами сенситив.

“Технологическая чувствительность”, - сказали буквы “А" и "Р". - "Я сконструирован так, чтобы быть настроенным на Деревья, но ни на что другое. Чувствительность, конечно, но надуманная и наиболее избирательная.

“ Значит, вы подумали, что человек-сенситив может получить доступ к данным. Но когда Илэйн этого не сделала...

“В то время я думал, что все это провал, - сказали А и Р, - но с тех пор я все обдумал и теперь знаю ответ. Она ни в коей мере не неудачница, но слишком чувствительна, слишком привязана к универсальным факторам, чтобы быть нам как-то полезной. Когда она случайно взглянула на то, что у нас есть в хранилище данных, она была потрясена этим, потрясена царившим там хаосом; ибо я должен признать, что это и есть хаос — миллиарды фрагментов данных, сваленных в кучу. Но затем этим утром пришла еще одна из вас. Та, которую вы называете Мэг. Она потянулась к данным; она коснулась их. Она ничего не получила от этого, но она знала об этом...”

“ Нет, пока у меня не было мозговой оболочки, ” ответила Мэг. - Именно мозговая оболочка сделала это возможным.

“Я подарил тебе мозговую оболочку в виде хрустального шара”, - сказал Ролло. “Это все, что было. Просто блестящая вещица, которая поможет тебе сосредоточиться”.

“ Ролло, ” сказала Мэг. “ Пожалуйста, прости меня, Ролло. Дело не только в этом. Я надеялась, что тебе никогда не придется узнать. Мы с Лэдди знали, но никогда тебе не говорили.

“Вы пытаетесь сказать нам, - сказали A и R, - что мозг все еще живет внутри своего корпуса; что, когда тело робота деактивируется или разрушается, мозг остается незатронутым, что он все еще живет”.

“Но этого не может быть”, - воскликнул Ролло сдавленным голосом. “Он не мог ни видеть, ни слышать. Оно было бы заперто внутри самого себя...”

- Совершенно верно, - согласилась Мэг.

“На тысячу лет”, - сказал Ролло. “Больше тысячи лет”.

“ Ролло, нам очень жаль, - сказал Кашинг. Той ночью, давным—давно, когда ты показал Мэг коробку с мозгом, - ты помнишь, не так ли?— тогда она почувствовала, что мозг все еще жив. Она рассказала мне, и мы согласились, что ты никогда не должен знать, что никто никогда не должен знать. Видите ли, никто ничего не мог поделать.

“Их миллионы”, - сказал Ролло. “Спрятаны в местах, где они упали, и их никогда не найдут. Другие собраны племенами и сложены в пирамиды. Другие использовались как детские игрушки, чтобы кататься по земле....”

“Будучи роботом, я скорблю вместе с вами”, - сказали А и Р. - “Я так же потрясен, как и вы. Но я согласен с этим джентльменом, что никто ничего не может сделать”.

“Мы могли бы создать новые тела”, - сказал Ролло. “По крайней мере, мы могли бы сделать что-нибудь, чтобы вернуть им зрение и слух. И их голоса.

“ Кто мог все это сделать? ” с горечью спросил Кашинг. “ Кузнец в кузнице фермерской коммуны? Кузнец по металлу, который выковывает наконечники для стрел и копий для племени кочевников?

“И все же, ” сказали А и Р, - этот нынешний мозг, изолированный все эти годы, был способен реагировать, когда к нему прикасался зондирующий человеческий мозг. Откликнулся и оказал помощь, я полагаю, вы сказали.

“ Я видела пауков и мошек, ” сказала Мэг, “ но они ничего не значили для меня. С мозгом робота они стали чем—то другим - возможно, узором, в котором должен был быть смысл, хотя я и не знал этого значения ”.

“Однако я думаю, - сказали А и Р, - что в этом есть некоторая надежда. Вы добрались до банка данных; вы почувствовали эти данные; вы смогли облечь их в визуальную форму ”.

“Я не вижу, как это может сильно помочь”, - сказал Кашинг. “Визуальная форма бессмысленна, если ее нельзя интерпретировать”.

“Это было только начало”, - сказали буквы “А" и "Р". "Во второй раз, в третий, в сотый смысл может стать очевидным. И это еще более вероятно, если мы сможем собрать, скажем, сотню сенситивов, каждый из которых связан с роботизированным мозгом, который мог бы усилить сенситивность, как этот роботизированный мозг смог заставить Мэг видеть более ясно ”.

“Все это прекрасно, ” сказал Кашинг, - но мы не можем быть уверены, что это сработает. Если бы мы могли починить поисковую систему ... ”

“Я воспользуюсь вашими словами”, - сказали А и Р. “Кто бы это сделал? Кузнецы и металлурги? И даже если бы мы могли это исправить, как мы могли быть уверены, что сможем прочитать данные и интерпретировать их? Мне кажется, у экстрасенса было бы больше шансов понять, что там спрятано ...”

“ Со временем, - сказал Кашинг, - мы могли бы найти людей, которые смогли бы придумать способ восстановить поиск. Если бы у них были схемы и спецификации.

“В этом месте, ” сказали A и R, - у нас есть схемы и спецификации. Я внимательно изучал их, но для меня они не имеют никакого значения. Я ничего не могу с ними поделать. Ты говоришь, что умеешь читать?

Кашинг кивнул. “ В университете есть библиотека. Но это мало помогло бы. Она подверглась процессу редактирования, очищенному от всего, что было написано за несколько столетий до Смутного времени”.

“У нас здесь есть библиотека, ” сказали A и R, “ которая избежала редактирования. Здесь были бы материалы, которые могли бы помочь обучить людей, которые, по вашим словам, могли бы починить систему.

Заговорил Эзра. “Я пытался следить за этой дискуссией, и у меня возникли проблемы с этим. Но, похоже, есть два способа сделать это: либо починить поисковую систему, либо использовать чувствительные устройства. Я сенситивен, как и моя внучка, но, боюсь, ни один из нас не смог бы ничем помочь. Похоже, что наша чувствительность специфична. Она настроена на универсальности, тогда как я настроен на растения. Я боюсь, что так было бы, если бы мы искали чувствительных. Я бы предположил, что их существует очень много разных видов.

“Это правда”, - сказал Кашинг. “В истории Уилсона была глава, посвященная росту числа сенситивов после краха. Он чувствовал, что технология служила репрессивным фактором против развития сенситивов и что, как только давление технологий было устранено, их стало намного больше ”.

“Может быть, это и правда, - сказал Эзра, - но из всех них, я думаю, вы могли бы найти очень немногих, кто мог бы сделать то, что сделала Мэг”.

“ Мы забываем одну вещь, ” сказала Мэг, - и это мозг робота. Я не уверена, что мои способности были настолько усилены мозгом. Я бы заподозрил, что я всего лишь направил мозг в банки данных, ознакомив его с ними, дав ему шанс увидеть, что там было, а затем сказать мне, что там было ”.

“ Как ни печальна для меня эта тема, ” сказал Ролло, - я думаю, что Мэг права. Ответы нам дадут не человеческие чувства, а мозги. Они были замкнуты в себе все эти столетия. В своей ситуации одиночества они продолжали бы функционировать. Не имея внешних стимулов, они были вынуждены вернуться к самим себе. Поскольку они были созданы для того, чтобы думать, они бы думали. Они выполняли бы функцию, для которой были созданы. Они бы поставили перед собой задачи и попытались разобраться с ними. Все эти годы они разрабатывали определенные логические линии, каждая из которых была свойственна ему самому. Здесь у нас обостренный интеллект, жадный интеллект...”

“Я с этим согласен”, - сказал Эзра. “Для меня это имеет смысл. Все, что нам нужно, - это чувствительные люди, которые могут работать с мозгом, служить переводчиками для мозга ”.

“ Тогда ладно, ” сказал Кашинг. “ Нам нужны мозги и восприимчивые люди. Но я также думаю, что нам следует искать людей, которые могли бы обучиться ремонту поисковой системы. Вы говорите, здесь есть библиотека?

“Довольно обширная научная и технологическая библиотека”, - сказали А и Р. “Но чтобы пользоваться ею, нам нужны люди, умеющие читать”.

“Там, в университете, - сказал Кашинг, - сотни людей умеют читать”.

- Вы считаете, - сказали “А” и “Р”, - что мы должны решать нашу проблему на двух уровнях?

- Да, знаю, - сказал Кашинг.

“И я тоже”, - сказал Эзра.

“Если мы добьемся успеха, ” сказал Кашинг, - как вы думаете, что мы получим? Новую основу для новой человеческой цивилизации?" Что-то, что вывело бы нас из состояния варварства и при этом не вернуло бы нас снова на старую технологическую колею? Мне не нравится тот факт, что мы можем быть вынуждены из-за необходимости ремонта поисковой системы, если секретный план провалится, снова вернуться к технологиям, чтобы выполнить то, что нам нужно ”.

“Никто не может быть уверен, что мы найдем”, - сказали А и Р. - “Но мы попытаемся. Мы бы не стояли здесь просто так”.

“ У вас должна быть какая-то идея, ” настаивал Кашинг. “Вы должны были поговорить по крайней мере с некоторыми из возвращающихся зондов, возможно, со всеми ними, прежде чем передавать данные, которые они несли, в банки хранения”.

“ Большинство из них, ” ответили “А" и "Р", - но мои знания поверхностны. Только самое слабое указание на то, что может быть в хранилище. Кое-что из этого, конечно, не имеет большого значения. Вы должны понимать, что зонды были запрограммированы только на посещение тех планет, где существовала вероятность возникновения жизни. Если их сенсоры не показывали признаков жизни, они не теряли времени даром. Но даже в этом случае на многих планетах, где зародилась жизнь, не всегда имелся разум или аналог разума. Это не значит, что даже на таких планетах мы не обнаружили бы чего-нибудь стоящего ”.

- Но на определенных планетах существовал разум?

“ Это так, - сказали А и Р. - На большем количестве планет, чем у нас были основания подозревать. Во многих случаях это был странный разум. В некоторых случаях - пугающий интеллект. Например, примерно в пятистах световых годах от нас мы знаем о чем-то, что вы могли бы описать как галактическую штаб-квартиру, хотя это человеческая и, следовательно, неточная интерпретация того, что это такое на самом деле. И что еще более пугающе, планета, возможно, немного меньшее расстояние в космосе, где обитает раса, продвинувшаяся по своей культуре настолько далеко от человеческой, что мы рассматриваем ее представителей как богов. В этой расе, как мне кажется, кроется реальная опасность для человечества, ибо вы всегда были восприимчивы к богам”.

“Но вы думаете, что есть какие-то факторы, возможно, много факторов, из которых мы могли бы выбрать, которые помогли бы нам, людям, снова вернуться в нужное русло?”

“Я уверен, - сказали А и Р, - что мы что-нибудь найдем, если у нас хватит ума это использовать. Как я уже говорил, у меня сложилось лишь смутное представление о том, что везли путешественники. Только мельком, и, возможно, не мельком о самой важной его части. Позвольте мне рассказать вам о некоторых вещах, которые я видел мельком: механизм удачи, метод, с помощью которого удачу можно вызвать или спроектировать; место умирания великой конфедерации инопланетян, которые отправились туда, чтобы закончить свои дни, и перед смертью проверили весь свой ментальный и эмоциональный багаж в месте, откуда его можно было забрать, если бы в нем когда-нибудь возникла необходимость; уравнение, которое не имело для меня смысла, но которое, я убежден, является ключом к путешествиям со скоростью, превышающей скорость света; разум, который научился жить паразитически в другом месте, а не в ткани мозга; математика, которая имела много общего с мистицизм и которая, по сути, использует мистицизм; раса, обладавшая душевным восприятием, а не просто интеллектуальным восприятием. Возможно, мы не смогли бы найти применение ни одному из них, но, возможно, мы могли бы. Это только образец. Есть гораздо больше, и хотя многое было бы бесполезно, я не могу не верить, что мы нашли бы много принципов или понятий, которые мы могли бы адаптировать и с пользой использовать ”.

Илэйн заговорила впервые. “Мы касаемся только края”, - сказала она. “Мы видим все несовершенно. Мы цепляемся за мелкие детали и не в состоянии постичь целое. Есть вещи более великие, чем мы можем когда-либо мечтать. Мы видим только те небольшие фрагменты, которые можем понять, игнорируя и замалчивая то, что мы не способны понять ”.

Она разговаривала не с ними, а сама с собой. Ее руки были сложены на столе перед ней, и она смотрела вдаль, за стены, которые окружали их, в тот другой мир, который могла видеть только она.

Она смотрела на вселенную.

OceanofPDF.com

24

“Ты сумасшедший”, - сказала Мег Кашингу. “Если ты выйдешь им навстречу, они тебя сожрут. Они злятся на то, что мы здесь. Злится из-за того, что мы здесь...”

“Они люди”, - сказал Кашинг. “Варвары. Кочевники. Но все же они люди. Я могу говорить с ними. В основе своей они разумны. Нам нужны пациенты с мозгами; нам нужны сенситивы; нам нужны люди, разбирающиеся в технологиях. Врожденное технологическое чутье. В старые времена были люди, которые могли смотреть на что—то и знать, как это работает, инстинктивно знать, как это работает, - способные почти с первого взгляда проследить взаимосвязь его рабочих частей ”.

“Люди в старые времена, ” сказал Ролло, “ но не сейчас. Те люди, о которых вы говорите, жили во времена, когда машины были обычным явлением. Они жили с машинами и посредством машин, и они думали о машинах. И еще одно: то, о чем мы здесь говорим, - это не примитивные машины с взаимозаменяемыми шестернями и звездочками. Поисковая система электронная, а электронное искусство было давным-давно утеряно. Потребовались специальные знания, годы обучения....”

“ Возможно, и так, ” согласился Кашинг, “ но здесь у A and R есть техническая библиотека; в университете у нас есть мужчины и женщины, которые умеют читать и писать и которые не полностью утратили способность и дисциплину к учебе. Это может занять много времени. Это может занять несколько жизней. Но после Коллапса мы потратили впустую несколько жизней. Мы можем позволить себе потратить еще несколько из них. Что мы должны сделать, так это создать элитный корпус сенситивов, специалистов по мозгам, потенциальных технологов, академиков ....”

“Случаи с мозгом - ключ к разгадке”, - сказала Мэг. “Они - наша единственная надежда. Если и есть кто-то, кто сохранил живыми старую традицию логики, то это они. С помощью и руководством специалистов они могут получить доступ к данным и, вероятно, являются единственными, кто может интерпретировать их и понять, как только они будут интерпретированы ”.

“Как только они дойдут до этого и объяснят, - сказал Кашинг, - должны найтись те, кто сможет это записать. Мы должны собрать и записать массив данных. Без этого, без тщательной записи этого, ничего нельзя сделать”.

“Я согласен, ” сказал Ролло, - что роботизированный мозг - наша единственная надежда. С момента Краха человечество не продвинулось ни на йоту в технологическом развитии. Со всеми происходящими боями, набегами и всеобщим поднятием шума можно подумать, что кто-то изобрел порох заново. Любой мелкий вождь отдал бы за это хорошую правую руку. Но никто не изобретал его заново. Насколько я знаю, никто даже не думал об этом. Вы не слышите разговоров об этом. Говорю вам, технология мертва. Ничего нельзя сделать, чтобы возродить это. В глубине души раса отвергла это. Однажды это было попробовано и потерпело неудачу, и на этом все закончилось. Сенситивы и мозговые оболочки — вот что нам нужно ”.

“Буква ”А" и "Р" указывали на то, что здесь есть черепно-мозговые травмы", - сказал Эзра. “Роботы умерли, он единственный, кто остался”.

“ Полдюжины случаев или около того, ” ответила Мэг. “ Возможно, нам понадобятся сотни. Случаи с мозгом будут другими. Я бы предположил, что они были бы в высшей степени индивидуалистичны. Из сотни вы могли бы найти только одного или двух, которые могли бы распутать то, что можно найти в банках данных ”.

“ Тогда ладно, ” сказал Кашинг. “ Согласен. Нам нужен корпус сенситивов; нам нужны полные ящики с мозгами. Чтобы получить их, мы должны обратиться к племенам. В каждом племени могут быть чувствительные; у многих из них накоплен запас случаев. Некоторые племена находятся там, на равнине, сразу за Деревьями. Нам не нужно далеко ехать, чтобы добраться до них. Я выйду утром”.

“Не ты”, - сказал Ролло. “Мы”.

“ Ты останешься здесь, ” сказал Кашинг. “Как только они тебя увидят, они загонят тебя, как кролика, и вынут тебе мозги...”

“Я не могу отпустить тебя одну”, - запротестовал Ролло. “Мы прошли все эти мили вместе. Ты выстояла со мной против медведя. Мы друзья, знаешь ты это или нет. Я не могу отпустить тебя одну.

“ Не только один из вас или вы двое, - сказала Мэг. “ Если уйдет один, то уйдут и все остальные. Мы в этом вместе”.

“ Нет, черт возьми! ” заорал Кашинг. “ Я пойду один. Остальные остаются здесь. Я сказал Ролло, что это слишком опасно для него. Я бы предположил, что для меня тоже существует некоторая опасность, но я думаю, что справлюсь с этим. Остальными из вас мы не можем рисковать. Вы чувствительные люди, а нам нужны чувствительные люди. Их может быть трудно найти. Нам нужно все, что мы можем найти ”.

“Ты забываешь, - сказал Эзра, - что ни Илэйн, ни я не являемся теми чувствительными людьми, которые тебе нужны. Я могу разговаривать только с растениями, а Илэйн...

“Откуда ты знаешь, что можешь разговаривать только с растениями? Ты хотел, чтобы так было, и это все, что ты сделал. Даже если это все, что вы можете сделать, вы можете разговаривать с Деревьями, и может быть важно, чтобы у нас был кто-то, кто может поговорить с ними. Что касается Илэйн, то у нее есть общая — универсальная — способность, которая может сослужить нам хорошую службу, когда мы начнем копаться в данных. Возможно, она смогла бы увидеть отношения, которые мы не смогли увидеть ”.

“Но наше собственное племя может быть где-то там”, - настаивал Эзра. “Если это так, было бы полезно иметь нас с собой”.

“Мы не можем рисковать”, - сказал Кашинг. “Ты сможешь поговорить со своим племенем за нас позже”.

- Малыш Бак, - сказала Мэг, - по-моему, ты сумасшедший.

“Это как раз тот бизнес, - сказал Кашинг, - который может потребовать небольшого безумия”.

“Как ты можешь быть уверен, что Деревья выпустят тебя?”

- Я поговорю с “А” и "Р". Он может все уладить для меня.

OceanofPDF.com

25

С близкого расстояния было видно, что в прерии разбило лагерь больше кочевников, чем думал Кашинг. Вигвамы, конические палатки, приспособленные по образцу тех, что использовались аборигенными племенами североамериканских равнин, занимали большую площадь, бело поблескивая в лучах утреннего солнца. Тут и там на равнине паслись табуны лошадей, каждая под бдительным присмотром полудюжины всадников. От костров в лагере поднимались струйки дыма. Кроме пастухов и их подопечных, там было мало признаков жизни.

Солнце, поднявшееся на половину восточного небосклона, безжалостно палило по прерии. Воздух был спокойным и душным, он давил так сильно, что требовалось усилие, чтобы дышать.

Кашинг стоял прямо за Деревьями, оценивая ситуацию, пытаясь унять тревожное предчувствие, которое грозило скрутить его желудок в узел. Теперь, когда он действительно был здесь, готовый начать свой путь по голой земле к лагерю, он впервые осознал, что там может быть опасность. Он сказал так, когда говорил об этом накануне днем, но одно дело думать об этом интеллектуально, и совсем другое - оказаться лицом к лицу с такой возможностью.

Но люди там, сказал он себе, будут разумны. Как только он объяснит ситуацию, они его выслушают. Они могли быть дикарями, обратившимися к варварству после Краха, но у них все еще были за плечами столетия цивилизованной логики, которую даже длинная череда поколений не смогла бы полностью уничтожить.

Он двинулся в путь, сначала торопясь, затем перешел на более разумный и менее изматывающий темп. Лагерь находился на некотором расстоянии, и ему потребуется некоторое время, чтобы добраться туда. Он не оглядывался, но продолжал уверенно шагать вперед. На полпути он остановился, чтобы передохнуть, а затем обернулся и посмотрел на холм. Обернувшись, он увидел отблеск солнца на сверкающей поверхности, видневшейся далеко за Деревьями.

Ролло, проклятый дурак, таскается за ним по пятам!

Кашинг замахал руками и закричал. “ Назад, дурак! Назад!

Ролло поколебался, затем снова начал заводиться.

“ Назад! ” заорал Кашинг. “ Убирайся отсюда. Вамусь. Я же просил тебя не приходить.

Ролло остановился, приподняв руку в знак приветствия.

Кашинг сделал пихающее движение в его сторону.

Медленно Ролло повернулся и направился обратно к Деревьям. Сделав несколько шагов, он остановился и обернулся. Кашинг все еще стоял там, махая ему рукой, чтобы он возвращался.

Он снова повернулся и побрел обратно тем же путем, каким пришел. Больше он не оборачивался.

Кашинг стоял и смотрел ему вслед. Солнце все еще палило, и далеко на западе над горизонтом нависла чернота. Шторм, подумал он? "Может быть", - сказал он себе; в самом воздухе пахло ненастьем.

Убедившись, что Ролло не последует за ним, он направился к лагерю. Теперь там были признаки жизни. Из-за вигвамов с лаем выбегали собаки. Небольшой отряд всадников приближался к нему прогулочным шагом. Банда мальчишек вышла на край лагеря и заулюлюкала ему, крики были тихими и жестяными на расстоянии.

Он не сбавлял шага. Всадники приближались своим ровным аллюром.

Они подошли и остановились лицом к нему. Он серьезно сказал: “Доброе утро, джентльмены”.

Они не ответили, глядя на него с каменными лицами. Шеренга расступилась посередине, чтобы пропустить его, и, когда он возобновил свой марш, отступила, чтобы обойти его с обеих сторон.

Он знал, что это нехорошо, но должен вести себя так, как будто это так. Не должно быть никаких признаков испуга. Скорее, он должен был притвориться, что это была сигнальная почесть - отправка эскорта для сопровождения его в лагерь.

Он шагал, не торопясь, глядя прямо перед собой, не обращая внимания на тех, кто шагал по обе стороны от него. Он почувствовал, как пот выступил у него под мышками и потек по ребрам. Ему захотелось вытереть лицо, но железной волей удержался от этого.

Лагерь был прямо впереди, и он увидел, что он был разбит на широкие пространства, служащие улицами между рядами вигвамов. Женщины и дети стояли перед многими вигвамами, их лица были такими же каменными, как и у мужчин, которые двигались рядом с ним. Группы маленьких мальчишек с гиканьем носились взад и вперед по улице.

Большинство женщин были ведьмами. На них были бесформенные шерстяные платья. Их волосы свисали клочьями, были спутанными и грязными, их лица покрылись морщинами от солнца и ветра. Большинство из них были босиком, а их руки загрубели от работы. Некоторые из них открыли беззубые рты, чтобы захихикать над ним. Остальные были невозмутимы, но в них чувствовалось неодобрение.

В дальнем конце улицы стояла группа мужчин, все они смотрели в его сторону. Когда он шел по улице, один из них двинулся вперед, шаркая и прихрамывая. Он был старым и сутулым. На нем были кожаные бриджи, а через плечо перекинута шкура кугуара, пристегнутая спереди ремешками. Его белоснежные волосы ниспадали до плеч. Она выглядела так, словно ее обрезали тупым ножом.

В нескольких футах от него Кашинг остановился. Старик посмотрел на него льдисто-голубыми глазами.

“ Сюда, ” сказал он. - Следуйте за мной.

Он повернулся и зашаркал вверх по улице. Кашинг замедлил шаг, чтобы последовать за ним.

До него донесся запах готовящейся еды, смешанный с вонью отбросов, слишком долго пролежавших на летней жаре. У дверей некоторых вигвамов стояли привязанные лошади, возможно, призовые охотники или боевые кони их владельцев. Собаки, крадущиеся вокруг, взвизгивали от ужаса, когда кто-то швырял в них палкой. Солнечный жар был невыносимым, согревая саму пыль, покрывавшую улицу. Над всем этим витало ощущение приближающейся бури — запах, ощущения, давление надвигающейся непогоды.

Когда старик подошел к группе мужчин, они расступились, пропуская его, Кашинг последовал за ним. Конный эскорт отступил. Кашинг не смотрел по сторонам, чтобы разглядеть лица мужчин, но знал, что если бы посмотрел, то увидел бы ту же твердость, что была на лицах всадников.

Они прорвались сквозь ряды людей и встали в круг, окруженный ожидающими мужчинами. На другом конце круга в тяжелом кресле, поверх которого была наброшена шкура бизона, сидел мужчина. Старик, который служил Кашингу гидом, отошел в сторону, а Кашинг прошел вперед, пока не оказался лицом к лицу с человеком в кресле.

“Я Бешеный волк”, - сказал человек и, сказав это, больше ничего не сказал. Очевидно, он чувствовал, что любой должен знать, кто он такой, как только он произнесет свое имя.

Он был крупным мужчиной, но не грубияном. В его лице читался тревожащий ум. Он носил густую черную бороду, а голова была выбрита. Жилет из волчьей шкуры, украшенный волчьими хвостами, был распахнут спереди, демонстрируя бронзовый и мускулистый торс. Похожие на окорока руки ухватились за подлокотники кресла по обе стороны.

“Меня зовут Томас Кашинг”, - представился ему Кашинг.

Кашинг с ужасом увидел, что человек-пугало, который был представителем стражей, стоит рядом с креслом.

“Ты пришел из Громового Холма”, - пророкотал Бешеный Волк. “Ты один из тех, кто использовал свои магические трюки, чтобы пробраться сквозь деревья. Ты потревожил Спящих”.

“Здесь нет Спящих, которых можно потревожить”, - сказал Кашинг. “Тандер-Батт - это Место, откуда можно отправиться к Звездам. Там лежит надежда для человечества. Я пришел просить о помощи”.

- Как мне помочь?

“Нам нужны ваши сенситивы”.

“ Чувствительные? Говори прямо, парень. Скажи мне, что ты имеешь в виду.

“ Ваши ведьмы и колдуны. Ваши знахари, если они у вас есть. Люди, которые могут разговаривать с деревьями, которые приводят буйволов, которые могут предсказывать погоду. Те, кто бросают вырезанные кости, чтобы заглянуть в будущее”.

Бешеный Волк хмыкнул. “ И что бы ты с ними сделал? У нас их очень мало. Почему мы должны отдавать тех, кто у нас есть, вам, кто потревожил Спящих?”

“ Говорю тебе, Спящих нет. Спящих никогда не было.

Заговорил начальник тюрьмы. “Среди них была еще одна, которая рассказала нам то же самое. Высокая женщина с пустотой в глазах и ужасным лицом. ”Вы ошибаетесь, - сказала она нам, - здесь нет Спящих".

“Где сейчас эта женщина, - спросил Бешеный Волк Кашинга, - с ее пустыми глазами и ужасным лицом?”

“ Она осталась, ” сказал Кашинг. - Она на холме.

“Пробуждение спящих...”

“ Черт возьми, неужели ты не понимаешь? Я же говорил тебе, Спящих нет.

- С вами также был человек из металла, которого когда-то называли роботом - очень древний термин, который сейчас редко произносят.

“ Это был металлический человек, ” сказал надзиратель, “ который убил медведя. Тот, кто стоит перед нами, пускал стрелы, но именно металлический человек убил медведя, вонзив копье в грудь.

“ Это правда, ” сказал Кашинг. - Мои стрелы почти ничего не сделали.

“Итак, вы признаете, - сказал Бешеный Волк, - что металлический человек существует”.

“ Это правда. Возможно, он последний, кто остался, и он мой друг.

- Друг? - спросил я.

Кашинг кивнул.

“Разве ты не знаешь, — спросил Бешеный Волк, - что робот, если это таковой, - это зло, пережиток того дня, когда мир находился в рабстве у чудовищных машин?” Что это противозаконно - укрывать такую машину, не говоря уже о том, чтобы дружить с кем-то?

“Все было не так”, - сказал Кашинг. “Я имею в виду, там, до Коллапса. Машины не использовали нас; мы использовали машины. Мы связали с ними свои жизни. Это была наша вина, а не их”.

- Вы противопоставляете себя легендам прошлого?

“Я верю, - сказал Кашинг, - потому что я читал Историю”.

Возможно, подумал он, было неразумно так спорить с этим человеком, сидящим в кресле, так прямо противоречить всему, что он сказал. Но он чувствовал, что было бы хуже подчиниться ему. Не годится показывать слабость. Здесь все еще могла быть причина. Бешеный Волк все еще мог быть готов, после того как первый спарринг был завершен, выслушать правду.

“ История? ” спросил Бешеный Волк слишком тихо. - Что это за история, о которой ты говоришь?

“История, написанная человеком по имени Уилсон тысячу лет назад. Это в университете ....”

“Университет на берегу Миссисипи? Вот откуда ты взялся — хнычущий, трусливый умник, окучивающий свою картофельную грядку и прячущийся за стеной? Ты приходишь сюда, как будто у тебя есть на это право, желая заполучить то, что ты называешь нашими сенситивами...”

“И это еще не все, ” сказал Кашинг, заставляя себя говорить как можно более дерзко. “Мне нужны твои кузнецы, изготовители копий и стрел. И мне нужны те мозговые оболочки, которые у тебя есть”.

“Ах, так”, - сказал Бешеный Волк, по-прежнему тихо. “Это все, что ты хочешь. Ты уверен, что больше ничего нет?

На лицах окружавших их мужчин было тайное веселье, лукавая усмешка. Эти люди знают своего вождя, знают его повадки.

“Это все, что мне нужно”, - сказал Кашинг. “Учитывая все это, можно будет найти лучший образ жизни”.

“Что плохого в том, как мы живем?” - спросил Бешеный Волк. “Что в этом плохого? У нас есть еда, чтобы набить животы; у нас есть дальние страны, по которым мы можем бродить. Нам не нужно работать. Говорят, что в старые времена все мужчины должны были работать. Они проснулись и позавтракали, чтобы приступить к работе. Они трудились весь день, а затем снова пошли домой и рано легли в постель, чтобы пораньше встать и вернуться к работе. У них не было времени на раздумья. При всем этом им жилось не лучше, чем нам. За весь свой труд они получали только еду и сон. Это мы получаем, и многое другое, и для этого не нужно работать. Ты пришел из своего яйцеголового форта, чтобы изменить все это, вернуться к старым обычаям, где мы будем трудиться от рассвета до заката, напрягая все свое мужество. Ты разбудил бы Спящих, событие, для предотвращения которого мы все эти столетия выставляли охрану, чтобы они не могли напасть с холма ...”

“Я же говорил вам, что Спящих нет”, - сказал Кашинг. “Неужели вы не можете поверить мне на слово? Там, наверху, на холме, хранятся знания, которые люди собрали со звезд. Знания, которые помогут нам не вернуть старые времена, которые были плохими, а найти новый путь”.

Он знал, что это бесполезно. Они ему не поверили. Он ошибся. Здесь не было причин. Они никогда бы ему не поверили.

“Этот человек сумасшедший”, - сказал начальник тюрьмы.

“Да, это действительно так”, - сказал Бешеный Волк. “Мы зря потратили на него время”.

Кто-то, подошедший к нему сзади, схватил Кашинга почти нежно, но когда он рванулся, чтобы вырваться, сильные руки сомкнулись на нем, заломили ему руки за спину и держали беспомощным.

“Ты согрешил”, - сказал ему Бешеный Волк. “Ты согрешил самым тяжким образом”. Людям, которые держали Кашинга в руках, он сказал: “Привяжите его к столбу”.

Мужчины, стоявшие в круге, теперь расходились, расходясь, и когда они уходили, Кашинг увидел столб, который до сих пор был скрыт их плотными телами. Он был не более пяти футов в высоту, сделан из свежесрубленного дерева, возможно, тополя, с содранной корой.

Не говоря ни слова, мужчины, которые держали его, подтащили его к столбу, завели его руки за столб и связали их там ремнями, расположенными в глубоких выемках по обе стороны от столба, чтобы он не мог их высвободить. Затем, по-прежнему не говоря ни слова, они ушли.

Однако он был не один, потому что банды маленьких мальчиков все еще рыскали по округе.

Он увидел, что находится там, где, по-видимому, находился центр лагеря. Большее пространство, где был установлен столб, было центром ряда улиц, проходивших между домиками.

Ком грязи с жужжанием пролетел мимо его головы, другой попал ему в грудь. Банда мальчишек побежала по улице, завывая от своей бравады.

Впервые Кашинг заметил, что солнце зашло и пейзаж потемнел. Неестественная тишина окутала все вокруг. Огромная черная туча, почти фиолетовая в своей темноте, наползла с запада. Первые разорванные предвестники облака, мчащиеся на восток, закрыли солнце. Вдалеке прогремел гром, и над холмом огромная молния прорезала тяжелую черноту тучи.

Где-то в одном из вигвамов, сказал он себе, главные мужчины племени, среди них Бешеный Волк и страж, решают, что с ним делать. У него не было иллюзий, какую бы форму ни приняло их решение, каким будет конечный результат. Он потянул за ремешки, пробуя их. Они были тугими, в них не чувствовалось уступчивости.

Конечно, это была безумная авантюра — что люди все еще могут прислушиваться к голосу разума. Он осознал, со слабой иронией, что ему не дали возможности объяснить, в чем дело. Его разговор с Бешеным Волком был в общих чертах. Он знал, что неудача его попытки зависела от концепции Спящих, мифа, повторявшегося так много раз за столь долгое время, что он принял облик евангелия. Тем не менее, вчера, когда он обсуждал это с остальными, он был убежден, что если его аргументы будут представлены должным образом, то есть более чем равные шансы, что к ним прислушаются. Это годы учебы в университете, сказал он себе, предали его. Человек, пребывавший в здравом уме, был плохо подготовлен к тому, чтобы иметь дело с реальностью, реальностью, которая все еще была окрашена фанатизмом Коллапса.

Со странным чувством нереальности происходящего он гадал, что же теперь произойдет. Никто из тех, кто все еще находился на холме, не был оснащен для продолжения работы, даже для того, чтобы попытаться начать формировать организацию элитного корпуса, который с годами смог бы вырвать секреты из банков данных. Ролло был исключен; как робот, у него вообще не было шансов. Через Мэг, несмотря на все ее способности, проходила полоса робости, которая делала ее беспомощной. Эзра и Илэйн были просто неэффективны.

Энди, подумал он, слегка усмехнувшись про себя. Если бы Энди только мог говорить, он был бы лучшим выбором из них всех.

На западе раздавались тяжелые раскаты грома, и над гребнем Тандер-Батт молнии метались, как гнездо нервных змей. Жара и духота тяжело давили на землю. Огромное облако фиолетовой черноты продолжало подниматься все выше в небо.

Теперь из хижин выходили люди — женщины, дети и несколько мужчин. Улюлюкающие мальчишки швыряли в него комьями земли и камнями, но они не попадали в цель. Однако один маленький камешек попал ему в челюсть и вызвал парализующее онемение. Дальше по улице, все еще далеко в прерии, он видел стражников, гнавших табун лошадей к лагерю.

Наблюдая за лошадьми, он увидел, как они сорвались с места и с грохотом понеслись к лагерю, а стражники отчаянно нахлестывали своих лошадей, пытаясь преградить им путь или замедлить их бег. Что—то напугало стадо - это было совершенно очевидно. Возможно, испепеляющая молния или раскат грома поблизости.

На дальнем краю лагеря кто-то тревожно закричал, и этот крик был подхвачен другими, испуганные крики разносились по лагерю в перерывах между раскатами грома. Люди в панике выбегали из домиков, заполняя улицу, бегали и кричали, инстинктивно реагируя на ужас криков.

Затем он увидел это вдалеке — мерцание огней, причудливое сверкание множества Дрожащих Змей на фоне черноты неба, скачущих впереди надвигающейся бури, несущихся к лагерю. У него перехватило дыхание, и он напрягся в ремнях. Змеи, спросил он себя, что это были за сумасшедшие Змеи?

Но когда Змеи подлетели ближе, он увидел, что это были не одни Змеи. Энди бежал во главе их, грива и хвост развевались по ветру, его ноги расплывались от скорости бега, в то время как рядом с ним мчалось бледное мерцание, которое было Ролло, а позади них и по обе стороны от них темные пятна огромной орды Последователей, видимые в темноте только благодаря Змеям, которые кружились головокружительными кругами вокруг каждого из них, освещая их, выделяя их волчьи очертания. А позади стаи - подпрыгивающие сферы, которые были Командой, изо всех сил старающейся не отставать.

На краю лагеря испуганный табун лошадей мчался по улице, бешено вставая на дыбы, вопя от ужаса, налетая на домики, которые рушились. Люди бежали безумно и, казалось, бесцельно, с открытыми в крике ртами, похожими на широкую букву "О"в центре их лиц. Не только женщины и дети, но и мужчины бежали так, словно за ними по пятам гнались адские псы.

Когда лошади приблизились к нему, Кашинг низко прижался к столбу. Хлещущее копыто задело плечо, когда визжащая лошадь встала на дыбы и вильнула, чтобы объехать его. Другой врезался в вигвам и упал, увлекая вигвам за собой, рухнул, запутавшись в коже и жердях, брыкаясь передними лапами в попытке освободиться. Из-под рухнувшего вигвама выполз человек, цепляясь за что-то, чтобы подтянуться, пока не смог встать на ноги и побежать. Вспышка молнии на мгновение осветила его лицо, чтобы его можно было узнать. Это был Бешеный Волк.

Затем Ролло оказался рядом с Кушингом с ножом в руке и разрезал ремни. Лагерь теперь был пуст, за исключением нескольких человек, все еще запертых под рухнувшими домиками, которые выли, как собаки с простреленными кишками, пробиваясь к свободе. Повсюду Дрожащие Змеи кружились в огненных петлях, а Последователи танцевали, и Энди скакал среди них.

Ролло наклонил голову к уху Кашинга и прокричал так, чтобы тот мог расслышать сквозь ровные раскаты грома. “Это должно уладить дело”, - прокричал он. Он обвел рукой лагерь. “Нам больше не нужно беспокоиться о них. Они не остановятся, пока не перейдут Миссури”.

Рядом с Ролло подпрыгивал один из Членов Команды, дрожа от возбуждения. Он проревел Кашингу: “Веселья, по вашим словам, у нас нет, и мы не знаем, о чем вы говорите. Но теперь мы знаем. Ролло сказал, чтобы я пришел и посмотрел на веселье”.

Кашинг попытался ответить Ролло, но его слова были унесены прочь и утонули, когда передняя часть шторма обрушилась на них с воем порывистого ветра и внезапным потоком воды, который бил по земле, как молот.

OceanofPDF.com

26

Засушливые кактусовые равнины Миссури остались позади, а впереди простирались холмистые прерии бывшего штата Миннесота. На этот раз, с некоторым удовлетворением напомнил себе Кашинг, им не нужно следовать по извилистому, отнимающему много времени течению пологой реки Миннесота, а можно направиться прямо через прерию к разрушенным городам-близнецам Миннеаполису и Сент-Полу, к их конечному пункту назначения - университету. Ни одному отряду кочевников, ни одному городскому племени даже в голову не пришло бы помешать их походу.

Первые осенние заморозки коснулись деревьев золотистыми и красными кистями; со всех сторон цвели выносливые цветы прерий. Когда наступит весна, они снова отправятся в Тандер-Батт, на этот раз с вереницей вьючных лошадей, везущих припасы, и по крайней мере с несколькими студентами университета, присоединившимися к экспедиции. Возможно, подумал он, с чем—то большим - возможно, с некоторыми чувствительными людьми и несколькими больными мозгами, поскольку в течение зимы они свяжутся с некоторыми городскими племенами и более восточными бандами, которые, возможно, будут более открыты разуму, чем лагерь кочевников.

Далеко впереди них двигался Ролло, осматривая местность, а чуть поодаль - Энди со сворой своих Последователей, резвящихся вокруг него, как кучка играющих щенков. Упряжка степенно откатилась в сторону, и повсюду, сверкая в приятных лучах осеннего солнца, виднелись стаи Дрожащих Змей. Они сопровождали Ролло в его разведывательных пробежках; они танцевали с Фолловерами и с Энди; они кружились мерцающими кругами вокруг всех.

“Ты меня обчистишь”, - сказали A и R с притворной печалью, когда уходили. “Ты не оставишь мне ни одного Последователя или Змеи. Это твоя глупая лошадь и не менее глупый робот. Они, вдвоем, заслоняют все безумные вещи, которые им встречаются. Хотя я рад, что они едут, потому что любая бродячая банда, которая, возможно, намеревается напакостить вам, быстро передумает, когда увидит сопровождающий вас эскорт.

“Мы отправимся обратно, ” пообещал Кашинг, - как только зима позволит нам путешествовать. Не будем терять времени. И я надеюсь, что с нами будут и другие”.

“Я так долго был один, - сказали А и Р, - что такой маленький промежуток времени на самом деле не имеет значения. Я могу спокойно ждать, потому что теперь у меня есть некоторая надежда”.

Кашинг предостерег его: “Вы должны понимать, что все это может ни к чему не привести. Как бы усердно и серьезно мы ни старались, нам, возможно, не удастся разгадать тайны данных. Даже если мы это сделаем, мы можем не найти ничего, что можно было бы использовать ”.

“Все, что делал человек на протяжении своей истории, ” говорили А и Р, - было просчитанной авантюрой без уверенности в успехе. Я знаю, шансы невелики, но, честно говоря, мы не можем желать ничего лучшего ”.

“ Если бы Бешеный Волк только пошел с нами. Если бы он только послушался.

“Есть определенные слои общества, которые никогда не прислушаются к новой идее. Они сидят на корточках в определенном месте и не сдвинутся с него ни на шаг. Они найдут множество причин вести такой образ жизни, который им удобен. Они будут цепляться за старые религии; они мертвой хваткой вцепятся в этику, которая была мертва, без их ведома, столетия назад; они примут логику, которую можно развеять одним вздохом, все еще утверждая, что она священна.

“Но я не такой. Я глупый сентиментальный человек, и мой оптимизм неизлечим. Чтобы доказать это, я начну, как только вы уйдете, снова посылать зонды. Когда они начнут возвращаться, через сто лет, через тысячелетие, мы будем здесь и ждать, горя желанием узнать, что они привезли с собой, надеясь, что это будет что-то, что мы сможем использовать ”.

Временами появлялись небольшие группы разведчиков, которые седлали своих лошадей на далеком горизонте и осматривали их, а затем исчезали, неся свое слово ожидающим племенам. Возможно, убедившись, что марш этой непокорной группы все еще проходит под защитой гротесков из Тандер-Батт.

Погода была хорошей, и путешествие легким. Теперь, когда они добрались до родных прерий, Кашинг прикинул, что еще через десять дней они будут стоять перед стенами университета. Там их приняли бы. Там они нашли бы тех, кто выслушал бы и понял. Возможно, подумал он, что именно ради этого момента университет сохранял себя все эти долгие годы, сохраняя нетронутым ядро здравомыслия, которое было бы открыто для новой идеи — не принимая ее слепо, а для изучения и обдумывания. Он был уверен, что, когда следующей весной они отправятся в Тандер-Батт, там будут несколько человек из университета, которые отправятся с ними в обратный путь.

Мэг была на небольшом расстоянии впереди него, и он побежал, чтобы догнать ее. Она все еще несла футляр для мозга, каким бы неудобным он ни был. На протяжении всех миль, которые они преодолели, он всегда был с ней. Она прижимала его к себе даже во сне.

“В одном мы должны быть уверены”, - сказала она ему за несколько дней до этого. “Любой экстрасенс, пользующийся мозговым футляром, должен понимать и принимать обязательства по этому поводу. Однажды установив с ним контакт, этот контакт должен продолжаться. Вы не можете пробудить мозг, а затем уйти от него. Он становится, в некотором смысле, частью вас. Это становится лучшим другом, твоим вторым ”я".

“ А когда умирает сенситив? - спросил он. “ Мозговая оболочка может пережить многих людей. Когда умирает лучший друг человека, что тогда?”

“Нам придется с этим разобраться”, - сказала она. “Возможно, рядом будет еще один экстрасенс, который заменит первого. Другой заменит тебя. Или, к тому времени, мы, возможно, смогли бы разработать какую-то электронную систему, которая могла бы дать пациентам с мозгом доступ к окружающему миру. Дать им зрение, слух и голос. Я знаю, что это было бы возвращением к технологиям, от которых мы отказались, но, парень, возможно, нам придется пойти на определенные уступки технологиям ”.

Он знал, что это могло быть правдой — если бы они только могли. Думая об этом, он не был уверен, что это возможно. Многие годы самоотверженных исследований и разработок легли в основу создания даже простейшего электронного устройства. Даже при наличии технологической библиотеки в месте "Полета к звездам", возможно, будет невозможно снова взяться за это искусство. Ибо дело было не только в знаниях, в понимании того, как это работает. Это был также вопрос производства необходимых материалов. Электроника была основана не только на знании техники, но и на огромных технологических возможностях. Даже в самые обнадеживающие моменты он был вынужден осознать, что, вероятно, сейчас человек не в состоянии воспроизвести систему, которая заменила бы эту старую утраченную способность.

Разрушая свою технологическую цивилизацию, человек, возможно, принял необратимое решение. По всей вероятности, пути назад не было. Сдерживающим фактором может быть только страх, глубокий, укоренившийся страх, что, добившись успеха, останавливаться будет некуда; что, однажды восстановившись, технология будет идти дальше и дальше, снова создавая монстра, который когда-то был убит. Было маловероятно, что такая ситуация может повториться снова, и поэтому страх был бы необоснованным, но страх все равно был бы там. Это помешало бы любому шагу вернуть хотя бы часть того, что было утрачено в Смутное Время.

Итак, если человечество хочет продолжать жить в условиях, отличных от нынешнего варварства, необходимо найти новый путь, новую цивилизацию, основанную на каком-то ином методе, помимо технологии. Бессонными ночами он пытался представить себе этот другой метод, этот другой путь, но не было способа узнать. Это было за пределами его умственных способностей. Первобытный предок, обтесавший камень, чтобы изготовить первое грубое орудие труда, и мечтать не мог о том, какие инструменты создадут его потомки, основываясь на концепции, заложенной в первом камне с искусно обработанной режущей кромкой. Так было и в наши дни. Человечество уже могло незаметно сделать тот первый неуверенный шаг к пути, по которому ему предстояло следовать. Если бы это было не так, ответ или множество других ответов могли бы находиться в банках данных Тандер-Батта.

Он догнал Мэг и пошел рядом с ней.

“Есть одна вещь, парень, которая меня беспокоит”, - сказала она. “Вы говорите, что университет впустит нас и примет, и я в этом не сомневаюсь, потому что вы знаете там людей. Но как насчет команды? Примут ли они Команду? Как они будут относиться к ним?”

Кашинг рассмеялся, осознав, что смеется впервые за несколько дней.

“Это будет прекрасно”, - сказал он. “Подожди, пока не увидишь это. Команда, разбирающая университет на части, университет, разбирающий команду на части. Каждый из них выясняет, что движет другим”.

Он вскинул голову и снова рассмеялся, и его смех прокатился по равнинам.

“Боже мой, ” сказал он, “ это будет чудесно. Не могу дождаться, когда увижу это”.

Теперь он позволил этой мысли закраст—ся в голову - мысли, которую до сих пор решительно подавлял, не желая позволять себе даже думать о надежде, которой, возможно, не было.

Команда состояла из двух инопланетных существ, живых представителей другой формы жизни, которые достигли разума и, должно быть, сформировали сложную цивилизацию, основанную на интеллектуальном любопытстве. Интеллектуальное любопытство было бы, почти по определению, характеристикой любой цивилизации, но характеристикой, которая могла бы различаться по своей интенсивности. О том, что цивилизация Команды имеет больше, чем ее полная доля, свидетельствовало их пребывание здесь.

Вполне возможно, что Команда была бы готова, возможно, даже стремилась помочь человечеству с его проблемами. Могли ли они предложить что-либо ценное, было, конечно, неизвестно; но, за неимением чего-либо еще ценного, чуждое направление их мыслительных процессов и их точек зрения могло бы обеспечить новые отправные точки для собственного мышления человека, могло бы послужить короткому замыканию в колее, по которой человек был склонен мыслить, подталкивая его к новым подходам и нечеловеческой логике.

В ходе свободного обмена информацией и мнениями, который имел бы место между Командой и университетом, обе стороны могли бы многому научиться. Ибо, хотя университет больше не мог считаться элитным интеллектуальным сообществом, старая традиция обучения, возможно, даже научных исследований, все еще существовала там. В его стенах жили мужчины и женщины, которых все еще волновала та интеллектуальная жажда, которая в прошлые века формировала культуру, созданную человечеством, а затем через несколько месяцев была разрушена.

Хотя и не полностью к разрушению, напомнил он себе. На Тандер-Батт все еще оставались последние остатки, наиболее совершенные остатки этой старой, обреченной на провал технологии. По иронии судьбы, этот остаток теперь был последней надеждой человечества.

Что могло бы произойти, спросил он себя, если бы человек воздержался от разрушения технологии еще на несколько столетий? Если бы он это сделал, тогда вся сила этого была бы доступна для разработки возможных ответов, содержащихся в банках данных Тандер-Батт. Но он понимал, что это могло не обязательно последовать. Явный вес, высокомерная мощь полномасштабной безудержной технологии могли бы просто отвергнуть, переопределить и уничтожить то, что могло бы там быть, как неуместное. В конце концов, при такой великой технологии, какой обладало человечество, зачем она была нужна?

Возможно, только возможно, что, несмотря на все нынешние недостатки человека, так будет лучше. На самом деле, мы не так уж и плохи, сказал он себе. У нас есть несколько вещей, на которые можно возлагать определенные надежды — Тандер Бьютт, Команда, университет, все еще живые мозги роботов, беспрепятственный рост чувствительных способностей, Деревья, Змеи, Последователи.

И как, черт возьми, Змеи или Последователи могли—? А затем он сурово пресек этот ход мыслей. Когда дело доходило до надежды, ты не списывал со счетов даже самую слабую надежду из всех. Ты цеплялся за каждую надежду; ты лелеял все; ты никому не позволял уйти.

“ Парнишка, ” сказала Мэг. “ Я уже говорила это однажды и повторю сейчас. Это была прекрасная поездка”.

“ Да, ” сказал Кашинг. “ Да, вы правы. Все это было.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Город

OceanofPDF.com

В память о Скути, Который был Натаниэлем

OceanofPDF.com

Введение

Клиффорд Д. Саймак нечасто посвящал свои книги, но эту он посвятил своей собаке. Он любил собак и сделал их главными героями ряда своих рассказов — и в данном случае он ясно дал понять, что собака, о которой идет речь, Скути, была моделью для Натаниэля, которого можно найти в “Переписи населения”, третьем эпизоде этой книги, и который стал легендой для последующих поколений собак.

Скути был, да, Скотти — черным (есть фотография, подтверждающая это).

И все же, хотя собаки и робот доминируют в воспоминаниях об этой книге у поколений читателей, ни одна собака не появляется в ее первом эпизоде “Город”, как и ни один робот, если не считать “автоматической” газонокосилки.

Эта книга "Город", несомненно, является одной из классик научной фантастики; ее образы говорящих собак, людей, покидающих Землю, робота-хранителя и разумных муравьев являются культовыми даже сегодня, спустя более шестидесяти лет после создания этих концепций.

Но Город (книга) создавался не так, как большинство романов; скорее, он писался постепенно, в форме восьми коротких рассказов, казалось бы, предназначенных только для журнальных публикаций, на протяжении почти девяти лет, начиная с 1943 года. (Девятый рассказ был добавлен в канон через двадцать один год после публикации книги в 1952 году, и то только потому, что автор чувствовал, что у него нет другого выбора, кроме как сделать это; смотрите Его комментарии, предшествующие последнему рассказу, “Эпилог”.)

Книга была создана путем упорядочивания отдельных историй, а затем вставки промежуточных материалов между ними - материалов, оформленных в виде “заметок”, написанных упрямыми комментаторами спустя долгое время после событий, описанных в историях. Но сегодня мало кто осознает, что при этом автор изменил некоторые рассказы, особенно более ранние, из их журнальных версий, которые можно найти в сборниках рассказов Саймака, которые будут опубликованы Open Road Media. (Не сердитесь: изменения, внесенные в этот том, были небольшими и не повлияли на смысл историй.)

Еще одна вещь, о которой большинство читателей не догадываются о Городе , заключается в том, что четвертый рассказ, “Дезертирство”, на самом деле был первым из написанных рассказов: дневники Клиффа Саймака показывают, что он был отправлен Джону У. Кэмпбеллу—младшему - редактору Astounding— в июле 1943 года. Но она была опубликована только в ноябре 1944 года, к тому времени Саймак написал, а Кэмпбелл купил и опубликовал три других рассказа из серии (“Город”, "Место скопления людей” и “Перепись населения”). И это поднимает вопрос о том, была ли концепция всей книги в голове Саймака (или Кэмпбелла) достаточно ранней, чтобы объяснить“ почему ”Дезертирство“ было отложено для более поздней публикации — поскольку, безусловно, ”Дезертирство", один из величайших рассказов, когда-либо созданных филдом, должен был быть опубликован раньше. И поскольку сам по себе он не содержит никаких намеков на то, что ему было место в каком-либо сериале, не было бы причин задерживать его, если бы еще до публикации не было признано, что он обеспечивает платформу, необходимую для его продолжения, “Рая”.

За десятилетия, прошедшие с момента публикации, тысячи слов анализа и критики были написаны как о книжной версии "Города ", так и об отдельных историях, на основе которых она была создана. Но мало кто задумывался или комментировал те промежуточные “заметки”, о которых я упоминал, которые были добавлены автором, предположительно, где-то в конце сороковых или начале пятидесятых, когда он доводил рассказы до их окончательной книжной формы. (Хотя Клифф периодически вел дневники, в которых была зафиксирована некоторая информация о его творчестве, похоже, что ни один из них не охватывает тот период.)

Одним из тех, кто действительно оценил эти “заметки”, был Роберт Сильверберг, который, писавший под именем Кэлвина Нокса в 1959 году, нашел их “великолепно смешными”, сравнив их с пародиями на библейские анализы. Что еще более важно, Сильверберг правильно указал, что “примечания” послужили объединению книги.

Академический критик Томас Д. Кларесон однажды заметил, что “даже подробное изложение отдельных историй из серии ”Город" не передает влияния этих историй, если читать их в рамках повествования". И он был абсолютно прав.

В этом случае, возможно, целое действительно больше, чем сумма его частей. И, возможно, все эти годы слишком мало внимания уделялось авторскому труду, создавшему эти “заметки”. Заключается ли в них гениальность, которая становится еще более мощной из-за их краткости? Хотел бы я знать, сколько времени потребовалось Клиффу, чтобы написать их ... Сначала ему нужно было обдумать идеи, а затем воплотить их в жизнь … сколько могло быть черновиков? Боролся ли он? Делал ли он черновик, и еще раз черновик? В тот период конца 1940—х он мало что написал в виде новых художественных произведений, но я не хочу предполагать, что он, возможно, был зациклен на создании книги из городских stories … and it must be remembered that his first child was born in 1947, a second would follow in 1951—and in between he became news editor of the Minneapolis Star-Tribune..... . . . . . . . . . . . . Наверняка у него было о чем подумать.

Я полагаю, что сами рассказы — какими бы хорошо сделанными они ни были как отдельные истории — в конце концов, всего лишь отдельные истории; именно "заметки”, как предположил Сильверберг, помещают их в контекст, который освещает их дополнительными слоями подразумеваемого смысла, который нельзя было почерпнуть из самих рассказов. И эта идея, кажется, в некоторой степени подтверждается комментарием Томаса Ф. Монтелеоне о том, что, хотя историю Саймака можно “легко изложить”, ее качество должно определяться “богатой характеристикой, человеческими чувствами и интеллектуальной глубиной”.

Другими словами, вы должны выйти за рамки сюжетов, чтобы по-настоящему оценить работы Саймака: его сюжеты, хотя иногда и великолепны, воспроизводимы; человечность, с которой рассказываются истории, - нет. Возможно, это похоже на то, как иногда можно увидеть и почувствовать смысл, глубину, даже любовь в спокойном лице, в безмолвных, ярких глазах ...

Хотя первый из опубликованных рассказов, “Город”, поначалу был несколько упущен из виду, признание критиков рассказов серии вскоре начало нарастать - и ко времени выхода книги в 1952 году ряд критиков указывали на сериал как на признак того, что Саймак, примерно через двадцать лет после того, как он начал писать художественную литературу, стал крупным писателем (хотя некоторые из нас утверждают, что эти признаки были и в более ранних рассказах). Энтони Буше однажды назвал Город “высшей точкой в научной фантастике”, а Кларесон определил элемент “сурового осуждения Саймаком капитуляции человека перед технологиями в ”Городе “ как отмечающий ”поворотный момент в журнальной научной фантастике".

Клифф Саймак еще в 1939 году критиковал те научно-фантастические рассказы, которые были просто “бессмысленными приключениями” или картонные персонажи которых выступали лишь в качестве рупоров для изложения какой-либо научной теории или аппарата. Но Город изменил это, потребовав от своих читателей некоторого понимания, определенного уровня сострадания к персонажам иных типов, чем те, которые тогда были привычны для господствующего мышления. Истории о городах , демонстрируя уровень моральной сложности, который до того времени редко встречался в научной фантастике, отодвинули жанр от эгоистичных забот человечества и открыли читателям глаза на концепцию мира с другими разумными существами или даже без человечества.

В 1974 году Клиффорд Саймак скажет, что, готовясь к написанию девятого рассказа “Эпилог”, он впервые с момента его публикации перечитал книжные версии серии, и что после этого ему “до боли захотелось” переписать отдельные рассказы. По его словам, в то время, когда он писал их, он чувствовал, что эти рассказы представляют собой прогресс в его мастерстве, шаг вперед к его зрелости как писателя. И все же, признавая, что авторское ремесло, когда им занимается тот, кто, как он выразился, “стоит на своем”, никогда не стоит на месте, а всегда развивается, Саймак позже смог увидеть недостатки в своих предыдущих работах, которые автор, которым он стал, никогда бы не допустил, если бы был рядом раньше.

Но у Клиффа хватило мудрости понять, что река времени забрала эти истории из его рук и что если бы он попытался переписать их, то, безусловно, сделав их в некотором смысле лучше, уничтожил бы то, что он исправил в тех первых версиях. Он понял, что для него было бы невозможно применить к этим рассказам дополнительное мастерство, которого он наработал за прошедшее время, не получив совершенно иных результатов — потому что он был другим человеком, другим автором.

Проще говоря, в City было и есть слишком много ценного, чтобы допустить переписывание, которое, какой бы ценности оно ни добавило, наверняка уничтожило бы часть прошлой ценности. Клифф видел, что Город 1952 года мог и должен был стоять сам по себе вечно.

Дэвид У. Виксон

2015

OceanofPDF.com

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА

Это истории, которые рассказывают Собаки, когда костры горят высоко и ветер дует с севера. Затем каждый семейный круг собирается у домашнего очага, и щенки молча сидят и слушают, а когда история заканчивается, они задают много вопросов:

“Что такое Человек?” - спросят они.

Или, возможно,: “Что такое город?”

Или: “Что такое война?”

Ни на один из этих вопросов нет положительного ответа. Есть предположения, и есть теории, и есть много обоснованных догадок, но ответов нет.

В семейном кругу многие рассказчики были вынуждены прибегнуть к древнему объяснению, что это не что иное, как история, что не существует такого понятия, как Человек или город, что в простой сказке не ищут правды, а принимают ее за удовольствие и оставляют все как есть.

Объяснения, подобные этим, хотя и могут подойти для ответа щенкам, сами по себе объяснениями не являются. В таких простых историях, как эти, действительно ищут правду.

Легенда, состоящая из восьми рассказов, рассказывалась на протяжении бесчисленных веков. Насколько можно определить, у него нет исторической отправной точки; самое тщательное изучение его не в состоянии полностью проиллюстрировать этапы его развития. Нет сомнений, что за многие годы повествования она стала стилизованной, но нет никакого способа проследить направление ее стилизации.

То, что он древний и, как утверждают некоторые авторы, частично может быть не собачьего происхождения, подтверждается обилием бармаглотов, которыми пестрят сказки, - слов и фраз (и, что хуже всего, идей), которые сейчас не имеют значения и, возможно, никогда не имели значения. Благодаря рассказыванию и пересказу эти слова и фразы стали общепринятыми, им было присвоено, благодаря контексту, определенное произвольное значение. Но нет никакого способа узнать, являются ли эти произвольные значения хотя бы приблизительными к первоначальному значению слов.

В этом издании "сказок" не будет предпринято попытки вникнуть во многие технические аргументы, касающиеся существования или несуществования Человека, загадки города, нескольких теорий, связанных с войной, или многих других вопросов, которые возникают перед исследователем, ищущим в легенде какие-либо доказательства того, что она уходит корнями в какую-то фундаментальную или историческую истину.

Цель этого издания состоит только в том, чтобы привести полный, неизданный текст сказок в их окончательном виде. Примечания к главам используются для указания на основные моменты рассуждений, но без каких-либо попыток сделать выводы. Для тех, кто желает глубже разобраться в сказках или во многих вопросах, возникших по их поводу, есть обширные тексты, написанные Собаками гораздо большей компетентности, чем нынешний редактор.

Недавнее обнаружение фрагментов того, что первоначально должно было представлять собой обширный массив литературы, было выдвинуто в качестве последнего аргумента, который позволил бы приписать по крайней мере часть легенды мифологическому (и противоречивому) Человеку, а не Собакам. Но до тех пор, пока не будет доказано, что Человек действительно существовал, аргумент о том, что обнаруженные фрагменты произошли от Человека, может иметь мало смысла.

Особенно важным или тревожным, в зависимости от точки зрения, является тот факт, что кажущееся название литературного фрагмента совпадает с названием одного из рассказов в представленной здесь легенде. Само по себе это слово, конечно, совершенно бессмысленно.

Первый вопрос, конечно, заключается в том, существовало ли когда-либо такое существо, как Человек. На данный момент, в отсутствие положительных доказательств, трезвый консенсус должен заключаться в том, что их не было, что Человек, представленный в легенде, является плодом фольклорного вымысла. Возможно, на заре собачьей культуры человек возник как воображаемое существо, своего рода расовый бог, к которому Собаки могли бы обратиться за помощью, к которому они могли бы обратиться за утешением.

Однако, несмотря на эти трезвые выводы, есть те, кто видит в Человеке настоящего старшего бога, посетителя из какой-то мистической страны или измерения, который пришел, побыл некоторое время и помог, а затем перешел туда, откуда пришел.

Все еще есть другие, которые верят, что человек и Собака, возможно, выросли вместе как два сотрудничающих животных, возможно, дополняли друг друга в развитии культуры, но в какой-то отдаленный момент времени их пути разошлись.

Из всех тревожащих факторов в сказках (а их много) наиболее тревожащим является намек на почитание, оказываемое Человеку. Обычному читателю трудно воспринять это благоговение как простое повествование. Это выходит далеко за рамки формального поклонения племенному богу; человек почти инстинктивно чувствует, что оно, должно быть, глубоко укоренилось в какой-то ныне забытой вере или обряде, относящемся к предыстории нашей расы.

Конечно, сейчас мало надежды на то, что какая-либо из многочисленных спорных областей, которые вращаются вокруг легенды, когда-либо будет урегулирована.

Итак, вот рассказы, которые следует читать по своему усмотрению — только для удовольствия, в поисках какого-нибудь исторического значения, какого-нибудь намека на скрытый смысл. Наш лучший совет обычному читателю: не принимайте их слишком близко к сердцу, ибо на пути подстерегает полная неразбериха, если не безумие.

OceanofPDF.com

ПРИМЕЧАНИЯ К ПЕРВОМУ РАССКАЗУ

Нет никаких сомнений в том, что из всех сказок первая самая трудная для обычного читателя. Мало того, что его терминология сложна, но и его логика и идеи при первом чтении кажутся совершенно чуждыми. Возможно, это связано с тем, что ни в этой, ни в следующей истории Собака не играет никакой роли, даже не упоминается. Начиная с первого абзаца этого первого рассказа, читатель попадает в совершенно странную ситуацию, из которой столь же странные персонажи разыгрывают ее выход. Однако многое можно сказать и о сказке — к тому времени, когда человек с трудом пробирается сквозь нее, остальные сказки по сравнению с ней кажутся почти домашними.

Во всей сказке преобладает концепция города. Хотя нет полного понимания того, каким мог бы быть город и почему он должен быть, общепризнано, что это должен был быть небольшой район, вмещающий и поддерживающий большое количество жителей. Некоторые причины его существования поверхностно объяснены в тексте, но Баунс, посвятивший всю жизнь изучению сказок, убежден, что объяснение - не более чем искусные импровизации древнего рассказчика в поддержку невозможной концепции. Большинство изучающих сказки согласны с Баунсом в том, что причины, приведенные в сказке, не согласуются с логикой, и некоторые, в том числе Ровер, заподозрили, что здесь мы, возможно, имеем дело с древней сатирой, значение которой было утрачено.

Большинство авторитетов в области экономики и социологии считают такую организацию, как город, невозможной структурой не только с экономической точки зрения, но и с социологической и психологической. Они указывают, что ни одно существо с высокоразвитой нервной структурой, необходимой для развития культуры, не смогло бы выжить в таких ограниченных пределах.

Результат, если бы это было предпринято, по словам этих властей, привел бы к массовому невротизму, который за короткий промежуток времени разрушил бы саму культуру, на которой был построен город.

Ровер считает, что в первой сказке мы имеем дело почти с чистым мифом и что в результате ни одна ситуация или утверждение не могут быть приняты за чистую монету, что вся сказка должна быть наполнена символизмом, ключ к которому давно утерян. Озадачивающим, однако, является тот факт, что если это концепция мифа, и ничего более, то форма к настоящему времени не должна была округлиться до символических концепций, которые являются отличительной чертой мифа. В сказке для среднестатистического читателя мало того, что можно назвать содержанием мифа. Сама история, пожалуй, самая угловатая из всех — грубая и собранная воедино, без малейшего намека на тонкие чувства и возвышенные идеалы, которые можно найти в остальной части легенды.

Язык этой сказки особенно сбивает с толку. Такие фразы, как классическая “малыш Дэдберн”, озадачивали семантиков на протяжении многих веков, и сегодня нет более близкого подхода к пониманию значения многих слов и оборотов, чем тогда, когда студенты впервые обратили серьезное внимание на легенду.

Однако терминология, обозначающая Человека, была довольно хорошо разработана. Множественное число для обозначения этой мифической расы - мужчины, расовое обозначение - человек, самки - женщины или жены (два термина, которые, возможно, когда-то имели более тонкий оттенок значения, но которые теперь должны рассматриваться как синонимы), щенки - это дети. Щенок мужского пола - мальчик. Щенок женского пола - девочка.

Помимо концепции города, еще одна концепция, которая, как обнаружит читатель, полностью противоречит его образу жизни и которая может нарушить само его мышление, - это идея войны и убийства. Убийство - это процесс, обычно связанный с насилием, посредством которого одно живое существо обрывает жизнь другого живого существа. Война, по-видимому, была массовым убийством, совершаемым в невообразимых масштабах.

Ровер в своем исследовании легенды убежден, что сказки гораздо более примитивны, чем принято считать, поскольку, по его мнению, такие понятия, как война и убийство, никогда не могли возникнуть в нашей нынешней культуре, что они должны происходить из какой-то эпохи дикости, о которой не существует никаких записей.

Тиге, который почти одинок в своей вере в то, что рассказы основаны на реальной истории и что раса Людей действительно существовала в первобытные дни появления Собак, утверждает, что эта первая история - история фактического крушения человеческой культуры. Он считает, что сказка в том виде, в каком мы ее знаем сегодня, может быть всего лишь тенью какой-то более великой сказки, гигантского эпоса, который когда-то, возможно, был таким же большим, как вся сегодняшняя легенда. Не представляется возможным, пишет он, чтобы такое великое событие, как крушение могущественной механической цивилизации, могло быть сведено современниками рассказа к таким маленьким рамкам, как нынешняя история. То, что мы имеем здесь, говорит Тиге, - это лишь одна из многих историй, в которых рассказана вся история целиком, и та, которая до нас дошла, может быть не более чем второстепенной.

OceanofPDF.com

1

ГОРОД

Грэмп Стивенс сидел в садовом кресле, наблюдая за работой газонокосилки, чувствуя, как теплые солнечные лучи проникают до костей. Косилка достигла края лужайки, закудахтала, как довольная курица, сделала аккуратный разворот и покатила по очередной полосе. Пакет с вырезками раздулся.

Внезапно газонокосилка остановилась и возбужденно щелкнула. Панель на ее боку открылась, и оттуда высунулась похожая на кран рука. Цепкие стальные пальцы пошарили в траве, торжествующе вынырнули с камнем, крепко зажатым в руке, опустили камень в маленький контейнер и снова исчезли за панелью. Газонокосилка булькнула, снова заурчала, следуя своей полосе.

Грэмп с подозрением заворчал.

“Когда-нибудь, - сказал он себе, - эта обожженная папой тварь промахнется и у нее случится нервный срыв”.

Он откинулся на спинку кресла и уставился в залитое солнцем небо. Высоко над головой пронесся вертолет. Где-то внутридома ожило радио, и полилась мучительная музыка. Грэмп, услышав это, вздрогнул и еще глубже вжался в спинку стула.

Юный Чарли готовился к сеансу twitch. Малыш Дэдберн.

Мимо прогрохотала газонокосилка, и Грэмп злобно покосился на нее.

“Автоматически”, - сказал он небу. “Эта чертова штука теперь автоматическая. Доходит до того, что ты просто убираешь машину в угол, шепчешь ей на ухо, и она убегает выполнять свою работу ”.

Из окна до него донесся голос дочери, высокий, чтобы перекричать музыку.

-Отец!-воскликнуля.

Грэмп беспокойно пошевелился. - Да, Бетти.

“Теперь, отец, смотри, как ты двигаешься, когда эта газонокосилка добирается до тебя. Не пытайся перехитрить ее. В конце концов, это всего лишь машина. В прошлый раз ты просто сидел там и заставлял все кружиться вокруг тебя. Я никогда не видел, как ты бьешься ”.

Он не ответил, слегка кивнув головой, надеясь, что она подумает, что он спит, и оставит его в покое.

- Отец, - пронзительно закричала она, - ты меня слышал?

Он понял, что это бесполезно. “Конечно, я слышал тебя”, - сказал он ей. “Я как раз собирался уходить”.

Он медленно поднялся на ноги, тяжело опираясь на трость. Возможно, она пожалеет о том, как обращалась с ним, когда увидит, каким старым и немощным он становится. Однако ему следует быть осторожным. Если бы она знала, что трость ему вообще не нужна, она бы нашла для него работу, и, с другой стороны, если бы он слишком усердствовал, она бы снова пригласила этого дурака доктора приставать к нему.

Ворча, он передвинул стул на ту часть газона, которая была подстрижена. Газонокосилка, проезжавшая мимо, злобно фыркнула в его сторону.

“Когда-нибудь, - сказал ему Грэмп, - я собираюсь ударить тебя и сломать пару передач”.

Газонокосилка приветственно заурчала и безмятежно покатила по лужайке.

Откуда-то с заросшей травой улицы донесся металлический звон и сдавленный кашель.

Грэмп, готовый сесть, выпрямился и прислушался.

Звук стал слышен отчетливее, грохочущий рев отказавшего двигателя, лязг расшатывающихся металлических деталей.

“ Автомобиль! ” взвизгнул Грэмп. - Автомобиль, черт возьми!

Он поскакал было к воротам, но вдруг вспомнил, что слаб, и перешел на быструю поступь.

“Должно быть, это тот сумасшедший Оле Джонсон”, - сказал он себе. “Он единственный, у кого осталась машина. Просто слишком загорелый упрямец, чтобы отказаться от этого”.

Это был Оле.

Грэмп добрался до ворот как раз вовремя, чтобы увидеть, как ржавая, обветшалая старая машина выезжает из-за угла, раскачиваясь и пыхтя, по заброшенной улице. Из перегретого радиатора с шипением вырывался пар, а из выхлопной трубы, у которой не было глушителя пять или более лет назад, вырывалось облачко голубого дыма.

Оле невозмутимо сидел за рулем, прищурившись, пытаясь объезжать самые неровные места, хотя это было трудно сделать, потому что улицы заросли сорняками и травой, и было трудно разглядеть, что может быть под ними.

Грэмп взмахнул тростью.

- Привет, Оле! - крикнул он.

Оле затормозил, нажимая на ручной тормоз. Машина ахнула, содрогнулась, закашлялась и издала ужасный вздох.

- Что ты сжигаешь? - спросил Грэмп.

“Всего понемногу”, - сказал Оле. “Керосин, немного старого тракторного масла, которое я нашел в бочке, немного спирта для растирания”.

Грэмп рассматривал ускользающую машину с откровенным восхищением. “Вот это были дни”, - сказал он. “У меня самого был такой, раньше я мог развивать скорость сто миль в час”.

“Все в порядке, ” сказал Оле, “ если бы ты только мог найти оборудование для их запуска или достать запчасти для их починки. Еще три-четыре года назад у меня было достаточно бензина, но я уже давно его не видел. Наверное, хватит его производить. Мне говорят, что бензин бесполезен, когда у вас есть атомная энергия ”.

“Конечно”, - сказал Грэмп. “Наверное, это так, но ты не чувствуешь запаха атомной энергии. Самое приятное, что я знаю, - запах горящего бензина. Эти вертолеты и другие гаджеты, которые они получили, каким-то образом лишили путешествия всей романтики ”.

Он покосился на бочки и корзины, сложенные на заднем сиденье.

“ Овощи есть? - спросил он.

“ Ага, ” сказал Оле. - Немного сладкой кукурузы, раннего картофеля и несколько корзинок помидоров. Подумал, может, смогу продать их.

Дедушка покачал головой. “ Ты этого не сделаешь, Оле. Они их не купят. У людей сложилось мнение, что эта новая гидропоника - единственная садовая приправа, пригодная в пищу. Они говорят, что она гигиенична и лучше по вкусу ”.

“Плевать я хотел на все, что они выращивают в своих резервуарах”, - воинственно заявил Оле. “Как по мне, что-то не то на вкус. Как я уже говорил Марте, еда должна быть выращена в почве, чтобы иметь какой-то характер”.

Он наклонился, чтобы повернуть ключ зажигания.

“Не знаю, стоит ли пытаться доставить товар в город, ” сказал он, - при том, как они содержат дороги. Или, скорее, из-за того, что они их не содержат. Двадцать лет назад шоссе штата представляло собой полосу хорошего бетона, и его латали и вспахивали каждую зиму. Делали все, что угодно, тратили любые деньги, чтобы оно оставалось открытым. А теперь они просто забыли об этом. Бетон весь раскололся, и часть его размыло. На нем растет ежевика. Пришлось выйти и срубить дерево, которое упало на него в одном месте сегодня утром”.

- Разве это не правда? - согласился Грэмп.

Машина ожила, кашляя и задыхаясь. Из-под нее выкатилось облако густого синего дыма. Рывком он ожил и тяжело затопал по улице.

Грэмп плюхнулся обратно на свой стул и обнаружил, что с него капает вода. Автоматическая косилка, закончив свою работу по стрижке, раскатала шланг и поливала газон.

Злобно бормоча что-то себе под нос, Грэмп зашел за угол дома и сел на скамейку у заднего крыльца. Ему не нравилось сидеть там, но это было единственное место, где он был в безопасности от нагромождения механизмов впереди.

Во-первых, вид со скамейки был немного удручающим, перед ней открывались улица за улицей пустые дома и заросшие сорняками неухоженные дворы.

Однако у этого было одно преимущество. Сидя на скамейке запасных, он мог притвориться слегка глуховатым и не слышать музыку twitch, которую несло радио.

- Раздался голос с переднего двора.

“ Билл! Билл, где ты?

Грэмп обернулся.

“ Я здесь, Марк. На задворках дома. Прячусь от сгоревшей газонокосилки.

Марк Бейли, прихрамывая, завернул за угол дома, сигарета грозила подпалить его густые бакенбарды.

- Рановато для игры, не находишь? - спросил Грэмп.

“Сегодня не смогу сыграть ни в одну игру”, - сказал Марк.

Он, прихрамывая, подошел и сел рядом с Грэмпом на скамейку.

- Мы уходим, - сказал он.

Грэмп резко повернулся к нему. - Ты уходишь!

“ Да. Переезжаю за город. Люсинда наконец уговорила Херба. Думаю, он не давал ему ни минуты покоя. Сказала, что все переезжают в одно из тех милых загородных поместий, и она не видит причин, по которым мы не могли бы этого сделать.

Грэмп сглотнул. - Куда? - спросил я.

“ Точно не знаю, ” сказал Марк. “ Сам там не был. Где-то на севере. На одном из озер. У меня десять акров земли. Люсинда хотела сотню, но Херб уперся и сказал, что десяти достаточно. В конце концов, одного городского участка хватило на все эти годы.

“Бетти тоже приставала к Джонни, - сказал Грэмп, - но он упирается в нее. Говорит, что просто не может этого сделать. Говорит, что это выглядело бы неправильно, учитывая, что он секретарь Торговой палаты и все такое, если бы он уехал из города.

“Люди сумасшедшие”, - заявил Марк. “Совершенно сумасшедшие”.

“Это факт”, - согласился Грэмп. “Они помешаны на сельской жизни, вот кто они такие. Посмотри туда”.

Он махнул рукой на улицы с пустующими домами. “Я помню то время, когда эти места были самыми красивыми домами, какие только можно было увидеть. Они были хорошими соседями. Женщины перебегали от одной задней двери к другой, чтобы обменяться рецептами. И мужчины отправлялись косить траву, и довольно скоро все косилки простаивали, а мужчины объединялись и жевали жир. Дружелюбные люди, Марк. Но посмотри на это сейчас.

Марк беспокойно пошевелился. “ Мне пора возвращаться, Билл. Просто подкрался, чтобы сообщить тебе, что мы уходим. Люсинда собрала мои вещи. Она бы разозлилась, если бы узнала, что я сбежал.

Грэмп неуклюже поднялся и протянул руку. “ Мы еще увидимся? Ты придешь на последнюю игру?

Марк покачал головой. - Боюсь, что нет, Билл.

Они неловко пожали друг другу руки, смущенные. “Конечно, будем скучать по этим играм”, - сказал Марк.

“ Я тоже, ” сказал Грэмп. - У меня никого не будет, когда ты уйдешь.

- Пока, Билл, - сказал Марк.

- Пока, - сказал Грэмп.

Он стоял и смотрел, как его друг ковыляет по дому, чувствовал, как холодный коготь одиночества протягивается и касается его ледяными пальцами. Ужасное одиночество. Одиночество возраста — возраста и устаревшего. Грэмп яростно признавал это. Он был устаревшим. Он принадлежал к другой эпохе. Он опередил свое время, жил не по годам.

С затуманенными глазами он нащупал трость, лежавшую рядом со скамейкой, и медленно направился к покосившимся воротам, которые выходили на пустынную улицу позади дома.

Годы пролетели слишком быстро. Годы, которые принесли с собой семейный самолет и вертолет, оставив автомобиль ржаветь в каком-нибудь забытом месте, а неиспользуемые дороги приходить в упадок. Годы, которые практически свели на нет обработку почвы с появлением гидропоники. Годы, принесшие дешевую землю с исчезновением фермы как экономической единицы, заставили горожан спешно уезжать за город, где каждый мужчина за меньшую цену, чем городской участок, мог владеть обширными акрами. Годы, которые произвели революцию в жилищном строительстве до такой степени, что семьи просто переезжали из своих старых домов в новые, которые можно было купить по индивидуальному заказу менее чем за половину стоимости довоенного здания и которые можно было изменить за небольшие деньги, чтобы удовлетворить потребность в дополнительном пространстве или просто мимолетную прихоть.

Грэмп фыркнул. Дома, которые можно менять каждый год, точно так же, как переставляют мебель. Что это была за жизнь?

Он медленно брел по пыльной тропинке - это было все, что осталось от того, что несколько лет назад было оживленной жилой улицей. Улица призраков, сказал себе Грэмп, — маленьких вороватых призраков, которые шепчутся в ночи. Призраки играющих детей, призраки опрокинутых трехколесных велосипедов и накренившихся тележек. Призраки сплетничающих домохозяек. Призраки выкрикиваемых приветствий. Призраки пылающих каминов и дымящих труб зимней ночью.

Маленькие облачка пыли поднимались вокруг его ног и выбеливали манжеты брюк.

Через дорогу был старый дом Адамса. Адамс очень гордился им, вспомнил он. Фасад из серого полевого камня и панорамные окна. Теперь камень позеленел от ползучего мха, а разбитые окна зияли жуткой ухмылкой. Сорняки заросли газоном и скрыли крыльцо. Вяз прижимал свои ветви к фронтону. Дедушка помнил день, когда Адамс посадил этот вяз.

Мгновение он стоял на заросшей травой улице, утопая ногами в пыли, обеими руками сжимая рукоятку трости, с закрытыми глазами.

Сквозь туман лет он услышал крики играющих детей, лай тявкающей дворняжки Конрада, доносившийся с другой стороны улицы. И вот Адамс, раздетый по пояс, орудует лопатой, выкапывая яму, а на лужайке лежит вяз с корнями, завернутыми в мешковину.

Май 1946 года. Сорок четыре года назад. Сразу после того, как они с Адамсом вместе вернулись домой с войны.

Послышались мягкие шаги по пыли, и Грэмп, вздрогнув, открыл глаза.

Перед ним стоял молодой человек. Мужчине лет тридцати на вид. Может, чуть меньше.

- Доброе утро, - поздоровался Грэмп.

- Надеюсь, - сказал молодой человек, - я вас не напугал.

“Ты видел, как я стоял здесь, - спросил Грэмп, - как обреченный дурак, с закрытыми глазами?”

Молодой человек кивнул.

- Я вспоминал, - сказал Грэмп.

- Ты живешь где-то поблизости?

“ Дальше по улице. Последняя в этой части города.

- Тогда, возможно, вы сможете мне помочь.

- Попробуй меня, - сказал Грэмп.

Молодой человек запнулся. “Ну, видите ли, дело вот в чем. Я совершаю своего рода... ну, вы могли бы назвать это сентиментальным паломничеством...

“ Я понимаю, ” сказал Грэмп. - Я тоже.

“ Меня зовут Адамс, ” представился молодой человек. “ Где-то здесь жил мой дедушка. Интересно...

- Вон там, - сказал Грэмп.

Они вместе стояли и смотрели на дом.

“Когда-то это было милое местечко”, - сказал ему дедушка. “Твой дедушка посадил это дерево сразу после того, как вернулся домой с войны. Я был с ним всю войну, и мы вместе вернулись домой. Это был важный день для тебя...”

“ Жаль, ” сказал молодой Адамс. - Жаль...

Но Грэмп, казалось, не слышал его. “ Твой дедушка? - спросил он. - Кажется, я потерял его из виду.

“Он умер”, - сказал молодой Адамс. “Довольно много лет назад”.

“У него были проблемы с атомной энергией”, - сказал Грэмп.

“Совершенно верно”, - гордо сказал Адамс. “Занялся этим сразу, как только оно было выпущено в промышленность. Сразу после подписания Московского соглашения”.

“Сразу после того, как они решили, - сказал Грэмп, - что не могут вести войну”.

“Совершенно верно”, - сказал Адамс.

“Довольно трудно вести войну, - сказал Грэмп, - когда не во что целиться”.

- Вы имеете в виду города, - уточнил Адамс.

“Конечно, ” сказал Грэмп, “ и в этом есть забавная вещь. Размахивай всеми атомными бомбами, какими только захочешь, и не сможешь их напугать. Но дайте им дешевую землю и семейные самолеты, и они разбегутся, как сгоревшие кролики ”.

Джон Дж. Уэбстер поднимался по широким каменным ступеням ратуши, когда ходячее пугало с винтовкой подмышкой догнало его и остановило.

- Здравствуйте, мистер Вебстер, - поздоровался страшила.

Вебстер уставился на него, затем узнавание исказило его лицо.

“Это Леви”, - сказал он. “Как идут дела, Леви?”

Леви Льюис ухмыльнулся неровными зубами. “Справедливо для середнячков. Появляются сады, и молодые кролики становятся вкусной едой ”.

- Вы не замешаны ни в каком адском восстании, которое устраивают домам? - спросил Вебстер.

“Нет, сэр”, - заявил Леви. “Никто из нас, скваттеров, не замешан ни в каких правонарушениях. Мы законопослушные, богобоязненные люди. Мы здесь только потому, что нигде больше не можем зарабатывать на жизнь. И то, что мы живем в таких местах, где другие люди поднялись и ушли, никому не вредит. Полиция просто обвиняет нас в воровстве и других вещах, которые происходят, зная, что мы не можем защитить себя. Они делают из нас козлов отпущения”.

“Я рад это слышать”, - сказал Вебстер. - Вождь хочет сжечь дома.

“Если он попытается это сделать, ” сказал Леви, - он столкнется с чем-то, на что не рассчитывает. Они выгоняют нас с наших ферм с помощью своего резервуарного хозяйства, но они не собираются гнать нас дальше ”.

Он сплюнул на ступеньки.

“ А случайно у тебя не найдется при себе немного звенящих денег? ” спросил он. — У меня только что закончились патроны, а кролики на подходе...

Вебстер сунул руку в жилетный карман и вытащил полдоллара.

Леви ухмыльнулся. “ Это очень любезно с вашей стороны, мистер Вебстер. Я принесу с собой кашу из белок, когда наступит осень”.

Скваттер прикоснулся двумя пальцами к шляпе и спустился по ступенькам, солнце сверкнуло на стволе винтовки. Вебстер снова поднялся по ступенькам.

Сессия городского совета была уже в самом разгаре, когда он вошел в зал заседаний.

Начальник полиции Джим Максвелл стоял у стола, а мэр Пол Картер что-то говорил.

- Тебе не кажется, Джим, что ты, возможно, действуешь несколько поспешно, настаивая на подобном поведении с домами?

“Нет, не знаю”, - заявил шеф полиции. “За исключением пары дюжин или около того, ни в одном из этих домов не проживают их законные владельцы, или, скорее, их первоначальные владельцы. Теперь каждый из них принадлежит городу из-за конфискации налогов. И они не что иное, как бельмо на глазу и угроза. Они не имеют никакой ценности. Даже ценности для утилизации. Дерево? Мы больше не используем дерево. Пластик лучше. Камень? Мы используем сталь вместо камня. Ни в одном из этих домов нет материалов, имеющих рыночную ценность.

“А тем временем они становятся пристанищем мелких преступников и нежелательных элементов. Заросшие растительностью, как и жилые кварталы, они являются идеальным убежищем для всех типов преступников. Человек совершает преступление и направляется прямиком к домам— оказавшись там, он в безопасности, потому что я мог бы послать туда тысячу человек, и он смог бы ускользнуть от них всех.

“Они не стоят затрат на снос. И все же они представляют собой если не угрозу, то, по крайней мере, досадную помеху. Мы должны избавиться от них, и огонь - самый дешевый и быстрый способ. Мы бы приняли все меры предосторожности”.

“А как насчет юридической стороны?” - спросил мэр.

“ Я проверил это. Человек имеет право уничтожать свою собственность любым способом, который он сочтет нужным, при условии, что это не угрожает ничьей собственности. Я полагаю, тот же закон применим и к муниципалитету”.

Олдермен Томас Гриффин вскочил на ноги.

“Вы бы оттолкнули от себя множество людей”, - заявил он. “Вы бы сожгли дотла множество старых усадеб. У людей все еще есть какие—то сентиментальные привязанности...

“Если они заботились о них, ” рявкнул шеф полиции, “ почему они не платили налоги и не заботились о них? Почему они сбежали в деревню, просто оставив дома стоять. Спросите Вебстера здесь. Он может рассказать вам, какого успеха добился, пытаясь заинтересовать людей в домах их предков”.

“ Ты говоришь о том старом фарсе ”Неделя дома", - сказал Гриффин. “ Он провалился. Конечно, провалился. Вебстер намазал это так густо, что они подавились. Это то, к чему всегда приводит менталитет Торговой палаты ”.

Олдермен Форрест Кинг сердито заговорил. “В Торговой палате нет ничего плохого, Гриффин. Просто потому, что вы потерпели неудачу в бизнесе, это еще не причина ...”

Гриффин проигнорировал его. “День высокого давления закончился, джентльмены. День высокого давления ушел навсегда. Шумиха - это то, что умерло и похоронено.

“Тот день, когда можно было устраивать дни высокой кукурузы или дни доллара, или придумать какой-нибудь фальшивый праздник, украсить заведение флажками и собрать большие толпы людей, готовых тратить деньги, прошел много лет назад. Только вы, ребята, похоже, этого не знаете.

Успех подобных трюков заключался в том, что они апеллировали к психологии толпы и гражданской лояльности. У вас не может быть гражданской лояльности, когда город умирает на ногах. Вы не можете апеллировать к психологии толпы, когда толпы нет, когда у каждого человека или почти у каждого человека есть уединение площадью в сорок акров ”.

“Джентльмены, ” взмолился мэр. - Джентльмены, это явно не по правилам.

Кинг с шипением ожил и ударил кулаком по столу.

“Нет, давайте разберемся. Вебстер вон там. Возможно, он сможет сказать нам, что он думает”.

Вебстер неловко пошевелился. - Я с трудом верю, - сказал он, - что мне есть что сказать.

- Забудь об этом, - отрезал Гриффин и сел.

Но Кинг все еще стоял, его лицо побагровело, губы дрожали от гнева.

- Вебстер! - крикнул он.

Вебстер покачал головой. “Вы пришли сюда с одной из ваших грандиозных идей”, - прокричал Кинг. “Вы собирались представить ее совету. Подходи, парень, и высказывай свое мнение”.

Вебстер медленно поднялся, поджав губы.

“Возможно, вы слишком тупоголовы, - сказал он Кингу, - чтобы понять, почему меня возмущает ваше поведение”.

Кинг ахнул, затем взорвался. “Тупоголовый! Ты бы сказал это мне. Мы работали вместе, и я помог тебе. Ты никогда раньше не называл меня так ... Ты...

“ Я никогда раньше тебя так не называл, ” спокойно сказал Вебстер. “ Естественно, нет. Я хотел сохранить свою работу.

“ Что ж, у тебя нет работы, ” взревел Кинг. - С этой минуты у тебя нет работы.

- Заткнись, - сказал Вебстер.

Кинг уставился на него в замешательстве, как будто кто-то отвесил ему пощечину.

- И сядьте, - сказал Вебстер, и его голос пронзил комнату, как острый нож.

Колени Кинга подогнулись, и он резко сел. Тишина была напряженной.

“Я должен кое-что сказать”, - сказал Вебстер. “Кое-что, что следовало сказать давным-давно. Кое-что, что вы все должны были услышать. То, что я был тем, кто рассказал это вам, - это единственное, что меня поражает. И все же, возможно, мне, как человеку, проработавшему в интересах этого города почти пятнадцать лет, логичнее всего говорить правду.

“Олдермен Гриффин сказал, что город умирает на ногах, и его заявление верно. Есть только один недостаток, который я бы нашел в этом, и это мягко сказано. Город... этот город, любой город … уже мертв.

“Город - это анахронизм. Он изжил себя. Гидропоника и вертолет привели к его падению. В первом случае город был местом проживания племени, территорией, где племя объединялось для взаимной защиты. В последующие годы вокруг него была возведена стена для дополнительной защиты. Затем стена, наконец, исчезла, но город продолжал жить благодаря удобствам, которые он предлагал торговле. Это продолжалось и в наше время, потому что люди были вынуждены жить поближе к своей работе, а работа была в городе.

Но сегодня это уже не так. На семейном самолете сто миль сегодня - это меньшее расстояние, чем пять миль в 1930 году. Мужчины могут пролететь несколько сотен миль до работы и улететь домой по окончании рабочего дня. Им больше нет необходимости жить взаперти в городе.

“Автомобиль положил начало этой тенденции, а семейный самолет завершил ее. Даже в первой половине века была заметна тенденция — уход от города с его налогами и духотой, переход к пригородам и крупным площадям. Отсутствие адекватного транспорта, нехватка финансов удерживали многих в городе. Но сейчас, когда резервуарное хозяйство снижает ценность земли, человек может купить огромную площадь в сельской местности дешевле, чем он мог бы купить городской участок сорок лет назад. С самолетами, работающими на атомной энергии, больше не возникает никаких транспортных проблем ”.

Он сделал паузу, и повисла тишина. На лице мэра отразился шок. Губы Кинга шевельнулись, но слов не сорвалось. Гриффин улыбался.

“ Итак, что у нас есть? ” спросил Вебстер. - Я скажу вам, что у нас есть. Улица за улицей, квартал за кварталом, заброшенные дома, дома, из которых люди просто вставали и уходили. Почему они должны были остаться? Что мог предложить им город? Ничего из того, что он предлагал поколениям до них, поскольку прогресс устранил потребность в городских благах. Они кое-что потеряли, некоторое денежное вознаграждение, конечно, когда покинули дома. Но тот факт, что они могли купить дом вдвое лучше за вдвое меньшую цену, тот факт, что они могли жить так, как хотели, что они могли развивать то, что составляет семейные поместья, в соответствии с лучшими традициями, заложенными богачами поколение назад, — все это перевешивало отъезд из своих домов.

“И что у нас осталось? Несколько кварталов деловых домов. Несколько акров промышленных предприятий. Городское правительство, призванное заботиться о миллионе людей без этого миллиона людей. Бюджет, в котором налоги настолько высоки, что в конечном итоге даже деловые дома переедут, чтобы избежать этих налогов. Налоговые конфискации, которые оставили нас нагруженными бесполезным имуществом. Это все, что у нас осталось.

“Если вы думаете, что любая Торговая палата, любая шумиха, любая безрассудная схема дадут вам ответы, вы сумасшедший. Есть только один ответ, и он прост. Город как человеческий институт мертв. Он может продержаться еще несколько лет, но это все ”.

— Мистер Вебстер... - начал мэр.

Но Вебстер не обратил на него внимания.

“Если бы не то, что случилось сегодня, - сказал он, - я бы остался и поиграл с тобой в кукольный домик. Я бы продолжал притворяться, что город работает. Продолжал бы обманывать себя и вас. Но, джентльмены, существует такая вещь, как человеческое достоинство”.

Ледяную тишину нарушил шелест бумаг, приглушенный кашель какого-то смущенного слушателя.

Но Вебстер еще не закончил.

“Город потерпел неудачу, ” сказал он, - и хорошо, что он потерпел неудачу. Вместо того чтобы сидеть здесь в трауре над его изуродованным телом, вы должны подняться на ноги и прокричать свою благодарность, что оно потерпело неудачу.

Ибо, если бы этот город не изжил себя, как и любой другой город, — если бы города мира не опустели, они были бы разрушены. Началась бы война, джентльмены, атомная война. Вы забыли 1950-е и 60-е? Вы забыли, как просыпались ночью и прислушивались к взрыву бомбы, зная, что вы не услышите ее, когда она упадет, зная, что вы никогда больше не услышите, если она упадет?

“Но города опустели, промышленность была разрознена, не было ни целей, ни войны.

“Некоторые из вас, джентльмены, - сказал он, - многие из вас, джентльмены, живы сегодня, потому что люди покинули ваш город.

“ А теперь, ради Бога, пусть это останется мертвым. Радуйся, что это мертво. Это лучшее, что когда-либо случалось за всю историю человечества”.

Джон Дж. Уэбстер повернулся на каблуках и вышел из комнаты.

Выйдя на широкие каменные ступени, он остановился и посмотрел на безоблачное небо, увидел голубей, кружащих над башенками и шпилями ратуши.

Он мысленно встряхнулся, как собака, вылезающая из лужи.

Он, конечно, был дураком. Теперь ему придется искать работу, и на это может потребоваться время. Он становился уже немного староват для поисков работы.

Но, несмотря на его мысли, с его губ непрошеною слетела небольшая мелодия. Он быстро зашагал прочь, поджав губы и беззвучно насвистывая.

Больше никакого лицемерия. Больше не нужно лежать ночами без сна, размышляя, что делать — зная, что город мертв, зная, что то, что он делал, было бесполезным занятием, чувствуя себя ничтожеством из-за того, что получал зарплату, которую, как он знал, не получал. Ощущая странное, ноющее разочарование работника, который знает, что его работа непродуктивна.

Он зашагал к стоянке, направляясь к своему вертолету.

Теперь, может быть, сказал он себе, они могли бы уехать за город, как хотела Бетти. Может быть, он мог бы проводить вечера, топча землю, которая принадлежала ему. Место с ручьем. Определенно, там должен был быть ручей, в котором он мог бы запастись форелью.

Он сделал мысленную пометку подняться на чердак и проверить свое летное снаряжение.

Марта Джонсон ждала у ворот скотного двора, когда старая машина, пыхтя, выехала на дорогу.

Оле с трудом выбрался из машины, на его лице читалась усталость.

- Продаете что-нибудь? - спросила Марта.

Оле покачал головой. “Это бесполезно. Они не будут покупать то, что выращено на ферме. Просто посмеялись надо мной. Показала мне початки кукурузы, вдвое больше тех, что были у меня, такие же сладкие и с более ровными рядами. Показала мне дыни, у которых почти не было кожуры. К тому же, они сказали, вкуснее.

Он пнул ком земли, и тот разлетелся в пыль.

“С этим ничего не поделаешь”, - заявил он. “Резервуарное хозяйство, несомненно, погубило нас”.

- Может, нам лучше продать ферму? - предложила Марта.

Оле ничего не ответил.

“Ты мог бы найти работу на нефтебазе”, - сказала она. “Гарри нашел. Ему это очень нравится”.

Оле покачал головой.

“Или, может быть, садовником”, - сказала Марта. “Из тебя вышел бы настоящий умный садовник. Шикарным людям, которые переехали в большие поместья, нравится иметь садовников, которые ухаживают за цветами и прочим. Более стильно, чем делать это с помощью машин ”.

Оле снова покачал головой. “Терпеть не мог возиться с цветами”, - заявил он. - Только не после того, как выращивал кукурузу более двадцати лет.

“Может быть, - сказала Марта, - у нас мог бы быть один из этих маленьких самолетов. И водопровод в доме. И ванну вместо того, чтобы мыться в старом корыте для умывания у кухонного очага.

- Не смог бы управлять самолетом, - возразил Оле.

“Конечно, ты мог бы”, - сказала Марта. “Они просты в управлении. Да ведь эти дети Андерсонов не выше колена сверчку, и они облетают его со всех сторон. Один из них пошалил и однажды упал, но...

“Я должен подумать об этом”, - в отчаянии сказал Оле. “Я должен подумать”.

Он развернулся, перемахнул через забор и направился к полям. Марта стояла рядом с машиной и смотрела ему вслед. Одинокая слеза скатилась по ее пыльной щеке.

- Мистер Тейлор ждет вас, - сказала девушка.

Джон Дж. Вебстер запнулся. “ Но я здесь раньше не был. Он не знал, что я приду.

- Мистер Тейлор, - настаивала девушка, - ждет вас.

Она кивнула головой в сторону двери. Надпись гласила:

Бюро адаптации людей

“Но я приехал сюда, чтобы устроиться на работу”, - запротестовал Вебстер. “Я приехал не для того, чтобы приспосабливаться или что-то в этом роде. Это служба трудоустройства Всемирного комитета, не так ли?

“ Совершенно верно, ” подтвердила девушка. - Вы не хотите встретиться с мистером Тейлором?

- Раз вы настаиваете, - сказал Вебстер.

Девушка щелкнула переключателем и произнесла в переговорное устройство: “Мистер Вебстер здесь, сэр”.

- Впустите его, - произнес чей-то голос.

Со шляпой в руке Вебстер вошел в дверь.

У человека за столом были седые волосы, но лицо молодого человека. Он указал на стул.

“Вы пытались найти работу”, - сказал он.

— Да, - сказал Вебстер, - но...

“Пожалуйста, сядьте”, - сказал Тейлор. “Если вы думаете о той табличке на двери, забудьте о ней. Мы не будем пытаться подгонять вас”.

“Я не мог найти работу”, - сказал Вебстер. “Я охотился неделями, и никто не хотел меня брать. Итак, наконец, я пришел сюда”.

- Ты не хотела сюда приходить?

“Нет, честно говоря, я этого не делал. Служба трудоустройства. В ней есть, ну, в общем, … в ней есть подтекст, который мне не нравится”.

Тейлор улыбнулся. “Терминология, возможно, неудачная. Вы имеете в виду службы занятости старых времен. Места, куда мужчины отправлялись, когда отчаянно нуждались в работе. Правительство управляло местами, которые пытались найти работу для мужчин, чтобы они не стали общественным обвинением ”.

“Я в отчаянии”, - признался Вебстер. “Но у меня все еще есть гордость, из-за которой мне было трудно приехать. Но, в конце концов, ничего другого не оставалось. Видишь ли, я стал предателем...

“ Вы хотите сказать, ” сказал Тейлор, “ что сказали правду. Даже когда это стоило вам работы. Деловой мир не только здесь, но и во всем мире не готов к этой правде. Бизнесмен все еще цепляется за миф о городе, за миф об умении продавать. Со временем он поймет, что город ему не нужен, что сервис и честные ценности принесут ему более значительный бизнес, чем когда-либо умение продавать.

- Я задавался вопросом, Вебстер, что именно заставило вас сделать то, что вы сделали?

“Меня от этого тошнило”, - сказал Вебстер. “Тошнило смотреть, как люди бредут вперед с плотно закрытыми глазами. Надоело видеть, как старая традиция сохраняется, когда от нее следовало отказаться. Надоел самодовольный гражданский энтузиазм Кинга, когда все причины для энтузиазма исчезли ”.

Тейлор кивнул. “Вебстер, как ты думаешь, ты мог бы приспособить людей?”

Вебстер просто уставился на него.

“Я серьезно”, - сказал Тейлор. “Всемирный комитет делал это годами, тихо, ненавязчиво. Даже многие из людей, которые были скорректированы, не знают, что они были скорректированы.

“Изменения, произошедшие после создания Всемирного комитета на базе старой Организации Объединенных Наций, привели к значительной дезадаптации людей. Появление работоспособной атомной энергетики лишило работы сотни тысяч людей. Их нужно было обучать и направлять на новые рабочие места, некоторых - с новой атомной энергетикой, некоторых - в другие сферы деятельности. Появление резервуарного хозяйства вытеснило фермеров с их земель. Они, возможно, создали для нас самую большую проблему, поскольку, кроме специальных знаний, необходимых для выращивания сельскохозяйственных культур и обращения с животными, у них не было никаких навыков. У большинства из них не было желания приобретать навыки. Большинство из них были горько обижены на то, что их лишили средств к существованию, которые они унаследовали от своих предков. И, будучи прирожденными индивидуалистами, они сталкивались с самыми сложными психологическими проблемами из всех других классов”.

“Многие из них, ” заявил Вебстер, - все еще не закончили работу. Их сотня или больше, сидящих на корточках в домах, перебивающихся с рук на руки. Подстрелить несколько кроликов и белок, порыбачить, вырастить овощи и собрать дикорастущие фрукты. Время от времени занимается мелким воровством и время от времени просит милостыню на улицах верхнего города.

-Вы знаете этих людей? - спросил Тейлор.

“Я знаю некоторых из них”, - сказал Вебстер. “Один из них иногда приносит мне белок и кроликов. Чтобы компенсировать это, он тратит деньги на боеприпасы”.

- Они бы возмутились, если бы их приспособили, не так ли?

- Яростно, - сказал Вебстер.

“ Вы знаете фермера по имени Оле Джонсон? Все еще держится за свою ферму, до сих пор не реконструированную?

Вебстер кивнул.

- А что, если ты попытаешься настроить его?

“Он бы выгнал меня с фермы”, - сказал Вебстер.

“Такие люди, как Оле и Скваттеры, ” сказал Тейлор, - теперь являются нашими особыми проблемами. Большая часть остального мира достаточно приспособлена, достаточно прочно вошла в колею настоящего. Некоторые из них много стонут о прошлом, но это только для эффекта. Вы не смогли бы вернуть их к прежнему образу жизни.

“Много лет назад, фактически с появлением промышленной атомной энергетики, Всемирный комитет столкнулся с трудным решением. Должны ли изменения, означающие прогресс в мире, происходить постепенно, чтобы позволить людям естественным образом адаптироваться, или их следует развивать как можно быстрее при содействии комитета в необходимой адаптации людей? Было решено, справедливо или ошибочно, что прогресс должен быть на первом месте, независимо от его воздействия на людей. В целом решение оказалось мудрым.

“Мы, конечно, знали, что во многих случаях эта корректировка не могла быть произведена слишком открыто. В некоторых случаях, например, в случае больших групп перемещенных работников, это было возможно, но в большинстве отдельных случаев, таких как наш друг Оле, это было невозможно. Этим людям нужно помочь найти себя в этом новом мире, но они не должны знать, что им помогают. Сообщить им об этом означало бы подорвать доверие и достоинство, а человеческое достоинство - краеугольный камень любой цивилизации”.

“Я, конечно, знал о корректировках, произведенных в самой промышленности, - сказал Вебстер, - но я не слышал об отдельных случаях”.

“Мы не могли афишировать это”, - сказал Тейлор. “Это практически тайно”.

- Но почему ты рассказываешь мне все это сейчас?

“Потому что мы хотели бы, чтобы ты поехал с нами. Для начала помоги настроить Ole. Может быть, посмотрим, что можно сделать со скваттерами дальше ”.

— Я не знаю... - сказал Вебстер.

“Мы ждали, когда вы войдете”, - сказал Тейлор. “Мы знали, что вам, наконец, придется прийти сюда. Любой шанс, который у тебя мог бы быть на какой-либо работе, был бы отвергнут Кингом. Он передал сообщение дальше. Сегодня вы занесены в черный список каждой Торговой палатой и каждой общественной группой в мире ”.

“Вероятно, у меня нет выбора”, - сказал Вебстер.

“Мы не хотим, чтобы ты так к этому относился”, - сказал Тейлор. “Подумай немного, а потом возвращайся. Даже если тебе не нужна эта работа, мы найдем тебе другую — назло Кингу.

Выйдя из офиса, Вебстер обнаружил поджидавшую его фигуру, похожую на пугало. Это был Леви Льюис, кривозубая ухмылка стерта, винтовка под мышкой.

“Кто-то из парней сказал, что видел, как ты заходил сюда”, - объяснил он. “Поэтому я подождал тебя”.

“ В чем проблема? - Спросил Вебстер, потому что лицо Леви красноречиво говорило о проблеме.

“ Это полиция, ” сказал Леви. Он с отвращением сплюнул.

“ Полиция, ” сказал Вебстер, и сердце его упало, когда он произнес эти слова. Потому что он знал, в чем проблема.

“Ага”, - сказал Леви. “Они собираются выжечь нас дотла”.

“Итак, совет наконец сдался”, - сказал Вебстер.

“Я только что из полицейского управления”, - заявил Леви. “Я сказал им, что им лучше быть помягче. Я сказал им, что если они попробуют это сделать, то кишки будут разбросаны по всему дому. Я расставил ребят по всему дому с приказом не стрелять, пока они не будут уверены в попадании.

- Ты не можешь этого сделать, Леви, - резко сказал Вебстер.

“Я не могу!” - возразил Леви. “Я уже сделал это. Они выгнали нас с ферм, вынудили продать, потому что мы не могли зарабатывать на жизнь. И они не гонят нас дальше. Мы либо остаемся здесь, либо умираем здесь. И единственный способ, которым они выжгут нас дотла, - это когда не останется никого, кто мог бы их остановить.

Он подтянул штаны и снова сплюнул.

“И мы не единственные, кто так считает”, - заявил он. “Грэмп там, с нами”.

“Дедуля!”

“Конечно, дедуля. Старик, который живет с тобой. Он вроде как стал нашим командующим. Говорит, что помнит приемы с войны, о которых полиция никогда не слышала. Он отправил нескольких парней в один из залов Легиона, чтобы стащить пушку. Говорит, что знает, где мы можем достать для него несколько гильз в музее. Говорит, что мы все подготовим, а затем пошлем сообщение, что, если полиция предпримет какие-либо действия, мы раскроем дело.

- Послушай, Леви, ты можешь кое-что для меня сделать?

- Конечно, буду, мистер Вебстер.

“ Не могли бы вы зайти и спросить мистера Тейлора? Настаивайте на встрече с ним. Скажите ему, что я уже приступил к работе.

- Конечно, приду, но куда ты идешь?

- Я поднимаюсь в мэрию.

- Ты уверен, что не хочешь, чтобы я поехал с тобой?

“ Нет, ” заявил Вебстер. “ Я лучше справлюсь один. И, Леви...

-Да.

- Скажи Грэмпу, чтобы придержал артиллерию. Не стреляй без крайней необходимости, но если придется, пусть ставит на прицел.

“Мэр занят”, - сказал Рэймонд Браун, его секретарь.

- Это вы так думаете, - сказал Вебстер, направляясь к двери.

“Ты не можешь войти туда, Вебстер”, - заорал Браун.

Он вскочил со стула, обошел стол и потянулся к Вебстеру. Вебстер широко взмахнул рукой, ударил Брауна в грудь и отбросил его назад, к столу. Стол заскользил, Браун взмахнул руками, потерял равновесие и с глухим стуком рухнул на пол.

Вебстер рывком распахнул дверь кабинета мэра.

Мэр стукнул ногами по столу. — Я сказал Брауну... - начал он.

Вебстер кивнул. “ И Браун рассказал мне. В чем дело, Картер. Боялся, что Кинг узнает, что я был здесь? Боишься быть испорченным какими-нибудь хорошими идеями?”

- Чего ты хочешь? - рявкнул Картер.

- Насколько я понимаю, полиция собирается сжечь дома.

“Совершенно верно”, - праведно заявил мэр. “Они представляют угрозу для общества”.

“Какое сообщество?”

— Послушайте, Вебстер...

“Ты же знаешь, что здесь нет сообщества. Всего лишь несколько из вас, паршивых политиков, которые остаются здесь, чтобы претендовать на вид на жительство, чтобы быть уверенными в том, что вас будут избирать каждый год, и снижать свои зарплаты. Дело доходит до того, что все, что вам нужно сделать, это проголосовать друг за друга. Люди, работающие в магазинах, даже те, кто выполняет самую грязную работу на фабриках, не живут в черте города. Бизнесмены давно уехали из города. Они ведут здесь бизнес, но не являются постоянными жителями”.

“Но это все еще город”, - заявил мэр.

“Я пришел не для того, чтобы спорить с вами об этом”, - сказал Вебстер. “Я пришел, чтобы попытаться заставить вас увидеть, что вы поступаете неправильно, сжигая эти дома. Даже если вы этого не осознаете, дома - это дома для людей, у которых нет другого жилья. Люди, которые приехали в этот город в поисках убежища, которые нашли убежище у нас. В какой-то мере мы несем за них ответственность”.

“Мы за них не отвечаем”, - процедил мэр сквозь зубы. “Что бы с ними ни случилось, это их собственная неудача. Мы их сюда не приглашали. Они нам здесь не нужны. Они ничего не вносят в общество. Вы собираетесь сказать мне, что они неудачники. Ну, что я могу с этим поделать? Вы собираетесь сказать, что они не могут найти работу. И я скажу вам, что они могли бы найти работу, если бы попытались ее найти. Есть работа, которую нужно сделать, всегда есть работа, которую нужно сделать. Они были переполнены разговорами о новом мире и решили, что кто-то должен найти место, которое им подходит, и работу, которая им подходит ”.

- Вы говорите как закоренелый индивидуалист, - сказал Вебстер.

“Вы так говорите, как будто считаете это забавным”, - рявкнул мэр.

“Я действительно думаю, что это забавно”, - сказал Вебстер. “Забавно и трагично, что кто-то сегодня так думает”.

“Мир был бы намного лучше, если бы в нем было немного грубого индивидуализма”, - отрезал мэр. — Посмотри на людей, которые побывали в таких местах...

- Вы имеете в виду себя? - спросил Вебстер.

“Взять, к примеру, меня”, - согласился Картер. “Я усердно работал. Я воспользовался возможностью. У меня было некоторое предвидение. Я сделал...”

“Вы имеете в виду, что лизали правильные ботинки и наступали на правильные лица”, - сказал Вебстер. “Вы - яркий пример людей, которые сегодня миру не нужны. От тебя положительно несет плесенью, твои идеи такие старые. Ты последний из политиков, Картер, точно так же, как я был последним из секретарей Торговой палаты. Только ты еще этого не знаешь. Я так и сделал. Я выбрался. Даже когда это чего-то мне стоило, я выбрался, потому что мне нужно было сохранить свое самоуважение. Ваш вид политики мертв. Они мертвы, потому что любой громкоговоритель с наглым видом может обрести власть, апеллируя к психологии толпы. И у вас больше нет психологии толпы. У вас не может быть психологии толпы, когда людям наплевать на то, что происходит с вещью, которая уже мертва, — с политической системой, которая рухнула под собственной тяжестью ”.

“ Убирайся отсюда! ” заорал Картер. - Убирайся, пока я не вызвал копов и они не вышвырнули тебя вон.

- Вы забываете, - сказал Вебстер, - что я пришел поговорить о домах.

“Это не принесет тебе никакой пользы”, - прорычал Картер. “Ты можешь стоять и болтать до судного дня, несмотря на всю пользу, которую это принесет. Эти дома горят. Это окончательно”.

“Как бы вам понравилось, если бы петля превратилась в груду обломков?” - спросил Вебстер.

- Ваше сравнение, - сказал Картер, - нелепо.

“Я говорил не о сравнениях”, - сказал Вебстер.

“ Вы не были— - Мэр уставился на него. - О чем вы тогда говорили?

“ Только это, ” сказал Вебстер. “В ту секунду, когда первый факел коснется домов, первый снаряд упадет на здание мэрии. А второй попадет в Первый Национальный. Они пойдут по очереди, сначала по самым крупным целям”.

Картер разинул рот. Затем краска гнева поползла от его горла к лицу.

“Это не сработает, Вебстер”, - отрезал он. “Ты не сможешь обмануть меня. Любая глупая история вроде этой...

“Это не банальная история”, - заявил Вебстер. “У этих людей там есть пушки. Экспонаты из залов Легиона, из музеев. И у них есть люди, которые знают, как с ними обращаться. На самом деле они им не понадобятся. Это практически в упор. Все равно что стрелять залпом по амбару ”.

Картер потянулся к рации, но Вебстер остановил его поднятой рукой.

“ Лучше подумай минутку, Картер, прежде чем сходить с ума. Ты в затруднительном положении. Выполняй свой план, и у тебя впереди битва. Дома могут сгореть, но петля разрушена. Бизнесмены снимут с тебя скальп за это”.

Рука Картера убралась с радиоприемника.

Откуда-то издалека донесся резкий выстрел из винтовки.

- Лучше отзовите их, - предупредил Вебстер.

Лицо Картера исказилось от нерешительности.

Еще один винтовочный выстрел, еще и еще.

“Очень скоро, ” сказал Вебстер, - это зайдет слишком далеко. Так далеко, что вы не сможете это остановить”.

От оглушительного взрыва в комнате задребезжали окна. Картер вскочил со стула.

Вебстер внезапно почувствовал холод и слабость. Но он постарался сохранить невозмутимое выражение лица и спокойный голос.

Картер смотрел в окно, как каменный человек.

- Боюсь, - сказал Вебстер, - что это уже зашло слишком далеко.

Радио на столе настойчиво чирикало, мигала красная лампочка.

Картер протянул дрожащую руку и защелкнул его.

“ Картер, ” произнес чей-то голос. “ Картер. Картер.

Вебстер узнал этот голос — бычий горловой тон шефа полиции Джима Максвелла.

- Что это? - спросил Картер.

“У них была большая пушка”, - сказал Максвелл. “Она взорвалась, когда они попытались из нее выстрелить. Думаю, боеприпасы никуда не годятся”.

“ Один пистолет? ” спросил Картер. - Только один пистолет?

- Других я не вижу.

- Я слышал ружейную стрельбу, - сказал Картер.

“Да, они немного постреляли по нам. Ранили пару парней. Но сейчас они отступили. Глубже в кусты. Теперь никакой стрельбы”.

- О'кей, - сказал Картер, - давай разводи огонь.

Вебстер шагнул вперед. — Спросите его, спросите его...

Но Картер щелкнул выключателем, и радио отключилось.

- О чем ты хотел спросить?

“ Ничего, ” ответил Вебстер. - Ничего, что могло бы что-то значить.

Он не мог сказать Картеру, что Грэмп был единственным, кто умел стрелять из больших пушек. Не мог сказать ему, что, когда взорвался пистолет, Грэмп был там.

Ему нужно было убираться отсюда, добраться до пистолета как можно быстрее.

“ Это был хороший блеф, Вебстер, - говорил Картер. - Хороший блеф, но он провалился.

Мэр повернулся к окну, выходившему на дома.

“Больше не стрелять”, - сказал он. “Они быстро сдались”.

“ Вам повезет, ” рявкнул Вебстер, “ если шестеро ваших полицейских вернутся живыми. Эти люди с винтовками прячутся в кустах и могут выколоть глаз белке за сотню ярдов.

В коридоре снаружи раздался топот ног, две пары ног устремились к двери.

Мэр резко отвернулся от окна, и Вебстер обернулся.

- Дедуля! - закричал он.

- Привет, Джонни, - пропыхтел Грэмп, резко останавливаясь.

Мужчина за спиной Грэмпа был молодым человеком, и он размахивал чем—то, что держал в руке, - пачкой бумаг, которые шуршали, когда он ими размахивал.

“Чего вы хотите?” - спросил мэр.

“Много, - сказал Грэмп.”

Он постоял немного, переводя дыхание, и сказал между затяжками:

- Познакомься с моим другом Генри Адамсом.

- Адамс? - спросил мэр.

“ Конечно, ” сказал Грэмп. “ Здесь раньше жил его дедушка. На Двадцать седьмой улице.

“О”, - сказал мэр, и это прозвучало так, словно кто-то ударил его кирпичом. “О, вы имеете в виду Ф. Дж. Адамса”.

“Готов поспорить”, - сказал Грэмп. “Он и я, мы вместе были на войне. Раньше он не давал мне спать ночами, рассказывая о своем мальчике дома.

Картер кивнул Генри Адамсу. — Как мэр города, - сказал он, пытаясь вернуть себе хоть немного достоинства, - я приветствую вас в...

“Это не совсем подобающий прием”, - сказал Адамс. “Я понимаю, что вы сжигаете мою собственность”.

“ Ваша собственность! Мэр поперхнулся, и его глаза с недоверием уставились на пачку бумаг, которыми Адамс помахал перед ним.

“ Да, его собственность, ” взвизгнул Грэмп. “ Он только что купил ее. Мы только что из офиса казначея. Заплатил все неуплаченные налоги, штрафы и все остальные вещи, которые вы, законные воры, придумали, чтобы наложить на эти дома арест”.

“ Но, но— - мэр подыскивал слова, задыхаясь. “ Не все. Возможно, только собственность олд Адамс.

- Затвор, приклад и ствол, - торжествующе сказал Грэмп.

- А теперь, - обратился Адамс к мэру, - будьте любезны, прикажите своим людям прекратить уничтожать мою собственность.

Картер склонился над столом и принялся возиться с радиоприемником, его руки внезапно превратились в большие пальцы.

“ Максвелл, ” крикнул он. “ Максвелл. Максвелл.

“ Чего ты хочешь? - Крикнул в ответ Максвелл.

“ Прекратите разжигать эти пожары! - заорал Картер. “ Начинайте тушить. Вызывайте пожарных. Делайте что угодно. Но остановите эти пожары”.

- Черт возьми, - сказал Максвелл, - я бы хотел, чтобы вы приняли решение.

“Вы делаете то, что я вам говорю”, - завопил мэр. “Вы тушите эти пожары”.

“ Ладно, ” сказал Максвелл. “ Ладно. Не снимай рубашку. Но мальчикам это не понравится. Им не понравится, если в них выстрелят из-за того, что они сделают что-то, о чем ты изменишь свое мнение ”.

Картер оторвался от радиоприемника.

“Позвольте мне заверить вас, мистер Адамс, - сказал он, - что все это большая ошибка”.

“ Это так, ” торжественно заявил Адамс. “ Очень большая ошибка, мэр. Самая большая из всех, которые вы когда-либо совершали.

Мгновение они стояли неподвижно, глядя друг на друга через всю комнату.

“Завтра, ” сказал Адамс, - я подам в суд петицию с требованием аннулировать городскую хартию. Как владелец большей части земли, включенной в корпоративные границы, как с точки зрения площади, так и с точки зрения оценки, я понимаю, что имею на это полное юридическое право ”.

Мэр сглотнул и наконец произнес несколько слов.

“ На каком основании? - спросил он.

“ На том основании, ” сказал Адамс, “ что в этом больше нет необходимости. Я не думаю, что мне будет слишком трудно доказать свою правоту”.

- Но... но ... это значит ...

“Да, ” сказал Грэмп, - ты знаешь, что это значит. Это значит, что ты в полной заднице”.

“ Парк, - сказал Грэмп, обводя рукой дикую местность, которая когда-то была жилой частью города. “Парк, чтобы люди могли вспомнить, как жили их старики”.

Они втроем стояли на Тауэр-Хилл, и над ними нависала старая ржавая водонапорная башня, ее прочные стальные опоры утопали в море травы высотой по пояс.

“ Не совсем парк. ” объяснил Генри Адамс. “ Скорее мемориал. Памятник эпохе общественной жизни, которая будет забыта через сотню лет. Сохранение ряда специфических типов строительства, которые возникли в соответствии с определенными условиями и особыми вкусами каждого человека. Никакого рабства каким-либо архитектурным концепциям, а усилий, направленных на улучшение условий жизни. Еще через сто лет люди будут проходить по этим домам там, внизу, с тем же чувством уважения и благоговения, которое они испытывают, заходя в музей сегодня. Для них это будет чем-то из первобытной эпохи, ступенькой на пути к лучшей, более полной жизни. Художники проведут свою жизнь, перенося эти старые дома на свои полотна. Авторы исторических романов придут сюда, чтобы вдохнуть подлинность”.

“Но вы сказали, что собираетесь отреставрировать все дома, сделать лужайки и сады такими, какими они были раньше”, - сказал Вебстер. “На это потребуется целое состояние. А после этого - еще одно состояние, чтобы поддерживать их в форме”.

“У меня слишком много денег”, - сказал Адамс. “Совершенно слишком много денег. Помнишь, мои дед и отец занимались атомной энергетикой на первом этаже.

“Твой дедушка был лучшим дерьмовым игроком, которого я когда-либо знал”, - сказал Грэмп. “Раньше ты брал меня с собой на уборку каждый оплаченный день”.

“В старые времена, - сказал Адамс, “ когда у человека было слишком много денег, он мог потратить их на что-нибудь другое. Например, организовывал благотворительные организации. Или медицинские исследования или что-то в этом роде. Но сегодня нет организованных благотворительных организаций. Недостаточно бизнеса, чтобы поддерживать их существование. И поскольку Всемирный комитет добился успеха, денег достаточно для всех исследований, медицинских или иных, которые может пожелать провести любой желающий.

“Я не планировал этого, когда вернулся, чтобы посмотреть старый дом моего дедушки. Просто хотел увидеть его, вот и все. Он так много рассказывал мне об этом. Как он посадил дерево на лужайке перед домом. И розарий, который у него был на заднем дворе.

И тогда я увидел это. И это был насмешливый призрак. Это было что-то, что осталось позади. Что-то, что много значило для кого-то и было оставлено позади. В тот день, стоя с Грэмпом перед тем домом, мне пришло в голову, что я не могу сделать ничего лучше, чем сохранить для потомков частичку жизни, которой жили их предки ”.

Далеко внизу над деревьями поднималась тонкая голубая струйка дыма.

Вебстер указал на него. - А что с ними?

“Скваттеры остаются, ” сказал Адамс, “ если хотят. У них будет много работы. И всегда найдется дом или два, в которых они смогут жить.

“Есть только одна вещь, которая меня беспокоит. Я не могу сам быть здесь все время. Мне понадобится кто-то для управления проектом. Это будет работа на всю жизнь”.

Он посмотрел на Вебстера.

- Давай, Джонни, - сказал Грэмп.

Вебстер покачал головой. - Бетти всем сердцем привязалась к этому местечку за городом.

“Тебе не обязательно было бы оставаться здесь”, - сказал Адамс. “Ты мог бы прилетать каждый день”.

У подножия холма раздался оклик.

- Это Оле! - крикнул Грэмп.

Он помахал тростью. “ Привет, Оле. Поднимайся.

Они молча смотрели, как Оле взбирается на холм, и ждали его.

“ Хотел поговорить с тобой, Джонни, ” сказал Оле. - У меня есть идея. Прошлой ночью ты разбудил меня от крепкого сна.

- Продолжайте, - сказал Вебстер.

Оле взглянул на Адамса. “ С ним все в порядке, ” сказал Вебстер. Это Генри Адамс. Может быть, ты помнишь его дедушку, старого Ф. Дж.

“Я помню его”, - сказал Оле. “Он был помешан на атомной энергии. Как у него все получилось?”

- Он довольно хорошо разобрался, - сказал Адамс.

“Рад это слышать”, - сказал Оле. “Похоже, я ошибался. Сказал, что он никогда ничего не добьется. Все время мечтал наяву.

“Как тебе такая идея?” Спросил Вебстер.

“ Ты слышал о ранчо дьюдов, не так ли? - Спросил Оле.

Вебстер кивнул.

“ Место, ” сказал Оле, “ куда люди ходили и притворялись ковбоями. Порадовал их, потому что они действительно не знали всей тяжелой работы на ранчо и считали, что это романтично - например, кататься на лошадях и ...

“Послушайте, - спросил Вебстер, - вы же не собираетесь превратить свою ферму в пижонское ранчо?”

“Неа”, - сказал Оле. “Не пижонское ранчо. Пижонская ферма, может быть. Люди теперь не слишком много знают о фермах, поскольку ферм почти не осталось. И они прочитают о том, что тыква покрыта инеем и какая она красивая...

Вебстер уставился на Оле. “Они пойдут на это, Оле”, - заявил он. “Они бы поубивали друг друга в спешке, чтобы провести свой отпуск на настоящей, честное слово, старинной ферме”.

Из зарослей кустарника ниже по склону холма вырвалось сияющее существо, которое стрекотало, булькало и визжало, сверкая лезвиями и размахивая руками, похожими на клювы.

— Что за... - спросил Адамс.

“ Это та самая папина сгоревшая газонокосилка! ” взвизгнул Грэмп. “Я всегда знал, что настанет день, когда у него сорвется шестеренка и полностью сорвется гайка!”

OceanofPDF.com

ПРИМЕЧАНИЯ Ко ВТОРОМУ РАССКАЗУ

Все еще чужая по всем остальным стандартам, вторая история кажется более знакомой, чем первая. Здесь впервые у читателя складывается впечатление, что эта сказка могла родиться о Собачьем костре, что немыслимо с точки зрения первой сказки.

Здесь изложены некоторые из высоких моральных и этических принципов, которые Собаки стали ценить. Здесь тоже идет борьба, которую Собака может понять, даже несмотря на то, что эта борьба выявляет умственную и моральную деградацию ее центрального персонажа.

Также впервые появляется персонаж, у которого есть знакомое имя — робот. В роботе Дженкинсе, впервые представленном в этой истории, узнаешь персонажа, который на протяжении тысячелетий был любимцем щенков. Тайге считает Дженкинса настоящим героем легенды. В нем он видит распространение влияния Человека за пределы дня исчезновения Человека, механическое устройство, с помощью которого человеческая мысль продолжала направлять Собак еще долго после того, как самого Человека не стало.

У нас все еще есть наши роботы, ценные и привлекательные маленькие приспособления, которые существуют только для одной цели — обеспечить нас руками. Однако с годами робот Собаки настолько стал ее частью, что теперь ни одна Собака не рассматривает своего робота как нечто отдельное.

Утверждение Тиге о том, что робот - это изобретение Человека, наследие, которое наша раса унаследовала от Человека, подверглось резкой критике со стороны большинства других исследователей легенды.

Идея о том, что робот, возможно, был создан и подарен собакам в качестве помощи в развитии их культуры, считает Баунс, - это идея, которая должна быть категорически отвергнута в силу самого ее романтизма. На первый взгляд, это, как он утверждает, сюжетный ход, и как таковой он обязательно должен вызывать подозрения с самого начала.

Сейчас нет никакой возможности узнать, как Собаки превратили робота. Те немногие ученые, которые уделили некоторое время изучению развития робототехники, отмечают, что узкоспециализированное применение робота действительно доказывает, что он был изобретен Собакой. Чтобы быть настолько специализированным, утверждают они, робот обязательно должен был быть изобретен и развит расой, для конкретного использования которой он так необычно приспособлен. Они утверждают, что никто, кроме Собаки, не смог бы так хорошо справиться с таким сложным инструментом.

Сказать, что ни одна собака сегодня не смогла бы построить робота, - значит задаться вопросом. Ни одна собака сегодня не смогла бы построить робота, потому что в этом нет необходимости, поскольку роботы строят себя сами. Когда возникала необходимость, совершенно очевидно, что Собака действительно строила робота и, создав робота, наделенного репродуктивным стремлением, которое привело к тому, что он создал себе подобных, решала проблему типично собачьим способом.

В этой истории также представлена идея, которая проходит через всю остальную часть легенды и которая долгое время ставила в тупик всех студентов и большинство читателей. Это идея о том, что человек может физически покинуть этот мир, выйти в космос, пересечь его, чтобы достичь других миров. Хотя эта идея по большей части рассматривалась как чистая фантазия, которая, конечно, имеет свое место в любой легенде, ей было посвящено много исследований. Большинство исследований подтвердили веру в то, что это невозможно. Такая вера привела бы к утверждению, что звезды, которые мы видим ночью, являются могущественными мирами, находящимися на больших расстояниях от наших миров. Конечно, все знают, что это всего лишь огни, висящие в небе, и что большинство из них находятся очень близко к нам.

Bounce продвигает то, что, возможно, является лучшим объяснением происхождения идеи межпространственного мира. По его словам, это не более чем выдумка древнего рассказчика о вымощенных булыжником мирах, о существовании которых Собаки знали с глубокой древности.

OceanofPDF.com

II

МЕСТО СКОПЛЕНИЯ ЛЮДЕЙ

Морось сыпалась со свинцовых небес, словно дым, стелющийся между голыми ветвями деревьев. Он смягчал изгороди, размывал очертания зданий и размывал расстояние. Он блестел на металлической коже безмолвных роботов и серебрил плечи троих людей, слушавших интонации человека в черном, который читал по книге, зажатой в ладонях.

“Ибо Я есмь Воскресение и Жизнь...”

Покрытая мхом статуя, возвышавшаяся над дверью склепа, казалось, тянулась ввысь, каждый кристалл ее тоскующего тела тянулся к чему-то, чего никто другой не мог видеть. Напрягается, как напрягался с того давнего дня, когда люди откололи его от гранита, чтобы украсить фамильную гробницу символикой, которая понравилась первому Джону Дж. Вебстеру в последние годы его жизни.

“И всякий, кто живет и верит в Меня...”

Джером А. Вебстер почувствовал, как пальцы сына сжались на его руке, услышал приглушенные рыдания матери, увидел ряды роботов, стоящих неподвижно, склонив головы в знак уважения к хозяину, которому они служили. Мастер, который теперь возвращался домой — в последний дом для всех.

Джером А. Вебстер оцепенело гадал, понимают ли они — понимают ли они жизнь и смерть, — понимают ли они, что означало то, что Нельсон Ф. Вебстер лежал там, в гробу, что человек с книгой произносил слова над ним.

Нельсон Ф. Вебстер, четвертый из рода Вебстеров, живших на этих акрах, жил и умер здесь, почти не покидая пределов страны, и теперь отправлялся на свой последний покой в то место, которое первый из них приготовил для остальных — для того длинного ряда призрачных потомков, которые будут жить здесь и лелеять то, что установил первый Джон Дж. Вебстер.

Джером А. Вебстер почувствовал, как напряглись мышцы его челюсти, по телу пробежала легкая дрожь. На мгновение его глаза обожгло, гроб расплылся перед глазами, и слова, которые произносил человек в черном, были едины с ветром, который шептал в соснах, стоявших на страже мертвых. В его мозгу промелькнуло воспоминание — воспоминание о седовласом мужчине, бредущем по холмам и полям, вдыхающем ветерок раннего утра, стоящем, вытянув ноги, перед пылающим камином с бокалом бренди в руке.

Гордость — гордость за землю и жизнь, а также смирение и величие, которые рождает в человеке спокойная жизнь. Удовлетворение от случайного досуга и уверенность в достижении цели. Независимость от гарантированной безопасности, комфорт знакомого окружения, свобода на обширных территориях.

Томас Вебстер тряс его за локоть. “ Отец, ” шептал он. - Отец.

Служба закончилась. Человек в черном закрыл свою книгу. Шесть роботов шагнули вперед, подняли гроб.

Медленно все трое последовали за гробом в склеп, молча наблюдая, как роботы задвигают его в гнездо, закрывают крошечную дверцу и прикрепляют табличку с надписью:

НЕЛЬСОН Ф. ВЕБСТЕР

2034-2117

Вот и все. Только имя и даты. И этого, поймал себя на мысли Джером А. Вебстер, было достаточно. Больше там ничего не требовалось. Это было все, что было у других. Те, кто составил семейный список, начиная с Уильяма Стивенса, 1920-1999. Грэмп Стивенс, так они его называли, вспомнил Вебстер. Отец жены того первого Джона Дж. Вебстера, который сам был здесь с 1951 по 2020 год. А после него его сын Чарльз Ф. Вебстер, 1980-2060. И его сын, Джон Дж. II, 2004-2086. Вебстер помнил Джона Дж. II — дедушку, который спал у камина со свисающей изо рта трубкой, вечно угрожая подпалить свои бакенбарды.

Взгляд Вебстера переместился на другую тарелку. Мэри Вебстер, мать мальчика, сидящего рядом с ним. И все же не мальчик. Он все время забывал, что Томасу сейчас двадцать и примерно через неделю он отправится на Марс, хотя в молодости он тоже побывал на Марсе.

Все здесь вместе, сказал он себе. Вебстеры, их жены и дети. Здесь, в смерти, вместе, как они жили вместе, спя в гордости и безопасности бронзы и мрамора, с соснами снаружи и символической фигурой над позеленевшей от времени дверью.

Роботы молча стояли в ожидании, их задача была выполнена.

Мать посмотрела на него.

“Теперь ты глава семьи, сын мой”, - сказала она ему.

Он протянул руку и крепко прижал ее к себе. Глава семьи — того, что от нее осталось. Теперь их было только трое. Его мать и его сын. И его сын скоро уедет, отправится на Марс. Но он вернется. Возможно, вернется с женой, и семья продолжит свое существование. Семья не останется в трех. Большая часть большого дома не оставалась бы закрытой, как это было сейчас. Было время, когда он был связан с жизнью дюжины членов семьи, живших в своих отдельных квартирах под одной большой крышей. Он знал, что это время придет снова.

Они втроем повернулись и вышли из склепа, направившись по тропинке обратно к дому, вырисовываясь посреди него огромной серой тенью.

В камине пылал огонь, а книга лежала на его столе. Джером А. Вебстер протянул руку и поднял его, еще раз прочитав название: “Физиология Марса, с особым упором на мозг” Джерома А. Вебстера, доктора медицины

Толстый и авторитетный — работа всей жизни. Практически одинок в своей области. Основываясь на данных, собранных за те пять лет чумы на Марсе — лет, когда он трудился почти день и ночь со своими коллегами из медицинской комиссии Всемирного комитета, отправленными с милосердным поручением на соседнюю планету.

Раздался стук в дверь.

- Войдите, - позвал он.

Дверь открылась, и внутрь скользнул робот.

- Ваше виски, сэр.

- Спасибо, Дженкинс, - сказал Вебстер.

- Министр, сэр, - сказал Дженкинс, - уехал.

“ О да. Я полагаю, вы позаботились о нем.

“ Я так и сделал, сэр. Заплатил ему обычную плату и предложил выпить. Он отказался от выпивки.

“Это была социальная ошибка”, - сказал ему Вебстер. “Министры не пьют”.

“ Простите, сэр. Я не знал. Он просил меня пригласить вас как-нибудь в церковь.

-Что?-спросиля.

- Я сказал ему, сэр, что вы никуда не ходили.

“ Ты был совершенно прав, Дженкинс, ” сказал Вебстер. - Никто из нас никогда никуда не ходит.

Дженкинс направился к двери, остановился, не доходя до нее, обернулся. “Если мне позволено так сказать, сэр, это была трогательная служба в крипте. Ваш отец был прекрасным человеком, лучшим из всех, кто когда-либо был. Роботы говорили, что обслуживание было очень достойным. Достойно, сэр. Ему бы это понравилось, если бы он знал.

- Моему отцу, - сказал Вебстер, - было бы еще приятнее услышать это от вас, Дженкинс.

- Благодарю вас, сэр, - сказал Дженкинс и вышел.

Вебстер сидел с виски, книгой и камином — ощущал уют хорошо знакомой комнаты, окружавшей его, чувствовал убежище, которое было в ней.

Это был дом. Он был домом Вебстеров с того дня, когда первый Джон Дж. приехал сюда и построил первую часть огромного дома. Джон Джей выбрал его, потому что там был ручей с форелью, по крайней мере, так он всегда говорил. Но это было нечто большее. Должно быть, сказал себе Вебстер, это нечто большее.

Или, возможно, сначала это был только форельный ручей. Форельный ручей, деревья и луга, скалистый гребень, куда каждое утро с реки опускался туман. Возможно, все остальное росло, росло постепенно на протяжении многих лет, на протяжении многих лет семейного общения, пока сама почва не пропиталась чем-то, что приближалось к традиции, но не было ею в полной мере. Что-то, что делало каждое дерево, каждый камень, каждый фут почвы деревом Вебстера, камнем или комком земли. Все это принадлежало.

Джон Дж., первый Джон Дж., появился после распада городов, после того, как люди раз и навсегда оставили места скопления людей двадцатого века, освободились от племенного инстинкта держаться вместе в одной пещере или на одной поляне перед лицом общего врага или общего страха. Инстинкт, который вышел из моды, поскольку не было ни страхов, ни врагов. Человек восстает против стадного инстинкта, экономические и социальные условия которого повлияли на него в прошлые века. Новая безопасность и новая достаточность сделали возможным побег.

Эта тенденция зародилась еще в двадцатом веке, более двухсот лет назад, когда мужчины переезжали в загородные дома, чтобы подышать свежим воздухом, найти место для локтей и ощутить прелесть жизни, которой им никогда не давало общинное существование в самом строгом смысле этого слова.

И вот конечный результат. Спокойная жизнь. Покой, который может прийти только с хорошими вещами. Такая жизнь, о которой люди мечтали годами. Аристократическое существование, основанное на старых семейных домах и неторопливых акрах земли, с атомной энергетикой и роботами вместо крепостных.

Вебстер улыбнулся камину с пылающими дровами. Это был анахронизм, но хороший — то, что Человек принес с собой из пещер. Бесполезно, потому что атомный нагрев был лучше — но приятнее. Нельзя было сидеть и смотреть на атомную войну, мечтать и строить замки из пламени.

Даже склеп, куда они положили его отца в тот день. Это тоже была семья. Все это составляло единое целое со всем остальным. Мрачная гордость, неторопливая жизнь и покой. В старые времена мертвых хоронили на огромных участках, всех вместе, незнакомца бок о бок с незнакомцем —

Он никогда никуда не ходит.

Именно это Дженкинс и сказал министру.

И это было правильно. Зачем было куда-то идти? Все это было здесь. Простым вращением циферблата можно было поговорить лицом к лицу с кем угодно, можно было пойти, если не телом, то чувствами, куда угодно. Мог бы сходить в театр, послушать концерт или почитать книги в библиотеке на другом конце света. Мог бы вести любое дело, которое может понадобиться, не вставая со стула.

Вебстер допил виски, затем повернулся к аппарату с набором номера, стоявшему у его стола.

Он прокручивал циферблаты по памяти, не обращаясь к журналу регистрации. Он знал, куда идет.

Его палец щелкнул переключателем, и комната растаяла - или казалось, что растаяла. Осталось кресло, в котором он сидел, часть письменного стола, часть самой машины, и это было все.

Кресло стояло на склоне холма, поросшем золотистой травой и усеянном чахлыми, искривленными ветром деревьями, на склоне, который спускался к озеру, приютившемуся среди пурпурных горных отрогов. Отроги, длинными полосами затемненные голубовато-зелеными отблесками далеких сосен, поднимались шаткими ступенями, сливаясь с голубоватыми заснеженными вершинами, которые возвышались за ними и над ними зубчатыми, как пилы, очертаниями.

Ветер резко шумел в пригнувшихся деревьях и резкими порывами трепал высокую траву. Последние лучи солнца загорелись на далеких вершинах.

Одиночество и величие, длинная полоса холмистой земли, свернувшееся озеро, похожие на нож тени на далеких хребтах.

Вебстер непринужденно откинулся в кресле, прищурившись, разглядывая вершины.

Голос раздался почти у него за плечом: “Могу я войти?”

Мягкий, свистящий голос, совершенно нечеловеческий. Но тот, который Вебстер знал.

Он кивнул головой. - Конечно, Йувейн.

Он слегка повернулся и увидел замысловатый наклонный пьедестал, на котором сидела мохнатая фигура марсианина с мягкими глазами. За пьедесталом смутно вырисовывалась другая инопланетная мебель, наполовину угадываемая в мебели из того жилища на Марсе.

Марсианин махнул мохнатой рукой в сторону горного хребта.

“Тебе это нравится”, - сказал он. “Ты можешь это понять. И я могу понять, как ты это понимаешь, но для меня в этом больше ужаса, чем красоты. Это то, чего у нас никогда не могло быть на Марсе”.

Вебстер протянул руку, но марсианин остановил его.

“ Оставь это, - сказал он. - Я знаю, зачем ты пришла сюда. Я бы не пришел в такое время, если бы не подумал, что, возможно, старый друг...

“Это очень любезно с вашей стороны”, - сказал Вебстер. “Я рад, что вы пришли”.

“Твой отец, ” сказал Йувейн, “ был великим человеком. Я помню, как ты рассказывал мне о нем в те годы, когда ты провел на Марсе. Тогда ты сказал, что когда-нибудь вернешься. Почему ты так и не пришел?”

— Ну, - сказал Вебстер, - я просто никогда...

“ Не говори мне, ” сказал марсианин. - Я и так знаю.

“Мой сын, - сказал Вебстер, - через несколько дней отправляется на Марс. Я попрошу его навестить вас”.

“ С удовольствием, ” сказал Йувейн. - Я буду ждать его.

Он беспокойно заерзал на покосившемся пьедестале. - Возможно, он продолжает традицию.

“Нет”, - сказал Вебстер. “Он изучает инженерное дело. Хирургия его никогда не интересовала”.

“ У него есть право, - заметил марсианин, - вести ту жизнь, которую он выбрал. И все же, возможно, кому-то будет позволено пожелать.

“Можно было бы”, - согласился Вебстер. “Но с этим покончено. Возможно, он станет великим инженером. Структура пространства. Говорят о кораблях, летящих к звездам.

“ Возможно, ” предположил Йувейн, “ ваша семья сделала достаточно для медицинской науки. Вы и ваш отец...

- И его отец, - добавил Вебстер, - до него.

“Ваша книга, ” заявил Джувейн, “ сделала Марс вашим должником. Возможно, в ней больше внимания будет уделено марсианской специализации. Из моего народа не получаются хорошие врачи. У них нет для этого опыта. Странно, как устроены умы рас. Странно, что Марс никогда не думал о медицине — буквально никогда не думал о ней. Удовлетворял потребность культом фатализма. Хотя даже на заре вашей истории, когда люди все еще жили в пещерах...

“Есть много вещей, - сказал Вебстер, - о которых вы подумали, а мы не подумали. Сейчас мы удивляемся, как мы их упустили. Способности, которые вы развили, а у нас нет. Возьмите свою собственную специальность, философию. Но отличную от нашей. Науку, в то время как наша никогда не была чем-то большим, чем упорядоченная возня. Ваше упорядоченное, логичное развитие философии, работоспособное, практичное, применимое, актуальный инструмент”.

Йувейн начал говорить, поколебался, затем продолжил. “Я близок к чему-то, что может оказаться новым и поразительным. Что-то, что станет инструментом как для вас, людей, так и для марсиан. Я работал над этим годами, начав с определенных ментальных концепций, которые впервые были предложены мне с прибытием землян. Я ничего не сказал, потому что не мог быть уверен.

- А теперь, - предположил Вебстер, - вы уверены.

“ Не совсем, ” сказал Йувейн. - Не совсем. Но почти.

Они сидели молча, глядя на горы и озеро. Прилетела птица, села на одно из чахлых деревьев и запела. Темные тучи скопились за горными хребтами, и заснеженные вершины выделялись, как высеченные из камня. Солнце утонуло в багровом озере, наконец сменившись заревом догорающего костра.

Раздался стук в дверь, и Вебстер пошевелился на стуле, внезапно возвращенный к реальности кабинета, к стулу под ним.

Джувейн ушел. Старый философ пришел и просидел час в созерцании со своим другом, а затем тихо ускользнул.

Снова раздался стук.

Вебстер наклонился вперед, щелкнул переключателем, и горы исчезли; комната снова стала комнатой. Сумерки просачивались сквозь высокие окна, и огонь розово мерцал в золе.

- Войдите, - сказал Вебстер.

Дженкинс открыл дверь. - Обед подан, сэр, - доложил он.

“ Спасибо, ” сказал Вебстер. Он медленно поднялся со стула.

- Ваше место, сэр, - сказал Дженкинс, - во главе стола.

“ Ах да, ” сказал Вебстер. “ Спасибо, Дженкинс. Большое спасибо, что напомнили мне.

Вебстер стоял на широком пандусе космического поля и наблюдал за уменьшающейся в небе фигурой со слабыми мерцающими красными точками, пронзающими зимний солнечный свет.

Долгие минуты после того, как фигура исчезла, он стоял там, вцепившись руками в перила перед собой, все еще глядя в небо.

Его губы шевельнулись, и они произнесли: “Прощай, сынок”, но не было слышно ни звука.

Постепенно он начал привыкать к своему окружению. Знал, что люди двигаются по трапу, видел, что посадочная площадка, казалось, бесконечно тянется до далекого горизонта, усеянная тут и там горбатыми существами, ожидающими космические корабли. Возле одного из ангаров работали мотоблоки, расчищая остатки снега, выпавшего прошлой ночью.

Вебстер поежился и подумал, что это странно, потому что полуденное солнце было теплым. И снова поежился.

Он медленно отвернулся от перил и направился к административному зданию. И на одно выворачивающее мозг мгновение он почувствовал внезапный страх — необоснованный и смущающий страх перед тем участком бетона, который образовывал пандус. Страх, который заставил его мысленно дрожать, когда он направлял свои ноги к ожидающей двери.

К нему подошел мужчина, покачивая портфелем в руке, и Вебстер, глядя на него, страстно пожелал, чтобы этот человек не заговаривал с ним.

Мужчина ничего не сказал, прошел мимо, едва взглянув, и Вебстер почувствовал облегчение.

Если бы он был дома, сказал себе Вебстер, он бы уже закончил обед и был готов прилечь вздремнуть после обеда. В очаге пылал огонь, и отблески пламени отражались от полок. Дженкинс приносил ему ликер и говорил пару слов — несущественный разговор.

Он поспешил к двери, ускорив шаг, стремясь поскорее убраться подальше от голого холодного пространства массивного пандуса.

Забавно, что он чувствовал к Томасу. Естественно, конечно, что ему не хотелось видеть, как тот уходит. Но совершенно неестественно, что в эти последние несколько минут он обнаружил, что внутри него поднимается такой ужас. Ужас перед путешествием через космос, ужас перед чужой землей Марсом - хотя Марс уже почти не был чужим. Вот уже более столетия земляне знали это, боролись с этим, жили с этим; некоторые из них даже полюбили это.

Но только огромная сила воли удержала его в те последние несколько секунд перед взлетом корабля от того, чтобы выбежать на поле, крича, чтобы Томас вернулся, крича, чтобы он не уходил.

А этого, конечно, никогда бы не случилось. Это было бы эксгибиционизмом, позорным и унизительным — такого рода поступок Вебстер сделать не смог бы.

В конце концов, сказал он себе, полет на Марс больше не был великим приключением. Был день, когда это было, но тот день ушел навсегда. Он сам в молодости совершил путешествие на Марс и пробыл там долгих пять лет. Это было — у него перехватило дыхание, когда он подумал об этом, — это было почти тридцать лет назад.

Гул вестибюля ударил ему в лицо, когда робот-сопровождающий открыл перед ним дверь, и в этом гуле сквозило что-то похожее на ужас. Мгновение он колебался, затем шагнул внутрь. Дверь за ним тихо закрылась.

Он держался поближе к стене, чтобы не мешать людям, и направился к стулу в углу. Он сел и откинулся назад, вжимаясь всем телом поглубже в подушки, наблюдая за толпящимся человечеством, которое бурлило в комнате.

Визгливые люди, спешащие люди, люди со странными, непривычными лицами. Незнакомцы - все до единого. Ни одного знакомого лица. Люди, идущие куда-то. Направляюсь к планетам. Стремлюсь поскорее улететь. Беспокоюсь о последних деталях. Мечусь туда-сюда.

В толпе показалось знакомое лицо. Вебстер наклонился вперед.

- Дженкинс! - крикнул он и тут же пожалел о своем крике, хотя, казалось, никто этого не заметил.

Робот двинулся к нему и встал перед ним.

“ Скажите Реймонду, ” сказал Вебстер, “ что я должен немедленно вернуться. Скажите ему, чтобы он немедленно подал вертолет вперед.

“ Сожалею, сэр, ” сказал Дженкинс, “ но мы не можем отправиться немедленно. Механики обнаружили неисправность в атомном отсеке. Они устанавливают новый. Это займет несколько часов”.

- Конечно, - нетерпеливо сказал Вебстер, - это могло бы подождать до другого раза.

“ Механик сказал, что нет, сэр, ” ответил Дженкинс. “ Это может сработать в любую минуту. Весь заряд энергии...

- Да, да, - согласился Вебстер, - полагаю, что так.

Он теребил в руках шляпу. “ Я только что вспомнил, - сказал он, - что должен кое-что сделать. Кое-что, что должно быть сделано немедленно. Я должен вернуться домой. Я не могу ждать несколько часов.

Он подался вперед, присев на краешек стула, не сводя глаз с кружащейся толпы.

Лица—faces—

“Возможно, вы могли бы вести трансляцию по телевидению”, - предложил Дженкинс. “Возможно, один из роботов сможет это сделать. Там есть будка...

“ Подожди, Дженкинс, ” сказал Вебстер. Он на мгновение заколебался. “ Дома мне делать нечего. Совсем нечего. Но я должен попасть туда. Я не могу здесь оставаться. Если мне придется, я сойду с ума. Я был напуган там, на пандусе. Здесь я сбит с толку. У меня такое чувство — странное, ужасное чувство. Дженкинс, я...

“ Я понимаю, сэр, ” сказал Дженкинс. - У вашего отца тоже это было.

Вебстер ахнул. - Мой отец?

“ Да, сэр, именно поэтому он никуда и не уезжал. Ему было примерно столько же лет, сколько вам, сэр, когда он узнал об этом. Он пытался совершить поездку в Европу и не смог. Он проехал полпути и повернул обратно. У него было название для этого ”.

Вебстер сидел в напряженном молчании.

“ У этого есть название, ” наконец сказал он. “ Конечно, у этого есть название. Оно было у моего отца. У моего дедушки — у него тоже это было?

“ Я этого не знал, сэр, ” сказал Дженкинс. “ Я был создан только после того, как ваш дедушка стал пожилым человеком. Но он мог знать. Он тоже никуда не ходил.

“ Тогда вы понимаете, - сказал Вебстер. “ Вы знаете, как это бывает. Я чувствую, что меня сейчас стошнит — физически стошнит. Посмотрим, сможешь ли ты зафрахтовать вертолет — что угодно, лишь бы мы добрались домой.

- Да, сэр, - ответил Дженкинс.

Он собрался уходить, но Вебстер перезвонил ему.

“ Дженкинс, кто-нибудь еще знает об этом? Кто—нибудь...

“ Нет, сэр, ” ответил Дженкинс. - Твой отец никогда не упоминал об этом, и я почему-то чувствовала, что он бы этого не хотел.

- Спасибо, Дженкинс, - сказал Вебстер.

Вебстер снова откинулся на спинку стула, чувствуя себя опустошенным, одиноким и неуместным. Один в гудящем вестибюле, который пульсировал жизнью, — одиночество, которое терзало его, делало безвольным и слабым.

Тоска по дому. Откровенная, постыдная тоска по дому, сказал он себе. Что-то, что должны чувствовать мальчики, когда они впервые покидают дом, когда они впервые выходят навстречу миру.

Для этого было придумано модное слово — агорафобия, болезненный страх оказаться посреди открытых пространств — от греческого корня, буквально означающего страх рыночной площади.

Если бы он пересек комнату и подошел к телевизионной будке, то смог бы позвонить своей матери или одному из роботов — или, что еще лучше, просто посидеть и посмотреть на это место, пока Дженкинс не придет за ним.

Он начал подниматься, затем снова опустился на стул. Это были не кости. Просто поговорить с кем-нибудь или осмотреть заведение - это не значит быть там. Он не чувствовал запаха сосен в зимнем воздухе, не слышал знакомого хруста снега на дорожке под ногами, не протягивал руку и не касался одного из массивных дубов, росших вдоль тропинки. Он не чувствовал жара костра или уверенного, ловкого ощущения принадлежности, единения с участком земли и вещами на нем.

И все же — возможно, это помогло бы. Может быть, не сильно, но кое-что. Он снова начал подниматься со стула и замер. Несколько коротких шагов до будки вызвали ужас, ужасный, всепоглощающий ужас. Если бы он пересек их, ему пришлось бы бежать. Бежать, чтобы спастись от наблюдающих глаз, незнакомых звуков, мучительной близости незнакомых лиц.

Он резко сел.

Пронзительный женский голос донесся из вестибюля, и он отпрянул от него. Он чувствовал себя ужасно. Он чувствовал себя как в аду. Ему хотелось, чтобы Дженкинс поторопился.

Первое дуновение весны проникло в окно, наполнив кабинет обещанием тающих снегов, распускающихся листьев и цветов, направляющихся на север стаек водоплавающих птиц, проносящихся сквозь синеву, форели, которая притаилась в прудах в ожидании вылета.

Вебстер оторвал взгляд от стопки бумаг на своем столе, принюхался к ветерку, почувствовал его прохладный шепот на своей щеке. Его рука потянулась к бокалу с бренди, обнаружила, что он пуст, и поставила его обратно.

Он снова склонился над бумагами, взял карандаш и зачеркнул одно слово.

Он критически прочитал последние абзацы:

Тот факт, что из двухсот пятидесяти человек, которые были приглашены навестить меня, предположительно с заданиями более чем обычной важности, только трое смогли приехать, не обязательно доказывает, что все, кроме этих троих, являются жертвами агорафобии. Возможно, у некоторых были законные причины для того, чтобы не принять мое приглашение. Но это указывает на растущее нежелание людей, живущих в соответствии с образом земного существования, установившимся после распада городов, покидать знакомые места, усиливающийся инстинкт оставаться среди пейзажей и имущества, которые в их сознании стали ассоциироваться с довольством и благодатью жизни.

Каков будет результат такой тенденции, никто не может четко указать, поскольку она применима лишь к небольшой части населения Земли. В более крупных семьях экономическое давление вынуждает некоторых сыновей искать счастья либо в других частях Земли, либо на одной из других планет. Многие другие сознательно ищут приключений и возможностей в космосе, в то время как третьи становятся связанными с профессиями, которые делают сидячее существование невозможным.

Он перевернул страницу и перешел к последней.

Он знал, что это была хорошая статья, но ее нельзя было публиковать, по крайней мере пока. Возможно, после его смерти. Никто, насколько он мог судить, даже не осознавал этой тенденции, не принимал как должное тот факт, что мужчины редко покидали свои дома. В конце концов, почему они должны покидать свои дома?

Определенные опасности могут быть распознаны в...

Заурчал телевизор у него под локтем, и он протянул руку, чтобы щелкнуть тумблером.

Комната исчезла, и он оказался лицом к лицу с человеком, который сидел за письменным столом, почти так же, как если бы он сидел по другую сторону стола Вебстера. Седовласый мужчина с печальными глазами за толстыми линзами.

На мгновение Вебстер застыл, вспоминая.

“Может ли это быть...” — спросил он, и мужчина мрачно улыбнулся.

“Я изменился”, - сказал он. “Ты тоже изменилась. Меня зовут Клейборн. Помнишь? Марсианская медицинская комиссия...

“ Клейборн! Я часто думал о тебе. Ты остался на Марсе.

Клейборн кивнул. “Я прочитал вашу книгу, доктор. Это реальный вклад. Я часто думал, что его следует написать, хотел для себя, но у меня не было времени. Хорошо, что я этого не сделал. Ты справился лучше. Особенно для мозга.

“Марсианский мозг, - сказал ему Вебстер, - всегда меня интриговал. Некоторые особенности. Боюсь, из этих пяти лет я потратил на конспектирование больше, чем следовало. Нужно было заняться другой работой ”.

“ Хорошо, что вы это сделали, ” сказал Клейборн. “ Вот почему я звоню вам сейчас. У меня пациент — операция на мозге. Только ты можешь справиться с этим”.

Вебстер задохнулся, его руки дрожали. - Вы приведете его сюда?

Клейборн покачал головой. “ Его нельзя сдвинуть с места. Я полагаю, вы его знаете. Йувейн, философ.

“ Джувейн! - воскликнул Вебстер. “ Он один из моих лучших друзей. Мы разговаривали всего пару дней назад.

“ Нападение было внезапным, ” сказал Клейборн. - Он спрашивал о вас.

Вебстер был молчалив и холоден — холоден от холода, который подкрадывался к нему из какого-то неведомого места. Холод, от которого у него выступил пот на лбу, от которого сжались кулаки.

“ Если вы отправитесь немедленно, ” сказал Клейборн, - то сможете прибыть вовремя. Я уже договорился со Всемирным комитетом о немедленном предоставлении в ваше распоряжение корабля. Необходима предельная скорость”.

“Но, ” сказал Вебстер, “ но … Я не могу прийти”.

“Ты не можешь прийти!”

“ Это невозможно, ” сказал Вебстер. “ В любом случае я сомневаюсь, что во мне есть необходимость. Конечно, вы сами...

“Я не могу”, - сказал Клейборн. “Никто не может, кроме тебя. Никто другой не обладает знаниями. Жизнь Йувейна в твоих руках. Если ты придешь, он будет жить. Если ты не придешь, он умрет”.

“Я не могу полететь в космос”, - сказал Вебстер.

“ Любой может полететь в космос, ” отрезал Клейборн. Все не так, как было раньше. Доступно кондиционирование любого желаемого вида”.

“ Но вы не понимаете, ” взмолился Вебстер. — Вы...

“ Нет, не знаю, ” сказал Клейборн. “ Честно говоря, не знаю. Что кто—то должен отказаться спасти жизнь своего друга...

Двое мужчин долго смотрели друг на друга, не произнося ни слова.

“ Я прикажу комитету направить корабль прямо к вам домой, ” наконец сказал Клейборн. “Я надеюсь, что к тому времени ты поймешь, куда идти дальше”.

Клейборн исчез, и стена снова появилась в поле зрения — стена и книги, камин и картины, любимая мебель, обещание весны, которое проникало в открытое окно.

Вебстер застыл на стуле, уставившись в стену перед собой.

Джувейн, мохнатое, морщинистое лицо, свистящий шепот, дружелюбие и понимание, которые были присущи ему. Джувейн, постигающий материал, из которого состоят сны, и формирующий их в логику, в правила жизни и поведения. Джувейн, использующий философию как инструмент, как науку, как ступеньку к лучшей жизни.

Вебстер закрыл лицо руками и боролся с агонией, которая поднималась внутри него.

Клейборн не понял. Нельзя было ожидать, что он поймет, поскольку у него не было возможности узнать. И даже зная, поймет ли он? Даже он, Вебстер, не понял бы этого в ком-то другом, пока не открыл это в себе — ужасный страх покинуть свой собственный огонь, свою собственную землю, свои владения, маленькие символы, которые он создал. И все же не только он сам, но и другие Вебстеры. Начиная с первых мужчин и женщин Джона Дж., которые создали культ жизни, традицию поведения.

Он, Джером А. Вебстер, побывал на Марсе, когда был молодым человеком, и не чувствовал и не подозревал о психологическом яде, который тек по его венам. Так же, как Томас несколько месяцев назад отправился на Марс. Но тридцать лет спокойной жизни здесь, в уединении, которое Вебстеры называли домом, породили это, развили это без его ведома. На самом деле у нас не было возможности узнать это.

Теперь было ясно, как все развивалось, — ясно, как кристалл. Привычка, ментальный стереотип и ассоциация счастья с определенными вещами — вещами, которые сами по себе не имели реальной ценности, но были оценены, определенной, конкретной ценностью одной семьей на протяжении пяти поколений.

Неудивительно, что другие места казались чужими, неудивительно, что другие горизонты таили в себе намек на ужас.

И никто ничего не мог с этим поделать — то есть ничего, если только не срубить все деревья, не сжечь дома и не изменить русло водных путей. Даже это может не сработать — даже это —

Замурлыкал телевизор, и Вебстер оторвал голову от рук, протянул руку и щелкнул большим пальцем по кнопке.

Комната озарилась белой вспышкой, но изображения не было. Голос произнес: “Секретный вызов. Секретный вызов”.

Вебстер отодвинул панель в аппарате, повернул пару циферблатов, услышал гул скачка напряжения на экране, который перегородил комнату.

“Секретность установлена”, - сказал он.

Вспыхнула белая сигнальная ракета, и через стол от него сел мужчина. Человека, которого он уже много раз видел в телевизионных выступлениях, в своей ежедневной газете.

Хендерсон, президент Всемирного комитета.

- Мне звонил Клейборн, - сказал Хендерсон.

Вебстер молча кивнул.

- Он сказал мне, что вы отказываетесь лететь на Марс.

“Я не отказывался”, - сказал Вебстер. “Когда Клейборн прервался, вопрос остался открытым. Я сказал ему, что для меня поехать невозможно, но он отверг это, казалось, не понял”.

“Вебстер, ты должен идти”, - сказал Хендерсон. “Ты единственный человек, обладающий необходимыми знаниями о мозге марсиан для выполнения этой операции. Если бы это была простая операция, возможно, кто-то другой смог бы это сделать. Но не такая, как эта ”.

— Может быть, это и так, - сказал Вебстер, - но...

“Это не просто вопрос спасения жизни”, - сказал Хендерсон. “Даже жизни такой выдающейся личности, как Йувейн. Это включает в себя даже больше. Йувейн - твой друг. Возможно, он намекнул на что-то, что нашел.

“Да”, - сказал Вебстер. “Да, он это сделал. Новая концепция философии”.

“Концепция, ” заявил Хендерсон, “ без которой мы не можем обойтись. Концепция, которая переделает солнечную систему, которая продвинет человечество вперед на сто тысяч лет в течение двух поколений. Новое направление, которое будет направлено к цели, о существовании которой мы до сих пор не подозревали, даже не подозревали. Совершенно новая истина, вы видите. То, что раньше никому не приходило в голову”.

Руки Вебстера вцепились в край стола так, что побелели костяшки пальцев.

“Если Йувейн умрет, ” сказал Хендерсон, “ эта концепция умрет вместе с ним. Может быть потеряна навсегда”.

“ Я попытаюсь, ” сказал Вебстер. — Я попытаюсь...

Взгляд Эндерсона был жестким. - Это лучшее, на что ты способен?

“Это самое лучшее”, - сказал Вебстер.

“ Но, парень, у тебя должна быть причина! Какое-нибудь объяснение.

- Ничего такого, - сказал Вебстер, - что я хотел бы вам дать.

Он намеренно протянул руку и щелкнул выключателем.

Вебстер сел за стол и, держа руки перед собой, уставился на них. Руки, в которых были навыки, несли знания. Руки, которые могли бы спасти жизнь, если бы он смог доставить их на Марс. Руки, которые могли бы сохранить для солнечной системы, для человечества, для марсиан идею — новую идею, — которая продвинула бы их вперед на сто тысяч лет в течение следующих двух поколений.

Но руки скованы фобией, выросшей из этой спокойной жизни. Декаданс — странно прекрасный — и смертоносный — декаданс.

Человек покинул перенаселенные города, места скопления людей двести лет назад. Он покончил со старыми врагами и древними страхами, которые удерживали его у обычного лагерного костра, оставил позади хобгоблинов, которые шли с ним из пещер.

И все же... и все же.

Здесь было еще одно уединенное место. Уединенное место не для тела, а для разума. Психологический костер, который все еще удерживал человека в круге своего света.

И все же Вебстер знал, что должен покинуть этот пожар. Как люди поступили с городами два столетия назад, он должен уйти и оставить их. И он не должен оглядываться назад.

Он должен был отправиться на Марс - или, по крайней мере, стартовать к Марсу. Тут вообще не было никаких сомнений. Он должен был отправиться.

Переживет ли он поездку, сможет ли сделать операцию по прибытии, он не знал. Он смутно задавался вопросом, может ли агорафобия быть смертельной. Он полагал, что в самой преувеличенной форме это возможно.

Он протянул руку, чтобы позвонить, затем заколебался. Нет смысла заставлять Дженкинса собирать вещи. Он сделает это сам — чем-нибудь, чем сможет занять себя до прибытия корабля.

Он снял с верхней полки шкафа в спальне сумку и увидел, что она вся в пыли. Он подул на нее, но пыль все равно прилипла. Это было там слишком много лет.

Пока он собирал вещи, комната спорила с ним, разговаривала на том немом языке, которым неодушевленные, но знакомые вещи могут разговаривать с человеком.

“Ты не можешь уйти”, - сказала комната. “Ты не можешь уйти и бросить меня”.

И Вебстер возразил, наполовину умоляя, наполовину объясняя. “Я должен идти. Неужели ты не понимаешь? Это друг, старый друг. Я обязательно вернусь”.

Собрав вещи, Вебстер вернулся в кабинет и тяжело опустился в кресло.

Он должен был уйти, и все же он не мог уйти. Но когда прибыл корабль, когда пришло время, он знал, что выйдет из дома и направится к ожидающему кораблю.

Он настроил свой разум на это, попытался выстроить его в жесткий шаблон, попытался вычеркнуть все, кроме мысли о том, что он уезжает.

Предметы в комнате вторгались в его мозг, как будто они были частью заговора, направленного на то, чтобы удержать его там. Предметы, которые он видел так, как будто видел их впервые. Старые, памятные вещи, которые вдруг стали новыми. Хронометр, который показывал и земное, и марсианское время, дни месяца, фазы Луны. Фотография его покойной жены на письменном столе. Приз, который он выиграл в подготовительной школе. Купюра от snorter в рамке, которая стоила ему десяти долларов за поездку на Марс.

Он уставился на них, сначала наполовину неохотно, потом жадно, накапливая память о них в своем мозгу. Видя в них отдельные компоненты комнаты, он все эти годы воспринимал их как единое целое, никогда не осознавая, какое множество вещей ушло на ее создание.

Опускались сумерки, сумерки ранней весны, сумерки, пахнущие ранними ивами.

Корабль должен был прибыть давным-давно. Он поймал себя на том, что прислушивается, хотя и понимал, что не услышит его. Корабль, приводимый в движение атомными двигателями, был бесшумным, за исключением тех случаев, когда он набирал скорость. Приземляясь и взлетая, он плыл, как пух чертополоха, без малейшего шума.

Это скоро будет здесь. Это должно было быть здесь скоро, иначе он никогда не сможет уйти. Он знал, что еще немного подождать, и его высокопарная решимость рассыплется, как горка пыли под проливным дождем. Недолго он мог сдерживать свою решимость, несмотря на мольбы комнаты, на мерцание камина, на шепот земли, где прожили свою жизнь и умерли пять поколений Вебстеров.

Он закрыл глаза и поборол озноб, пробежавший по телу. Он не мог позволить этому овладеть им сейчас, сказал он себе. Он должен выстоять. Когда корабль прибудет, он все еще должен быть в состоянии встать и выйти за дверь в порт ожидания.

Раздался стук в дверь.

- Войдите, - позвал Вебстер.

Это был Дженкинс, свет от камина играл на его блестящей металлической шкуре.

- Вы звонили раньше, сэр? - спросил он.

Вебстер покачал головой.

“Я боялся, что вы могли прийти, - объяснил Дженкинс, - и удивился, почему я не пришел. Произошел совершенно экстраординарный случай, сэр. Двое мужчин прибыли на корабле и сказали, что хотят, чтобы вы отправились на Марс.

“ Они здесь, ” сказал Вебстер. - Почему вы не позвонили мне?

Он с трудом поднялся на ноги.

“ Я не думал, сэр, ” сказал Дженкинс, - что вам захочется, чтобы вас беспокоили. Это было так нелепо. В конце концов я дал им понять, что ты никак не можешь захотеть лететь на Марс ”.

Вебстер напрягся, почувствовав, как ледяной страх сжимает его сердце. Нащупав руками край стола, он сел в кресло, почувствовав, как стены комнаты смыкаются вокруг него, словно ловушка, из которой он никогда не выберется.

OceanofPDF.com

ПРИМЕЧАНИЯ К ТРЕТЬЕМУ РАССКАЗУ

Для тысяч читателей, которым нравится эта сказка, она выделяется как та, в которой впервые появляются собаки. Для студента это гораздо больше. По сути, это история о чувстве вины и тщетности усилий. Здесь продолжается распад человеческой расы, когда Человек терзается чувством вины и страдает от нестабильности, которая приводит к появлению людей-мутантов.

Рассказ пытается рационализировать мутации, пытается даже объяснить Собак как модификации изначального штамма. Ни одна раса, говорится в этой истории, не может улучшиться, если не будет мутаций, но в ней нет ни слова о необходимости определенного статичного фактора в обществе для обеспечения стабильности. На протяжении всей легенды становится совершенно ясно, что человеческая раса придавала мало значения стабильности.

Тиге, который проанализировал легенду, чтобы подкрепить свое утверждение о том, что сказки на самом деле имеют человеческое происхождение, считает, что ни один собачий рассказчик не выдвинул бы теорию мутации, концепцию, которая противоречит всему собачьему вероучению. Он утверждает, что подобная точка зрения, должно быть, возникла в каком-то инопланетном разуме.

Bounce, однако, указывает, что на протяжении всей легенды точки зрения, диаметрально противоположные собачьей логике, часто представляются в благоприятном свете. Это, по его словам, не более чем признак хорошего рассказчика — искажение ценностей для достижения определенного драматического шокирующего эффекта.

В том, что Человек намеренно представлен как персонаж, осознающий свои собственные недостатки, вообще не может быть никаких сомнений. В этой истории человек, Грант, говорит о “логической канавке”, и очевидно, что он чувствует, что с человеческой логикой что-то не так. Он говорит Натаниэлю, что человечество всегда обеспокоено. Он возлагает почти инфантильную надежду на теорию Йувейна как на нечто, что еще может спасти человеческую расу.

И Грант, в конце концов, видя тенденцию к разрушению, присущую его расе, передает судьбу человечества Натаниэлю.

Из всех персонажей, фигурирующих в легенде, Натаниэль, возможно, единственный, имеющий реальную историческую основу. В других сказаниях, пришедших из расового прошлого, часто упоминается имя Натаниэль. Хотя совершенно невозможно, чтобы Натаниэль мог совершить все те деяния, которые приписываются ему в этих рассказах, принято считать, что он действительно жил и был важной фигурой. Основа этой важности, конечно, была утрачена в пропасти времени.

Семейство людей Уэбстер, которое было представлено в первой сказке, продолжает занимать видное место во всей остальной легенде. Хотя это может быть еще одним доказательством в поддержку убеждений Тиге, вполне возможно, что семья Вебстеров снова может быть не более чем признаком хорошего повествования, приемом, используемым для установления связи в серии историй, которые в остальном не слишком тесно связаны.

Для того, кто читает слишком буквально, намек на то, что Собаки появились в результате вмешательства Человека, может оказаться несколько шокирующим. Ровер, который никогда не видел в легенде ничего, кроме чистого мифа, думает, что здесь мы имеем дело с древней попыткой объяснить расовое происхождение. Чтобы скрыть фактический недостаток знаний, в сказке дается объяснение, которое сводится к божественному вмешательству. Это простой и, для примитивного ума, правдоподобный и удовлетворительный способ объяснить то, о чем вообще ничего не известно.

OceanofPDF.com

III

ПЕРЕПИСЬ

Ричард Грант отдыхал у маленького ручейка, который бил из склона холма и сверкающим потоком падал поперек извилистой тропы, когда белка промчалась мимо него и взобралась на высокое дерево гикори. Следом за белкой, в вихре шуршащих осенних листьев, появилась маленькая черная собачка.

Увидев Гранта, пес резко остановился и стал наблюдать за ним, виляя хвостом, в глазах плясали веселые огоньки.

Грант ухмыльнулся. - Привет, - сказал он.

- Привет, - сказал пес.

Грант резко вышел из своей легкой сутулости, его челюсть безвольно отвисла. Собака рассмеялась ему в ответ, из ее пасти вывалился язык в виде красной тряпки для мытья посуды.

Грант ткнул большим пальцем в орешник. - Твоя белка там, наверху.

“Спасибо”, - сказал пес. “Я знаю это. Я чувствую его запах”.

Пораженный, Грант быстро огляделся по сторонам, подозревая розыгрыш. Возможно, чревовещание. Но поблизости никого не было. Лес был пуст, если не считать его самого и собаки, журчащего источника и белки, стрекочущей на дереве.

Собака подошла ближе.

“Меня зовут, - сказал он, - Натаниэль”.

Слова были там. В этом не было сомнений. Почти как человеческая речь, за исключением того, что они произносились осторожно, как мог бы произносить их тот, кто изучал язык. И резкий акцент, который невозможно было определить, некоторая эксцентричность интонации.

- Я живу за холмом, - заявил Натаниэль, - у Вебстеров.

Он сел, забил хвостом по земле, разбрасывая листья. Он выглядел чрезвычайно счастливым.

Грант внезапно щелкнул пальцами.

“ Брюс Вебстер! Теперь я знаю. Следовало подумать об этом раньше. Рад познакомиться с тобой, Натаниэль.

- Кто вы? - спросил Натаниэль.

“ Я? Я Ричард Грант, счетчик.

— Что такое перечисление... enumer...

“Переписчик - это тот, кто считает людей”, - объяснил Грант. “Я провожу перепись населения”.

- Есть много слов, - сказал Натаниэль, - которые я не могу произнести.

Он встал, подошел к источнику и шумно напился. Закончив, он плюхнулся рядом с мужчиной.

“ Хочешь подстрелить белку? - спросил он.

- Хочешь, чтобы я это сделал?

- Конечно, - сказал Натаниэль.

Но белка исчезла. Они вместе обошли дерево, обыскивая его почти голые ветви. Из-за ствола не торчал пушистый хвост, на них не смотрели глазки-бусинки. Пока они разговаривали, белка сбежала.

Натаниэль выглядел немного удрученным, но он сделал все возможное.

“Почему бы тебе не переночевать у нас?” пригласил он. “Тогда утром мы могли бы отправиться на охоту. Потрать на это весь день”.

Грант усмехнулся. “ Я бы не хотел вас беспокоить. Я привык жить в палатках.

Натаниэль настаивал. “Брюс был бы рад тебя видеть. И дедушка не возражал бы. Все равно он не знает и половины того, что происходит.

“Кто такой дедушка?”

“ Его настоящее имя Томас, ” сказал Натаниэль, “ но мы все зовем его дедушкой. Он отец Брюса. Сейчас он ужасно старый. Просто сидит весь день и думает о том, что произошло давным-давно”.

Грант кивнул. “ Я знаю об этом, Натаниэль. Джувейн.

“ Да, именно так, ” согласился Натаниэль. - Что это значит?

Грант покачал головой. “ Хотел бы я сказать тебе, Натаниэль. Хотел бы я знать.

Он вскинул рюкзак на плечо, наклонился и почесал собаку за ухом. Натаниэль скривился от удовольствия.

- Спасибо, - сказал он и зашагал вверх по тропинке.

Грант последовал за ним.

Томас Вебстер сидел в своем кресле-каталке на лужайке и смотрел на вечерние холмы.

Завтра мне будет восемьдесят шесть, думал он. Восемьдесят шесть. Это чертовски долгий срок для мужчины. Может быть, даже слишком долгий. Особенно когда он больше не может ходить и у него портятся глаза.

Элси приготовит для меня дурацкий торт с множеством свечей, и все роботы принесут мне подарок, и собаки Брюса придут пожелать мне счастливого возвращения и помахать хвостами. И будет несколько звонков по телевидению — хотя, возможно, их будет немного. И я буду бить себя в грудь и говорить, что собираюсь дожить до ста лет, и все будут ухмыляться, прикрыв рот руками, и говорить: “Послушайте старого дурака”.

Восемьдесят шесть лет, и я собирался сделать две вещи. Одну из них я сделал, а другую - нет.

Каркающая ворона пролетела над далеким хребтом и косо опустилась в тень долины. Издалека, у реки, донеслось кряканье стаи крякв.

Скоро должны были появиться звезды. В это время года они появлялись рано. Ему нравилось смотреть на них. Звезды! Он похлопал по подлокотникам кресла с неистовой гордостью. Звезды, клянусь Господом, были его пищей. Навязчивая идея? Возможно — но, по крайней мере, что-то, что могло бы стереть это клеймо давних времен, щит, защищающий семью от сплетен любопытных историков. И Брюс тоже помогал. Эти его собаки...

В траве позади него послышались шаги.

- Ваше виски, сэр, - сказал Дженкинс.

Томас Вебстер уставился на робота, взял стакан с подноса.

- Спасибо, Дженкинс, - сказал он.

Он покрутил стакан в пальцах. - Как давно, Дженкинс, ты таскаешь напитки этой семье?

“ Ваш отец, сэр, ” сказал Дженкинс. - И его отец до него.

- Есть какие-нибудь новости? - спросил старик.

Дженкинс покачал головой. - Новостей нет.

Томас Вебстер пригубил напиток. “ Тогда это означает, что они находятся далеко за пределами Солнечной системы. Слишком далеко даже для станции на Плутоне, чтобы передавать информацию. На полпути или лучше к Альфе Центавра. Если только я проживу достаточно долго...

“ Так и будет, сэр, ” заверил его Дженкинс. - Я чувствую это нутром.

- У тебя, - заявил старик, - совсем нет костей.

Он медленно потягивал напиток, пробуя его опытным языком. Снова полил слишком много. Но говорить ничего не стоило. Нет смысла срываться на Дженкинсе. Этот доктор! Посоветовал Дженкинсу побольше поливать. Лишать человека нормального питья в последние годы жизни —

“ Что это там” внизу? - спросил он, указывая на тропинку, взбирающуюся на холм. Дженкинс обернулся посмотреть.

- Похоже, сэр, - сказал он, - что Натаниэль кого-то привел домой.

Собаки гурьбой зашли пожелать спокойной ночи и снова ушли.

Брюс Уэбстер ухмыльнулся им вслед.

“Отличная банда”, - сказал он.

Он повернулся к Гранту. - Полагаю, Натаниэль сегодня здорово тебя встряхнул.

Грант поднял бокал с бренди и, прищурившись, посмотрел сквозь него на свет.

“ Да, ” сказал он. “ Только на минутку. И тут я вспомнил то, что читал о том, чем вы здесь занимаетесь. Это, конечно, не по моей части, но ваша работа была популяризирована, написана более или менее нетехническим языком ”.

“ Ваша реплика? ” спросил Вебстер. — Я думал...

Грант рассмеялся. “ Я понимаю, что ты имеешь в виду. Переписчик. Счетовод. Все это я тебе разрешаю”.

Вебстер был озадачен, даже немного смущен. — Я надеюсь, мистер Грант, что я не...

“Вовсе нет”, - сказал ему Грант. “Я привык, что ко мне относятся как к человеку, который записывает имена и возраст, а затем переходит к следующей группе людей. Конечно, это была старая идея переписи. Подсчет по носу, не более. Вопрос статистики. В конце концов, последняя перепись проводилась более трехсот лет назад. И времена изменились”.

“ Вы меня заинтересовали, ” сказал Вебстер. - В ваших устах пересчет по носу звучит почти зловеще.

- В этом нет ничего зловещего, ” запротестовал Грант. “ Это логично. Это оценка человеческой популяции. Не только сколько их, но и каковы они на самом деле, что они думают и делают?”

Вебстер еще глубже ссутулился в кресле, вытянув ноги к огню в камине. - Только не говорите мне, мистер Грант, что вы собираетесь подвергнуть меня психоанализу?

Грант осушил бокал с бренди и поставил его на стол. “ Мне не нужно, ” сказал он. “Всемирный комитет знает все, что ему нужно знать о таких людях, как вы. Но это другие — бегуны с хребта, как вы их здесь называете. На севере они дикари-джекпайны. Дальше на юг они становятся чем-то другим. Скрытое население - почти забытое население. Те, кто ушел в леса. Те, кто сбежал, когда Всемирный комитет ослабил нити правления.

Вебстер хмыкнул. “Правительственные нити должны были быть ослаблены”, - заявил он. “История докажет это любому. Еще до того, как возник Всемирный комитет, государственное устройство мира было обременено остатками запряженных волами повозок. Триста лет назад у городского правительства было не больше причин, чем сегодня у национального правительства ”.

“Вы абсолютно правы, ” сказал ему Грант, “ и все же, когда хватка правительства ослабла, его влияние на жизнь каждого человека ослабло. Человек, который хотел ускользнуть и жить вне своего правительства, лишившись его льгот и избежав его обязательств, обнаружил, что это легко сделать. Всемирный комитет не возражал. У него было больше поводов для беспокойства, чем безответственные и недовольные. А их было много. Например, фермеры, которые потеряли свой образ жизни с появлением гидропоники. Многим из них было трудно вписаться в индустриальную жизнь. Ну и что? Поэтому они ускользнули. Они вернулись к примитивной жизни. Они выращивали несколько урожаев, охотились на дичь, ставили капканы, рубили дрова, время от времени немного воровали. Лишенные средств к существованию, они вернулись в землю, до самого конца, и земля позаботилась о них”.

“Это было триста лет назад”, - сказал Вебстер. “Тогда Всемирный комитет не обращал на них внимания. Конечно, он делал, что мог, но, как вы сказали, на самом деле не возражал, если несколько штук ускользнут у него из рук. Так откуда же этот внезапный интерес сейчас?”

“Просто, я полагаю, - сказал ему Грант, - что у них нашлось время для этого”.

Он внимательно посмотрел на Вебстера, изучая этого человека. Расслабленный перед огнем, он сохранял властность, тени от прыгающих языков пламени очерчивали черты его лица, делая их почти сюрреалистичными.

Грант порылся в кармане, нашел трубку, набил табаком миску.

- Есть кое-что еще, - сказал он.

“А”, - спросил Вебстер.

В этой переписи есть что-то еще. Возможно, они все равно ее проведут, потому что картина населения Земли всегда должна быть ценным ресурсом, частью полезных знаний. Но это еще не все.

- Мутанты, - сказал Вебстер.

Грант кивнул. “ Совершенно верно. Я не ожидал, что кто-нибудь догадается об этом.

“Я работаю с мутантами”, - отметил Вебстер. “Вся моя жизнь связана с мутациями”.

“Появляются странные элементы культуры”, - сказал Грант. “Материал, не имеющий прецедента. Литературные формы, несущие на себе безошибочный отпечаток свежих личностей. Музыка, оторвавшаяся от традиционного самовыражения. Искусство, не похожее ни на что, когда-либо виденное прежде. И по большей части анонимное или, по крайней мере, скрытое под псевдонимами ”.

Вебстер рассмеялся. “Подобные вещи, конечно, являются полной загадкой для Всемирного комитета”.

“Дело не столько в этом, сколько в чем-то другом”, - объяснил Грант. “Комитет озабочен не столько искусством и литературой, сколько другими вещами — вещами, которые не проявляются. Если и происходит захолустный ренессанс, то, естественно, в первую очередь на него обращают внимание благодаря новым художественным и литературным формам. Но ренессанс связан не только с искусством и литературой”.

Вебстер еще глубже опустился в кресло и сложил руки под подбородком.

“Кажется, я понимаю, - сказал он, - к чему вы клоните”.

Они долго сидели в тишине, нарушаемой только потрескиванием огня и призрачным шепотом осеннего ветра в кронах деревьев за окном.

“ Когда-то был шанс, ” сказал Вебстер, словно разговаривая сам с собой. “Шанс для новых точек зрения, для чего-то, что могло бы стереть путаницу четырех тысячелетий человеческой мысли. Человек упустил этот шанс”.

Грант неловко пошевелился, затем застыл, испугавшись, что Вебстер мог заметить его движение.

- Этот человек, - сказал Вебстер, - был моим дедушкой.

Грант знал, что должен что-то сказать, что он не может продолжать сидеть молча.

“Возможно, Йувейн ошибался”, - сказал он. “Возможно, он не нашел новой философии”.

“Этой мыслью, ” заявил Вебстер, “ мы привыкли утешать себя. И все же это маловероятно. Джувейн был великим марсианским философом, возможно, величайшим из всех, кого когда-либо знал Марс. Если бы он мог выжить, я не сомневаюсь, что он разработал бы эту новую философию. Но он не выжил. Он не выжил, потому что мой дед не смог полететь на Марс.

“ Твой дедушка ни в чем не виноват, ” сказал Грант. “ Он пытался. Агорафобия — это такая штука, с которой человек не может бороться...

Вебстер отмахнулся от этих слов. “С этим покончено. Это то, чего нельзя вернуть. Мы должны принять это и двигаться дальше. И поскольку это была моя семья, поскольку это был дедушка...

Грант уставился на него, потрясенный пришедшей ему в голову мыслью. “ Собаки! Вот почему...

- Да, собаки, - сказал Вебстер.

Откуда-то издалека, со дна реки, донесся плачущий звук, похожий на шум ветра в кронах деревьев снаружи.

“Енот”, - сказал Вебстер. “Собаки услышат его и встанут на дыбы, чтобы убежать”.

Крик раздался снова, казалось, ближе, хотя, должно быть, это было плодом воображения.

Вебстер выпрямился в кресле, наклонился вперед и уставился на огонь.

“В конце концов, почему бы и нет?” спросил он. “У собаки есть индивидуальность. Это чувствуется в каждом, кого ты встречаешь. Нет двух абсолютно одинаковых по настроению и темпераменту. Все они в той или иной степени умны. И это все, что нужно, - сознательная личность и некоторая доля интеллекта.

“Им не удалось сравнять счет, вот и все. У них было два гандикапа. Они не могли говорить и не могли ходить прямо, а поскольку они не могли ходить прямо, у них не было возможности развить руки. Если бы не речь и руки, мы могли бы быть собаками, а собаки - людьми”.

“ Я никогда не думал об этом с такой точки зрения, - сказал Грант. — Не о ваших собаках как о мыслящей расе...

“Нет”, - сказал Вебстер, и в его словах прозвучала горечь. “Нет, конечно, вы этого не делали. Вы думали о них так, как до сих пор думает о них большая часть остального мира. Как о диковинках, как о второстепенных животных, как о забавных домашних животных. Домашние животные, которые могут разговаривать с вами.

“ Но дело не только в этом, Грант. Я клянусь тебе, что так оно и есть. До сих пор Человек шел в одиночку. Одна думающая, разумная раса сама по себе. Подумайте, насколько дальше, насколько быстрее все могло бы пойти, если бы существовали две расы, две думающие, разумные расы, работающие вместе. Потому что, видите ли, они не думали бы одинаково. Они сверяли свои мысли друг с другом. О чем не мог подумать один, мог другой. Старая история о двух головах.

“ Подумай об этом, Грант. Разум, отличающийся от человеческого разума, но такой, который будет работать с человеческим разумом. Это позволит увидеть и понять вещи, недоступные человеческому разуму, это разовьет, если хотите, философию, недоступную человеческому разуму”.

Он протянул руки к огню, длинные пальцы с твердыми, безжалостными костяшками.

“Они не могли говорить, и я дал им речь. Это было нелегко, потому что язык и горло собаки не приспособлены для речи. Но хирургия сделала это ... поначалу это было целесообразным ... хирургия и пересадка. Но теперь ... теперь, я надеюсь, я думаю … еще слишком рано говорить...

Грант напряженно наклонился вперед.

“ Вы хотите сказать, что собаки передают внесенные вами изменения. Что существуют наследственные свидетельства хирургической коррекции?

Вебстер покачал головой. “Еще слишком рано говорить. Может быть, через двадцать лет я смогу вам сказать”.

Он взял со стола бутылку бренди и протянул ее мне.

- Спасибо, - сказал Грант.

“Я плохой хозяин”, - сказал ему Вебстер. “Ты должен был угощаться сам”.

Он поднес стакан к огню. “ У меня был хороший материал для работы. Собака умна. Умнее, чем ты думаешь. Обычная, заурядная собака распознает пятьдесят или более слов. Сотня не является чем-то необычным. Добавьте еще сотню, и у нее будет рабочий словарный запас. Возможно, вы обратили внимание на простые слова, которые использовал Натаниэль. Почти базовый английский”.

Грант кивнул. “ Один и два слога. Он сказал мне, что есть много слов, которые он не может произнести.

“Еще многое предстоит сделать”, - сказал Вебстер. “Еще столько всего предстоит сделать. Например, читать. Собака видит не так, как мы с вами. Я экспериментировал с линзами — корректировал их зрение, чтобы они могли видеть так же, как мы. И если это не удастся, есть еще один способ. Человек должен визуализировать то, как видит собака, — научиться печатать книги, которые собаки могут читать”.

- Собаки, - спросил Грант, - что они об этом думают?

“ Собаки? - переспросил Вебстер. - Хочешь верь, хочешь нет, Грант, но они веселятся вовсю.

Он уставился в огонь.

“Да благословит Господь их сердца”, - сказал он.

Следуя за Дженкинсом, Грант поднялся по лестнице в спальню, но, когда они проходили мимо приоткрытой двери, их окликнул голос.

- Это ты, незнакомец?

Грант остановился и резко обернулся.

“ Это старый джентльмен, сэр, - шепотом сказал Дженкинс. Часто он не может заснуть.

- Да, - отозвался Грант.

“Хочешь спать?” - спросил голос.

- Не очень, - ответил Грант.

“Зайди ненадолго”, - сказал старик.

Томас Вебстер сидел на кровати, приподнявшись, в полосатом ночном колпаке на голове. Он заметил, что Грант уставился на него.

“ Начинаю лысеть, ” прохрипел он. - Чувствую себя неуютно, если на мне ничего нет. Не могу надеть шляпу в постель.

- Крикнул он Дженкинсу. “ Чего ты там стоишь? Разве ты не видишь, что ему нужно выпить?

- Слушаюсь, сэр, - ответил Дженкинс и исчез.

“ Сядьте, ” сказал Томас Вебстер. “ Сядьте и послушайте немного. Разговор поможет мне заснуть. И, кроме того, мы не каждый день видим новые лица”.

Грант сел.

“Что ты думаешь об этом моем сыне?” спросил старик.

Грант вздрогнул от необычного вопроса. “ Ну, я думаю, он великолепен. Работа, которую он выполняет с собаками...

Старик усмехнулся. “ Он и его собаки! Когда-нибудь рассказывал тебе о том, как Натаниэль сцепился со скунсом? Конечно, не рассказывал. Я сказал тебе всего пару слов.

Он провел руками по покрывалу, нервно теребя ткань длинными пальцами.

“ Знаешь, у меня есть еще один сын. Allen. Зовите его Эл. Сегодня вечером он так далеко от Земли, как никогда не был этот Человек. Направляюсь к звездам”.

Грант кивнул. “ Я знаю. Я читал об этом. Экспедиция на Альфу Центавра.

“Мой отец был хирургом”, - сказал Томас Уэбстер. “Хотел, чтобы я тоже был хирургом. Думаю, чуть не разбил ему сердце, когда мне это не понравилось. Но если бы он мог знать, он бы гордился нами сегодня вечером”.

“ Вы не должны беспокоиться о своем сыне, ” сказал Грант. — Он...

Свирепый взгляд старика заставил его замолчать. “ Я сам построил этот корабль. Проектировал его, наблюдал, как он растет. Если это просто вопрос навигации в пространстве, он попадет туда, куда направляется. И парень хорош. Он может проехать на этом ящике через сам ад ”.

Он выпрямился в постели, сбив набок ночной колпак на груду подушек.

И у меня есть еще одна причина думать, что он доберется туда и вернется. В то время я не особо задумывался об этом, но в последнее время я вспоминал это, обдумывал, задаваясь вопросом, не означает ли это ... ну, если это не может быть...

Он немного задержал дыхание. - Имейте в виду, я не суеверен.

- Конечно, нет, - сказал Грант.

“Держу пари, что нет”, - сказал Вебстер.

“ Возможно, какой-то знак, - предположил Грант. “ Предчувствие. Догадка.

“Ничего подобного”, - заявил старик. “Я почти уверен, что судьба должна быть со мной. Что мне предназначено построить корабль, который совершит это путешествие. Что кто-то или что-то решило, что Человеку самое время отправиться к звездам, и протянуло руку помощи, чтобы немного помочь ему ”.

“ Вы говорите так, словно рассказываете о реальном инциденте, ” сказал Грант. “Как будто произошло какое-то позитивное событие, которое заставляет вас думать, что экспедиция увенчается успехом”.

“Ставлю на кон свои ботинки”, - сказал Вебстер. “Именно это я и имею в виду. Это случилось двадцать лет назад, на лужайке перед этим самым домом.

Он выпрямился еще больше, хватая ртом воздух и хрипя.

“ Ты понимаешь, я был в тупике. Мечта разбилась. Годы, потраченные впустую. Основной принцип, который я разработал, чтобы получить скорость, необходимую для межзвездного полета, просто не сработал бы. И хуже всего было то, что я знал, что это было почти правильно. Я знал, что нужно было внести только одну маленькую деталь, одно теоретическое изменение. Но я не смог его найти.

Итак, я сидел там на лужайке, жалея себя, с наброском плана передо мной. Понимаете, я жил с этим. Я носил его с собой повсюду, куда бы ни пошел, полагая, что, возможно, просто взглянув на него, я пойму, что было не так. Ты знаешь, как это иногда бывает ”.

Грант кивнул.

“Пока я там сидел, подошел мужчина. Один из бегунов по хребту. Ты знаешь, что такое бегун по хребту?”

- Конечно, - сказал Грант.

“Ну, тут появился этот парень. Такой гибкий парень, шагающий неторопливо, как будто у него нет никаких проблем в этом мире. Он остановился, заглянул мне через плечо и спросил, что у меня есть.

“Привод космического корабля", - сказал я ему.

“ Он наклонился и взял ее, и я позволила ему взять. В конце концов, какой от этого был прок? Он ничего не мог в этом понять, да и толку от этого было никакого.

А потом он вернул его мне и ткнул пальцем в одно место. "В этом твоя проблема", - сказал он. А потом он повернулся и ускакал, а я сидела и смотрела ему вслед, слишком подавленная, чтобы вымолвить хоть слово, даже позвать его обратно”.

Старик резко выпрямился на кровати, уставившись в стену, ночной колпак безумно съехал набок. Снаружи ветер с глухим свистом гулял по карнизу. И в этой хорошо освещенной комнате, казалось, были тени, хотя Грант знал, что их нет.

- Вы когда-нибудь нашли его? - спросил Грант.

Старик покачал головой. “Ни пряди волос”, - сказал он.

В дверях появился Дженкинс со стаканом и поставил его на прикроватный столик.

- Я вернусь, сэр, - сказал он Гранту, - чтобы показать вам вашу комнату.

“ В этом нет необходимости, ” сказал Грант. - Просто скажи мне, где это.

“ Как пожелаете, сэр, ” сказал Дженкинс. “ Это третий раненый. Я включу свет и оставлю дверь приоткрытой.

Они сидели, прислушиваясь к удаляющимся по коридору шагам робота.

Старик взглянул на стакан с виски и откашлялся.

“Теперь я жалею, - сказал он, - что не попросил Дженкинса принести мне один”.

“ Ничего страшного, ” сказал Грант. “ Возьми это. На самом деле мне это не нужно.

- Уверен, что нет?

- Вовсе нет.

Старик протянул руку, сделал глоток и порывисто вздохнул.

“Вот это я называю правильной смесью”, - сказал он. “Доктор делает воду ”Дженкинс" моей".

В этом доме было что-то такое, от чего бросало в дрожь. Что—то, что заставляло чувствовать себя посторонним - неуютным и обнаженным в тихом шепоте его стен.

Сидя на краю кровати, Грант медленно расшнуровал ботинки и сбросил их на ковер.

Робот, служивший семье на протяжении четырех поколений, который говорил о людях, давно умерших, так, словно только вчера принес им стакан виски. Старик, который беспокоился о корабле, скользившем сквозь космическую тьму за пределами солнечной системы. Еще один человек, мечтавший о другой расе, расе, которая могла бы идти рука об руку с человеком по тропе судьбы.

И над всем этим, почти невысказанная, но все же безошибочная, тень Джерома А. Вебстера — человека, который подвел друга, хирурга, который не оправдал его доверия.

Джувейн, марсианский философ, умер накануне великого открытия, потому что Джером А. Вебстер не мог покинуть этот дом, потому что агорафобия приковала его к участку площадью в несколько квадратных миль.

На ногах в носках Грант подошел к столу, на который Дженкинс положил свой рюкзак. Ослабив ремни, он открыл его и достал толстую папку. Вернувшись к кровати, он сел, достал пачки бумаг и пролистал их.

Записи, сотни листов записей. История сотен человеческих жизней, записанная на бумаге. Не только то, что они ему рассказали, или вопросы, на которые они ответили, но и десятки других мелочей — вещей, которые он записал из наблюдений, из сидения и наблюдения, из жизни с ними в течение часа или дня.

Потому что люди, которых он разыскал в этих запутанных холмах, приняли его. Это было его делом, чтобы они приняли его. Они приняли его, потому что он пришел пешком, поцарапанный шиповником и усталый, с рюкзаком за плечами. В нем не было ничего от современности, что отличало бы его от них, заставляло их относиться к нему с подозрением. Это был утомительный способ проведения переписи, но это был единственный способ создать такой Всемирный комитет, который был нужен.

Ибо где-нибудь, когда-нибудь, изучая подобные простыни, лежащие на кровати, какой-нибудь мужчина, подобный ему, найдет то, что искал, найдет ключ к какой-нибудь жизни, которая отклоняется от человеческого образца. Какая-то предательская причуда бихевиоризма, которая противопоставила бы одну жизнь всем остальным.

Человеческие мутации, конечно, не были редкостью. Многие из них были известны, люди, занимавшие высокое положение в мире. Большинство членов Всемирного комитета были мутантами, но, как и у других, их мутационные качества и способности были изменены и дополнены устройством мира, бессознательной обусловленностью, которая сформировала их мысли и реакции в некотором соответствии с другими собратьями-людьми.

Мутанты были всегда, иначе раса не продвинулась бы вперед. Но до последней сотни лет или около того их не признавали таковыми. До этого они были просто великими бизнесменами, или великими учеными, или великими мошенниками. Или, возможно, эксцентричные люди, которые не заслужили ничего, кроме презрения или жалости, от расы, которая не потерпит отклонений от нормы.

Те, кто добился успеха, приспособились к окружающему миру, направили свои большие умственные способности в русло приемлемых действий. И это притупляло их полезность, ограничивало их возможности, ограждало их способности ограничениями, установленными для менее выдающихся людей.

Даже сегодня способности известного мутанта были подсознательно защищены установленным шаблоном — логической цепочкой, которая была ужасной вещью.

Но где-то в мире были десятки, возможно, сотни других людей, которые были лишь немногим больше, чем люди, — людей, чьи жизни не были затронуты жесткостью сложной человеческой жизни. Их способности нельзя было бы подстраховать, они не знали бы никакой логики.

Грант достал из портфеля жалко тонкую пачку бумаг, скрепленных вместе, почти благоговейно прочитал название сценария: “Незаконченное философское предложение и связанные с ним заметки Джувейна”.

Нужен был ум, не знающий логики, ум, не скованный образцом четырехтысячелетней человеческой мысли, чтобы нести факел, который на мгновение подняла мертвая рука марсианского философа. Факел, который освещал путь к новой концепции жизни и цели, который указывал путь, который был проще и прямее. Философия, которая за два коротких поколения продвинула бы человечество вперед на сто тысяч лет.

Йувейн умер, и в этом самом доме человек прожил годы, наполненные призраками, слушая голос своего умершего друга, уклоняясь от осуждения обманутой расы.

В дверь тихонько поскреблись. Пораженный Грант напрягся, прислушался. Звук повторился. Затем тихий шелковистый скулеж.

Грант быстро засунул бумаги обратно в папку и направился к двери. Когда он открыл ее, Натаниэль просочился внутрь, словно скользящая черная тень.

“Оскар, - сказал он, - не знает, что я здесь. Оскар отдал бы его мне, если бы знал, что я здесь”.

-Ктотакой Оскар?-спросиля.

“Оскар - робот, который заботится о нас”.

Грант ухмыльнулся собаке. - Чего ты хочешь, Натаниэль?

“ Я хочу поговорить с тобой, ” сказал Натаниэль. “ Ты говорил со всеми остальными. С Брюсом и дедушкой. Но ты не поговорил со мной, а я тот, кто нашел тебя.

“ О'кей, ” пригласил Грант. - Продолжай и говори.

- Ты волнуешься, - сказал Натаниэль.

Грант наморщил лоб. “ Совершенно верно. Возможно, так оно и есть. Человечество всегда обеспокоено. Тебе уже следовало бы это знать, Натаниэль.

“ Ты беспокоишься о Джувейне. Совсем как дедушка.

“ Я не беспокоюсь, ” запротестовал Грант. “ Просто интересуюсь. И надеюсь.

“ Что случилось с Йувейном? ” спросил Натаниэль. — А кто он такой и...

“На самом деле он никто”, - заявил Грант. “То есть когда-то он кем-то был, но умер много лет назад. Сейчас он просто идея. Проблема. Вызов. Есть о чем подумать”.

“ Я могу думать, ” торжествующе заявил Натаниэль. “ Иногда я много думаю. Но я не должен думать, как люди. Брюс говорит мне, что я не должен. Он говорит, что я должен думать собачьими мыслями и оставить человеческие мысли в покое. Он говорит, что собачьи мысли так же хороши, как человеческие, может быть, намного лучше.

Грант серьезно кивнул. “ В этом что-то есть. Натаниэль. В конце концов, ты, должно быть, думаешь иначе, чем мужчина. Ты должен...

“Собаки знают много такого, чего не знают люди”, - похвастался Натаниэль. “Мы можем видеть и слышать то, чего не видят и не слышат люди. Иногда мы воем по ночам, и люди проклинают нас. Но если бы они могли видеть и слышать, что мы делаем, они были бы слишком напуганы, чтобы пошевелиться. Брюс говорит, что мы... мы...

- Экстрасенс? - спросил Грант.

“ Вот и все, ” объявил Натаниэль. - Я не могу запомнить все эти слова.

Грант взял со стола свою пижаму.

“ Как насчет того, чтобы провести ночь со мной, Натаниэль? можешь занять место в изножье кровати.

Натаниэль уставился на него круглыми глазами. - Боже, ты хочешь, чтобы я это сделал?

“ Конечно, хочу. Если мы собираемся быть партнерами, собаками и мужчинами, нам лучше начать с равных прямо сейчас.

“Я не буду пачкать постель”, - сказал Натаниэль. “Честное слово, не буду. Оскар искупал меня сегодня вечером”.

Он дернул ухом.

“За исключением того, - сказал он, - что, по-моему, он упустил пару блох”.

Грант в недоумении уставился на атомный пистолет. Удобная вещь, она выполняла множество функций, начиная от зажигалки и заканчивая смертоносным оружием. Построенный на тысячу лет, он был надежен, по крайней мере, так говорилось в рекламе. Он никогда не выходил из строя — за исключением того, что теперь он не будет работать.

Он направил его на землю и энергично потряс, но тот по-прежнему не работал. Он осторожно постучал им по камню, но безрезультатно.

Темнота опускалась на осыпавшиеся холмы. Где-то в далекой долине реки иррационально засмеялась сова. Первые звезды, маленькие и тихие, появились на востоке, а на западе зеленоватое сияние, отмечавшее заход солнца, постепенно переходило в ночь.

Перед валуном была сложена куча веток, а другие дрова лежали под рукой, чтобы поддерживать огонь в костре всю ночь. Но если бы пистолет не сработал, огня бы не было.

Грант выругался себе под нос, подумав о холодном сне и холодных пайках.

Он снова постучал пистолетом по камню, на этот раз сильнее. Мыла по-прежнему не было.

В темноте хрустнула ветка, и Грант рывком выпрямился. Рядом с темным стволом одного из лесных великанов, возвышавшегося в сгущающихся сумерках, стояла фигура, высокая и нескладная.

- Привет, - сказал Грант.

- Что-то не так, незнакомец?

“ Мой пистолет— ” ответил Грант, затем оборвал фразу. Нет смысла показывать этой темной фигуре, что он безоружен.

Мужчина шагнул вперед, протягивая руку.

“Не сработает, да?”

Грант почувствовал, как пистолет выхватили у него из рук.

Посетитель присел на корточки, издавая смешливые звуки. Грант напряг зрение, чтобы разглядеть, что он делает, но наползающая темнота превратила руки противника в чернильное пятно, обвивающее блестящий металл пистолета.

Металл щелкнул и заскрежетал. Мужчина втянул воздух и рассмеялся. Металл заскрежетал снова, и мужчина поднялся, протягивая пистолет.

“Все улажено”, - сказал он. “Может быть, лучше, чем было раньше”.

Снова хрустнула ветка.

- Эй, подождите! - крикнул Грант, но мужчина исчез, черным призраком двигаясь среди призрачных стволов.

Холод, который не был ночным, просачивался от земли и медленно поднимался по телу Гранта. Холод, от которого у него заныли зубы, от которого зашевелились короткие волоски у основания черепа, от которого мурашки побежали по рукам.

Не было слышно ни звука, кроме журчания воды в темноте, крошечного ручейка, протекавшего прямо под лагерем.

Дрожа, он опустился на колени рядом с кучей веток и нажал на спусковой крючок. Вспыхнуло тонкое голубое пламя, и веточки вспыхнули пламенем.

Грант нашел старого Дейва Бакстера взгромоздившимся на верхнюю перекладину забора, из трубки с коротким чубуком, почти скрытой в его бакенбардах, валил дым.

“ Привет, незнакомец, ” поздоровался Дейв. - Залезай наверх и немного посиди на корточках.

Грант взобрался наверх и окинул взглядом засеянное кукурузой поле, пестревшее золотом тыкв.

“ Просто гуляешь? ” спросил старина Дейв. - Или подглядываешь?

- Шпионю, - признался Грант.

Дэйв вынул трубку изо рта, сплюнул и снова вставил ее обратно. Бакенбарды обвились вокруг него ласково и опасно.

- Копаешь? - спросил старина Дейв.

- Нет, - сказал Грант.

“ Четыре-пять лет назад здесь проходил парень, - сказал Дэйв, - который копал хуже собаки-кролика. Нашел место, где раньше был старый город, и просто разнес его в пух и прах. Донимал меня до смерти, чтобы я рассказал ему о городе, но я почти ничего не помнил. Слышал, как мой дедушка однажды упоминал название этого города, но будь я проклят, если я его не забыл. У этого парня была куча старых карт, которыми он все время размахивал и изучал, пытаясь понять, что к чему, но, думаю, он так и не узнал.

- Охочусь за антиквариатом, - сказал Грант.

“Может быть”, - сказал ему старина Дейв. “Держался от него подальше, как мог. Но он был ничуть не хуже того, кто пытался проследить какую-то старую дорогу, которая когда-то проходила здесь. У него тоже было несколько карт. Ушел, полагая, что нашел это, а у меня не хватило духу сказать ему, что он нашел тропинку, проложенную коровами ”.

Он хитро покосился на Гранта.

- Ты ведь не собираешься искать старые дороги, не так ли?

“Нет”, - сказал Грант. “Я переписчик”.

- Ты кто? - спросиля.

“ Переписчик, ” объяснил Грант. - Запишите свое имя, возраст и где вы живете.

- Для чего? - спросил я.

“Правительство хочет знать”, - сказал Грант.

“Мы вообще не беспокоим правительство”, - заявил старина Дейв. “Какой призыв правительства беспокоит нас?”

“Правительство вас нисколько не побеспокоит”, - сказал ему Грант. “Возможно, когда-нибудь вам даже придет в голову что-нибудь заплатить. Никогда не могу сказать наверняка.

“В таком случае, - сказал старина Дейв, - все по-другому”.

Они взгромоздились на забор, глядя на поля. Из трубы, спрятанной в солнечной лощине, вился дымок, желтый от пламени берез. Ручей безмятежно извивался по бурому осеннему лугу, а за ним поднимались холмы, ярус за ярусом заросшие золотистыми кленами.

Сгорбившись на перилах, Грант чувствовал, как жар осеннего солнца проникает в спину, вдыхал запах скошенного поля.

Хорошая жизнь, сказал он себе. Хороший урожай, дрова для костра, много дичи для охоты. Счастливая жизнь.

Он взглянул на старика, съежившегося рядом с ним, увидел морщины доброго возраста, избороздившие его лицо, попытался на мгновение представить себе подобную жизнь — простую, пасторальную, похожую на исторические дни старой американской границы, со всеми ее преимуществами и без всяких опасностей.

Старина Дейв отнял трубку от лица и помахал ею в сторону поля.

“Предстоит еще много работы, - объявил он, - но она еще не закончена. Эти дети не стоят того, чтобы их взрывать. Все время охотился. И рыбачил. Машины ломались. Джо не появлялся довольно долго. Джо отлично разбирается в технике”.

- Джо, твой сын?

“ Нет. Сумасшедший парень, который живет где-то в лесу. Приходит и все чинит, потом уходит. Почти никогда не разговаривает. Не жди, пока мужчина поблагодарит его. Просто встает и уходит. Делаю это уже много лет. Дедушка рассказал мне, как он впервые пришел сюда, когда был маленьким. Все еще иду сюда.

Грант ахнул. “ Подожди секунду. Это не может быть один и тот же человек.

“Так вот, ” сказал старина Дейв, - в том-то и дело. Не поверишь, незнакомец, но сейчас он ни на йоту не старше, чем когда я впервые увидел его. Забавная ругань. О нем ходит множество диких историй. Дедушка всегда рассказывал, как он дурачился с муравьями.

“Муравьи!”

“ Конечно. Построил дом—оранжерею, знаете ли, над муравейником и обогревал его зимой. Так всегда говорил дедушка. Утверждал, что видел это. Но я не верю ни единому слову. Дедушка был самым большим лжецом в семи округах. Сам в этом признался.

Из залитой солнцем ложбины, где дымила труба, донесся звон колокольчика с медным язычком.

Старик слез с забора, выбил трубку, щурясь на солнце.

В осенней тишине снова прогремел звонок.

“Это мама”, - сказал старина Дейв. “Ужин готов. Скорее всего, клецки с белками. Вкусно поесть, как никогда в жизни. Давайте поторопимся”.

Сумасшедший, который пришел и все починил, не дожидаясь благодарности. Человек, который выглядел так же, как и сто лет назад. Парень, который построил теплицу над муравейником и отапливал ее зимой.

В этом не было никакого смысла, и все же старина Бакстер не лгал. Это был не очередной высокий батат, который вырос и до сих пор процветает здесь, в лесной глуши, превратившись теперь в нечто очень близкое к фольклору.

У всего фольклора был знакомый оттенок, определенное сходство, определенная схема скрытого остроумия, которая определяла его таким, какой он есть. И это было не то. В обустройстве и обогреве муравейника не было ничего смешного, даже для захолустного человека. Чтобы претендовать на юмор, в такой сказке должен был быть остроумный персонаж, а в этой сказке его не было.

Грант беспокойно пошевелился на матрасе из кукурузной лозы, плотнее натягивая тяжелое одеяло до горла.

Забавные, подумал он, места, в которых я сплю. Сегодня - матрас из кукурузной стружки, прошлой ночью - открытый кемпинг, а позавчера - мягкий матрас и чистые простыни в доме Вебстеров.

Ветер засасывал лощину, задерживался на пути, чтобы взмахнуть расшатавшейся черепицей на доме, возвращался, чтобы взмахнуть ею еще раз. Где-то в затемненном помещении прошуршала мышь. С кровати на другом конце чердака доносилось ровное дыхание — там спали двое из младшей братии Бакстеров.

Человек, который пришел и все починил, не дожидаясь благодарности. Именно это и произошло с пистолетом. Именно это в течение многих лет происходило с неисправной сельскохозяйственной техникой Бакстеров. Сумасшедший парень по имени Джо, который не старел и умел мастерить.

Гранту в голову пришла мысль; он отогнал ее, подавил. Не было необходимости пробуждать надежду. Разведай немного, задавай осторожные вопросы, держи ухо востро, Грант. Не задавай слишком резких вопросов, иначе они заткнутся как моллюски.

Забавный народ, эти бегуны по хребтам. Люди, которые не участвовали в прогрессе, которые не хотели участвовать в нем. Люди, которые повернулись спиной к цивилизации, вернувшись к спокойной жизни на земле и в лесу, под солнцем и дождем.

Здесь, на Земле, для них достаточно места, много места для всех, поскольку население Земли сократилось за последние двести лет, истощенное первопроходцами, которые устремились заселять другие планеты, чтобы приспособить другие миры системы к экономике человечества.

Много места, почвы и дичи.

Может быть, в конце концов, это был лучший способ. Грант вспомнил, что часто думал об этом за те месяцы, что бродил по этим холмам. В такие моменты, как сейчас, с комфортом стеганого одеяла ручной работы, грубой практичностью матраса из кукурузной стружки, шепотом ветра на черепичной крыше. Такие времена, как тогда, когда он сидел на верхней перекладине забора и смотрел на группы золотистых тыкв, нежащихся на солнце.

Из темноты до него донесся шорох, шорох матраса из кукурузной лозы, на котором спали двое мальчиков. Затем звук босых ног, мягко ступающих по доскам.

- Вы спите, мистер? - послышался шепот.

“ Неа. Хочешь заползти ко мне?

Юноша нырнул под одеяло, прижал холодные лапы к животу Гранта.

- Дедушка рассказывал тебе о Джо?

Грант кивнул в темноте. - Сказал, что в последнее время его здесь не было.

- Рассказать тебе о муравьях?

“ Конечно. Что ты знаешь о муравьях?

Мы с Биллом нашли их совсем недавно, держа это в секрете. Мы никому не говорили, кроме тебя. Но, я думаю, мы должны тебе сказать. Вы из правительства”.

- За холмом действительно была теплица?

“ Да, и... и— ” голос мальчика задыхался от волнения, “ и это еще не все. У тех муравьев были тележки, а из холма торчали трубы, и из труб шел дым. И... и...

- Да, что еще?

“Мы не стали ждать, чтобы увидеть что-нибудь еще. Мы с Биллом испугались. Мы побежали”.

Мальчик поглубже зарылся в кукурузные хлопья. “ Ого, когда-нибудь слышал о чем-нибудь подобном? Муравьи тянут тележки!

Муравьи тащили тележки. И там были дымоходы, торчащие из холма, дымоходы, изрыгавшие крошечные едкие клубы дыма, говорившие о плавке руды.

С пульсирующей от волнения головой Грант присел на корточки рядом со следующим, уставившись на повозки, которые катились по дорогам, ведущим в низовые земли. Пустые тележки уезжают, груженые возвращаются — нагруженные семенами и тут и там расчлененными тельцами насекомых. Крошечные тележки, быстро движущиеся, подпрыгивающие за запряженными муравьями!

Гласситовый щит, который когда-то прикрывал гнездо, все еще был там, но он был сломан и пришел в негодность, как будто им больше не пользовались, как будто он служил цели, которой больше не существовало.

Долина представляла собой дикую, изрезанную местность, спускавшуюся к обрывистым берегам реки, усеянную валунами, чередующимися с крошечными участками лугов и зарослями могучих дубов. Тихое место, в котором, можно было поверить, никогда не было слышно ни единого голоса, кроме шума ветра в верхушках деревьев и тонких голосов диких существ, которые следовали тайными тропами.

Место, где муравьи могли бы жить, не потревоженные плугом или чьей-нибудь ногой, продолжая миллионы лет бессмысленной судьбы, которая началась за день до того, как появилось что—то похожее на человека, - за день до того, как на Земле родилась хоть одна абстрактная мысль. Замкнутая и застойная судьба, у которой не было никакой цели, кроме того, чтобы могли жить муравьи.

И теперь кто—то изменил угол наклона этой судьбы, направил ее по другому пути, открыл муравьям секрет колеса, секрет обработки металлов - сколько других культурных препятствий было устранено из этого муравейника, преодолев препятствие на пути прогресса?

Давление голода, возможно, было бы одним из культурных препятствий, которое было бы устранено для муравьев. Обеспечение обильной пищей, которая давала им досуг для других дел, помимо постоянных поисков средств к существованию.

Еще одна раса на пути к величию, развивающаяся на социальной основе, которая была построена в те давно минувшие дни, до того, как существо, называемое Человеком, познало волну величия.

К чему это приведет? Каким будет муравей через миллион лет? Смогут ли муравей и Человек — смогут ли муравей и Человек найти какой-либо общий знаменатель, который нашли бы собака и Человек для совместной выработки судьбы?

Грант покачал головой. Шансы были против этого. Ибо в собаке и Человеке текла общая кровь, в то время как муравей и Человек были разными существами, формами жизни, которые никогда не были предназначены для понимания друг друга. У них не было общей основы, которая была объединена во времена палеолита, когда собака и Человек дремали у костра и наблюдали за глазами, блуждающими в ночи.

Грант скорее почувствовал, чем услышал шорох ног в высокой траве позади себя. Выпрямившись, он резко обернулся и увидел перед собой мужчину. Долговязый мужчина с сутулыми плечами и руками, почти похожими на окорока, но с чувствительными пальцами, белыми и гладкими.

- Вы Джо? - спросил Грант.

Мужчина кивнул. - И вы тот человек, который охотился за мной.

Грант ахнул. “ Почему, возможно, и так. Возможно, не вы лично, но кто-то вроде вас.

- Кто-то другой, - сказал Джо.

“ Почему ты не остался на ту ночь? ” спросил Грант. “ Почему ты сбежал? Я хотел поблагодарить вас за починку пистолета.

Джо просто смотрел на него, не говоря ни слова, но за безмолвными губами Грант уловил веселье, огромное и тайное веселье.

“ Как, черт возьми, - спросил Грант, - вы узнали, что пистолет сломан? Вы наблюдали за мной?

- Я слышал, ты так думаешь.

- Ты слышал мои мысли?

“ Да, ” сказал Джо. - Теперь я слышу, о чем ты думаешь.

Грант рассмеялся, немного неловко. Это сбивало с толку, но было логично. Это было то, чего ему следовало ожидать — этого и многого другого.

Он указал на холм. - Эти муравьи твои?

Джо кивнул, и веселье снова заиграло у него на губах.

- Чему ты смеешься? - рявкнул Грант.

“Я не смеюсь”, - сказал ему Джо, и Грант почему-то почувствовал себя упрекаемым, маленьким, как ребенок, которого отшлепали за то, чего он не должен был делать.

“Вам следует опубликовать свои заметки”, - сказал Грант. “Они могут быть связаны с работой, которой занимается Вебстер”.

Джо пожал плечами. “У меня нет записей”, - сказал он.

“Никаких записок!”

Долговязый мужчина подошел к муравейнику и остановился, глядя на него сверху вниз. “Возможно, - заявил он, - вы поняли, почему я это сделал”.

Грант серьезно кивнул. “ Я мог бы поинтересоваться этим. Скорее всего, из экспериментального любопытства. Возможно, из сострадания к низшей форме жизни. Возможно, такое ощущение, что только потому, что человек сам получил преимущество, это не дает ему монополии на продвижение ”.

Глаза Джо блеснули на солнце. — Может быть, из любопытства. Я об этом не подумал.

Он присел на корточки рядом с холмом. “Вы когда-нибудь задумывались, почему муравей продвинулся так далеко, а затем остановился? Почему он построил почти идеальную социальную организацию и на этом остановился? Что же именно остановило его на полпути?

- Во-первых, давление голода, - сказал Грант.

“Это и зимняя спячка”, - заявил долговязый мужчина. “Зимняя спячка, видите ли, стерла шаблон памяти от одного сезона к следующему. Каждую весну они начинали все сначала, с нуля. Они так и не смогли извлечь выгоду из прошлых ошибок, нажиться на накопленных знаниях”.

— Значит, вы их накормили...

“ И нагрели холм, - сказал Джо, - чтобы им не пришлось впадать в спячку. Чтобы им не приходилось начинать все заново с приходом каждой весны ”.

- Повозки?

“Я сделал пару, оставил их там. На это ушло десять лет, но они, наконец, поняли, для чего они нужны”.

Грант кивнул на дымовые трубы.

“Они сделали это сами”, - сказал ему Джо.

- Что-нибудь еще?

Джо устало пожал плечами. - Откуда мне знать?

“Но, чувак, ты же наблюдал за ними. Даже если ты не вел записей, ты наблюдал”.

Джо покачал головой. “ Я не видел их почти пятнадцать лет. Я пришел сегодня только потому, что услышал, что ты здесь. Эти муравьи, видите ли, меня больше не забавляют.

Рот Гранта открылся, затем снова плотно закрылся. Наконец, он сказал: “Так вот и ответ. Вот почему ты это сделал. Развлечение”.

На лице Джо не было ни стыда, ни оправдания, только страдальческое выражение, говорившее, что он хотел бы, чтобы они совсем забыли о муравьях. Его губы произнесли: “Конечно. Зачем же еще?

“ Это мой пистолет. Я предполагал, что тебя это тоже позабавило.

- Только не пистолет, - сказал Джо.

Не пистолет, сказал мозг Гранта. Конечно, не пистолет, болван, а ты сам. Это ты его позабавил. И ты забавляешь его прямо сейчас.

Починить сельскохозяйственную технику старого Дейва Бакстера, а затем уйти, не сказав ни слова, несомненно, было вопиющей шуткой. И, вероятно, он обхватил себя руками и несколько дней раскачивался в беззвучном веселье после того случая в доме Вебстеров, когда указал на то, что было не так с космическим двигателем старого Томаса Вебстера.

Как умник, подшучивающий над неуклюжим щенком.

Голос Джо прервал его размышления.

“ Вы ведь счетчик, не так ли? Почему вы не задаете мне вопросы? Теперь, когда вы нашли меня, вы не можете уйти и не записать это на бумаге. Особенно мой возраст. Мне сто шестьдесят три, и я едва ли подросток. По крайней мере, еще тысячу лет.

Он прижал узловатые колени к груди и медленно раскачивался взад-вперед. — Еще тысяча лет, и если я буду хорошо заботиться о себе...

“ Но это еще не все, - сказал Грант, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. “ Есть кое-что еще. Кое-что, что ты должен сделать для нас”.

- Для нас?

“ Для общества, ” сказал Грант. - Для человеческой расы.

-Почему? -спросиля

Грант уставился на него. - Ты хочешь сказать, что тебе все равно.

Джо покачал головой, и в этом жесте не было ни бравады, ни пренебрежения условностями. Это была просто прямая констатация факта.

- Деньги! - предложил Грант

Джо махнул рукой в сторону окружающих их холмов, в сторону расстилающейся речной долины. “У меня есть это”, - сказал он. “Я не нуждаюсь в деньгах”.

- Может быть, слава?

Джо не плюнул, но лицо у него было такое, словно он плюнул.

-Благодарность человеческой расы?

“Это ненадолго”, - сказал Джо, и в его словах прозвучала старая насмешка, а за губами скрывалось безграничное веселье.

— Послушай, Джо, - сказал Грант, и, как он ни старался скрыть это, в его голосе слышалась мольба. - То, что я должен для тебя сделать, важно ... важно для грядущих поколений, важно для человечества, это веха в нашей судьбе...

“А почему я должен, ” спросил Джо, - что-то делать для того, кто еще даже не родился? Почему я должен заглядывать за пределы своей собственной жизни?" Когда я умру, я умру, и все крики и слава, все знамена и горны будут ничем для меня. Я так и не узнаю, прожил ли я великую жизнь или очень бедную”.

- Гонка, - сказал Грант.

Джо громко рассмеялся. “Сохранение расы, ее развитие. Вот к чему ты клонишь. Почему тебя это должно волновать? Или я?”

Морщинки от смеха разгладились вокруг его рта, и он погрозил пальцем в шутливом предостережении. “Сохранение расы - это миф ... Миф, по которому вы все жили - отвратительная вещь, возникшая из вашей социальной структуры. Гонка заканчивается каждый день. Когда человек умирает, гонка для него заканчивается — с его точки зрения, никакой гонки больше не существует”.

- Тебе просто все равно, - сказал Грант.

- Именно об этом я вам и говорил, - заявил Джо.

Он покосился на рюкзак, лежащий на земле, и на его губах появилось подобие улыбки. — Возможно, - предположил он, - если это меня заинтересует...

Грант открыл пачку, достал папку. Почти неохотно он вытащил тонкую пачку бумаг, взглянул на название:

“Незаконченный философский...”

Он передал его Джо, сел, наблюдая, как Джо быстро читает, и, пока он смотрел, почувствовал, как тошнотворный комок ужасного провала сдавливает его мозг.

Там, в доме Вебстеров, он думал об уме, не знающем логики, об уме, не скованном четырьмя тысячами лет заплесневелого человеческого мышления. Это, сказал он себе, может сработать.

И вот оно. Но этого все равно было недостаточно. Чего—то не хватало - чего-то, о чем он никогда не думал, о чем люди в Женеве тоже никогда не думали. Что-то, часть человеческого облика, что все до этого момента считали само собой разумеющимся.

Социальное давление было тем, что удерживало человеческую расу вместе на протяжении всех тысячелетий — удерживало человеческую расу как единое целое точно так же, как давление голода удерживало муравьев в рабстве социальной модели.

Потребность одного человека в одобрении своих собратьев, потребность в определенном культе товарищества - психологическая, почти физиологическая потребность в одобрении своих мыслей и действий. Сила, которая удерживала людей от антиобщественных поступков, сила, которая способствовала социальной безопасности и человеческой солидарности, совместной работе человеческой семьи.

Люди умирали за это одобрение, приносили себя в жертву ради этого одобрения, проживали жизни, которые они ненавидели, ради этого одобрения. Ибо без этого человек был предоставлен самому себе, изгоем, животным, изгнанным из стаи.

Конечно, это привело к ужасным вещам — к психологии толпы, к расовым преследованиям, к массовым зверствам во имя патриотизма или религии. Но точно так же именно размерность сплачивала расу, то, что с самого начала сделало возможным человеческое общество.

А у Джо этого не было. Джо было наплевать. Ему было все равно, что о нем думают. Ему было все равно, одобрят его кто-нибудь или нет.

Грант чувствовал, как солнце припекает ему спину, слышал шепот ветра, гуляющего в кронах деревьев над ним. И в какой-то чаще птица затянула песню.

Была ли это тенденция мутации? Это отшелушивание основного инстинкта, который сделал человека членом расы?

Нашел ли этот человек перед ним, читающий наследие Йувейна, внутри себя, благодаря своей мутантности, настолько полноценную жизнь, что мог бы обойтись без необходимости одобрения своих собратьев? Неужели он, наконец, после всех этих лет, достиг той стадии цивилизации, когда человек стоит независимо, презирая всю искусственность общества?

Джо поднял голову.

“Очень интересно”, - сказал он. “Почему он не пошел дальше и не закончил это?”

- Он умер, - сказал Грант.

Джо пощелкал языком за щекой. “ Он ошибся в одном месте. Он перелистал страницы, ткнул пальцем. “ Вот здесь. Вот тут-то и всплыла ошибка. Вот что сбило его с толку ”.

Грант запнулся. “ Но... но ошибки быть не должно. Он умер, вот и все. Он умер, так и не закончив ее.

Джо аккуратно сложил рукопись и сунул ее в карман.

“Это даже хорошо”, - сказал он. “Возможно, он бы все испортил”.

“ Значит, ты сможешь закончить это? Ты можешь...

Грант знал, что продолжать бесполезно. Он прочел ответ в глазах Джо.

- Ты действительно думаешь, - сказал Джо, и его слова были краткими и взвешенными, - что я передам это дело вам, вопящим людишкам?

Грант пожал плечами, признавая поражение. “ Полагаю, что нет. Полагаю, я должен был догадаться. Такой человек, как вы...

“Я сам могу пользоваться этой штукой”, - сказал Джо.

Он медленно поднялся, лениво взмахнул ногой, пропахивая борозду в муравейнике, опрокидывая дымящиеся трубы, погребая под собой труженические тележки.

С криком Грант вскочил на ноги, его охватил слепой гнев, слепой гнев двигал рукой, выхватывающей пистолет.

- Подожди! - сказал Джо.

Рука Гранта замерла с пистолетом, все еще направленным в землю.

“ Полегче, малыш, ” сказал Джо. “ Я знаю, ты хотел бы убить меня, но я не могу позволить тебе сделать это. Потому что, видишь ли, у меня есть планы. И, в конце концов, ты бы не стал убивать меня по той причине, о которой думаешь.

“ Какая разница, почему я убил тебя? ” прохрипел Грант. “ Ты был бы мертв, не так ли? Ты бы не стал вольничать с философией Йувейна.

“ Но, ” сказал ему Джо почти мягко, “ ты бы убил меня не за это. Ты сделал бы это, потому что злишься на меня за то, что я разворошил муравейник.

“ Сначала это могло быть причиной, ” сказал Грант. — Но не сейчас...

“Даже не пытайся”, - сказал Джо. “Прежде чем ты нажмешь на курок, ты сам превратишься в мясо”.

Грант колебался.

“Если ты думаешь, что я блефую, - поддразнил его Джо, - давай, звони мне”.

Долгое мгновение они стояли лицом к лицу, пистолет по-прежнему был направлен в землю.

“Почему ты не можешь присоединиться к нам?” - спросил Грант. “Нам нужен такой человек, как ты. Ты был тем, кто показал старому Тому Вебстеру, как построить космический двигатель. Работа, которую ты проделал с муравьями...

Джо быстро шагнул вперед, и Грант вскинул пистолет. Он увидел надвигающийся на него кулак, похожий на окорок, мощный кулак, который буквально свистел от своей чудовищной скорости.

Кулак, который оказался быстрее, чем его палец на спусковом крючке.

Что-то влажное и горячее скользнуло по лицу Гранта, и он поднял руку и попытался стряхнуть это.

Но она продолжала лизать его лицо.

Он открыл глаза, и Натаниэль сплясал перед ними джигу.

“ С тобой все в порядке, ” сказал Натаниэль. — Я так боялся...

“ Натаниэль! ” прохрипел Грант. - Что ты здесь делаешь?

“Я сбежал”, - сказал ему Натаниэль. “Я хочу пойти с тобой”.

Грант покачал головой. “ Ты не можешь пойти со мной. Мне далеко идти. У меня есть работа.

Он встал на четвереньки и ощупал землю. Когда его рука коснулась холодного металла, он поднял его и сунул в кобуру.

“Я позволил ему уйти, - сказал он, - и я не могу его отпустить. Я дал ему то, что принадлежало всему человечеству, и я не могу позволить ему воспользоваться этим”.

“Я умею выслеживать”, - сказал ему Натаниэль. “Я выслеживаю белок, как и все остальное”.

“У тебя есть дела поважнее, чем выслеживать”, - сказал Грант собаке. “Видишь ли, сегодня я кое-что выяснил. Уловил проблеск определенной тенденции — тенденции, которой может следовать все человечество. Ни сегодня, ни завтра, ни даже через тысячу лет. Может быть, никогда, но это то, чего мы не можем не замечать. Джо, возможно, продвинулся чуть дальше по пути, чем все мы, и мы, возможно, следуем быстрее, чем думаем. Возможно, мы все закончим так же, как Джо. И если это то, что происходит, если на этом все закончится, у вас, собак, впереди работа ”.

Натаниэль уставился на него снизу вверх, на его лице появились озабоченные морщинки.

“ Я не понимаю, ” взмолился он. - Ты используешь слова, которые я не могу разобрать.

“ Послушай, Натаниэль. Мужчины не всегда могут быть такими, как сегодня. Они могут измениться. И, если они это сделают, вы должны продолжать; вы должны принять мечту и продолжать ее воплощать. Вам придется притворяться, что вы мужчины ”.

“Мы, собаки, - пообещал Натаниэль, - сделаем это”.

“Это произойдет не раньше, чем через тысячи и тысячи лет”, - сказал Грант. “У вас будет время подготовиться. Но вы должны знать. Вы должны передать слово дальше. Ты не должен забывать”.

“Я знаю”, - сказал Натаниэль. “Мы, собаки, расскажем щенкам, а щенки расскажут своим щенкам”.

- В том-то и идея, - сказал Грант.

Он наклонился и почесал Натаниэля за ухом, а пес, замерев, вилял хвостом и смотрел, как он взбирается на холм.

OceanofPDF.com

ПРИМЕЧАНИЯ К ЧЕТВЕРТОЙ СКАЗКЕ

Из всех историй именно эта вызвала наибольшие страдания у тех, кто хотел бы найти в легенде какое-то объяснение и значение.

Что это, должно быть, полностью миф, и ничего другого даже Тиге не признает. Но если это миф, что это значит? Если эта история - миф, то не являются ли мифом и все остальные?

Предполагается, что Юпитер, где происходит действие, является одним из других миров, которые можно найти, пересекая космос. Научная невозможность существования таких миров была отмечена в другом месте. И, если мы должны принять теорию Баунса о том, что другие миры, о которых говорится в легенде, являются не чем иным, как нашими собственными множественными мирами, кажется разумным предположить, что такой мир, как описанный, был бы обнаружен к этой дате. То, что некоторые из мощеных миров закрыты, общеизвестно, но причина их закрытия хорошо известна, и ни один из них не закрыт из-за условий, подобных тем, что описаны в этой четвертой истории.

Некоторые ученые полагают, что четвертая сказка - чужая, что ей нет никакого дела до легенды, что это нечто, что было взято и вставлено целиком. Трудно согласиться с этим выводом, поскольку рассказ действительно связан с легендой, обеспечивая один из главных сюжетных поворотов, на которых разворачивается легенда.

Персонаж Таузера в этом рассказе неоднократно упоминался как несовместимый с неотъемлемым достоинством нашей расы.

Тем не менее, хотя Таузер может вызывать отвращение у некоторых брезгливых читателей, он хорошо иллюстрирует человека в рассказе. Именно Таузер, а не человек, первым готов принять складывающуюся ситуацию; Таузер, а не человек, первым понимает. И разум Таузера, как только он освобождается от человеческого господства, оказывается, по крайней мере, равным человеческому.

Таузер, каким бы искусанным блохами он ни был, - персонаж, которого не нужно стыдиться.

Несмотря на свою краткость, эта четвертая повесть, вероятно, самая полезная из восьми. Она рекомендуется для вдумчивого и внимательного чтения.

OceanofPDF.com

IV

ДЕЗЕРТИРСТВО

Четверо мужчин, по двое, ушли в ревущий водоворот, которым был Юпитер, и не вернулись. Они попали в пронзительный шторм — или, скорее, бежали вприпрыжку, низко прижавшись животами к земле, мокрые бока блестели под дождем.

Ибо они пришли не в облике людей.

Теперь пятый человек стоял перед столом Кента Фаулера, главы Купола № 3 Комиссии по исследованию Юпитера.

Старый Таузер почесал блоху под столом Фаулера и снова улегся спать.

Гарольд Аллен, с внезапной болью осознал Фаулер, был молод - слишком молод. У него была непринужденная уверенность юности, лицо человека, никогда не знавшего страха. И это было странно. Ибо люди в куполах Юпитера действительно знали страх — страх и смирение. Человеку было трудно примирить свое ничтожество с могучими силами чудовищной планеты.

“Вы понимаете, ” сказал Фаулер, “ что вам не нужно этого делать. Вы понимаете, что вам не нужно идти”.

Конечно, это была формула. Остальным четверым сказали то же самое, но они ушли. Фаулер знал, что этот пятый тоже уйдет. Но внезапно он почувствовал, как в нем шевельнулась смутная надежда, что Аллен не поедет.

“Когда мне начинать?” - спросил Аллен.

Было время, когда Фаулер мог бы тихо гордиться этим ответом, но не сейчас. Он слегка нахмурился.

“В течение часа”, - сказал он.

Аллен спокойно стоял и ждал.

“Еще четверо мужчин ушли и не вернулись”, - сказал Фаулер. “Вы, конечно, знаете это. Мы хотим, чтобы вы вернулись. Мы не хотим, чтобы ты отправлялся в какую-нибудь героическую спасательную экспедицию. Главное, единственное, что ты вернешься, чтобы доказать, что человек может жить в форме Юпитерианина. Иди к первому исследовательскому столбу, не дальше, потом возвращайся. Не рискуй. Ничего не исследуй. Просто возвращайся”.

Аллен кивнул. - Я все это понимаю.

“ Преобразователем будет управлять мисс Стэнли, ” продолжал Фаулер. “ На этот счет вам нечего опасаться. Остальные мужчины были обращены без происшествий. Они оставили преобразователь в идеальном состоянии. Вы будете в надежных руках. Мисс Стэнли - самый квалифицированный оператор преобразования в Солнечной системе. У нее был опыт работы на большинстве других планет. Вот почему она здесь.

Аллен ухмыльнулся женщине, и Фаулер увидел, как что—то промелькнуло на лице мисс Стэнли - что-то, что могло быть жалостью, или яростью, или просто страхом. Но оно снова исчезло, и она улыбнулась в ответ юноше, стоявшему перед столом. Улыбалась так чопорно, как школьная учительница, как будто ненавидела себя за это.

“Я буду с нетерпением ждать своего обращения”, - сказал Аллен.

И то, как он это сказал, превратило все в шутку, огромную, ироничную шутку.

Но это была не шутка.

Это было серьезное дело, смертельно серьезное. Фаулер знал, что от этих испытаний зависит судьба людей на Юпитере. Если испытания пройдут успешно, ресурсы планеты-гиганта будут полностью раскрыты. Человек захватит Юпитер, как он уже захватил другие планеты меньшего размера. А если они потерпят неудачу —

Если бы они потерпели неудачу, Человек по-прежнему был бы скован ужасающим давлением, большей силой притяжения, странной химией планеты. Он по-прежнему будет заперт в куполах, неспособный ступить на планету, неспособный увидеть ее прямым невооруженным взглядом, вынужденный полагаться на неуклюжие тракторы и телевизор, вынужденный работать с неуклюжими инструментами и механизмами или с помощью роботов, которые сами были неуклюжими.

Ибо Человек, незащищенный и в своей естественной форме, был бы уничтожен чудовищным давлением Юпитера в пятнадцать тысяч фунтов на квадратный дюйм, давлением, по сравнению с которым земное морское дно кажется вакуумом.

Даже самый прочный металл, который смогли изобрести земляне, не мог существовать под таким давлением, под таким давлением и щелочными дождями, которые вечно захлестывали планету. Она становилась хрупкой и шелушащейся, крошилась, как глина, или стекала маленькими ручейками и лужицами аммиачных солей. Только повысив вязкость и прочность этого металла, увеличив его электрическое напряжение, можно было сделать так, чтобы он выдерживал вес тысяч миль закрученных, удушающих газов, составляющих атмосферу. И даже когда это было сделано, все приходилось покрывать прочным кварцем, чтобы защитить от дождя — жидкого аммиака, который выпадал в виде горького дождя.

Фаулер сидел, прислушиваясь к двигателям в подвале купола — двигателям, которые работали бесконечно, и купол никогда не умолкал от них. Они должны были бежать и продолжать бежать, потому что, если бы они остановились, энергия, поступающая в металлические стены купола, прекратилась бы, электронное напряжение ослабло бы, и это был бы конец всему.

Таузер приподнялся под столом Фаулера и почесал еще одну блоху, сильно стукнув ногой по полу.

- Есть что-нибудь еще? - спросил Аллен.

Фаулер покачал головой. “ Возможно, вы хотите что-то сделать, - сказал он. — Возможно, вы...

Он хотел сказать "напиши письмо" и был рад, что вовремя спохватился и не сказал этого вслух.

Аллен посмотрел на часы. “ Я буду вовремя, - сказал он. Он развернулся и направился к двери.

Фаулер знал, что мисс Стэнли наблюдает за ним, и не хотел поворачиваться и встречаться с ней взглядом. Он порылся в стопке бумаг на столе перед собой.

- И долго ты собираешься продолжать в том же духе? - спросила мисс Стэнли, злобно цедя каждое слово.

Тогда он развернулся на своем стуле и повернулся к ней лицом. Ее губы были сжаты в прямую, тонкую линию, волосы, казалось, были зачесаны со лба туже, чем когда-либо, придавая ее лицу странное, почти пугающее сходство с посмертной маской.

Он постарался, чтобы его голос звучал холодно и ровно. “До тех пор, пока в этом есть хоть какая-то необходимость”, - сказал он. - До тех пор, пока есть хоть какая-то надежда.

“Ты собираешься продолжать приговаривать их к смертной казни”, - сказала она. “Ты собираешься продолжать выводить их один на один с Юпитером. Ты будешь сидеть здесь в безопасности и комфорте и отправишь их умирать”.

“ Здесь нет места сентиментальности, мисс Стэнли, ” сказал Фаулер, стараясь, чтобы в его голосе не прозвучали нотки гнева. “ Ты не хуже меня знаешь, почему мы это делаем. Ты понимаешь, что Человек в его собственном обличье просто не может справиться с Юпитером. Единственный ответ - превратить людей в существа, способные справиться с этим. Мы делали это на других планетах.

“Если несколько человек умрут, но мы, наконец, добьемся успеха, цена будет невелика. На протяжении веков люди растрачивали свои жизни на глупости, по глупым причинам. Тогда почему мы должны колебаться из-за маленькой смерти в таком великом деле, как это?”

Мисс Стэнли сидела напряженная и прямая, сложив руки на коленях, свет падал на ее седеющие волосы, и Фаулер, наблюдая за ней, пытался представить, что она могла чувствовать, о чем могла думать. Он не то чтобы боялся ее, но чувствовал себя не совсем комфортно, когда она была рядом. Эти проницательные голубые глаза видели слишком много, ее руки выглядели слишком умелыми. Ей следовало бы быть чьей-нибудь тетей, сидящей в кресле-качалке со своими вязальными спицами. Но это было не так. Она была первоклассным оператором конверсионной установки в Солнечной системе, и ей не нравилось, как он все делал.

- Что-то не так, мистер Фаулер, - заявила она.

“ Совершенно верно, ” согласился Фаулер. “ Вот почему я отправляю молодого Аллена одного. Он может выяснить, в чем дело.

-А если он этого не сделает?

- Я пришлю кого-нибудь другого.

Она медленно поднялась со стула, направилась к двери, затем остановилась перед его столом.

“Однажды, ” сказала она, “ ты станешь великим человеком. Ты никогда не упускаешь свой шанс. Это твой шанс. Вы знали об этом, когда этот купол выбирали для испытаний. Если вы пройдете через это, то подниметесь на одну-две ступени. Неважно, сколько людей может погибнуть, ты поднимешься на одну-две ступени выше”.

“ Мисс Стэнли, - сказал он отрывисто, - юный Аллен скоро выходит. Пожалуйста, убедитесь, что ваша машина...

“Моя машина, - ледяным тоном сказала она ему, “ ни в чем не виновата. Он действует в соответствии с координатами, установленными биологами.

Он сидел, сгорбившись, за своим столом, прислушиваясь к удаляющимся по коридору ее шагам.

То, что она сказала, конечно, было правдой. Биологи установили координаты. Но биологи могли ошибаться. Всего лишь небольшая разница, одно йотное отклонение, и конвертер отправил бы нечто, что не было тем, что они намеревались отправить. Мутант, который может расколоться, сойти с ума, отклеиться от каких-то совершенно неожиданных условий или стрессовых обстоятельств.

Ибо Человек мало что знал о том, что происходило снаружи. Только то, что говорили ему его приборы. И записи о тех событиях, полученные с помощью этих приборов и механизмов, были не более чем выборками, поскольку Юпитер был невероятно велик, а куполов на нем было очень мало.

Даже работа биологов по сбору данных о лопастунах, по-видимому, высшей форме жизни на Юпитере, потребовала более трех лет интенсивных исследований, а затем двух лет проверок, чтобы убедиться в этом. Работа, которую можно было бы выполнить на Земле за неделю или две. Но работа, которая в данном случае вообще не могла быть выполнена на Земле, поскольку на Землю нельзя было доставить форму жизни с Юпитера. Давление здесь, на Юпитере, не могло быть воспроизведено за пределами Юпитера, и при земном давлении и температуре Лопасти просто исчезли бы в облаке газа.

И все же это была работа, которую предстояло проделать, если Человек когда-нибудь надеялся облететь Юпитер в жизненной форме Лопастунов. Ибо, прежде чем преобразователь сможет преобразовать человека в другую форму жизни, должны быть известны все детальные физические характеристики этой формы жизни — достоверно и достоверно, без малейшей ошибки.

Аллен не вернулся.

Тракторы, прочесывавшие близлежащую местность, не обнаружили его следов, если только крадущееся существо, о котором сообщил один из водителей, не было пропавшим землянином в форме Прыгуна.

Биологи презрительно усмехнулись, когда Фаулер предположил, что координаты могут быть неверными. Они осторожно указали, что координаты работают. Когда человека помещали в преобразователь и переключали переключатель, человек становился Лопастником. Он покидал машину и уходил, скрываясь из виду, в густую атмосферу.

Какая-то причуда, предположил Фаулер; какое-то крошечное отклонение от того, каким должен быть Лоупер, какой-то незначительный дефект. Если бы это было так, сказали биологи, потребовались бы годы, чтобы найти его.

И Фаулер знал, что они правы.

Итак, теперь там было пять человек вместо четырех, и Гарольд Аллен отправился на Юпитер совершенно зря. Это было так, как будто он никогда не заходил так далеко в том, что касалось знаний.

Фаулер потянулся через стол и взял личное дело - тонкую пачку бумаги, аккуратно скрепленную вместе. Это было то, чего он боялся, но что он должен был сделать. Каким-то образом должна быть найдена причина этих странных исчезновений. И не было другого выхода, кроме как послать больше людей.

Мгновение он сидел, прислушиваясь к завыванию ветра над куполом, к непрекращающемуся громоподобному шторму, который пронесся по планете в кипящем, извивающемся гневе.

Была ли там какая-то угроза, спросил он себя? Какая-то опасность, о которой они не знали? Что-то, что подстерегало и пожирало Лопарей, не делая различия между добросовестными Лопарями и Лопарями-мужчинами? Для жрецов, конечно, это не имело бы никакого значения.

Или была ли основная ошибка в выборе лопарей как типа жизни, наиболее подходящего для существования на поверхности планеты? Он знал, что очевидный интеллект Прыгунов был одним из факторов, повлиявших на это решение. Ибо если бы то, чем стал Человек, не обладало способностью к интеллекту, Человек не смог бы долго сохранять свой собственный интеллект в таком обличье.

Неужели биологи придали этому одному фактору слишком большое значение, используя его, чтобы компенсировать какой-то другой фактор, который мог оказаться неудовлетворительным, даже катастрофическим? Это казалось маловероятным. Какими бы упрямыми они ни были, биологи знали свое дело.

Или все это было невозможно, обречено с самого начала? Превращение в другие формы жизни работало на других планетах, но это не обязательно означало, что оно сработает на Юпитере. Возможно, человеческий интеллект не мог правильно функционировать через сенсорный аппарат, обеспечивающий жизнь на Юпитере. Возможно, лоперы были настолько чужды друг другу, что не было общей основы для того, чтобы человеческие знания и юпитерианская концепция существования встретились и работали вместе.

Или вина могла лежать на Человеке, быть присущей расе. Какое-то психическое отклонение, которое в сочетании с тем, что они обнаружили снаружи, не позволило бы им вернуться. Хотя, возможно, это и не аберрация в человеческом смысле этого слова. Возможно, всего лишь одна обычная человеческая психическая черта, принятая на Земле как обычное явление, настолько сильно противоречила бы существованию на Юпитере, что подорвала бы человеческое здравомыслие.

В коридоре застучали когти. Прислушиваясь к ним, Фаулер слабо улыбнулся. Это был Таузер, возвращавшийся с кухни, куда он ходил повидаться со своим другом, поваром.

В комнату вошел Таузер, неся кость. Он помахал Фаулеру хвостом и плюхнулся рядом со столом, зажав кость между лапами. Долгое мгновение его слезящиеся старые глаза разглядывали своего хозяина, и Фаулер протянул руку, чтобы потрепать оборванное ухо.

“ Я все еще нравлюсь тебе, Таузер? - Спросил Фаулер, и Таузер замахал хвостом.

- Ты единственный, - сказал Фаулер.

Он выпрямился и вернулся к столу. Его рука протянулась и взяла папку.

Беннетт? У Беннетта на Земле была девушка, которая ждала его.

Эндрюс? Эндрюс планировал вернуться в Mars Tech, как только заработает достаточно, чтобы протянуть год.

Олсон? Олсон приближался к пенсионному возрасту. Все время рассказывал мальчикам, как собирается остепениться и выращивать розы.

Фаулер осторожно положил папку обратно на стол.

Приговаривать людей к смертной казни. Это сказала мисс Стэнли, ее бледные губы едва шевелились на пергаментном лице. Выводил людей умирать, в то время как он, Фаулер, сидел здесь в безопасности и комфорте.

Они, без сомнения, говорили об этом по всему куполу, особенно после того, как Аллен не вернулся. Конечно, они не сказали бы этого ему в лицо. Даже человек или люди, которым он позвонил к своему столу и сказал, что они следующие, кто уйдет, не сказали бы ему этого.

Но он увидит это в их глазах.

Он снова взял папку. Беннетт, Эндрюс, Олсон. Были и другие, но продолжать не было смысла.

Кент Фаулер знал, что не сможет этого сделать, не сможет встретиться с ними лицом к лицу, не сможет послать еще больше людей умирать.

Он наклонился вперед и щелкнул переключателем переговорного устройства.

- Да, мистер Фаулер.

- Мисс Стэнли, пожалуйста.

Он ждал мисс Стэнли, слушая, как Таузер без особого энтузиазма грызет косточку. У Таузера начали портиться зубы.

- Мисс Стэнли, - послышался голос мисс Стэнли.

- Просто хотел сказать вам, мисс Стэнли, чтобы вы приготовились еще к двум.

“ А вы не боитесь, ” спросила мисс Стэнли, “ что они у вас закончатся? Отправляя их по одному за раз, они прослужат дольше и принесут вам двойное удовлетворение ”.

- Одним из них, - сказал Фаулер, - будет собака.

-Собака!- воскликнуля.

- Да, Таузер.

Он услышал быструю, холодную ярость, окутавшую ее голос льдом. “ Твоя собственная собака! Он был с тобой все эти годы...

“ В том-то и дело, ” сказал Фаулер. - Таузер был бы недоволен, если бы я оставил его здесь.

Это был не тот Юпитер, которого он знал по телевизору. Он ожидал, что все будет по-другому, но не так. Он ожидал адского аммиачного дождя, вонючих испарений и оглушительного, грохочущего шума бури. Он ожидал клубящихся облаков, тумана и оглушительного сверкания чудовищных молний.

Он не ожидал, что хлещущий ливень превратится в дрейфующий фиолетовый туман, который, словно убегающие тени, скользил по красно-фиолетовому газону. Он даже не предполагал, что извивающиеся молнии будут вспышками чистого экстаза на раскрашенном небе.

Ожидая Таузера, Фаулер напряг мышцы своего тела, поражаясь обретенной гладкой силе. Неплохое тело, решил он и поморщился, вспомнив, как ему было жаль Прыгунов, когда он мельком увидел их на экране телевизора.

Ибо трудно было представить себе живой организм, основанный на аммиаке и водороде, а не на воде и кислороде, трудно поверить, что такая форма жизни может испытывать тот же быстрый трепет жизни, что и человечество. Трудно представить себе жизнь в супообразном водовороте, которым был Юпитер, не зная, конечно, что с точки зрения юпитериан это вообще не супообразный водоворот.

Ветер коснулся его, как ему показалось, нежными пальцами, и он вздрогнул, вспомнив, что по земным стандартам ветер был ревущим штормом, ревущим со скоростью двести миль в час, наполненным смертоносными газами.

Приятные ароматы проникали в его тело. И все же едва ли это были ароматы, потому что это было не то обоняние, каким он его помнил. Казалось, все его существо впитывало аромат лаванды — и в то же время не лаванды. Он знал, что это было нечто, для чего у него не было слова, несомненно, первая из многих терминологических загадок. Ибо слова, которые он знал, мысленные символы, которые служили ему как землянину, не могли служить ему как юпитерианину.

Замок на боковой стенке купола открылся, и оттуда вывалился Таузер — по крайней мере, он подумал, что это должен быть Таузер.

Он начал звать собаку, его разум формировал слова, которые он хотел сказать. Но он не мог их произнести. Не было никакого способа произнести их. Ему нечем было их произнести.

На мгновение его разум помутился от мутного ужаса, слепого страха, который маленькими вспышками паники прокатился по его мозгу.

Как говорили юпитериане? Как—

Внезапно он осознал присутствие Таузера, остро почувствовал неуклюжее, нетерпеливое дружелюбие лохматого животного, которое сопровождало его с Земли на многие планеты. Как будто то, что было Таузером, протянуло руку и на мгновение поселилось в его мозгу.

И из бурлящего приветствия, которое он ощутил, вырвались слова.

- Привет, приятель.

На самом деле это не слова, лучше, чем слова. Мысленные символы в его мозгу передавали мысленные символы, которые имели оттенки значения, которых никогда не могли иметь слова.

- Привет, Таузер, - сказал он.

“Я чувствую себя хорошо”, - сказал Таузер. “Как будто я щенок. В последнее время я чувствую себя настоящим панком. Ноги у меня коченеют, а зубы почти стерлись. С такими зубами трудно разгрызть кость. Кроме того, блохи доставляют мне массу хлопот. Раньше я никогда не обращал на них особого внимания. Пара блох более или менее ничего не значили в мои первые дни ”.

“ Но... но— ” мысли Фаулера неловко путались. - Ты со мной разговариваешь!

“Конечно”, - сказал Таузер. “Я всегда говорил с тобой, но ты меня не слышал. Я пытался кое-что сказать тебе, но у меня ничего не вышло ”.

- Иногда я тебя понимал, - сказал Фаулер.

“ Не очень хорошо, ” сказал Таузер. “Ты знал, когда я хочу поесть, и когда я хочу выпить, и когда я хочу уйти, но это все, что тебе когда-либо удавалось”.

- Мне очень жаль, - сказал Фаулер.

“ Забудь об этом, - сказал ему Таузер. - Я догоню тебя до утеса наперегонки.

Впервые Фаулер увидел утес, находившийся, по-видимому, за много миль от него, но обладавший странной кристальной красотой, которая сверкала в тени разноцветных облаков.

Фаулер колебался. — Это долгий путь...

“А, пошли”, - сказал Таузер и, сказав это, направился к утесу.

Фаулер последовал за ним, проверяя свои ноги, силу своего нового тела, сначала немного сомневаясь, мгновение спустя изумленный, а затем побежал с неподдельной радостью, которая была едина с красно-фиолетовым газоном, с плывущим по земле дождевым дымом.

Пока он бежал, к нему пришло осознание музыки, музыки, которая била в его тело, которая разливалась по всему его существу, которая поднимала его на крыльях серебристой скорости. Музыка, похожая на звон колоколен, доносящийся с какой-нибудь колокольни на солнечном весеннем холме.

По мере приближения утеса музыка становилась все громче и наполняла вселенную брызгами волшебного звука. И он знал, что музыка исходит от журчащего водопада, низвергающегося с поверхности сияющего утеса.

Только он знал, что это был не водопад, а аммиачныйводопад, и скала была белой, потому что состояла из затвердевшего кислорода.

Он резко затормозил рядом с Таузером, там, где водопад превращался в сверкающую сотнями цветов радугу. Буквально многие сотни, ибо здесь, как он видел, не было затенения одного первичного элемента другим, как это видели люди, но четкая избирательность, которая разрушала призму вплоть до ее последней окончательной классификации.

- Музыка, - сказал Таузер.

- Да, а что насчет этого?

“Музыка, - сказал Таузер, “ это вибрации. Вибрации падающей воды”.

- Но, Таузер, ты же ничего не знаешь о вибрациях.

“Да, знаю”, - настаивал Таузер. “Это просто пришло мне в голову”.

Фаулер мысленно сглотнул. “Только что лопнул!”

И внезапно в его собственной голове возникла формула — формула процесса, который позволил бы создать металл, способный противостоять давлению Юпитера.

Он изумленно уставился на водопад, и его разум быстро уловил множество цветов и расположил их в точной последовательности в спектре. Вот так. Просто с голубого неба. Из ничего, потому что он ничего не знал ни о металлах, ни о цветах.

“ Таузер, ” крикнул он. - Таузер, с нами что-то происходит! - крикнул я.

- Да, я знаю, - сказал Таузер.

“Это наш мозг”, - сказал Фаулер. “Мы используем их, все, вплоть до последнего потайного уголка. Используя их, чтобы выяснить вещи, которые мы должны были знать всегда. Может быть, мозги земных существ от природы медлительны и затуманены. Может быть, мы самые идиоты во Вселенной. Может быть, мы так устроены, что нам приходится действовать трудным путем ”.

И в новой острой ясности мысли, которая, казалось, охватила его, он понял, что сопротивляться давлению Юпитера будут не только цвета водопада или металлы. Он ощущал другие вещи, вещи не совсем ясные. Смутный шепот, который намекал на нечто большее, на тайны, находящиеся за пределами человеческой мысли, даже за пределами человеческого воображения. Тайны, факты, логика, построенная на рассуждениях. Вещи, которые должен знать любой мозг, если он использует всю свою способность рассуждать.

“Мы все еще в основном Земляне”, - сказал он. “Мы только начинаем узнавать кое—что из того, что нам следует знать - кое-что из того, что было скрыто от нас как от человеческих существ, возможно, потому, что мы были людьми. Потому что наши человеческие тела были плохими телами. Плохо приспособленный к мышлению, плохо оснащенный определенными чувствами, которые человек должен знать. Возможно, даже лишенный определенных чувств, необходимых для истинного знания”.

Он снова уставился на купол, крошечный черный предмет, казавшийся карликом на расстоянии.

В прошлом были люди, которые не могли видеть красоту Юпитера. Люди, которые думали, что клубящиеся облака и хлещущий дождь скрывают лик планеты. Невидящие человеческие глаза. Бедные глаза. Глаза, которые не могли видеть красоту облаков, которые не могли видеть сквозь шторм. Тела, которые не могли ощутить трепета от пронзительной музыки, доносящейся от плеска разбитой воды.

Люди, которые шли одни, в ужасном одиночестве, разговаривая своим языком, как бойскауты, передающие свои послания, неспособные протянуть руку и коснуться разума друг друга, как он мог протянуть руку и коснуться разума Таузера. Навсегда отключитесь от этого личного, интимного контакта с другими живыми существами.

Он, Фаулер, ожидал ужаса, вызванного инопланетными существами здесь, на поверхности, ожидал, что съежится перед угрозой неизвестных существ, закалял себя против отвращения к ситуации, которая была не Земной.

Но вместо этого он обрел нечто большее, чем когда-либо знал человек. Более быстрое, уверенное тело. Чувство возбуждения, более глубокое ощущение жизни. Более острый ум. Мир красоты, который даже мечтатели Земли еще не представляли.

- Поехали, - поторопил Таузер.

“Куда ты хочешь пойти?”

“Куда угодно”, - ответил Таузер. “Просто начни двигаться и увидишь, где мы окажемся. У меня чувство... Ну, такое чувство...

- Да, я знаю, - сказал Фаулер.

Потому что у него тоже было это чувство. Чувство высокого предназначения. Определенное чувство величия. Знание того, что где-то за горизонтами лежат приключения и вещи более великие, чем приключения.

Те пятеро тоже это почувствовали. Я почувствовал непреодолимое желание пойти и посмотреть, непреодолимое ощущение того, что здесь лежит жизнь, полная полноты и знаний.

Он знал, что именно поэтому они не вернулись.

- Я не вернусь, - сказал Таузер.

“Мы не можем их подвести”, - сказал Фаулер.

Фаулер сделал шаг или два назад, к куполу, затем остановился.

Обратно в купол. Обратно в то ноющее, пропитанное ядом тело, которое он покинул. Раньше казалось, что она не болит, но теперь он знал, что это так.

Вернемся к затуманенному мозгу. Вернемся к запутанному мышлению. Вернемся к хлопающим ртам, которые подавали сигналы, понятные другим. Вернуться к глазам, что теперь было бы хуже, чем вообще ничего не видеть. Вернуться к убожеству, обратно к пресмыкательству, обратно к невежеству.

“Возможно, когда-нибудь”, - сказал он, бормоча себе под нос.

“Нам предстоит многое сделать и многое увидеть”, - сказал Таузер. “Нам предстоит многому научиться. Мы что—нибудь найдем...

Да, они могли находить вещи. Цивилизации, возможно. Цивилизации, по сравнению с которыми человеческая цивилизация казалась бы ничтожной. Красота и, что более важно, понимание этой красоты. И товарищество, которого никто никогда раньше не знал — которого никогда раньше не знал ни человек, ни собака.

И жизнь. Быстрота жизни после того, что казалось одурманенным существованием.

“Я не могу вернуться”, - сказал Таузер.

- Я тоже, - сказал Фаулер.

“Они превратили бы меня обратно в собаку”, - сказал Таузер.

- А я, - сказал Фаулер, - снова стану мужчиной.

OceanofPDF.com

ПРИМЕЧАНИЯ К ПЯТОЙ СКАЗКЕ

Постепенно, по мере развития легенды, читатель получает более точное представление о человеческой расе. Постепенно человек приходит к убеждению, что перед ним раса, которая может быть немногим больше, чем чистой фантазией. Это не та раса, которая могла бы подняться от скромного начала до высот культуры, которыми она одарена в этих рассказах. Ее оснащение слишком бедно.

Пока что отсутствие стабильности стало очевидным. Его озабоченность механической цивилизацией, а не культурой, основанной на некоторых более здравых, более достойных концепциях жизни, указывает на отсутствие базового характера.

И теперь, из этого рассказа, мы узнаем об ограниченных связях, которыми он обладал, - ситуации, которая, безусловно, не способствует продвижению. Неспособность человека понять и оценить мысли и точку зрения другого человека стала бы камнем преткновения, который не смогли бы преодолеть никакие механические способности.

То, что Человек сам осознал это, совершенно очевидно по его стремлению овладеть философией йувейна, но следует отметить, что он желал этого не ради понимания, которое она могла бы ему дать, а ради силы, славы и знаний, которые она могла бы сделать возможными. Человек рассматривал философию как нечто такое, что продвинет его вперед на сто тысяч лет в течение двух коротких поколений.

На протяжении всех этих историй становится ясно, что Человек бежал наперегонки если не с самим собой, то с каким-то воображаемым последователем, который наступал ему на пятки, дышал в спину. Человек был вовлечен в безумную борьбу за власть и знания, но нигде нет ни малейшего намека на то, что он намеревался с ними делать, когда достигнет их.

Согласно легенде, он вышел из пещер миллион лет назад. И все же, всего чуть более чем за сто лет до появления этого рассказа, он смог отказаться от убийства как основной части своего образа жизни. Итак, вот истинная мера его дикости: спустя миллион лет он избавился от убийства и считает это великим достижением.

Большинству читателей после прочтения этого рассказа будет легко принять теорию Ровера о том, что Человек намеренно создан как антитеза всему, что олицетворяют Собаки, своего рода мифический соломенный человечек, социологическая басня.

Это подчеркивается повторяющимися свидетельствами бесцельности Человека, его постоянной беготни туда-сюда, его цепляния за образ жизни, который постоянно ускользает от него, возможно, потому, что он никогда точно не знает, чего хочет.

OceanofPDF.com

V

РАЙ

Купол представлял собой приземистую, чужеродную форму, которой не место было под фиолетовым туманом Юпитера, съежившееся, испуганное сооружение, которое, казалось, съежилось на фоне массивной планеты.

Существо, которое раньше было Кентом Фаулером, стояло, вытянувшись на своих толстых ногах.

Инопланетная штука, подумал он. Вот как далеко я ушел от человеческой расы. Потому что это вовсе не инопланетянин. Не чужой для меня. Это место, в котором я жил, мечтал, строил планы. Это место, которое я покинул в страхе. И это место, куда я возвращаюсь — загнанный и напуганный.

Движимый памятью о людях, которые были похожи на меня до того, как я стал тем, кто я есть, до того, как я познал жизнь, пригодность и удовольствие, которые возможны, если человек не является человеком.

Таузер зашевелился рядом с ним, и Фаулер ощутил неуклюжее дружелюбие бывшей собаки, выраженное дружелюбие, товарищество и любовь, которые, возможно, существовали всегда, но никогда не были известны, пока они были человеком и собакой.

Мысли пса просочились в его мозг. “Ты не можешь этого сделать, приятель”, - сказал Таузер.

Ответ Фаулера прозвучал почти как вопль. “ Но я должен, Таузер. Именно за этим я и отправился. Узнать, на что похож Юпитер на самом деле. И теперь я могу сказать им, теперь я могу донести до них весть”.

Тебе следовало сделать это давным-давно, сказал голос глубоко внутри него, слабый, далекий человеческий голос, который с трудом пробивался сквозь его юпитерианское "я". Но ты был трусом и откладывал это—и откладывал. Ты сбежал, потому что боялся возвращаться. Боялся снова превратиться в мужчину.

“Мне будет одиноко”, - сказал Таузер, и все же он этого не сказал. По крайней мере, слов не было — скорее чувство одиночества, душераздирающий крик расставания. Как будто на мгновение Фаулер придвинулся и разделил мнение Таузера.

Фаулер стоял молча, в нем росло отвращение. Отвращение при мысли о том, что его снова превратят в человека — в неадекватность человеческого тела и человеческого разума.

“Я бы пошел с тобой, ” сказал ему Таузер, “ но я не мог этого вынести. Я могу умереть, прежде чем вернусь. Ты помнишь, со мной чуть было не покончили. Я был стар и кишел блохами. Мои зубы стерлись до комочков, а пищеварение было расстроено. И мне снились ужасные сны. Когда я был щенком, я гонялся за кроликами, но ближе к концу именно кролики преследовали меня”.

“ Оставайся здесь, ” сказал Фаулер. - Я скоро вернусь.

Если я смогу заставить их понять, подумал он. Если я только смогу. Если я смогу объяснить.

Он поднял свою массивную голову и уставился на гряду холмов, которые переходили в горные вершины, окутанные розово-фиолетовым туманом. По небу змеей пронеслась молния, и облака и туман озарились огнем экстаза.

Он поплелся вперед, медленно, неохотно. Легкий ветерок донес легкий аромат, и его тело впитало его — как кошка, обвалявшаяся в кошачьей мяте. И все же это был не запах — хотя это было самое близкое к нему определение, самое близкое слово, которое у него было. В последующие годы человечество разработает новую терминологию.

Как можно, задавался он вопросом, объяснить туман, стелющийся по земле, запах, который был чистым наслаждением. Он знал, что другие вещи они поймут. Что человеку никогда не нужно было есть, что он никогда не спал, что он покончил со всем спектром депрессивных неврозов, жертвой которых был Человек. Эти вещи они бы поняли, потому что это были вещи, о которых можно было рассказать простыми словами, вещи, которые можно было объяснить на существующем языке.

Но как насчет других вещей — факторов, которые потребовали нового словарного запаса? Эмоций, которых человек никогда не знал. Способностей, о которых человек и не мечтал. Ясность ума и понимание - способность использовать свой мозг вплоть до последней клеточки. То, что человек знал и мог делать инстинктивно, человек никогда не смог бы сделать, потому что его тело не обладало органами чувств, с помощью которых это можно было бы сделать.

“Я запишу это”, - сказал он себе. “Я не буду торопиться и запишу это”.

Но письменное слово, как он понял, было жалким инструментом.

Из кристаллической оболочки купола выступал телевизионный порт, и он, прихрамывая, направился к нему. По нему потекли ручейки сгустившегося тумана, и он приподнялся, чтобы посмотреть прямо в иллюминатор.

Не то чтобы он мог что-то видеть, но люди внутри наверняка увидели бы его. Люди, которые всегда наблюдали за жестокостью Юпитера, за ревущими штормами и аммиачными дождями, за проносящимися мимо смертоносными облаками метана. Ибо именно так люди видели Юпитер.

Он поднял переднюю лапу и быстро написал влажной краской на иллюминаторе, печатая задом наперед.

Они должны были знать, кто это был, чтобы не было ошибки. Они должны были знать, какие координаты использовать. В противном случае они могли бы преобразовать его обратно в неправильное тело, использовать неправильную матрицу, и он вышел бы кем-то другим — может быть, молодым Алленом, или Смитом, или Пеллетье. И это вполне может оказаться фатальным.

Аммиак вытек, размыл надпись, стер ее. Он написал имя снова.

Они поймут это имя. Они узнают, что один из мужчин, обращенных в Прыгуна, вернулся с докладом.

Он спрыгнул на землю и обернулся, уставившись на дверь, которая вела в преобразовательный блок. Дверь медленно подалась, открываясь наружу.

- Прощай, Таузер, - тихо сказал Фаулер.

Предупреждающий крик возник в его мозгу: Еще не слишком поздно. Ты еще не там. Ты все еще можешь передумать. Ты все еще можешь повернуться и убежать.

Он брел вперед, полный решимости, мысленно стиснув зубы. Он почувствовал металлический пол под своими подушечками, почувствовал, как за ним закрылась дверь. Он уловил последнюю, обрывочную мысль Таузера, а затем вокруг была только темнота.

Конверсионная камера находилась прямо впереди, и он поднялся по наклонному пандусу, чтобы добраться до нее.

Человек и собака вышли, подумал он, и теперь человек возвращается.

Пресс-конференция прошла хорошо. Было о чем сообщить.

Да, сказал журналистам Тайлер Вебстер, все неприятности на Венере были улажены. Просто вопрос в том, чтобы вовлеченные стороны сели и поговорили. Эксперименты с жизнью в холодных лабораториях Плутона продвигались удовлетворительно. Экспедиция к Центавру отправится по расписанию, несмотря на сообщения о том, что все сорвано. Торговая комиссия вскоре выпустит новые денежные графики для различных межпланетных товаров, сглаживая некоторые неравенства.

Ничего сенсационного. Ничего, что попало бы в заголовки газет. Ничего, что могло бы стать началом выпуска новостей.

“ И Джон Калвер говорит мне, - сказал Вебстер, - напомнить вам, джентльмены, что сегодня сто двадцать пятая годовщина последнего убийства, совершенного в Солнечной системе. Сто двадцать пять лет без смерти в результате преднамеренного насилия.

Он откинулся на спинку стула и улыбнулся им, скрывая то, чего боялся, - вопрос, который, как он знал, последует.

Но они еще не были готовы задать этот вопрос — нужно было соблюдать обычай — очень приятный обычай.

Дородный Стивен Эндрюс, пресс-секретарь "Межпланетных новостей", прочистив горло, как будто собирался сделать важное заявление, спросил с притворной серьезностью:

- А как мальчик? - спросил я.

На лице Вебстера появилась улыбка. “Я уезжаю домой на выходные”, - сказал он. “Я купила своему сыну игрушку”.

Он протянул руку и взял со стола маленький тюбик.

“Старомодная игрушка”, - сказал он. “Гарантированно старомодная. Компания только начала их выпускать. Подносишь его к глазу, поворачиваешь и видишь красивые картинки. Цветное стекло встает на свои места. У этого есть название — ”

“Калейдоскоп”, - быстро сказал один из репортеров. “Я читал о них. В старой истории о нравах и обычаях начала двадцатого века”.

- Вы пробовали это, мистер Председатель? - спросил Эндрюс.

“Нет”, - сказал Вебстер. “По правде говоря, нет. Я получил его только сегодня днем и был слишком занят.

“Где вы это взяли, мистер председатель?” - спросил чей-то голос. “Я должен купить такое для своего собственного ребенка”.

“ В магазине за углом. В магазине игрушек, знаете. Они только сегодня пришли.

Теперь, Уэбстер знал, им пора уходить. Немного приятной дружеской болтовни, и они встанут и уйдут.

Но они не уходили - и он знал, что это не так. Он понял это по внезапной тишине и шороху газет, которые быстро зашелестели, чтобы скрыть тишину.

Затем Стивен Эндрюс задал вопрос, которого Вебстер боялся. На мгновение Вебстер был благодарен Эндрюсу за то, что тот задал его. Эндрюс, вообще говоря, был дружелюбен, и "Межпланетная пресса" публиковала объективные новости, без каких-либо хитрых прикрас, используемых авторами толкований.

“Господин председатель, ” сказал Эндрюс, - мы понимаем, что человек, который был обращен на Юпитере, вернулся на Землю. Мы хотели бы спросить вас, соответствует ли это сообщение действительности?”

- Это правда, - сухо сказал Вебстер.

Они ждали, и Вебстер ждал, не двигаясь в своем кресле.

- Не хотите ли прокомментировать? - спросил Эндрюс наконец.

- Нет, - сказал Вебстер.

Вебстер обвел взглядом комнату, отмечая лица. Лица напряглись, почувствовав долю правды за его категорическим отказом обсуждать этот вопрос. Веселые лица, маскирующие мозги, которые даже сейчас думали, как бы им исказить те несколько слов, которые он произнес. Разгневанные лица, которые написали бы возмущенные интерпретирующие статьи о праве людей знать.

- Прошу прощения, джентльмены, - сказал Вебстер.

Эндрюс тяжело поднялся со стула. “Благодарю вас, господин председатель”, - сказал он.

Вебстер сидел в своем кресле и смотрел им вслед, ощущая холод и пустоту комнаты, когда они ушли.

Они распнут меня, подумал он. Они прибьют меня гвоздями к двери сарая, и я не смогу ответить. Ни единого.

Он встал со стула, пересек комнату и остановился, глядя в окно на сад, залитый послеполуденным солнцем.

И все же вы просто не могли им сказать.

Рай! Рай для просящих! И конец человечества! Конец всем идеалам и всем мечтам человечества, конец самой расы.

Зеленая лампочка на его столе вспыхнула и защебетала, и он зашагал обратно через комнату.

“ Что это? - спросил он.

Крошечный экран вспыхнул, и на нем появилось лицо.

- Собаки только что доложили, сэр, что Джо, мутант, приходил к вам домой, и Дженкинс впустил его.

“ Джо! Ты уверен?

“ Так сказали собаки. А собаки никогда не ошибаются.

- Нет, - медленно произнес Вебстер, - Нет, они никогда такими не бывают.

Лицо исчезло с экрана, и Вебстер тяжело опустился на стул.

Он потянулся онемевшими пальцами к панели управления на своем столе, не глядя набрал комбинацию.

На экране вырисовывался дом, дом в Северной Америке, приютившийся на продуваемой всеми ветрами вершине холма. Строение, простоявшее почти тысячу лет. Место, где жила, мечтала и умерла длинная череда Вебстеров.

Далеко в синеве над домом пролетела ворона, и Вебстер услышал, или вообразил, что услышал, карканье парящей птицы, донесенное ветром.

Все было в порядке - или так казалось. Дом дремал в утреннем свете, а статуя все еще стояла на лужайке - статуя того давно ушедшего предка, который исчез на звездной тропе. Аллен Вебстер, который первым покинул Солнечную систему, направляясь к Центавру, в то время как экспедиция, находящаяся сейчас на Марсе, отправится в путь через день или два.

В доме не было никакого шума, никаких признаков какого-либо движения.

Вебстер протянул руку и щелкнул переключателем. Экран погас.

Дженкинс со всем справляется, подумал он. Наверное, лучше, чем это может сделать мужчина. В конце концов, в его металлической шкуре запакована почти тысячелетняя мудрость. Он скоро позвонит, чтобы сообщить мне, в чем дело.

Он протянул руку и набрал другую комбинацию.

Он ждал несколько долгих секунд, прежде чем на экране появилось лицо.

“В чем дело, Тайлер?” - спросило лицо.

— Только что получил сообщение, что Джо...

Джон Калвер кивнул. “ Я тоже только что получил это. Я проверяю.

-Что вы об этом думаете?

Лицо главы Всемирной службы безопасности озадаченно сморщилось. “ Возможно, смягчается. Мы довольно сильно давили на Джо и других мутантов. Собаки проделали первоклассную работу”.

“Но не было никаких признаков этого”, - запротестовал Вебстер. “В записях нет ничего, что указывало бы на подобную тенденцию”.

“ Послушайте, ” сказал Калвер. “ Они не дышали больше ста лет, о которых мы ничего не знали. Все, что они сделали, записано на черно-белую пленку.

Мы блокировали каждое их движение. Сначала они думали, что им просто не повезло, но теперь они знают, что это не так. Может быть, они проснулись и решили, что с ними покончено”.

“ Я так не думаю, ” серьезно сказал Вебстер. “Всякий раз, когда эти малыши решат, что их облизали, вам лучше начать искать место с мягким освещением”.

“Я буду в курсе”, - сказал ему Калвер. “Я буду держать вас в курсе”.

Пластинка выцвела и превратилась в стеклянный квадратик. Вебстер угрюмо уставился на нее.

Мутанты не были побеждены — ни при каких обстоятельствах. Он знал это, и Калвер тоже. И все же —

Почему Джо обратился к Дженкинсу? Почему он не связался с правительством здесь, в Женеве? Возможно, чтобы сохранить лицо. Торговля через робота. В конце концов, Джо знал Дженкинса очень, очень давно.

Необъяснимо, Вебстер почувствовал прилив гордости. Гордости за то, что, если бы это было так, Джо пошел в Дженкинс. Ибо Дженкинс, несмотря на свою металлическую шкуру, тоже был Вебстером.

Гордость, подумал Вебстер. Достижение и ошибка. Но всегда на что-то рассчитываешь. Каждый из них на протяжении многих лет. Джером, потерявший мир и философию Джувейна. И Томас, подаривший миру принцип космического двигателя, который теперь был усовершенствован. И сын Томаса, Аллен, который пытался покорить звезды и потерпел неудачу. И Брюс, который первым задумал цивилизацию-близнеца человека и собаки. И вот, наконец, он сам—Тайлер Вебстер, председатель Всемирного комитета.

Сидя за письменным столом, он сцепил руки перед собой и уставился на вечерний свет, льющийся в окно.

Жду, признался он. Жду сигнала, который сообщит ему, что звонит Дженкинс, чтобы доложить о Джо. Если бы только...

Если бы только можно было достичь взаимопонимания. Если бы только мутанты и люди могли работать вместе. Если бы они могли забыть об этой полускрытой войне за безвыходное положение, они могли бы далеко пойти втроем - человек, собака и мутант.

Вебстер покачал головой. Этого нельзя было ожидать. Разница была слишком велика, брешь слишком велика. Подозрительность со стороны людей и терпимое развлечение со стороны мутантов разделили бы их. Потому что мутанты были другой расой, ответвлением, которое забежало слишком далеко вперед. Мужчины, которые стали настоящими личностями, не нуждающимися в обществе, не нуждающимися в человеческом одобрении, совершенно лишенными стадного инстинкта, который удерживал расу вместе, невосприимчивыми к социальному давлению.

И из-за мутантов маленькая группа мутировавших собак до сих пор приносила мало практической пользы их старшему брату, человеку. Потому что собаки наблюдали за людьми более ста лет, были полицейской силой, которая держала людей-мутантов под наблюдением.

Вебстер отодвинул стул, выдвинул ящик стола и достал пачку бумаг.

Не сводя глаз с экрана телевизора, он щелкнул тумблером, вызывающим его секретаршу.

- Да, мистер Вебстер.

“ Я собираюсь позвонить мистеру Фаулеру, ” сказал Вебстер. — Если поступит звонок...

Голос секретарши слегка дрогнул. “Если кто-нибудь появится, сэр, я немедленно свяжусь с вами”.

- Спасибо, - сказал Вебстер.

Он снова щелкнул переключателем.

Они уже слышали об этом, подумал он. Все в здании стоят вокруг, высунув языки, и ждут новостей.

Кент Фаулер развалился в кресле в саду перед своей комнатой, наблюдая, как маленький черный терьер лихорадочно роется в поисках воображаемого кролика.

- Знаешь, Ровер, - сказал Фаулер, - ты меня не проведешь.

Собака перестала копать, посмотрела через плечо, оскалив зубы, взволнованно залаяла. Затем вернулась к копанию.

“В один прекрасный день ты оступишься, - сказал ему Фаулер, - скажешь пару слов, и я тебя прикончу”.

Ровер продолжал копать.

Хитрый чертенок, подумал Фаулер. Умнее кнута. Вебстер натравил его на меня, и он отлично сыграл свою роль. Он копал землю в поисках кроликов, неуважительно относился к кустарникам и чесался от блох—идеальная картинка идеальной собаки. Но я раскусил его. Я раскусил их всех.

В траве хрустнула нога, и Фаулер поднял голову.

- Добрый вечер, - поздоровался Тайлер Вебстер.

“ Я все гадал, когда вы придете, ” коротко сказал Фаулер. “ Садитесь и расскажите мне все начистоту. Ты мне не веришь, не так ли?”

Вебстер опустился во второе кресло и положил пачку бумаг себе на колени.

“Я могу понять, что ты чувствуешь”, - сказал он.

“ Сомневаюсь, что ты сможешь, ” отрезал Фаулер. “ Я пришел сюда с новостями, которые считал важными. Отчет, который обошелся мне дороже, чем вы можете себе представить”.

Он подался вперед в своем кресле. “Интересно, ты понимаешь, что каждый час, проведенный мной как человеком, был душевной пыткой”.

“ Извините, ” сказал Вебстер. “ Но мы должны были убедиться. Мы должны были проверить ваши отчеты.

- И провести определенные тесты?

Вебстер кивнул.

- Как там “Ровер”?

“ Его зовут не Ровер, ” мягко сказал Вебстер. “ Если вы называли его так, вы задели его чувства. У всех собак человеческие имена. Этого зовут Элмер.

Элмер прекратил копать и трусцой направился к ним. Он сел рядом со стулом Вебстера, почистил грязные бакенбарды измазанной глиной лапой.

- Что скажешь, Элмер? - спросил Вебстер.

“Да, он человек, - сказал пес, - но не совсем человек. Не мутант, ты знаешь. Но что-то еще. Что-то инопланетное”.

“Этого следовало ожидать”, - сказал Фаулер. “Я был прыгуном пять лет”.

Вебстер кивнул. “ Ты сохранил бы часть личности. Это понятно. И собака это заметила бы. Они чувствительны к подобным вещам. Почти экстрасенс. Вот почему мы натравливаем их на мутантов. Они могут учуять человека, где бы он ни был.

- Ты хочешь сказать, что веришь мне?

Вебстер пошуршал бумагами у себя на коленях, разгладил их осторожной рукой. - Боюсь, что да.

- Почему боишься? - спросил я.

“Потому что, - сказал ему Вебстер, - вы - величайшая угроза, с которой когда-либо сталкивалось человечество”.

“ Угроза! Парень, ты что, не понимаешь? Я предлагаю тебе... предлагаю тебе...

“Да, я знаю”, - сказал Вебстер. “Это слово - Рай”.

- И ты этого боишься?

“В ужасе”, - сказал Вебстер. “Просто попытайтесь представить, что бы это значило, если бы мы рассказали людям, и все люди поверили. Каждый хотел бы отправиться на Юпитер и стать Прыгуном. Сам факт, что продолжительность жизни лопарей, по-видимому, исчисляется тысячами лет, был бы достаточной причиной, если бы не было других.

“Мы столкнулись бы с общесистемным требованием немедленно отправить всех на Юпитер. Никто не захотел бы оставаться людьми. В конце концов, людей не осталось бы — все люди были бы прыгунами. Ты думал об этом?”

Фаулер нервно облизнул губы. “ Конечно. Именно этого я и ожидал.

“Человеческая раса исчезла бы”, - сказал Вебстер ровным голосом. “Она была бы стерта с лица земли. Это свело бы на нет весь прогресс, достигнутый ею за тысячи лет. Она исчезнет как раз тогда, когда будет на пороге своего величайшего развития ”.

“ Но вы не знаете, ” запротестовал Фаулер. “ Вы не можете знать. Вы никогда не были Прыгуном. Я был. Он постучал себя по груди. - Я знаю, на что это похоже.

Вебстер покачал головой. “Я не спорю на этот счет. Я готов признать, что, возможно, лучше быть Прыгуном, чем человеком. Чего я не могу допустить, так это того, что мы были бы оправданы в уничтожении человеческой расы — что мы должны обменять то, что человеческая раса сделала и будет делать, на то, что могли бы сделать Лоперы. Человечество движется вперед. Может быть, не так приятно, с такой ясной головой и не так блестяще, как ваши пилоты, но в долгосрочной перспективе, у меня такое чувство, что все пойдет гораздо дальше. У нас есть расовое наследие и расовая судьба, от которых мы не можем отказаться”.

Фаулер подался вперед в своем кресле. “Послушайте, “ сказал он, - я играл честно. Я пришел прямо к вам и Всемирному комитету. Я мог бы сообщить об этом прессе и радио и заставить вас действовать, но я этого не сделал”.

“Вы хотите сказать, - предположил Вебстер, - что Всемирный комитет не имеет права принимать решения самостоятельно. Вы предполагаете, что люди скажут свое слово по этому поводу”.

Фаулер кивнул, плотно сжав губы.

“Честно говоря, ” сказал Вебстер, “ я не доверяю людям. Вы получите реакцию толпы. Эгоистичный ответ. Ни один из них не думал бы о расе, а только о себе”.

“Вы хотите сказать, - спросил Фаулер, - что я прав, но вы ничего не можете с этим поделать?”

“ Не совсем. Нам придется что-нибудь придумать. Возможно, Юпитер можно было бы превратить в нечто вроде дома престарелых. После того, как человек прожил полезную жизнь...

Фаулер издал рвущийся из горла звук отвращения. “ Награда, - отрезал он. “ Выгнать старую лошадь на пастбище. Рай по особому устроению”.

“Таким образом, - заметил Вебстер, - мы спасли бы человечество и сохранили бы Юпитер”.

Фаулер вскочил на ноги быстрым, гибким движением. “ Мне это надоело! - крикнул он. - Я принес вам то, что вы хотели знать. На то, чтобы выяснить это, вы потратили миллиарды долларов и, насколько вам известно, сотни жизней. Вы создали станции реконверсии по всему Юпитеру, и вы посылали людей десятками, и они так и не вернулись, и вы думали, что они мертвы, и все же вы посылали других. И никто из них не вернулся - потому что они не хотели возвращаться, потому что они не могли вернуться, потому что они не могли снова стать мужчинами. Потом я вернулся, и что это значит? Много высокопарных разговоров ... Много придирок … задавая мне вопросы и сомневаясь во мне. Потом, наконец, сказал, что со мной все в порядке, но что я совершил ошибку, вообще вернувшись”.

Он опустил руки по швам, и его плечи поникли.

“ Полагаю, я свободен, - сказал он. - Мне нет необходимости оставаться здесь.

Вебстер медленно кивнул. “ Конечно, вы свободны. Вы были свободны все это время. Я только попросил тебя остаться, пока я не смогу проверить.

- Я мог бы вернуться на Юпитер?

“В свете сложившейся ситуации, - сказал Вебстер, - это могло бы быть хорошей идеей”.

“ Я удивлен, что вы этого не предложили, ” с горечью сказал Фаулер. “ Для вас это был бы выход. Вы могли бы сдать отчет в архив, забыть о нем и продолжать управлять Солнечной системой, как детской игрой, в которую играют в гостиной. Ваша семья пробивала свой путь на протяжении веков, и люди позволили вам вернуться за добавкой. Один из твоих предков лишил мир философии йувейнов, а другой блокировал попытки людей сотрудничать с мутантами...

Вебстер заговорил резко. “ Не впутывай в это меня и мою семью, Фаулер! Это нечто большее...

Но Фаулер кричал, заглушая его слова. “И я не позволю вам все испортить. Мир и так достаточно потерял из-за вас, Вебстеров. Теперь мир получит передышку. Я собираюсь рассказать людям о Юпитере. Я расскажу прессе и радио. Я буду кричать об этом с крыш домов. Я...”

Его голос дрогнул, плечи затряслись. Голос Вебстера похолодел от внезапной ярости. - Я буду драться с тобой, Фаулер. Я выйду против тебя на перекладине. Я не могу позволить тебе сделать что-то подобное”.

Фаулер развернулся и направился к садовой калитке.

Вебстер, застывший на стуле, почувствовал, как чья-то лапа вцепилась ему в ногу.

“ Позвать его, босс? ” спросил Элмер. - Позвать его?

Вебстер покачал головой. “Отпусти его”, - сказал он. “Он имеет такое же право, как и я, делать то, что он хочет”. Холодный ветер пронесся через садовую ограду и зашелестел плащом на плечах Вебстера. В его мозгу бились слова — слова, которые были сказаны здесь, в этом саду, всего несколько секунд назад, но слова, пришедшие из глубины веков. Один из твоих предков утратил философию джувейнов. Один из твоих предков—

Вебстер сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Проклятие, подумал Вебстер. Вот кто мы такие. Проклятие человечеству. Философия джувейна. И мутанты. Но у мутантов была философия джувейна на протяжении веков, и они никогда ею не пользовались. Джо украл это у Гранта, и Грант потратил свою жизнь, пытаясь вернуть это. Но у него так и не получилось.

Может быть, подумал Вебстер, пытаясь утешить себя, на самом деле это не имело большого значения. Если бы это было так, мутанты использовали бы это. Или, может быть,—только возможно—мутанты блефовали. Возможно, они знали об этом не больше, чем люди.

Раздался тихий металлический кашель, и Вебстер поднял голову. Прямо за дверью стоял маленький серый робот.

“ Звонок, сэр, - сказал робот. - Звонок, которого вы ожидали.

На экране появилось лицо Дженкинса — старое лицо, устаревшее и уродливое. Не гладкое, живое лицо, которым могут похвастаться роботы последней модели.

“Извините, что беспокою вас, сэр, - сказал он, - но это крайне необычно. Подошел Джо и попросил воспользоваться нашим визором, чтобы связаться с вами. Не говорит мне, чего он хочет, сэр. Говорит, что это просто дружеский звонок старому соседу.

- Соедините его, - сказал Вебстер.

“ Он поступил весьма необычно, сэр, ” настаивал Дженкинс. “Он подошел, сел рядом и жевал жир в течение часа или больше, прежде чем попросить его использовать. Я бы сказал, если вы меня извините, что это в высшей степени странно.

“Я знаю”, - сказал Вебстер. “Джо странный во многих отношениях”.

Лицо Дженкинса исчезло с экрана’ и на нем появилось другое лицо — Джо, мутанта. Это было волевое лицо с морщинистой, дряблой кожей и мерцающими серо-голубыми глазами, волосы, только что поседевшие на висках.

- Дженкинс мне не доверяет, Тайлер, - сказал Джо, и Уэбстер почувствовал, как у него встают дыбом волосы от смеха, который скрывался за этими словами.

“Если уж на то пошло, - прямо сказал он ему, - я тоже”

Джо поцокал языком. “ Ну, Тайлер, мы никогда не доставляли тебе ни малейших хлопот. Ни один из нас. Ты наблюдал за нами, волновался и переживал за нас, но мы никогда не причиняли тебе вреда. У вас было так много собак, которые шпионили за нами, что мы натыкались на них везде, куда ни повернемся, и вы вели на нас досье, изучали нас и обсуждали с ног до головы, пока вам, должно быть, это до смерти не надоело.

“ Мы вас знаем, ” мрачно сказал Вебстер. - Мы знаем о вас больше, чем вы сами о себе. Мы знаем, сколько вас, и мы знаем каждого из вас лично. Хотите знать, что кто-либо из вас делал в любой конкретный момент за последние сто лет или около того? Спросите нас, и мы вам расскажем”.

У Джо во рту бы масло не растаяло. “И все это время, - сказал он, - мы думали о тебе по-доброму. Прикидываю, как бы нам когда-нибудь захотеть вам помочь.

“ Тогда почему вы этого не сделали? ” рявкнул Вебстер. “ Сначала мы были готовы работать с вами. Даже после того, как ты украл философию йувейна у Гранта...

“Украл?” - спросил Джо. “Конечно, Тайлер, ты, должно быть, неправильно понял. Мы взяли это только для того, чтобы разобраться. Ты же знаешь, все было наперекосяк.

“Ты, вероятно, понял это на следующий день после того, как оно попало к тебе в руки”, - категорично сказал ему Вебстер. “Чего ты ждал? В любое время, когда бы вы предложили нам это, мы бы знали, что вы с нами, и мы бы работали с вами. Мы бы отозвали собак, мы бы приняли вас ”.

“Забавная штука”, - сказал Джо. “Казалось, нас никогда не заботило, чтобы нас приняли”.

И прежний смех вернулся снова, смех человека, который был самодостаточен, который рассматривал всю структуру человеческого сообщества усилий как обширную ироничную шутку. Человек, который шел один, и ему это нравилось. Человек, который видел в человеческой расе что-то забавное и, возможно, немного опасное — но смешнее, чем когда-либо, потому что это было опасно. Человек, который не испытывал потребности в братстве людей, который отвергал это братство как нечто столь же крайне провинциальное и жалкое, как бустерские клубы двадцатого века.

“ Ладно, ” резко сказал Вебстер. “ Если ты так хочешь. Я надеялся, что, может быть, у тебя есть предложение - какой-то шанс на примирение. Нам не нравятся вещи такими, какие они есть — мы бы предпочли, чтобы они были другими. Но выбор за вами ”.

“Послушай, Тайлер, ” запротестовал Джо, “ не стоит срываться с места. Я подумал, может быть, тебе следует знать о философии джувейнов. Сейчас вы вроде как забыли об этом, но было время, когда вся Система была взбудоражена этим ”.

“Хорошо, - сказал Вебстер, - продолжай и расскажи мне”. Тон его голоса говорил о том, что он знал, что Джо этого не сделает.

“По сути, - сказал Джо, - вы, люди, - одинокий народ. Вы никогда не знали своего ближнего. Вы не можете узнать его, потому что у вас нет общего чувства понимания, которое позволяет узнать его. У вас, конечно, есть друзья, но эти дружеские отношения основаны на чистых эмоциях, а не на реальном понимании. Вы, конечно, ладите друг с другом. Но вы ладите благодаря терпимости, а не пониманию. Вы решаете свои проблемы путем соглашения, но это соглашение заключается просто в том, что более сильные духом среди вас побеждают сопротивление более слабых ”.

- Какое это имеет отношение к делу?

“Ну, все”, - сказал ему Джо. “С философией джувейна ты бы действительно понял”.

- Телепатия? - спросил Вебстер

“ Не совсем, ” сказал Джо. - Мы, мутанты, обладаем телепатией. Но это нечто другое. Философия джувейна дает возможность почувствовать точку зрения другого человека. Это не обязательно заставит вас согласиться с этой точкой зрения, но это заставит вас признать ее. Вы не только знаете, о чем говорит другой человек, но и что он чувствует по этому поводу. С философией Йувейна вы должны принять обоснованность идей и знаний другого человека, не только слова, которые он говорит, но и мысль, стоящую за этими словами ”.

- Семантика, - сказал Вебстер.

“ Если ты настаиваешь на этом сроке, ” сказал ему Джо. “На самом деле это означает, что вы понимаете не только внутренний смысл, но и подразумеваемый смысл того, что говорит кто-то другой. Почти телепатия, но не совсем. В некоторых отношениях намного лучше”.

“ И как ты это делаешь, Джо? Как ты...

Смех вернулся снова. “Ты подумай об этом немного, Тайлер ... Пойми, насколько сильно ты этого хочешь. Тогда, может быть, мы сможем поговорить.

- Торговля лошадьми, - сказал Вебстер.

Джо кивнул.

- Полагаю, еще и с минами-ловушками, - сказал Вебстер.

“ Парочка, ” сказал Джо. - Найди их, и мы поговорим об этом тоже.

- Чего вы, ребята, собираетесь хотеть?

“Много, - ответил ему Джо, - но, может быть, оно того стоит”.

Экран погас, и Вебстер сидел, уставившись на него невидящими глазами. Мина-ловушка? Конечно, она была. Очистите по самую рукоятку.

Вебстер зажмурился и почувствовал, как кровь приливает к его мозгу.

Что же требовалось от философии йувейнов в те далекие времена, когда она была утрачена? Что это продвинуло бы человечество на сто тысяч лет вперед за два коротких поколения. Что-то в этом роде.

Может быть, немного растянул, но не слишком. Небольшое оправданное преувеличение, вот и все.

Люди понимают друг друга, принимают идеи друг друга за чистую монету, каждый человек видит то, что скрывается за словами, видит вещь так, как ее увидел бы кто-то другой, и принимает эту концепцию так, как если бы она была его собственной. Сделав это, по сути, частью его собственных знаний, которые можно было бы применить к рассматриваемому предмету. Никакого недопонимания, никаких предубеждений, предвзятости, никакой путаницы — но четкое, полное понимание всех конфликтующих сторон любой человеческой проблемы. Применимо ко всему, к любому типу человеческих устремлений. К социологии, к психологии, к инженерному делу, ко всем различным аспектам сложной цивилизации. Больше никакой головотяпства, никаких ссор, только честная и искренняя оценка имеющихся фактов и идей.

Сто тысяч лет за два поколения? Возможно, это не так уж далеко.

Но заминированный? Или так оно и было? Мутанты действительно собирались с ним расстаться? За любую цену? Просто еще одна приманка болталась перед глазами человечества, в то время как за углом мутанты покатывались со смеху.

Мутанты, конечно, им не пользовались, потому что по-настоящему в нем не нуждались. У них уже была телепатия, и это послужило бы цели, насколько это касалось мутантов. Индивидуалистам было бы мало пользы от устройства, которое заставило бы их понимать друг друга, поскольку им было бы все равно, понимают ли они друг друга. Мутанты, по-видимому, ладили друг с другом, терпя любые контакты, необходимые для защиты их интересов. Но это было все. Они работали бы вместе, чтобы спасти свои шкуры, но не находили в этом никакого удовольствия.

Честное предложение? Приманка, призванная привлечь внимание мужчины в одном квартале, пока в другом проворачивается грязная сделка? Простая ироничная шутка? Или предложение, в котором было что-то острое?

Вебстер покачал головой. Невозможно было сказать наверняка. Невозможно оценить мотивы мутанта или его разум.

Мягкий, мерцающий свет проникал в стены и потолок офиса с уходом дня, автоматическое скрытое освещение становилось все ярче по мере того, как опускалась темнота. Вебстер взглянул на окно и увидел, что оно представляет собой продолговатую черную полосу, усеянную несколькими рекламными вывесками, которые вспыхивали и мерцали на горизонте города.

Он протянул руку, постучал большим пальцем по стакану, поговорил с секретаршей в приемной.

“ Прости, что задержал тебя так надолго. Я забыл о времени.

“Все в порядке, сэр”, - сказал тот. Секретарша. - К вам посетитель, мистер Фаулер.

- Фаулер? - спросил я.

- Да, джентльмен с Юпитера.

“ Я знаю. ” устало сказал Вебстер. - Попросите его войти.

Он почти забыл о Фаулере и прозвучавшей от него угрозе.

Он рассеянно уставился на свой стол, увидел калейдоскоп, лежащий там, где он его оставил. Забавная игрушка, подумал он. Оригинальная идея. Простая вещь для простых умов давних времен. Но ребенок получит от этого удовольствие.

Он протянул руку и, схватив его, поднес к глазам. Проходящий свет соткал узор сумасшедших цветов, геометрический кошмар. Он немного покрутил трубочку, и рисунок изменился. И еще раз —

Его мозг скрутило внезапной тошнотой, и цвет выжег себя в его сознании единственной вспышкой выворачивающей душу пытки.

Тюбик упал и со звоном упал на стол. Вебстер протянул обе руки и ухватился за край стола.

И в его мозгу промелькнула ужасная мысль: Что за игрушка для ребенка!

Тошнота прошла, и он сидел неподвижно, голова снова была ясной, дыхание ровным.

Забавно, подумал он. Забавно, что это должно сработать подобным образом. Или, может быть, это было что-то другое, а вовсе не калейдоскоп? Какой-то Сердце пошаливает. Он был слишком молод для этого, и его совсем недавно обследовали.

Дверь щелкнула, и Вебстер поднял голову.

Фаулер размеренным шагом медленно пересек комнату и остановился напротив письменного стола.

- Да, Фаулер?

“Я ушел в гневе, - сказал Фаулер, - и я не хотел, чтобы все было именно так. Возможно, вы поняли, но, опять же, могли и не понять. Видите ли, я просто была расстроена. Я прилетел с Юпитера, чувствуя, что наконец-то все годы, которые я провел там, в куполах, были оправданы, что вся боль, которую я испытал, когда увидел, как уходят люди, каким-то образом окупилась. Я приносил новости, вы понимаете, новости, которых ждал мир. Для меня это было самое замечательное, что могло случиться, и я думал, вы тоже это увидите. Я думал, что люди это увидят. Это было так, как если бы я сообщал им, что Рай не за горами. Потому что так оно и есть, Вебстер ... так оно и есть ”.

Он положил руки плашмя на стол и, наклонившись вперед, прошептал.

“ Ты понимаешь, как это бывает, не так ли, Вебстер? Ты немного понимаешь.

Руки Вебстера дрожали, и он положил их на колени, стиснув так, что заболели пальцы.

“ Да, ” прошептал он в ответ. - Да, думаю, я знаю.

Ибо он действительно знал.

Знал больше, чем сказали ему слова. Знал боль, мольбу и горькое разочарование, которые скрывались за словами. Знал их почти так же, как если бы сам произнес эти слова — почти так, как если бы он был Фаулером.

Голос Фаулера дрогнул от тревоги. “ В чем дело, Вебстер? Что с тобой такое?

Вебстер попытался заговорить, но слова превратились в пыль. Его горло сжалось так, что над кадыком образовался узел боли.

Он попробовал снова, и слова прозвучали тихо и принужденно. “ Расскажи мне, Фаулер. Ты многому там научился. То, чего мужчины не знают или знают несовершенно. Например, телепатия высокого уровня, может быть ... или... или...

“Да, ” сказал Фаулер, “ много чего. Но я не привез их с собой. Когда я снова стал мужчиной, это было все, чем я был. Просто мужчина, вот и все. Ничего из того, что было, не вернулось. По большей части это просто смутные воспоминания и ... ну, ты мог бы назвать это тоской.

- Ты хочешь сказать, что у тебя нет ни одной из способностей, которыми ты обладал, когда был Прыгуном?

- Ни единого.

- Ты случайно не смог заставить меня понять то, что хотел, чтобы я знал. Заставь меня чувствовать то, что чувствуешь ты”.

- Ни за что, - сказал Фаулер.

Вебстер протянул руку, легонько толкнул калейдоскоп пальцем. Он покатился вперед, затем снова остановился.

- Зачем вы вернулись? - спросил Вебстер.

“ Чтобы примириться с вами, - сказал Фаулер. “ Чтобы вы знали, что на самом деле я не обижался. Чтобы попытаться дать вам понять, что у меня тоже была сторона. Просто разошлись во мнениях, вот и все. Я подумал, может быть, мы могли бы обсудить это ”.

“ Понятно. И ты по-прежнему полон решимости выйти и рассказать людям?

Фаулер кивнул. “ Я должен, Вебстер. Ты наверняка должен это знать. Для меня это... это... ну, почти религия. Это то, во что я верю. Я должен сказать остальным, что есть лучший мир и лучшая жизнь. Я должен привести их к этому ”.

- Мессия, - сказал Вебстер.

Фаулер выпрямился. “ Это единственное, чего я боялся. Насмешка — это не...

- Я не издевался, - сказал ему Вебстер почти мягко.

Он взял в руки калейдоскоп, задумчиво полируя трубку ладонью. Еще нет, подумал он. Еще нет. Нужно все обдумать. Хочу ли я, чтобы он понимал меня так же хорошо, как я понимаю его?

“Послушай, Фаулер, - сказал он, - отдохни день или два. Подожди немного. Всего день или два. Тогда давай поговорим снова.

-Я и так уже достаточно долго ждал.

Но я хочу, чтобы вы хорошенько подумали: миллион лет назад впервые появился человек — просто животное. С тех пор он постепенно продвигался вверх по культурной лестнице. Шаг за шагом он вырабатывал образ жизни, философию, способ ведения дел. Его прогресс был геометрическим. Сегодня он делает гораздо больше, чем вчера. Завтра он сделает даже больше, чем сегодня. Впервые в истории человечества Человек действительно начинает бить по мячу. У него просто хороший старт, можно сказать, первый шаг. Он продвинется намного дальше за гораздо меньшее время, чем уже прошел.

“Может быть, это не так приятно, как на Юпитере, может быть, совсем не то же самое. Может быть, человечество серое по сравнению с формами жизни на Юпитере. Но это жизнь человека. Это то, за что он боролся. Это то, что он создал сам. Это судьба, которую он сформировал.

- Мне неприятно думать, Фаулер, что как раз в тот момент, когда у нас все пойдет хорошо, мы поменяем свою судьбу на ту, о которой не знаем, на ту, в которой не можем быть уверены.

“Я подожду”, - сказал Фаулер. “Всего день или два. Но я предупреждаю вас. Вы не можете откладывать. Тебе не переубедить меня.

“Это все, о чем я прошу”, - сказал Вебстер. Он встал и протянул руку. “Пожмем?” он спросил.

Но даже пожимая руку Фаулеру, Вебстер знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Философия Джувейна или нет, человечество приближалось к развязке. Решающий поединок, который был бы еще хуже из-за философии джувейна. Ибо мутанты не пропустили бы ни одной ставки. Если бы это было их шуткой, если бы это был их способ избавиться от человеческой расы, они бы ничего не упустили из виду. К завтрашнему утру каждый мужчина, женщина и ребенок так или иначе смогли бы заглянуть в калейдоскоп. Или что-то еще. Одному Господу известно, сколько существовало других способов.

Он подождал, пока Фаулер закроет за собой дверь, затем подошел к окну и выглянул наружу. На горизонте города сверкала новая рекламная вывеска — та, которой раньше здесь не было. Безумная вывеска, которая создавала безумные цветные узоры в ночи. Вспыхивает и гаснет, как будто кто-то переворачивает калейдоскоп.

Вебстер уставился на него, плотно сжав губы.

Ему следовало этого ожидать.

Он подумал о Джо, и вспышка убийственной ярости захлестнула его мозг. Потому что этот призыв был хихикающим смешком за прикрывающей рукой, хитрым жестом, предназначенным для того, чтобы дать человеку понять, в чем дело, дать ему понять после того, как он оказался за восьмеркой и ничего не мог с этим поделать.

Мы должны были убить их, подумал Вебстер и удивился спокойной холодности этой мысли. Мы должны были искоренить их, как опасную болезнь.

Но человек отказался от насилия как мировой и индивидуальной политики. В течение ста двадцати пяти лет ни одна группа не прибегала к насилию против другой группы.

Когда позвонил Джо, философия джувейна лежала на столе. "Мне нужно было только протянуть руку и коснуться его", - подумал Вебстер.

Он напрягся, осознав это. Мне нужно было только протянуть руку и коснуться его. И я именно это и сделал!

Нечто большее, чем телепатия, нечто большее, чем догадки. Джо знал, что он возьмет в руки калейдоскоп — должно быть, знал это. Предвидение — способность заглядывать в будущее. Возможно, всего на час или около того, но этого было бы достаточно.

Джо — и, конечно, другие мутанты - знали о Фаулере. Их проницательный телепатический разум мог бы рассказать им все, что они хотели знать. Но это было что-то другое, что-то непохожее.

Он стоял у окна, уставившись на вывеску. Он знал, что тысячи людей видят ее. Видеть это и ощущать это внезапное болезненное воздействие на свой разум.

Вебстер нахмурился, размышляя о меняющейся схеме освещения. Возможно, какое-то физиологическое воздействие на определенный центр человеческого мозга. Часть мозга, которая раньше не использовалась - часть мозга, которая в ходе развития человека естественным образом могла бы начать функционировать должным образом. Функция, которая теперь была принудительной.

Наконец-то философия йувейнов! То, к чему люди стремились веками, теперь наконец-то сбылось. Дано мужчине в то время, когда ему было бы лучше без этого.

Фаулер написал в своем отчете: Я не могу дать фактический отчет, потому что нет слов для описания фактов, которые я хочу рассказать. Конечно, у него по—прежнему не было нужных слов, но у него было кое-что еще лучше - аудитория, которая могла понять искренность и величие, скрывающиеся за словами, которые у него были. Аудитория с новообретенным чутьем, которое позволило бы ей отчасти осознать грандиозный размах того, что Фаулер должен был рассказать.

Джо так и планировал. Ждал этого момента. Использовал философию йувейнов как оружие против человеческой расы.

Ибо с философией джувейна человек отправился бы на Юпитер. Вопреки всей логике в мире, он все равно отправился бы на Юпитер. К лучшему это или к худшему, но он отправится на Юпитер.

Единственным шансом победить Фаулера, который когда-либо был, была неспособность Фаулера описать то, что он видел, рассказать о своих чувствах, донести до людей четкое послание, которое он нес. С помощью простых человеческих слов это послание было бы расплывчатым, и хотя люди поначалу могли бы поверить, они были бы шаткими в своей вере, прислушались бы к другим аргументам.

Но теперь этот шанс был упущен, потому что слова больше не были расплывчатыми. Люди будут знать, так же ясно и трепетно, как Фаулер знал себя, на что похож Юпитер.

Люди отправились бы на Юпитер, вступили бы в жизнь, отличную от человеческой.

И Солнечная система, вся Солнечная система, за исключением Юпитера, была бы открыта для захвата власти новой расой мутантов, для развития любого вида культуры, который они могли бы пожелать — культуры, которая вряд ли следовала бы цивилизации родительской расы.

Вебстер отошел от окна, вернулся к письменному столу. Он наклонился, выдвинул ящик и сунул руку внутрь. Его рука протянулась, сжимая нечто, о чем он никогда не мечтал — реликвию, музейный экспонат, который он бросил туда много лет назад.

Носовым платком он протер металл пистолета, дрожащими пальцами проверил его механизм.

Фаулер был ключом к разгадке. После смерти Фаулера —

Когда Фаулер умрет, а станции на Юпитере будут демонтированы и покинуты, мутанты будут побеждены. Человек унаследует философию йувейнов и сохранит свое предназначение. Экспедиция Центавра отправилась бы к звездам. Эксперименты с жизнью продолжились бы на Плутоне. Человек шел бы по пути, проложенному его культурой.

Быстрее, чем когда-либо прежде. Быстрее, чем кто-либо мог мечтать.

Два больших шага. Отказ от насилия как политика человека — понимание, которое пришло вместе с философией джувейнов. Две великие вещи, которые ускорят человека на пути туда, куда он направляется. Отказ от насилия и...

Вебстер уставился на пистолет, зажатый в его руке, и услышал рев ветра, бушующего у него в голове.

Два огромных шага — и он был готов отбросить первый.

В течение ста двадцати пяти лет ни один человек не убивал другого - более тысячи лет убийство как фактор, определяющий человеческие дела, устарело.

Тысяча лет мира и одна смерть могут свести всю работу на нет. Один выстрел ночью может разрушить структуру, может отбросить человека обратно к старому звериному мышлению.

Вебстер убил — почему я не могу? В конце концов, есть люди, которых следует убить. Вебстер поступил правильно, но ему не следовало останавливаться только на одном. Я не понимаю, почему они его вешают; он должен был бы получить медаль. Сначала нам следовало бы заняться мутантами. Если бы не они...

Так они обычно разговаривали.

Это, подумал Вебстер, ветер, который ревет у меня в голове.

Мигание сумасшедшей цветной вывески создавало призрачное мерцание на стенах и полу.

Фаулер видит это, подумал Вебстер. Он смотрит на него, и даже если это не так, калейдоскоп все равно у меня.

Он бросил пистолет обратно в ящик стола и направился к двери.

OceanofPDF.com

ПРИМЕЧАНИЯ К ШЕСТОЙ СКАЗКЕ

Если и были какие-либо сомнения относительно происхождения других рассказов в легенде, то в этом не может быть никаких сомнений. Здесь, в шестой сказке, мы безошибочно видим отличительные черты собачьего рассказывания историй. Это имеет более глубокую эмоциональную ценность, более пристальное внимание к этическим вопросам, которые подчеркиваются во всех других собачьих мифах.

И все же, как ни странно, именно в этой конкретной истории Тиге находит самое веское доказательство реальности существования человеческой расы. Здесь, указывает он, у нас есть доказательства того, что Собаки рассказывали те же самые истории перед пылающим камином, когда они сидели и говорили о Человеке, похороненном в Женеве или отправившемся на Юпитер. Здесь, говорит он, нам рассказывается о первом знакомстве собак с вымощенными булыжником мирами, об их первом шаге к развитию братства животных.

Он также считает, что здесь у нас есть доказательства того, что Человек был другой современной расой, которая прошла часть пути развития культуры вместе с собаками. Тиге говорит, что мы не можем быть уверены, является ли катастрофа, изображенная в этой сказке, той, которая на самом деле обрушилась на Человека. Он признает, что на протяжении веков история в том виде, в каком мы ее знаем сегодня, приукрашивалась и расшивалась. Но это, утверждает он, является веским и существенным доказательством того, что человеческую расу постигло какое-то бедствие.

Ровер, который не признает фактических доказательств, увиденных Тиге, считает, что рассказчик в этой истории доводит до логического завершения культуру, подобную развитой Человеком. Без, по крайней мере, широкой цели, без определенной внедренной стабильности ни одна культура не сможет выжить, и именно этот урок, по мнению Ровера, призвана преподать эта история.

К человеку в этой истории относятся с определенной нежностью, которой нет ни в одной другой сказке. Он одновременно одинокое и жалкое существо и в то же время в чем-то великолепен. Для него совершенно типично, что в конце концов он совершает широкий жест, что он приобретает божественность путем самосожжения.

Однако поклонение, которое оказывает ему Эбенизер, имеет определенный тревожный подтекст, который стал источником особенно ожесточенных споров среди исследователей легенды.

Баунс в своей книге “Миф о человеке” задает такой вопрос: если бы Человек пошел другим путем, разве не мог бы он со временем стать таким же великим, как Собака?

Возможно, многие читатели легенды задавались этим вопросом.

OceanofPDF.com

VI

ХОББИ

Кролик нырнул за куст, и маленькая черная собачка метнулась за ним, затем наступила ему на пятки и заскользила. На тропинке стоял волк, из его пасти свисало подергивающееся окровавленное тельце кролика.

Эбенизер стоял очень тихо и тяжело дышал, вывалив язык красной тряпкой, его слегка затошнило от открывшегося перед ним зрелища.

Это был такой славный кролик!

По тропе позади него застучали ноги, и Тень, пронесшись вокруг куста, остановилась рядом с Эбенизером.

Волк перевел взгляд с собаки на робота размером с пинту, затем снова на собаку. Желтый огонек дикости медленно померк в его глазах.

“Тебе не следовало этого делать, Волк”, - мягко сказал Эбенезер. “Кролик знал, что я не причиню ему вреда, и все это было забавой. Но он налетел прямо на тебя, и ты схватил его.

“ С ним бесполезно разговаривать, ” прошипел Тень уголком рта. - Он не понимает ни слова из того, что ты говоришь. Не успеешь оглянуться, как он проглотит тебя”.

“ Когда ты рядом, он этого не сделает, ” сказал Эбенизер. “ И, во всяком случае, он меня знает. Он помнит прошлую зиму. Он был одним из стаи, которую мы кормили.

Волк медленно, шаг за шагом, осторожно двинулся вперед, пока его не отделило от маленькой собачки меньше двух футов. Затем, очень медленно, очень осторожно, он положил кролика на землю и подтолкнул его носом вперед.

Тень издал тихий звук, похожий на вздох. - Он отдает его тебе!

“ Я знаю, ” спокойно сказал Эбенизер. - Я же говорил тебе, что он помнит. Это у него было заморожено ухо, и Дженкинс его вылечил”.

Собака сделала шаг вперед, виляя хвостом и вытянув нос. Волк на мгновение застыл, затем опустил свою уродливую голову и принюхался. На секунду два носа почти соприкоснулись, затем волк отступил назад.

“ Давай выбираться отсюда, ” настаивал Тень. “ Ты быстро двигайся по тропе, а я замыкаю. Если он попытается что—нибудь сделать...

“ Он ничего не предпримет, ” отрезал Эбенезер. “ Он наш друг. Он не виноват в том, что случилось с кроликом. Он не понимает. Так он живет. Для него кролик - просто кусок мяса”.

Даже, подумал он, как это когда-то было у нас. Как это было у нас до того, как первая собака пришла посидеть с человеком у костра в устье пещеры—и долгое время после этого. Даже сейчас кролик иногда—

Двигаясь медленно, почти извиняющимся тоном, волк потянулся вперед и схватил кролика своими разинутыми челюстями. Его хвост шевельнулся — не совсем, но почти.

“ Вот видишь! ” крикнул Эбенизер, и волк исчез. Его ноги сдвинулись с места, и между деревьями появилось серое пятно — тень, плывущая по лесу.

“ Он забрал свои слова обратно, ” кипятился Тень. — Ну, этот грязный...

“Но он дал это мне”, - торжествующе сказал Эбенизер. “Только он был так голоден, что не смог заставить его прилипнуть. Он сделал то, чего волк никогда раньше не делал. На мгновение он стал больше, чем животное”.

- Податель индейцев, - рявкнул Тень.

Эбенезер покачал головой. “Ему было стыдно, когда он забрал ее обратно. Ты видел, как он вилял хвостом. Это объясняло мне — объясняло, что он голоден и нуждается в этом. Хуже, чем я в этом нуждалась.

Пес смотрел на зеленые заросли сказочного леса, вдыхал аромат гниющих листьев, пьянящий аромат печенки, кровавого корня и паутинного ветроцвета, быстрый, резкий запах молодых листьев, леса ранней весны.

— Может быть, когда-нибудь... - начал он.

“ Да, я знаю, ” сказал Тень. “ Может быть, когда-нибудь волки тоже станут цивилизованными. И кролики, и белки, и все остальные дикие животные. То, как вы, собаки, слоняетесь без дела...

“Это не лунатизм”, - сказал ему Эбенизер. “Возможно, сны. Люди привыкли мечтать. Они привыкли сидеть без дела и придумывать всякие штуки. Вот так мы и появились. Человек по имени Вебстер придумал нас. Он возился с нами. Он вылечил нам горло, чтобы мы могли говорить. Он установил контактные линзы, чтобы мы могли читать. Он...

- Много хорошего это принесло людям при всех их мечтаниях, - раздраженно сказал Тень.

И это, подумал Эбенизер, непреложная истина. Теперь осталось не так уж много людей. Только мутанты, сидящие на корточках в своих башнях и делающие неизвестно что, и маленькая колония настоящих мужчин, все еще живущих в Женеве. Остальные давным-давно отправились на Юпитер. Отправились на Юпитер и превратились в существа, которые не были людьми.

Медленно, опустив хвост, Эбенизер развернулся и медленно заковылял по тропинке.

Жаль, что так получилось с кроликом, подумал он. Это был такой славный кролик. Он так хорошо бегал. И он действительно не был напуган. Он много раз гонялся за ней, и она знала, что он ее не поймает.

Но даже при этом Эбенизер не мог заставить себя винить волка. Для волка кролик был не просто забавой для охоты. Потому что у волка не было стад для мяса и молока, не было полей зерна для приготовления собачьего печенья.

“ Что мне следует сделать, ” проворчала безжалостная Тень, наступая ему на пятки, - так это сказать Дженкинсу, что ты выбежал. Ты знаешь, что тебе следует слушать”.

Эбенизер не ответил, продолжая подниматься по тропе. Ибо то, что сказал Тень, было правдой. Вместо того чтобы гоняться за кроликами, ему следовало бы сидеть в Уэбстер-Хаусе и слушать — прислушиваться к тому, что доходило до него, — к звукам, запахам и осознанию того, что находится рядом. Все равно что слушать по одну сторону стены то, что происходило по другую, только они были слабыми, а иногда далекими и их трудно было уловить. В большинстве случаев понять это еще труднее.

Это животное во мне, подумал Эбенизер. Старый, царапающийся от блох, грызущий кости, роющий сусликов пес, который не дает мне покоя-который отправляет меня тайком гоняться за кроликом, когда я должен слушать, бродить по лесу, когда я должен читать старые книги с полок, стоящих вдоль стены кабинета.

Слишком быстро, сказал он себе. Мы подошли слишком быстро. Пришлось подниматься слишком быстро.

Человеку потребовались тысячи лет, чтобы превратить свое ворчание в зачатки речи. Тысячи лет, чтобы открыть огонь, и еще тысячи лет, чтобы изобрести лук и стрелы—тысячи лет, чтобы научиться возделывать землю и собирать пищу, тысячи лет, чтобы отказаться от пещеры ради дома, который он построил сам.

Но чуть более чем через тысячу лет с того дня, как мы научились говорить, мы были предоставлены сами себе—то есть сами по себе, за исключением Дженкинса.

Лес поредел, появились корявые, разбросанные по склону дубы, которые тянулись вверх, словно хромающие старики, сбившиеся с тропинки.

Дом стоял на вершине холма - покосившееся строение, пустившее корни и плотно прижавшееся к земле. Такой старый, что он был цвета всего, что его окружало, травы, цветов и деревьев, неба, ветра и непогоды. Дом, построенный людьми, которые любили его и окружающие земли так же, как теперь их любят собаки. Построен, обжит и умер в нем легендарной семьей, оставившей стремительный след на протяжении веков. Люди, которые создавали свои тени для историй, которые рассказывались у пылающего камина ненастными ночами, когда ветер гулял по карнизам. Истории о Брюсе Вебстере и первой собаке Натаниэле; о человеке по имени Грант, который дал Натаниэлю слово для передачи; о другом человеке, который пытался дотянуться до звезд, и о старике, который сидел и ждал его в кресле-каталке на лужайке. И другие истории о мутантах-людоедах, за которыми собаки наблюдали годами.

И вот мужчины ушли, и семья обрела имя, и собаки продолжали жить, как Грант сказал Натаниэлю в тот далекий день, что они должны были.

Как если бы вы были мужчинами, как если бы собака была человеком. Эти слова передавались из уст в уста целых десять столетий — и наконец время пришло.

Собаки вернулись домой, когда люди ушли, вернулись с самых дальних уголков земли туда, где первая собака произнесла первое слово, где первая собака прочитала первую напечатанную строчку, — обратно в Уэбстер-Хаус, где человек давным-давно мечтал о двойной цивилизации, о человеке и собаке, идущих сквозь века рука об руку.

“Мы сделали все, что могли”, - сказал Эбенизер, как будто обращался к кому-то. “Мы все еще делаем это”.

С другой стороны холма донесся звон коровьего колокольчика и взрыв неистового лая. Щенки приводили коров на вечернюю дойку.

Пыль веков лежала в склепе, серая, порошкообразная пыль, которая не была чем—то чужеродным, но была частью самого места - частью, которая умерла с течением лет.

Джон Вебстер почувствовал едкий запах пыли, пробивающийся сквозь затхлость комнаты, услышал, как тишина гудит, как песня, у него в голове. Одна тусклая радиевая лампочка горела над панелью с переключателем, колесиком и полудюжиной циферблатов.

Боясь нарушить спящую тишину, Вебстер тихо двинулся вперед, наполовину охваченный благоговейным страхом перед тяжестью времени, которое, казалось, давило с потолка. Он протянул палец и коснулся открытого выключателя, как будто ожидал, что его там может не быть, как будто он должен был почувствовать его прикосновение к кончику пальца, чтобы знать, что он там.

И это было там. Оно, и штурвал, и циферблаты, с единственной лампочкой над ними. И это было все. Больше ничего не было. Во всем этом маленьком, голом хранилище больше ничего не было.

Именно так, как было указано на старой карте.

Джон Вебстер покачал головой, думая: "Я мог бы знать, что так и будет". Карта была правильной. Карта помнила. Мы были теми, кто забыл — забыли, или никогда не знали, или никогда не заботились. И он знал, что, скорее всего, правильным будет последнее. Никогда не заботился.

Хотя, вероятно, очень немногие когда-либо знали об этом хранилище. Никогда не знали, потому что было лучше, чтобы знали лишь немногие. То, что им никогда не пользовались, не было фактором секретности. Возможно, был день...

Он в недоумении уставился на панель. Медленно его рука снова потянулась к ней, но он отдернул ее. Лучше не надо, сказал он себе, лучше не надо. Потому что карта не давала никакого ключа ни к назначению хранилища, ни к механизму подмены.

“Оборона”, - гласила карта, и это было все.

Защита! Конечно, в тот день, тысячу лет назад, была бы защита. Защита, которая никогда не была нужна, но защита, которая должна была быть, защита от чрезвычайной ситуации неопределенности. Ибо братство народов уже тогда было шаткой вещью, которую могло нарушить одно-единственное слово или поступок. Даже после десяти столетий мира память о войне была бы живым существом — вездесущей возможностью в сознании Всемирного комитета, чем-то, чего следует избегать, к чему нужно быть готовым.

Вебстер стоял напряженный и прямой, прислушиваясь к биению пульса истории в комнате. История, которая шла своим чередом и закончилась. История, которая зашла в тупик — ручей, который внезапно потек в заводь нескольких сотен напрасных человеческих жизней и теперь превратился в стоячий пруд, не наполняемый водоворотами человеческой борьбы и достижений.

Он протянул руку, прижал ее к каменной кладке, почувствовал скользкий холод, шершавую пыль под ладонью.

Основание империи, подумал он. Субэлемент империи. Самый нижний камень возвышающегося сооружения, которое в гордой силе возвышалось на поверхности далеко вверху — великого здания, которое в древние времена гудело делами солнечной системы, империи не в смысле завоевания, а империи упорядоченных человеческих отношений, основанных на взаимном уважении и толерантном понимании.

Резиденция человеческого правительства придавала легкую уверенность психологическим фактом адекватной и надежной защиты. Поскольку это было бы адекватно и надежно, так и должно было быть. Люди того времени не рисковали, не упускали из виду никаких ставок. Они прошли тяжелую школу и знали, что к чему.

Вебстер медленно повернулся и уставился на след, оставленный его ногами в пыли. Бесшумно, осторожно ступая, следуя по оставленному им следу, он вышел из хранилища, закрыл за собой массивную дверь и повернул замок, надежно хранивший свой секрет.

Поднимаясь по туннельной лестнице, он думал: Теперь я могу написать свою историю. Мои записи почти закончены, и я знаю, как все должно быть. Она будет блестящей и исчерпывающей, и было бы интересно, если бы кто-нибудь ее прочитал.

Но он знал, что никто этого не сделает. Никто не потратит на это время и не позаботится.

Долгое время Вебстер стоял на широких мраморных ступенях перед своим домом, глядя вниз по улице. Красивая улица, сказал он себе, самая красивая улица во всей Женеве, с ее деревьями-бульварами, тщательно ухоженными цветочными клумбами, дорожками, которые блестели от чистки вечно работающих роботов.

По улице никто не двигался, и в этом не было ничего странного. Роботы закончили свою работу рано, и людей было немного.

С верхушки какого-то высокого дерева запела птица, и песня была едина с солнцем и цветами, радостная песня, которая рвалась из разрывающегося горла, песня, которая спотыкалась и подпрыгивала от безграничной радости.

Аккуратная улочка, дремлющая на солнце, и великий, гордый город, утративший свое предназначение. Улица, которая должна быть заполнена смеющимися детьми, прогуливающимися влюбленными и стариками, отдыхающими на солнышке. И город, последний город на Земле, единственный город на Земле, который должен быть наполнен шумом и бизнесом.

Запела птица, на ступеньках стоял мужчина и смотрел, а тюльпаны блаженно покачивались на легком ароматном ветерке, доносившемся с улицы.

Вебстер повернулся к двери, на ощупь открыл ее и переступил порог.

В комнате было тихо и торжественно, как в соборе, с ее витражными окнами и мягким ковровым покрытием. Старое дерево сияло патиной старости, серебро и латунь коротко поблескивали в свете, падавшем из узких окон. Над камином висело массивное полотно, выполненное в приглушенных тонах, — дом на холме, дом, который пустил корни и ревниво цеплялся за землю. Из трубы шел дым, гонимый ветром, разреженный дымок, который размазывался по грозово-серому небу.

Вебстер прошелся по комнате, но звука шагов не было слышно. Ковры, подумал он, ковры защищают тишину этого места. Рэндалл тоже хотел переделать это, но я не позволил ему прикоснуться к этому, и я рад, что не сделал этого. Мужчина должен сохранить что-то старое, за что он может цепляться, что является наследием и обещанием.

Он подошел к своему столу, нажал на тумблер, и над ним зажегся свет. Он медленно опустился в кресло и потянулся за папкой с заметками. Он открыл обложку и уставился на титульный лист: “Исследование функционального развития города Женевы”.

Смелый титул. Достойный и эрудированный. И много работы. Двадцать лет работы. Двадцать лет копания в старых пыльных записях, двадцать лет чтения и сравнения, оценки веса и слов тех, кто ушел раньше, просеивания, отвержения и обработки фактов, отслеживания тенденций не только в городе, но и в людях. Никакого поклонения героям, никаких легенд, только факты. А факты трудно добыть.

Что-то зашуршало. Не шаги, а шорох, ощущение, что кто-то рядом. Вебстер заерзал на стуле. Сразу за пределами круга настольной лампы стоял робот.

“ Прошу прощения, сэр, ” сказал робот, - но я должен был вам сказать. Мисс Сара ждет на берегу моря.

Вебстер слегка вздрогнул. “ Мисс Сара, да? Прошло много времени с тех пор, как она была здесь в последний раз.

“Да, сэр”, - ответил робот. “Когда она вошла в дверь, сэр, мне показалось, что почти как в старые добрые времена”.

“Спасибо, Оскар, что рассказал мне”, - сказал Вебстер. “Я сейчас выйду. Ты принесешь что-нибудь выпить”.

“ Она сама принесла напитки, сэр, - сказал Оскар. - Кое-что, что приготовил мистер Баллентри.

“ Баллентри! ” воскликнул Вебстер. - Надеюсь, это не яд.

“Я наблюдал за ней, - сказал ему Оскар, - и она пила это, и с ней все еще все в порядке”.

Вебстер поднялся со стула, пересек комнату и спустился в холл. Он толкнул дверь, и до него донесся шум прибоя. Он моргнул от света, который падал на горячий песчаный пляж, простиравшийся прямой белой линией до самого горизонта. Перед ним простирался омытый солнцем голубой океан с белыми крапинками пенящихся волн.

Песок скрипел у него под ногами, когда он шел вперед, глаза привыкали к яркому солнечному свету.

Он увидел, что Сара сидит в одном из ярких парусиновых кресел под пальмами, а рядом с креслом стоит пастельный, очень женственный кувшин.

В воздухе чувствовался привкус соли, а ветер с воды был прохладным в прогретом солнцем воздухе.

Женщина услышала его, встала и стала ждать его, протянув руки. Он поспешил вперед, пожал протянутые руки и посмотрел на нее.

“ Ни минутой старше, - сказал он. - Такая же красивая, как в тот день, когда я увидел тебя впервые.

Она улыбнулась ему, ее глаза сияли. “ И ты, Джон. Немного седины на висках. Немного красивее. Вот и все.

Он рассмеялся. “ Мне почти шестьдесят, Сара. Средний возраст подкрадывается незаметно.

“ Я кое-что принесла, ” сказала Сара. “ Один из последних шедевров Баллентри. Это сократит твой возраст вдвое.

Он хмыкнул. “Удивительно, что Баллентри не перебил половину Женевы напитками, которые он готовит”.

“Этот действительно хорош”.

Так и было. Оно получилось гладким и имело странный, наполовину металлический, наполовину экстатический привкус.

Вебстер придвинул к Саре еще один стул, сел и посмотрел на нее.

“ У вас здесь такое милое местечко, ” сказала Сара. - Это сделал Рэндалл, не так ли?

Вебстер кивнул. “С ним было веселее, чем в цирке. Мне пришлось отбиваться от него дубинкой. И от этих его роботов! Они еще безумнее, чем он.

“ Но он делает замечательные вещи. Он сделал ” марсианскую комнату" для Квентина, и она просто неземная.

“Я знаю”, - сказал Вебстер. “Здесь был установлен режим дальнего космоса. Сказал, что это будет как раз то место, где можно посидеть и подумать. Разозлился на меня, когда я не позволила ему сделать это”.

Он потер тыльную сторону левой руки большим пальцем правой, глядя на голубую дымку над океаном. Сара наклонилась вперед и убрала его большой палец.

- У тебя все еще есть бородавки, - сказала она.

Он ухмыльнулся. “ Да. Мог бы их снять, но так и не нашел времени. Слишком занят, наверное. Теперь это часть меня”.

Она отпустила большой палец, и он вернулся к рассеянному потиранию бородавок.

“Ты был занят”, - сказала она. “Давно тебя не видела. Как продвигается книга?”

“Готов писать”, - сказал Вебстер. “Сейчас излагаю по главам. Проверил последнее сегодня. Должен убедиться, ты знаешь. Место глубоко под старым зданием Солнечной администрации. Что-то вроде защитного сооружения. Диспетчерская. Нажимаешь на рычаг и...

“И что?”

“Я не знаю”, - сказал Вебстер. “Что-нибудь эффективное, я полагаю. Нужно попытаться выяснить, но не могу найти в себе силы это сделать. За последние двадцать лет я копался в слишком большом количестве пыли, чтобы смотреть правде в глаза.

“ Ты кажешься обескураженным, Джон. Усталый. Ты не должен уставать. Для этого нет причин. Тебе следует передвигаться. Хочешь еще выпить?

Он покачал головой. “ Нет, Сара, спасибо. Наверное, я не в настроении. Я боюсь, Сара... боюсь.

-Боишься?

“ Эта комната, ” сказал Вебстер. “ Иллюзия. Зеркала, создающие иллюзию расстояния. Вентиляторы, которые нагнетают воздух через соленые брызги, насосы, которые поднимают волны. Искусственное солнце. И если мне не нравится солнце, все, что мне нужно сделать, это щелкнуть выключателем, и у меня есть луна ”.

- Иллюзия, - сказала Сара.

“Вот и все”, - сказал Вебстер. “Это все, что у нас есть. Никакой настоящей работы, никакой настоящей подработки. Ничего, ради чего мы работаем, никуда мы не направляемся. Я проработал двадцать лет, и я напишу книгу, и ни одна душа ее не прочтет. Все, что им нужно было бы сделать, это потратить время, чтобы прочитать это, но они не будут тратить время. Им будет все равно. Все, что им нужно было бы сделать, — это прийти и попросить у меня копию, а если бы они не захотели этого делать, я был бы так рад, что кто-то ее прочитает, что я бы отдал ее им. Но никто этого не сделает. Она попадет на полки со всеми другими книгами, которые были написаны. И что я получу от этого? Подождите, … Я вам скажу. Двадцать лет работы, двадцать лет самообмана, двадцать лет здравомыслия.

“ Я знаю, ” тихо сказала Сара. “ Я знаю, Джон. Последние три картины...

Он быстро поднял глаза. — Но, Сара...

Она покачала головой. “ Нет, Джон. Они никому не были нужны. Они вышли из моды. Натуралистические штучки прошли. Теперь импрессионизм. Мазня...”

“Мы слишком богаты”, - сказал Вебстер. “У нас слишком много. Нам оставили все - все и ничего. Когда человечество отправилось на Юпитер, те немногие, что остались, унаследовали Землю, и она была слишком велика для них. Они не могли с этим справиться. Они не могли с этим справиться. Они думали, что это принадлежит им, но они были теми, кем владели. Владели, властвовали и благоговели перед тем, что было раньше ”.

Она протянула руку и коснулась его плеча.

- Бедный Джон, - сказала она.

“Мы не можем уклониться от этого”, - сказал он. “Когда—нибудь кому-то из нас придется взглянуть правде в глаза, придется начинать все сначала - с нуля”.

—Я...

- Да, в чем дело, Сара?

- Я пришел сюда, чтобы попрощаться.

-Прощаешься?

- Я собираюсь немного поспать.

Он быстро вскочил на ноги, охваченный ужасом. - Нет, Сара!

Она рассмеялась, и смех ее был натянутым. “ Почему бы тебе не поехать со мной, Джон. Несколько сотен лет. Может быть, когда мы проснемся, все будет по-другому”.

“ Просто потому, что никому не нужны твои холсты. Просто потому, что...

“ Из-за того, что ты сказал совсем недавно. Иллюзия, Джон. Я знал это, чувствовал это, но не мог додумать”.

“Но Сон - это тоже иллюзия”.

“ Я знаю. Но ты не знаешь, что это иллюзия. Ты думаешь, что это реально. У тебя нет запретов, и у тебя нет страхов, кроме страхов, которые спланированы намеренно. Это естественно, Джон, естественнее, чем жизнь. Я ходил в Храм, и мне все объяснили”.

- А когда ты проснешься?

“Ты приспособился. Приспособился к любой жизни, в какую бы эпоху ты ни проснулся. Почти так, как если бы ты принадлежал к ней с самого начала. И это могло бы быть лучше. Кто знает? Может быть, так будет лучше”.

“ Этого не будет, ” мрачно сказал ей Джон. “ До тех пор, пока кто-нибудь что-нибудь с этим не предпримет. И люди, которые убегают ко Сну, чтобы спрятаться, не собираются шевелиться ”.

Она откинулась на спинку стула, и внезапно ему стало стыдно.

“ Прости, Сара. Я не имел в виду тебя. И никого другого. Только нас всех.

Пальмы хрипло перешептывались, шурша листьями. Маленькие лужицы воды, оставленные приливом, искрились на солнце.

“Я не буду пытаться вас разубеждать”, - сказал Вебстер. “Ты все продумал, ты знаешь, чего хочешь”.

С человеческой расой не всегда было так, подумал он. Был бы день, тысячу лет назад, когда человек спорил бы о чем-то подобном. Но джувайнизм положил конец всем мелким ссорам. Джувейнизм положил конец многим вещам.

— Я всегда думала, - мягко сказала ему Сара, - если бы мы могли остаться вместе...

Он нетерпеливо махнул рукой. “Это просто еще одна вещь, которую мы потеряли, еще одна вещь, которую человечество упустило. Если хорошенько подумать, мы потеряли многое. Семейные узы и бизнес, работу и цель ”.

Он повернулся к ней лицом. — Если ты хочешь вернуться, Сара...

Она покачала головой. “ Это не сработает, Джон. Прошло слишком много лет.

Он кивнул. Отрицать это было бесполезно.

Она встала и протянула руку. “Если ты когда-нибудь решишь лечь спать, узнай, с кем я встречаюсь. Я попрошу их зарезервировать место рядом со мной”.

“Не думаю, что когда-нибудь смогу”, - сказал он ей.

“ Тогда ладно. Прощай, Джон.

“ Подожди секунду, Сара. Ты ни словом не обмолвилась о нашем сыне. Раньше я часто его видел, но...

Она весело рассмеялась. “ Том теперь почти взрослый мужчина, Джон. И это самое странное. Он...

“Я так давно его не видел”, - снова сказал Вебстер.

“ Неудивительно. Он редко бывает в городе. Это его хобби. Что-то, что он унаследовал от тебя, я полагаю. В некотором смысле первопроходец. Я не знаю, как еще вы бы это назвали.

“ Вы имеете в виду какое-то новое исследование. Что-то необычное.

“Необычный, да, но не исследовательский. Просто уходит в лес и живет один. Он и несколько его друзей. Мешок соли, лук и стрелы — да, это странно, - признала Сара, “ но ему очень весело. Утверждает, что он чему-то учится. И он действительно выглядит здоровым. Как волк. Сильный, поджарый, и взгляд у него такой.

Она развернулась и пошла прочь.

- Я провожу вас до двери, - сказал Вебстер.

Она покачала головой. “ Нет. Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал.

- Ты забываешь о кувшине.

“ Оставь это себе, Джон. Там, куда я направляюсь, оно мне не понадобится.

Вебстер надел пластиковую “шапочку для размышлений”, щелкнул кнопкой "Писатель" на своем столе.

Глава двадцатьшестая, подумал он, и пишущий щелкнул кнопкой мыши, усмехнулся и написал “Глава XXVI”.

На мгновение Вебстер прояснил свой разум, собирая данные, приводя в порядок свой план, затем начал снова. Писатель щелкал и булькал, погружаясь в размеренную работу:

Машины продолжали работать, за ними, как и прежде, ухаживали роботы, производя все то, что они производили раньше.

И роботы работали так, как они знали, что это их право на работу, их право и обязанность - делать то, для чего они были созданы.

Машины продолжали работать, и роботы продолжали работать, производя богатство, как будто были люди, способные им пользоваться, как будто были миллионы людей вместо каких-то пяти тысяч.

И пять тысяч тех, кто остался или кого бросили позади, внезапно оказались хозяевами мира, который был рассчитан на миллионы, оказались обладателями богатства и услуг, которые всего несколько месяцев назад были богатством и услугами, причитающимися миллионам.

Правительства не было, но в нем и не было необходимости, поскольку все преступления и злоупотребления, которые правительство держало под контролем, были столь же эффективно сдержаны внезапным богатством, унаследованным пятью тысячами человек. Ни один человек не будет воровать, когда он может получить то, что хочет, не утруждая себя воровством. Ни один человек не будет соперничать со своим соседом из-за недвижимости, когда весь мир - это недвижимость, которую можно просто взять. Права собственности почти в одночасье стали фразой, не имевшей никакого значения в мире, где их было более чем достаточно для всех.

Насильственные преступления задолго до этого были практически искоренены в человеческом обществе, а когда экономическое давление ослабло до такой степени, что права собственности перестали быть предметом разногласий, отпала необходимость в правительстве. На самом деле нет необходимости во многих обременениях обычаев и удобств, которые человек нес с собой с самого зарождения торговли. Не было необходимости в валюте, потому что обмен не имел смысла в мире, где для того, чтобы получить нужную вещь, нужно было только попросить ее или взять.

Освободившись от экономического давления, социальное давление тоже уменьшилось. Человек больше не считал необходимым соответствовать стандартам и обычаям, которые играли такую большую роль в до-юпитерианском мире как признак коммерческого характера.

Религия, которая веками теряла почву под ногами, полностью исчезла. Семейная ячейка, скреплявшаяся традициями и экономической необходимостью иметь кормильца и защитника, распалась. Мужчины и женщины жили вместе так, как им хотелось. Потому что не было ни экономических, ни социальных причин, по которым они не должны были этого делать.

Вебстер очистил свой разум, и машина мягко замурлыкала ему вслед. Он поднял руки, снял кепку, перечитал последний абзац наброска.

Вот, подумал он, вот корень всего этого. Если бы семьи остались вместе. Если бы мы с Сарой остались вместе.

Он потер бородавки на тыльной стороне ладони, размышляя: Интересно, Том носит мое имя или ее? Обычно они берут фамилию своей матери. Я знаю, что сначала так и было, пока мама не попросила меня изменить ее. Сказала, что это понравится моему отцу, и она не возражала. Сказал, что гордится именем, которое носит, и что я его единственный ребенок. И у нее были другие.

Если бы только мы остались вместе. Тогда было бы ради чего жить. Если бы мы остались вместе, Сара не ложилась бы Спать, не лежала бы в анабиозе на резервуаре с жидкостью с “шапочкой мечты” на голове.

Интересно, какую мечту она выбрала—какую синтетическую жизнь она выбрала для себя? Я хотел спросить ее, но не осмелился. В конце концов, это не то, о чем можно спрашивать.

Он протянул руку и снова поднял кепку, надел ее на голову, заново выстраивая свои мысли. Писатель внезапно ожил:

Человек был сбит с толку. Но ненадолго. Человек пытался. Но ненадолго.

Ибо эти пять тысяч не могли продолжать работу миллионов, которые отправились на Юпитер, чтобы начать лучшую жизнь в чужих телах. У пяти тысяч не было ни навыков, ни мечтаний, ни стимула.

И еще были психологические факторы. Психологический фактор традиции, который тяжелым грузом лежал на умах людей, оставшихся позади. Психологический фактор джувейнизма, который заставлял людей быть честными с самими собой и другими, который заставлял людей, наконец, осознать безнадежность того, что они пытались делать. Джувейнизм не оставлял места для ложного мужества. А ложное, безрассудное мужество, которое не знало, с чем оно сталкивается, было тем, в чем пять тысяч нуждались больше всего.

То, что они делали, страдало по сравнению с тем, что делалось раньше, и в конце концов они поняли, что человеческая мечта миллионов была слишком грандиозной, чтобы ее могли осуществить пять тысяч.

Жизнь была хороша. Зачем беспокоиться? Здесь были еда, одежда и кров, человеческое общество, роскошь и развлечения — здесь было все, чего только можно пожелать.

Человек оставил попытки. Человек получал удовольствие. Человеческие достижения стали нулевым фактором, а человеческая жизнь - бессмысленным раем.

Вебстер снова снял крышку, протянул руку и выключил программу для записи.

Если бы кто-нибудь прочитал это только после того, как я закончу, подумал он. Если бы кто-нибудь прочитал и понял. Если бы кто-нибудь мог понять, куда катится человеческая жизнь.

Конечно, я мог бы им сказать. Я мог бы выйти и застегивать их одну за другой и крепко держать, пока не выскажу им все, что думаю. И они бы поняли, потому что джувейнизм заставил бы их понять. Но они не обратили бы внимания. Они запрятали бы все это куда-нибудь на задворки своего мозга для дальнейшего использования, и у них никогда не было бы времени или труда вытащить это снова.

Они продолжали бы делать те глупости, которые они делают, следуя бессмысленным увлечениям, которыми они занялись вместо работы. Рэндалл со своей командой сумасшедших роботов ходит повсюду, умоляя разрешить ему переделать дома его соседей. Баллентри часами напролет разрабатывает новые алкогольные смеси. Да, и Джон Вебстер потратил двадцать лет, копаясь в истории одного-единственного города.

Дверь слабо скрипнула, и Вебстер обернулся. Робот впорхнул в комнату.

- Да, в чем дело, Оскар?

Робот остановился, смутная фигура в полумраке заполненной сумерками комнаты.

“ Пора ужинать, сэр. Я пришел посмотреть...

“ Все, что сможешь придумать, - сказал Вебстер. - А ты, Оскар, можешь разжечь костер.

- Огонь разведен, сэр.

Оскар пересек комнату, склонился над камином. Пламя замерцало в его руке, и щепка занялась.

Вебстер ссутулился в кресле, уставившись на языки пламени, ползущие вверх по дровам, услышал первое, слабое шипение и потрескивание дров, всасывающее бормотание в горловине камина.

- Красиво, сэр, - сказал Оскар.

- Тебе тоже это нравится?

- Действительно, хочу.

“ Память предков, ” серьезно ответил Вебстер. - Память о кузнице, которая тебя создала.

- Вы так думаете, сэр? - спросил Оскар.

“ Нет, Оскар, я пошутил. Мы с тобой - анахронизмы. В наши дни не многие разводят костры. В них нет необходимости. Но в них есть что-то такое, что-то чистое и успокаивающее”.

Он уставился на холст над каминной полкой, освещенный теперь отблесками горящего дерева. Оскар заметил его взгляд.

- Очень жаль мисс Сару, сэр.

Вебстер покачал головой. “Нет, Оскар, это было то, чего она хотела. Это как прекратить одну жизнь и начать другую. Она будет лежать там, в Храме, проспит годы, и у нее будет еще одна жизнь. И эта жизнь, Оскар, будет счастливой. Потому что она спланировала бы все именно так.

Его мысли вернулись к другим дням, проведенным в этой самой комнате.

“Она написала эту картину, Оскар”, - сказал он. “Потратила на нее много времени, стараясь уловить то, что хотела выразить. Она смеялась надо мной и говорила, что я тоже был на картине”.

- Я вас не вижу, сэр, - сказал Оскар.

“Нет. Я не такой. И все же, возможно, я такой. Или часть меня. Часть того, откуда я пришел. Этот дом на картине, Оскар, - дом Вебстеров в Северной Америке. А я Вебстер. Но очень далеко от дома — очень далеко от людей, которые построили этот дом.

- Северная Америка не так уж далеко, сэр.

“Нет”, - сказал ему Вебстер. “Не так уж и далеко. Но далеко в других отношениях”.

Он почувствовал, как тепло от камина прокралось по комнате и коснулось его.

Далеко. Слишком далеко — и в неправильном направлении.

Робот мягко двинулся, ступая по ковру, и вышел из комнаты.

Она долго работала, стараясь уловить то, что хотела выразить.

И что это было? Он никогда не спрашивал ее, а она никогда не рассказывала ему. Он помнил, что всегда думал, что, вероятно, дело было в том, как струился дым, гонимый ветром по небу, в том, как дом прижимался к земле, сливаясь с деревьями и травой, съеживаясь от бушевавшей над землей бури.

Но, возможно, это было что-то еще. Какой-то символизм. Что-то, что сделало дом синонимом людей, которые его построили.

Он встал, подошел ближе и встал перед камином, запрокинув голову. Мазки кисти были на месте, и картина выглядела не так, как картина, если смотреть на нее с надлежащего расстояния. Теперь дело техники. Основные штрихи и растушевки, которых достигли кисти для создания иллюзии.

Безопасность. Безопасность благодаря тому, что дом стоял четырехугольный и прочный. Надежность благодаря тому, что он был частью самой земли. Суровость, упрямство и некая мрачность духа.

Она целыми днями сидела под козырьком, направленным на дом, тщательно делая наброски, рисуя медленно, часто сидя, наблюдая и вообще ничего не делая. По ее словам, там были собаки и роботы, но она не поселила их, потому что все, что ей было нужно, - это дом. Один из немногих уцелевших домов на открытой местности. Через столетия забвения пришли другие, вернув землю дикой природе.

Но в этом были собаки и роботы. Она сказала, что один большой робот и много маленьких.

Вебстер не обратил на это внимания — он был слишком занят.

Он развернулся и снова вернулся к столу.

Странная вещь, если подумать. Роботы и собаки, живущие вместе. Вебстер когда-то возился с собаками, пытаясь наставить их на путь создания собственной культуры, пытаясь развить двойственную цивилизацию человека и собаки.

Обрывки воспоминаний приходили к нему - крошечные фрагменты, наполовину припоминаемые, легенд, которые годами ходили о доме Вебстеров. Там был робот по имени Дженкинс, который служил семье с самого начала. Там был старик, который сидел в кресле-каталке на лужайке перед домом, смотрел на звезды и ждал сына, который так и не пришел. И проклятие висело над домом, проклятие за то, что он потерял для мира философию Йувейна.

Визор находился в углу комнаты, почти забытый предмет мебели, которым почти не пользовались. В нем не было необходимости. Весь мир был здесь, в Женеве.

Вебстер встал, подошел к нему, остановился и задумался. Настройки набора были указаны в журнале регистрации, но где был журнал регистрации? Скорее всего, где-то в его столе.

Он вернулся к письменному столу и начал рыться в ящиках. Теперь, возбужденный, он яростно забарабанил лапой, как терьер в поисках кости.

Дженкинс, древний робот, поскреб металлическими пальцами свой металлический подбородок. Это было то, что он делал, когда был глубоко погружен в свои мысли, бессмысленный, раздражающий жест, который он перенял за долгое общение с человеческой расой.

Его взгляд вернулся к маленькой черной собачке, сидевшей на полу рядом с ним.

“ Значит, волк был дружелюбен, ” сказал Дженкинс. - Предложил вам кролика.

Эбенизер возбужденно похлопал себя по заднице. “ Он был одним из них, которых мы подкармливали прошлой зимой. Стая, которая подошла к дому, и мы пытались их приручить.

- Ты бы снова узнал волка?

Эбенизер кивнул. “Я учуял его запах”, - сказал он. “Я бы его запомнил”.

Тень пошаркал ногами по полу. “ Послушай, Дженкинс, ты не собираешься врезать ему? Он должен был слушать, а он убежал. Ему нечего было гоняться за кроликами...

Дженкинс говорил строго. “ Это ты должен получить затрещину, Тень. За твое отношение. Ты приставлен к Эбенезеру, ты должен быть его частью. Ты не личность. Ты просто руки Эбенезера. Если бы у него были руки, ты бы ему не понадобился. Ты не его наставник и не его совесть. Только его руки. Помни это.

Тень непослушно переступил с ноги на ногу. - Я убегу, - сказал он.

- Полагаю, присоединиться к “диким роботам”, - сказал Дженкинс.

Тень кивнул. “Они были бы рады заполучить меня. Они кое-что делают. Им нужна любая помощь, которую они могут получить”.

“Они разнесут тебя на металлолом”, - кисло сказал ему Дженкинс. “У тебя нет ни подготовки, ни способностей, которые сделали бы тебя одним из них”.

Он повернулся к Эбенизеру. - У нас есть другие роботы.

Эбенизер покачал головой. “ С Тенью все в порядке. Я могу с ним справиться. Мы знаем друг друга. Он не дает мне лениться, держит меня в тонусе”.

“ Все в порядке, ” сказал Дженкинс. - Вы двое, идите. И если тебе когда-нибудь доведется погоняться за кроликами, Эбенезер, и ты снова столкнешься с этим волком, постарайся вырастить его.

Лучи заходящего солнца струились сквозь окна, наполняя старинную комнату теплом позднего весеннего вечера.

Дженкинс тихо сидел в кресле, прислушиваясь к звукам, доносившимся снаружи — звону колокольчиков, тявканью щенков, звонкому стуку топора, раскалывающего поленья в камине.

Бедный малыш, подумал Дженкинс. Выскользнул погнаться за кроликом, когда ему следовало слушать. Слишком далеко—слишком быстро. Нужно следить за этим. Нужно не дать им сломаться. Осенью мы прервем работу на неделю или две и устроим охоту на енотов. Принесем им много добра.

Хотя настанет день, когда не будет охоты на енотов, не будет погони за кроликами—день, когда собаки, наконец, приручат все, когда все дикие существа станут мыслящими, говорящими, работающими существами. Дикая мечта и далекая—но, подумал Дженкинс, не более дикая и не более дальняя, чем некоторые мечты человека.

Возможно, даже лучше, чем мечты человека, поскольку в них не было той безжалостности, которую планировала человеческая раса, и не было той механистической жестокости, которую породила человеческая раса.

Новая цивилизация, новая культура, новый образ мышления. Возможно, мистик и провидец, но таким же провидцем был и человек. Исследуя тайны, этот человек отмахнулся как от недостойного своего времени простого суеверия, которое не могло иметь научного обоснования.

Вещи, которые случаются по ночам. Существа, которые рыщутвокругдома, и собаки встают и рычат, а на снегу нет следов. Собаки воют, когда кто-то умирает.

Собаки знали. Собаки знали задолго до того, как им дали языки, чтобы говорить, и контактные линзы, чтобы читать. Они не прошли по этому пути так далеко, как мужчины—они не были циниками и скептиками. Они верили тому, что слышали и ощущали. Они изобрели суеверие не как форму принятия желаемого за действительное, не как щит от невидимого.

Дженкинс снова повернулся к столу, взял ручку и склонился над лежащим перед ним блокнотом. Ручка заскрипела, когда он нажал на нее.

Эбенезер сообщает о дружелюбии волка. Рекомендую совету отстранить Эбенезера от прослушивания и поручить ему связаться с волком.

Волки, размышлял Дженкинс, были бы хорошими друзьями. Из них получились бы великолепные разведчики. Лучше, чем собаки. Жестче, быстрее, подлее. Они могли наблюдать за дикими роботами на другом берегу реки и помогать собакам. Можно было бы присмотреть за замками мутантов.

Дженкинс покачал головой. В наши дни я никому не мог доверять. С роботами, похоже, все было в порядке. Были дружелюбны, иногда заглядывали, время от времени помогали. На самом деле, по-соседски. Но вы никогда не знали наверняка. И они строили машины.

Мутанты никогда никого не беспокоили, фактически их почти не было видно. Но за ними тоже нужно было следить. Никогда не знал, что за дьявольщину они могут замышлять. Вспомни, что они сделали с человеком. Этот грязный трюк с джувейнизмом, передача его в руки в то время, когда это могло погубить расу.

Мужчины. Они были для нас богами, а теперь их нет. Оставили нас одних. Конечно, есть несколько человек в Женеве, но их это не беспокоит, они нами не интересуются.

Он сидел в сумерках, думая о бутылках виски, которые носил с собой, о поручениях, которые выполнял, о днях, когда Вебстеры жили и умерли в этих стенах.

А теперь — отец-исповедник собак. Милые маленькие дьяволята, умные и сообразительные — и старающиеся изо всех сил.

Негромко звякнул звонок, и Дженкинс резко выпрямился на стуле. Звонок зажужжал снова, и на экране телевизора замигал зеленый огонек. Дженкинс поднялся на ноги и стоял, не веря своим глазам, уставившись на мигающий огонек.

Кто-то зовет!

Кто-то зовет спустя почти тысячу лет!

Он, пошатываясь, шагнул вперед, рухнул в кресло, трясущимися пальцами дотянулся до рычага, повернул его.

Стена перед ним растаяла, и он сел лицом к лицу с мужчиной за письменным столом. Позади мужчины пламя камина освещало комнату с высокими окнами из цветного стекла.

“Вы Дженкинс”, - сказал мужчина, и что-то в его лице заставило Дженкинса вскрикнуть.

— Ты... Ты...

“Я Джон Вебстер”, - представился мужчина.

Дженкинс прижал ладони к крышке телевизора, сел прямо и чопорно, испуганный нероботными эмоциями, которые бушевали в его металлическом существе.

“ Я узнал бы вас где угодно, ” сказал Дженкинс. “ Вы похожи на них. Я бы узнал одного из вас. Я проработал на вас достаточно долго. Разносил напитки и... и...

“Да, я знаю”, - сказал Вебстер. “Ваше имя вошло в историю вместе с нами. Мы запомнили вас”.

“ Ты в Женеве, Джон? И тут Дженкинс вспомнил. - Я имел в виду, сэр.

“В этом нет необходимости”, - сказал Вебстер. “Я бы предпочел это, Джон. И да, я в Женеве. Но я хотел бы увидеть тебя. Интересно, смогу ли я.

- Ты имеешь в виду, прийти сюда?

Вебстер кивнул.

- Но это место кишит собаками, сэр.

Вебстер ухмыльнулся. “ Говорящие собаки? - спросил он.

“ Да, ” сказал Дженкинс, “ и они будут рады вас видеть. Они знают все о нашей семье. Они сидят без дела по ночам и перед сном рассказывают друг другу истории из былых времен и... и...

- В чем дело, Дженкинс? - спросил я.

“ Я тоже буду рад тебя видеть. Мне было так одиноко!

Бог пришел.

Эбенизер вздрогнул от этой мысли, скорчившись в темноте. Если бы Дженкинс знал, что я здесь, подумал он, он бы честно содрал с меня шкуру. Дженкинс сказал, чтобы мы оставили его в покое, по крайней мере, на некоторое время.

Эбенизер подкрался на мягких, как мех, подушечках и принюхался к двери кабинета. И дверь была открыта — приоткрыта на малейшую щелочку!

Он лег на живот, прислушиваясь, но услышать было нечего. Просто запах, незнакомый, острый запах, от которого волосы поползли по спине в быстром, почти невыносимом экстазе.

Он быстро оглянулся через плечо, но не заметил никакого движения. Дженкинс был в столовой, объяснял собакам, как они должны себя вести, а Шедоу ушел куда-то заниматься какими-то роботами.

Мягко, осторожно Эбенизер толкнул дверь носом, и она распахнулась шире. Еще один толчок, и она приоткрылась.

Мужчина сидел в мягком кресле перед камином, скрестив длинные ноги и скрестив руки на животе.

Эбенизер плотнее прижался к полу, из его горла вырвался низкий непроизвольный стон.

При этом звуке Джон Вебстер резко выпрямился.

“ Кто там? - спросил он.

Эбенизер застыл на полу, чувствуя, как бешено колотится сердце.

“ Кто там? Вебстер спросил еще раз и тут увидел собаку.

Его голос звучал мягче, когда он заговорил снова. “ Заходи, парень. Заходи.

Эбенизер не пошевелился.

Вебстер прищелкнул пальцами. “ Я не причиню тебе вреда. Заходи. Где все остальные?

Эбенизер попытался подняться, попытался ползти по полу, но его кости были резиновыми, а кровь - жидкой. И мужчина направился к нему, большими шагами пересекая зал.

Он увидел склонившегося над ним мужчину, почувствовал сильные руки под своим телом, понял, что его поднимают. И запах, который он почувствовал у открытой двери — всепоглощающий божественный аромат - был силен в его ноздрях.

Руки крепко прижимали его к странной ткани, которую мужчина носил вместо меха, и голос что—то напевал ему - не слова, но утешение.

“Итак, ты пришел повидаться со мной”, - сказал Джон Вебстер. “Ты улизнул и пришел повидаться со мной”.

Эбенизер слабо кивнул. “ Ты ведь не сердишься, правда? Ты не собираешься рассказать Дженкинсу?

Вебстер покачал головой. - Нет, я не скажу Дженкинсу.

Он сел, и Эбенизер устроился у него на коленях, глядя на его лицо — сильное, изборожденное морщинами лицо, черты которого стали еще глубже от отблесков пламени в камине.

Рука Вебстера поднялась и погладила Эбенизера по голове, и Эбенизер заскулил от собачьего счастья.

“Это как вернуться домой”, - сказал Вебстер, обращаясь не к собаке. “Как будто тебя не было очень, очень долго, а потом ты снова возвращаешься домой. И это так долго, что ты не узнаешь это место. Не узнаешь мебель, не узнаешь планировку этажа. Но по ощущениям ты понимаешь, что это старое, знакомое место, и ты рад, что пришел сюда”.

“Мне здесь нравится”, - сказал Эбенизер, имея в виду колени Вебстера, но мужчина неправильно понял.

“Конечно, хочешь”, - сказал он. “Это такой же твой дом, как и мой. На самом деле, это больше твой дом, потому что ты остался здесь и заботился о нем, пока я забывал об этом.

Он погладил Эбенизера по голове и потянул его за уши.

“ Как тебя зовут? - спросил он.

“Эбенизер”.

- А ты чем занимаешься, Эбенизер?

- Я слушаю.

- Ты слушаешь?

“Конечно, это моя работа. Я прислушиваюсь к звукам коббли”.

- И ты слышишь удары по мостовой?

“ Иногда. У меня это не очень хорошо получается. Я думаю о погоне за кроликами и не обращаю внимания.

“Как звучит булыжник?”

“ Разные вещи. Иногда они ходят, а иногда просто натыкаются. И время от времени они разговаривают. Хотя и чаще, как они думают.

- Послушай, Эбенизер, я, кажется, не правильно расставляю эти булыжники.

“ Их нигде нет, - сказал Эбенизер. - По крайней мере, на этой земле.

- Я не понимаю.

“Как будто там был большой дом”, - сказал Эбенизер. “Большой дом со множеством комнат. И двери между комнатами. И если ты находишься в одной комнате, ты можешь слышать всех, кто находится в других комнатах, но ты не можешь добраться до них ”.

“Конечно, можешь”, - сказал Вебстер. “Все, что тебе нужно сделать, это войти в дверь”.

“Но ты не можешь открыть дверь”, - сказал Эбенизер. “Ты даже не знаешь о двери. Ты думаешь, что эта комната, в которой ты находишься, единственная во всем доме. Даже если бы ты знал о двери, ты не смог бы ее открыть ”.

- Ты говоришь об измерениях.

Эбенизер наморщил лоб в тревожных раздумьях. “ Я не знаю слова, которое ты произнес. Размеры. То, что я рассказал вам, было так, как Дженкинс рассказал это нам. Он сказал, что на самом деле это был не дом и не комнаты, и то, что мы слышали, вероятно, было не похоже на нас ”.

Вебстер кивнул сам себе. Именно так и следовало поступить. Нужно относиться к этому спокойно. Не торопись. Не путай их с громкими именами. Позвольте им сначала усвоить идею, а затем ввести более точную и научную терминологию. И более чем вероятно, что это будет сфабрикованная терминология. Уже существовало придуманное слово. Булыжники — предметы за стеной, предметы, которые слышишь, но не можешь идентифицировать, — обитатели соседней комнаты.

Булыжники.

Булыжники доберутся до тебя, если ты не будешь осторожен.

Это было бы по-человечески. Ничего не могу понять. Не могу этого увидеть. Не могу это проверить. Не могу это проанализировать. Ладно, его там нет. Его не существует. Это призрак, гоблин, коббли.

Булыжники достанут тебя—

Так проще, комфортнее. Страшно? Конечно, но при свете ты забываешь об этом. И это не мучает тебя, не преследует. Подумайте хорошенько, и вы захотите избавиться от этого. Сделайте это призраком или гоблином, и вы сможете посмеяться над этим — при дневном свете.

Горячий влажный язык прошелся по подбородку Вебстера, и Эбенизер заерзал от удовольствия.

“Ты мне нравишься”, - сказал Эбенизер. “Дженкинс никогда так ко мне не относился. Никто никогда не обнимал меня так”.

- Дженкинс занят, - сказал Вебстер.

“ Это точно, ” согласился Эбенезер. “ Он все записывает в книгу. То, что мы, собаки, слышим, когда слушаем, и то, что мы должны делать”.

- Вы слышали о Вебстерах? - спросил мужчина.

“ Конечно. Мы все о них знаем. Ты Вебстер. Мы не думали, что их еще осталось.

“Да, есть”, - сказал Вебстер. “Один был здесь все время. Дженкинс - Вебстер”.

- Он никогда нам этого не говорил.

-Он бы не стал.

Огонь в камине погас, и в комнате потемнело. Потрескивающее пламя отбрасывало слабые отблески на стены и пол.

И что-то еще. Слабый шелест, едва слышный шепот, как будто разговаривали сами стены. Старый дом с долгими воспоминаниями и большим количеством жизни, спрятанной в его структуре. Две тысячи лет жизни. Построенный на века, и он продержался. Построенный как дом, он все еще оставался домом — надежным местом, которое обнимало человека и держало его в тепле, утверждая, что он принадлежит только ему.

В мозгу раздались шаги — шаги из далекого прошлого, шаги, которые смолкли до последнего эха столетия назад. Поступь Вебстеров. Из тех, что были до меня, тех, кого Дженкинс обслуживал со дня их рождения до смертного часа.

История. Здесь история. История шевелится за шторами и ползет по полу, сидит по углам, наблюдает со стены. Живая история, которую человек может ощутить всеми костями и лопатками — воздействие давно потухших глаз, возвращающихся из ночи.

Еще один Вебстер, да! Выглядит не очень. Никчемный. Порода выдохлась. Не так, как мы были в наше время. Как раз о последнем из них.

Джон Вебстер пошевелился. “ Нет, не последний из них, - сказал он. - У меня есть сын.

Ну, это не имеет большого значения. Он говорит, что у него есть сын. Но он не может многого добиться—

Вебстер вскочил со стула. Эбенизер соскользнул с его колен.

“ Это неправда! ” воскликнул Вебстер. — Мой сын...

А потом снова сел.

Его сын в лесу с луком и стрелами, играет в какую-то игру, веселится.

Хобби. Перед тем, как подняться на холм, Сара сказала, что мечтает о сотне лет.

Хобби. Не бизнес. Не образ жизни. Не необходимость.

Хобби.

Искусственная вещь. Вещь, у которой нет ни начала, ни конца. Вещь, которую человек может уронить в любую минуту, и никто никогда не заметит.

Нравится составлять рецепты для разных видов напитков.

Как рисовать картины, которые никому не нужны.

Это как ходить повсюду с командой сумасшедших роботов, умоляющих людей позволить тебе отремонтировать их дома.

Как писать историю, о которой никому нет дела.

Все равно что играть в индейцев, пещерных людей или первопроходцев с луком и стрелами.

Нравится придумывать многовековые мечты для мужчин и женщин, которые устали от жизни и жаждут фантазий.

Мужчина сидел в кресле, уставившись в пустоту, расстилавшуюся перед его глазами, в ужасное ничто, которое становилось завтрашним днем.

его руки рассеянно соединились, и большой палец правой руки погладил тыльную сторону левой ладони.

Эбенизер подполз вперед и сквозь освещенную огнем темноту положил передние лапы мужчине на колено и заглянул ему в лицо.

“ Поранил руку? - что? - спросил он.

-Что?-спросиля.

“ Поранил руку? Ты потираешь ее.

Вебстер коротко рассмеялся. “Нет, просто бородавки”. Он показал их собаке.

“Ну и ну, бородавки!” - сказал Эбенезер. “Ты же не хочешь их, не так ли?”

“ Нет, ” Вебстер заколебался. “ Нет, наверное, нет. Так и не удосужился их снять.

Эбенизер опустил нос и ткнулся носом в тыльную сторону ладони Вебстера.

- Вот ты где, - торжествующе объявил он.

“Вот я - это что?”

- Посмотри на бородавки, - предложил Эбенизер.

В камине упало полено, Вебстер поднял руку и посмотрел на нее при ярком свете. Бородавок больше не было. Кожа была гладкой и чистой.

Дженкинс стоял в темноте и слушал тишину, мягкую спящую тишину, которая оставила дом во власти теней, полузабытых шагов, фразы, сказанной давным-давно, языков, которые шептались в стенах и шелестели за портьерами.

По одной-единственной мысли ночь могла бы стать днем, простая регулировка линз сделала бы свое дело, но древний робот оставил его зрение неизменным. Потому что именно так ему это нравилось, это был час медитации, драгоценное время, когда настоящее отступает, а прошлое возвращается и оживает.

Остальные спали, но Дженкинс не спал. Ибо роботы никогда не спят. Две тысячи лет сознания, двадцать столетий полного времени, не нарушенного ни единым моментом неосознанности.

Долгий срок, подумал Дженкинс. Долгий срок даже для робота. Ибо еще до того, как человек отправился на Юпитер, большинство старых роботов были деактивированы, отправлены на верную смерть в пользу более новых моделей. Новые модели, которые больше походили на людей, были более гладкими и привлекательными, с лучшей речью и более быстрыми реакциями в их металлическом мозгу.

Но Дженкинс остался, потому что был старым и верным слугой, потому что без него Уэбстер-Хаус не был бы домом.

“Они любили меня”, - сказал себе Дженкинс. И в этих трех словах было глубокое утешение — утешение в мире, где было мало комфорта, в мире, где слуга стал лидером и страстно желал снова стать слугой.

Он встал у окна и уставился через внутренний дворик на темные, как ночь, дубовые рощи, раскинувшиеся вдоль холма. Темнота. Нигде ни огонька. Было время, когда здесь горел свет. Окна, которые дружелюбно светились на обширной земле, лежащей за рекой.

Но человек ушел, и огней не было. Роботы не нуждались в освещении, потому что они могли видеть в темноте, как мог бы видеть Дженкинс, если бы только захотел это сделать. И замки мутантов были такими же темными ночью, как и устрашающими днем.

Теперь человек пришел снова, один человек. Пришел, но, вероятно, не остался. Он проспит несколько ночей в большой хозяйской спальне на втором этаже, а потом вернется в Женеву. Он бродил по старым забытым акрам, смотрел на реку и рылся в книгах, выстроившихся вдоль стены кабинета, потом вставал и уходил.

Дженкинс обернулся. Надо бы посмотреть, как он там, подумал он. Надо узнать, не нужно ли ему чего-нибудь. Может быть, пригласить его выпить, хотя, боюсь, виски совсем испортилось. Тысяча лет - это большой срок для бутылки хорошего виски.

Он пересек комнату, и на него снизошло теплое умиротворение, близкое и интимное спокойствие прежних дней, когда он, счастливый, как терьер, бегал рысцой по своим многочисленным поручениям.

Он напевал отрывок мелодии в минорной тональности, направляясь к лестнице.

Он просто заглядывал и, если Джон Вебстер спал, уходил, но если нет, то спрашивал: “Вам удобно, сэр? Не желаете ли чего-нибудь? Может быть, горячего пунша?

И он поднялся, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

Потому что он снова работал для Вебстера.

Джон Вебстер лежал, откинувшись на спинку кровати, обложенный подушками. Кровать была жесткой и неудобной, а в комнате было тесно и душно — не то что в его собственной спальне в Женеве, где лежишь на поросшем травой берегу журчащего ручья и смотришь на искусственные звезды, которые мерцали на искусственном небе. И почувствовал искусственный аромат искусственной сирени, которая будет цвести дольше, чем проживет человек. Ни журчания скрытого водопада, ни мерцания пойманных светлячков — но кровать и комната были функциональными.

Вебстер положил руки на прикрытые одеялом бедра и задумчиво пошевелил пальцами.

Эбенизер просто прикоснулся к бородавкам, и они исчезли. И это не было случайностью — это было сделано намеренно. Это было не чудо, а сознательная сила. Ибо чудес иногда не бывает, и Эбенизер был в этом уверен.

Возможно, это была сила, почерпнутая из комнаты за дверью, сила, украденная у коббли, которых слушал Эбенизер.

Возложение рук, сила исцеления, которая не требует ни лекарств, ни хирургического вмешательства, а просто определенных знаний, совершенно особых знаний.

В старые темные века некоторые люди заявляли, что обладают способностью заставлять бородавки исчезать, покупали их за пенни, или обменивали на что—то, или совершали другие мумбо-юмбо - и иногда в свое время бородавки исчезали.

Неужели эти странные люди тоже слушали the cobblies?

Дверь слегка скрипнула, и Вебстер внезапно выпрямился.

Из темноты донесся голос: “Вам удобно, сэр? Вы чего-нибудь желаете?”

- Дженкинс? - спросил Вебстер.

- Да, сэр, - ответил Дженкинс.

Темная фигура мягко вошла в дверь.

“Да, есть кое-что, чего я хочу”, - сказал Вебстер. “Я хочу поговорить с тобой”.

Он уставился на темную металлическую фигуру, стоявшую рядом с кроватью.

- Насчет собак, - сказал Вебстер.

“Они так стараются”, - сказал Дженкинс. “И это тяжело для них. Потому что у них, видите ли, никого нет. Ни единой живой души.

- Ты у них в руках.

Дженкинс покачал головой. “ Но, видите ли, меня недостаточно. Я просто... ну, просто своего рода наставник. Им нужны мужчины. Потребность в мужчинах укоренилась в них. Тысячи лет это были человек и собака. Человек и собака, охотящиеся вместе. Человек и собака, вместе наблюдающие за стадами. Человек и собака, вместе сражающиеся со своими врагами. Собака наблюдает, пока человек спит, а человек делит последнюю порцию еды, сам проголодавшись, чтобы его собака могла поесть ”.

Вебстер кивнул. “Да, я полагаю, что так оно и есть”.

“ Они говорят о мужчинах каждый вечер, - сказал Дженкинс, - перед тем как лечь спать. Они сидят все вместе, и один из старейших рассказывает одну из историй, которые были переданы из поколения в поколение, и они сидят и удивляются, сидят и надеются ”.

“ Но куда они направляются? Что они пытаются сделать? У них есть план?

“Я могу засечь одного”, - сказал Дженкинс. “Всего лишь слабый проблеск того, что может произойти. Видите ли, они экстрасенсы. Всегда были. У них нет механических способностей, что вполне объяснимо, поскольку у них нет рук. Там, где человек следует за металлом, собаки будут следовать за призраками ”.

-Призраки?

“ То, что вы, мужчины, называете призраками. Но это не призраки. Я уверен в этом. Это что-то в соседней комнате. Какая-то другая форма жизни на другом плане.

- Вы хотите сказать, что на Земле может существовать множество уровней жизни, сосуществующих одновременно?

Дженкинс кивнул. “ Я начинаю в это верить, сэр. У меня есть записная книжка, полная записей о том, что слышали и видели собаки, и теперь, по прошествии стольких лет, они начинают выстраиваться в схему ”.

Он поспешил продолжить. “ Возможно, я ошибаюсь, сэр. Вы понимаете, у меня нет образования. В старые времена я был простым слугой, сэр. Я пытался взять себя в руки после ... после Юпитера, но это было трудно для меня. Другой робот помог мне изготовить первых маленьких роботов для собак, и теперь малыши производят себе подобных в мастерской, когда требуется больше ”.

— Но собаки... они просто сидят и слушают.

“ О нет, сэр, они делают много других вещей. Они пытаются подружиться с животными и наблюдают за дикими роботами и мутантами...

“ Эти дикие роботы? Их много.

Дженкинс кивнул. “ Многие, сэр. Разбросаны по всему миру маленькими лагерями. Те, что остались позади, сэр. Те, которые больше не были нужны человеку, когда он отправился на Юпитер. Они объединились и работают...

“ Работать. Над чем?

“ Я не знаю, сэр. В основном строительные машины. Механические, вы знаете. Интересно, что они будут делать со всеми машинами, которые у них есть. Для чего они планируют их использовать”.

- Я тоже, - сказал Вебстер.

И он уставился в темноту и удивился — удивился, как человек, запертый в Женеве, мог потерять связь с миром. Как человек не должен был знать о том, что делали собаки, о маленьких лагерях занятых роботов, о замках страшных и ненавистных мутантов.

Мы потеряли связь, подумал Вебстер. Мы заперли внешний мир. Мы создали себе маленькую нишу и ютились в ней—в последнем городе мира. И мы не знали, что происходит за пределами города—мы могли бы знать, мы должны были знать, но нам было все равно.

Пришло время, подумал он, снова взяться за дело.

Мы были растеряны и охвачены благоговением, и сначала мы пытались, но в конце концов просто сдались.

Впервые те немногие, что остались, осознали величие расы, впервые увидели могучие творения, созданные рукой человека. И они пытались продолжать в том же духе, но у них ничего не получалось. И они рационализировали—как человек рационализирует почти все. Обманывает себя, что призраков на самом деле не существует, называет вещи, которые шныряют по ночам, первым учтивым, изящным словом для объяснения, которое приходит ему в голову.

Мы не могли продолжать в том же духе, и поэтому мы рационализировали, мы укрылись за ширмой слов, и джувайнизм помог нам в этом. Мы были близки к поклонению предкам. Мы стремились прославить человеческую расу. Мы не могли продолжать дело рук человеческих, и поэтому мы пытались прославить его, пытались возвести на престол людей, которые это сделали. Поскольку мы пытаемся прославить и возвести на престол все хорошее, что умирает.

Мы стали расой историков и копались грязными пальцами в руинах расы, прижимая к груди каждый незначительный факт, не имеющий отношения к делу, как бесценную жемчужину. И это был первый этап, хобби, которое вдохновило нас, когда мы узнали себя такими, какие мы есть на самом деле—отбросы в опрокинутой чаше человечества.

Но мы справились с этим. О, конечно, мы справились. Примерно за одно поколение. Человек — существо легко приспосабливающееся-он может пережить все. Поэтому мы не смогли построить большие космические корабли. Поэтому мы не смогли достичь звезд. Итак, мы не смогли разгадать тайну жизни. Ну и что?

Мы были наследниками, нам оставили наследие, мы были в лучшем положении, чем любая раса когда-либо была или могла надеяться быть снова. И вот мы снова пришли к рационализации и забыли о славе расы, потому что, хотя это была блестящая вещь, это была тяжелая и унизительная концепция.

- Дженкинс, - серьезно сказал Вебстер, - мы потратили впустую целых десять столетий.

“ Не впустую, сэр, ” сказал Дженкинс. “ Просто отдыхаю, наверное. Но теперь, может быть, вы сможете снова выйти. Возвращайся к нам”.

- Тебе нужны мы? - спросил я.

“Ты нужен собакам”, - сказал ему Дженкинс. “И роботам тоже. Потому что они оба никогда не были никем иным, как слугами человека. Они пропадут без тебя. Собаки строят цивилизацию, но она строится медленно”.

“Возможно, лучшая цивилизация, чем та, которую мы построили сами”, - сказал Вебстер. “Возможно, более успешная. Потому что наша попытка не увенчалась успехом, Дженкинс.

“ Более добрый, ” признал Дженкинс, “ но не слишком практичный. Цивилизация, основанная на братстве животных — на психическом понимании и, возможно, в конечном итоге на общении с взаимосвязанными мирами. Цивилизация разума и понимания, но не слишком позитивная. Никаких реальных целей, ограниченная механика — просто поиск истины на ощупь, и этот поиск ведется в направлении, мимо которого человек прошел, даже не взглянув вторично”.

- И вы думаете, этот человек мог бы помочь?

“Человек мог бы стать лидером”, - сказал Дженкинс.

“Правильный тип руководства?”

- На это трудно ответить.

Вебстер лежал в темноте, вытирая внезапно вспотевшие руки об одеяла, которыми было укрыто его тело.

“Скажи мне правду”, - сказал он, и слова его были мрачны. “Человек может стать лидером, говоришь ты. Но человек также может снова взять верх. Можно было бы отказаться от того, что делают собаки, как от непрактичного. Можно было бы собрать роботов и использовать их механические способности по старой-престарой схеме. И собаки, и роботы подчинились бы человеку”.

“ Конечно, ” сказал Дженкинс. “ Потому что когда-то они были слугами. Но человек мудр — ему виднее.

“ Спасибо, Дженкинс, ” сказал Вебстер. - Большое вам спасибо.

Он уставился в темноту, и там была написана правда.

Его след все еще тянулся по полу, и в воздухе стоял резкий запах пыли. Над панелью горела радиевая лампочка, а переключатель, колесико и циферблаты ждали того дня, когда они понадобятся.

Вебстер стоял в дверях, ощущая сырость камня сквозь пыльную горечь.

Защита, подумал он, уставившись на выключатель. Защита—средство защиты от проникновения, устройство для защиты места от всего реального или воображаемого оружия, которое может пустить в ход гипотетический враг.

И, несомненно, та же защита, которая удерживает врага снаружи, удерживает и побежденных внутри. Не обязательно, конечно, но...

Он пересек комнату и остановился перед выключателем, протянул руку и взялся за него, медленно повернул и понял, что это сработает.

Затем его рука быстро дернулась, и выключатель щелкнул. Далеко снизу донеслось низкое, мягкое шипение - заработали механизмы. Стрелки циферблата мерцали и выделялись на фоне штифтов.

Вебстер нерешительно коснулся колесика кончиками пальцев, повертел его на валу, и иглы снова замерцали и поползли по стеклу. Быстрой, уверенной рукой Вебстер крутанул колесико, и иглы ударились о дальние штифты.

Он резко повернулся на каблуках, вышел из хранилища, закрыл за собой дверь и поднялся по осыпающимся ступеням.

Теперь, если только это сработает, подумал он. Если только это сработает. Его ноги ускорили шаг по ступенькам, а кровь ударила в голову.

Если бы это только сработало!

Он вспомнил гул машин далеко внизу, когда щелкнул выключателем. Это означало, что защитный механизм — или, по крайней мере, его часть — все еще работал.

Но даже если бы это сработало, сработало бы ли это? Что, если бы это удержало врага снаружи, но не смогло удержать людей внутри? Что, если...

Выйдя на улицу, он увидел, что небо изменилось. Серые, с металлическим отливом облака закрыли солнце, и город погрузился в сумерки, лишь наполовину освещаемые автоматическими уличными фонарями. Слабый ветерок коснулся его щеки.

Шероховатый серый пепел от сожженных заметок и найденной им карты все еще лежал в камине, и Вебстер пересек комнату, схватил кочергу и яростно ворошил пепел, пока от него не осталось и намека на то, чем он когда-то был.

Пропал, подумал он. Пропала последняя зацепка. Без карты, без знаний о городе, на поиски которых у него ушло двадцать лет, никто никогда не нашел бы ту потайную комнату с выключателем, колесиком и циферблатами под единственной лампой.

Никто бы точно не знал, что произошло. И даже если бы кто-то догадался, не было бы способа убедиться. И даже если бы кто-то был уверен, с этим ничего нельзя было бы поделать.

Тысячу лет назад все было бы по-другому. Ибо в те дни человек, получив малейший намек, смог бы решить любую проблему.

Но человек изменился. Он утратил старые знания и навыки. Его разум стал вялым. Он жил от одного дня к другому без какой-либо сияющей цели. Но он все еще сохранял старые пороки—пороки, которые с его собственной точки зрения превратились в добродетели и воспитали его на его собственных началах. Он сохранял непоколебимую веру в то, что его жизнь была единственной, что имело значение—самодовольный эгоизм, который сделал его самопровозглашенным повелителем всего творения.

Мимо дома на улице послышались бегущие шаги, и Вебстер, отвернувшись от камина, уставился на глухие стекла высоких и узких окон.

Я их взбудоражил, подумал он. Теперь они бегут. Взволнован. Интересно, что все это значит. Столетиями они не выходили за пределы города, но теперь, когда они не могут выбраться—они с пеной у рта пытаются это сделать.

Его улыбка стала шире.

Может быть, они будут настолько взволнованы, что что-нибудь сделают сэтим. Крысы в мышеловке могут вытворять забавные штуки—если они сначала не сойдут с ума.

И если они выберутся—что ж, это их право на это. Если они все-таки выберутся, то заслужат свое право снова взять власть в свои руки.

Он пересек комнату, на мгновение задержался в дверях, уставившись на картину, висевшую над каминной полкой. Неловко он поднес к нему руку, неловко отдавая честь, измученно прощаясь. Затем он вышел на улицу и поднялся на холм — по маршруту, по которому Сара ходила всего несколько дней назад.

Храмовые роботы были добрыми и внимательными, мягконогими и исполненными достоинства. Они отвели его к тому месту, где лежала Сара, и показали ему следующее купе, которое она зарезервировала для него.

“Вы захотите выбрать мечту”, - сказал представитель роботов. “Мы можем показать вам множество образцов. Мы можем смешать их по вашему вкусу. Мы можем...

“ Спасибо, ” сказал Вебстер. - Мне не нужен сон.

Робот понимающе кивнул. “ Понимаю, сэр. Вы всего лишь хотите подождать, чтобы скоротать время.

“Да”, - сказал Вебстер. “Полагаю, вы могли бы назвать это и так”,

- Примерно на какой срок?

- Как долго? - спросил я.

“ Да. Сколько ты хочешь ждать?

“ А, понятно, ” сказал Вебстер. - А как насчет вечности?

“Навсегда!”

“По-моему, ”Навсегда" - подходящее слово, - сказал Вебстер. “Я мог бы сказать " вечность", но это не имеет такого значения. Нет смысла придираться к двум словам, которые означают примерно одно и то же”.

- Да, сэр, - ответил робот.

Нет смысла придираться. Нет, конечно, не было. Потому что он не мог рисковать. Он мог бы сказать "тысяча лет", но тогда он, возможно, смягчился бы, спустился вниз и щелкнул выключателем.

И это было единственное, чего не должно было случиться. У собак должен был быть шанс. Им не мешали добиваться успеха там, где человеческая раса потерпела неудачу. И до тех пор, пока существует человеческий фактор, у них не будет такого шанса. Ибо человек взял бы верх, вмешался бы и все испортил, посмеялся бы над болтунами, которые разговаривают за стеной, возразил бы против приручения и цивилизовывания диких существ на земле.

Новая модель — новый образ мышления и жизни - новый подход к извечной социальной проблеме. И она не должна быть запятнана затхлым дыханием человеческого мышления.

Собаки сидели вокруг по ночам, когда работа была закончена, и разговаривали о человеке. Они раскрутили бы старую-престарую историю и рассказывали старые-престарые сказки, и человек стал бы богом.

И так было лучше.

Ибо бог не может поступить неправильно.

OceanofPDF.com

ПРИМЕЧАНИЯ К СЕДЬМОЙ СКАЗКЕ

Несколько лет назад на свет появился древний литературный фрагмент. Очевидно, когда-то это был обширный свод письменных источников, и хотя была обнаружена лишь небольшая его часть, тех нескольких историй, которые в нем содержались, было достаточно, чтобы указать на то, что это была группа басен, касающихся различных членов братства животных. Эти сказки архаичны, а точки зрения и манера их изложения кажутся нам сегодня странными. Ряд ученых, изучавших фрагменты, согласны с Тиге в том, что они вполне могут быть не собачьего происхождения.

Их титул - Эзоп. Название этой сказки также звучит как "Эзоп", и название сказки дошло нетронутым вместе с самой сказкой из глубокой древности.

Каково, спрашивают ученые, значение этого? Тиге, вполне естественно, считает, что это еще одно звено в его теории о том, что нынешняя легенда имеет человеческое происхождение. Большинство других студентов не согласны с этим, но пока не выдвинули никакого объяснения, которое могло бы послужить заменой.

Тиге также указывает на эту седьмую историю как на доказательство того, что если нет исторических свидетельств существования Человека, то это потому, что о нем забыли намеренно, потому что память о нем была стерта, чтобы обеспечить сохранение собачьей культуры в ее чистейшей форме.

В этой сказке Собаки забыли Человека. В тех немногих представителях человеческой расы, которые существуют среди них, они не признают Человека, но называют этих странных существ старой фамилией Вебстер. Но слово "Вебстер" стало нарицательным, а не именем собственным. Собаки называют людей вебстерами, в то время как Дженкинс по-прежнему думает о них с большой буквы W.

“Что такое мужчины?” Люпус спрашивает, и Бруин, когда пытается объяснить, не может ему ответить.

Дженкинс говорит в этой сказке, что Собаки никогда не должны знать о Человеке. В основной части рассказа он описывает нам шаги, которые он предпринял, чтобы стереть память о Человеке.

Старые сказки у камина канули в лету, говорит Дженкинс. И в этом Тиге видит преднамеренный заговор забывчивости, возможно, не такой альтруистичный, как об этом говорит Дженкинс, чтобы сохранить собачье достоинство. Легенды исчезли, говорит Дженкинс, и должны остаться в прошлом. Но, очевидно, они не исчезли. Где-то, в каком-то далеком уголке мира, о них все еще говорили, и поэтому сегодня они все еще с нами.

Но если эти истории сохранились, то сам Человек исчез, или почти исчез. Дикие роботы все еще существовали, но даже они, если они когда-либо были чем-то большим, чем чистое воображение, теперь тоже исчезли. Мутанты исчезли, и они являются одним целым с Человеком. Если Человек существовал, то мутанты, вероятно, тоже существовали.

Всю полемику вокруг легенды можно свести к одному вопросу: существовал ли Человек? Если, читая эти рассказы, читатель окажется в замешательстве, то он в отличной компании. Сами эксперты и ученые, посвятившие свою жизнь изучению легенды, могут располагать большим количеством данных, но находятся в таком же замешательстве, как и вы.

OceanofPDF.com

VII

ЭЗОП

Серая тень скользнула по скальному выступу, направляясь к логову, мяукая про себя от досады и горького разочарования — потому что Слов не хватало.

Косые лучи послеполуденного солнца высветили лицо, голову и туловище, неясные и мутные, как дымка утреннего тумана, поднимающаяся из оврага.

Внезапно выступ оборвался, и тень остановилась, сбитая с толку, прижавшись к скалистой стене - потому что там не было логова. Выступ обломился еще до того, как он добрался до логова!

Оно развернулось, как щелкающий кнут, и уставилось на долину. И с рекой все было не так. Она текла ближе к утесам, чем раньше. На скалистой стене было ласточкино гнездо, а раньше здесь никогда не было ласточкиных гнезд.

Тень напряглась, и покрытые кисточками щупальца на ее ушах поднялись и обшарили воздух.

Там была жизнь! Его слабый аромат витал в воздухе, ощущение его вибрировало над пустыми выемками марширующих холмов.

Тень зашевелилась, припала к земле и поплыла вдоль выступа.

Там не было логова, и река была другой, и на скале было ласточкино гнездо.

Тень задрожала, мысленно пуская слюни.

Слова были верны. Они не подвели. Это был другой мир.

Другой мир — отличный во многих отношениях. Мир, настолько полный жизни, что она гудела в самом воздухе. Возможно, жизнь, которая не могла бы ни бегать так быстро, ни так хорошо прятаться.

Волк и медведь встретились под большим дубом и остановились, чтобы скоротать время.

- Я слышал, - сказал Люпус, - что там происходят убийства.

Бруин хмыкнул. “ Забавный вид убийства, брат. Мертв, но не съеден.

“Символическое убийство”, - сказал волк.

Бруин покачал головой. “ Только не говори мне, что существует такая вещь, как символическое убийство. Эта новая психология, которой нас учат Собаки, заходит слишком далеко. Когда происходит убийство, это либо из ненависти, либо из-за голода. Вы не поймаете меня на том, что я убиваю то, чего не ел”.

Он поспешил внести ясность. “ Не то чтобы я кого-то убивал, брат. Ты это знаешь.

“Конечно, нет”, - сказал волк.

Бруин лениво прикрыл свои маленькие глазки, открыл их и моргнул. - Ты же понимаешь, что я время от времени не переворачиваю камень и не лакаю одного-двух муравьев.

“Я не думаю, что собаки согласились бы на такое убийство”, - серьезно сказал ему Люпус. “Насекомые немного отличаются от животных и птиц. Никто никогда не говорил нам, что мы не можем убивать насекомых ”.

“Вот тут ты ошибаешься”, - сказал Бруин. “Каноны говорят об этом очень четко. Ты не должен разрушать жизнь. Ты не должен отнимать чужую жизнь”.

“Да, я думаю, что так оно и есть”, - лицемерно признал волк. “Думаю, в этом ты прав, брат. Но даже собаки не слишком привередливы к таким вещам, как насекомые. Знаете, они все время пытаются сделать порошок от блох получше. А для чего нужен порошок от блох, я вас спрашиваю? Ну, чтобы убивать блох. Вот для чего это нужно. А блохи - это жизнь. Блохи - живые существа ”.

Бруин злобно прихлопнул маленькую зеленую муху, жужжавшую у него перед носом.

“Я иду на станцию кормления”, - сказал волк. “Может быть, ты захочешь присоединиться ко мне”.

“Я не чувствую голода”, - сказал медведь. “И, кроме того, ты немного рановато. Еще не время для кормления.

Люпус провел языком по своей морде. “Иногда я просто захожу, как ни в чем не бывало, знаете ли, и вебстер, который здесь главный, дает мне что-нибудь дополнительное”.

“Хочу быть осторожнее”, - сказал Бруин. “Он не даст тебе ничего лишнего просто так. У него что-то припрятано в рукаве. Я не доверяю этим вебстерам.

“С этим все в порядке”, - заявил волк. “Он управляет станцией кормления, и ему это не нужно. Любой робот мог бы это сделать. Но он пошел и попросился на работу. Устал бездельничать в этих закрытых домах, где нечего делать, кроме как играть. А он сидит, смеется и разговаривает, как будто он один из нас. Что Питер - хороший Парень”.

Медведь заурчал у него в горле. “Одна из Собак сказала мне, что Дженкинс утверждает, что вебстер - это вообще не их фамилия. Говорит, что они не вебстеры. Говорит, что они мужчины...

- Что такое “мужчины”? - спросил Люпус.

“ Ну, я же тебе только что рассказывал. Дженкинс говорит...

“Дженкинс, ” заявил Люпус, - становится таким старым, что его всего перекосило. Слишком много всего, чтобы помнить. Должно быть, целая тысяча лет.

“Семь тысяч”, - сказал медведь. “Собаки собираются устроить ему большую вечеринку в честь дня рождения. Они готовят ему новое тело в подарок. Старая, которая у него есть, изнашивается — в ремонтной мастерской каждый месяц или два.

Медведь глубокомысленно покачал головой. “ В общем, Люпус, Собаки многое для нас сделали. Оборудуем пункты питания, отправим медицинских роботов и все такое. Да ведь только в прошлом году у меня сильно разболелись зубы...

Прервал его волк. “ Но те места для кормления могли бы быть и получше. Они утверждают, что дрожжи такие же, как мясо, имеют ту же пищевую ценность и все такое. Но на вкус это не похоже на мясо...

- Откуда ты знаешь? - спросил Бруин.

Заикание волка длилось долю секунды. “Почему ... почему, судя по тому, что рассказал мне мой дедушка. Обычный старый хрыч, мой дедушка. Время от времени он угощал его олениной. Рассказывал мне, какое красное мясо на вкус. Но тогда у них было не так много стражей, как сейчас.

Бруин закрыл глаза, снова открыл их. “ Мне интересно, какая рыба на вкус, - сказал он. “ В Пайн-Три-крик водится куча форели. Наблюдал за ними. Легко протянуть лапу и зачерпнуть парочку.

Поспешно добавил он. - Конечно, я никогда этого не делал.

“Конечно, нет”, - сказал волк.

Один мир, затем другой, идущие цепью. Один мир наступает на пятки другому миру, который тащится чуть впереди. Завтра у одного мира, сегодня у другого. А вчера - это завтра, а завтра - это прошлое.

За исключением того, что не было никакого прошлого. Никакого прошлого, то есть, кроме обрывка воспоминания, который порхал, как существо с ночными крыльями, в тени разума. Нет прошлого, до которого можно было бы дотянуться. Нет картин, нарисованных на стене времени. Нет фильма, который можно было бы прокрутить назад и увидеть, что-когда-то-было.

Джошуа встал, отряхнулся, сел и почесал блоху. Икабод напряженно сидел за столом, постукивая металлическими пальцами.

“Проверяется”, - сказал робот. “Мы ничего не можем с этим поделать. Факторы проверяются. Мы не можем путешествовать в прошлое”.

- Нет, - сказал Джошуа.

- Но, - сказал Икабод, - мы знаем, где булыжники.

“ Да, - сказал Джошуа, - мы знаем, где находятся булыжники. И, возможно, мы сможем добраться до них. Теперь мы знаем, по какой дороге идти”.

Одна дорога была открыта, но другая дорога была закрыта. Не закрыта, конечно, потому что ее никогда не было. Ибо не было никакого прошлого, его никогда не было, для него не было места. Там, где должно было быть прошлое, был другой мир.

Как две собаки, идущие по следам друг друга. Одна собака выходит, а другая входит. Как длинный, бесконечный ряд шарикоподшипников, бегущих по канавке, почти соприкасающихся, но не совсем. Как звенья бесконечной цепи, вращающейся в колесе с миллиардом миллиардов звездочек.

“ Мы опаздываем, ” сказал Икабод, взглянув на часы. - Нам пора готовиться к вечеринке у Дженкинса.

Джошуа снова встряхнулся. “ Да, я полагаю, мы должны. Это великий день для Дженкинса, Икабод. Подумай об этом ... Семь тысяч лет.

“ Я в полном порядке, ” гордо сообщил Икабод. - Сегодня утром я привел себя в порядок, но тебе нужно причесаться. Ты совсем запутался”.

“Семь тысяч лет”, - сказал Джошуа. “Я бы не хотел прожить так долго”.

Семь тысяч лет и семь тысяч миров, наступающих друг другу на пятки. Хотя это было бы нечто большее. По миру в день. Триста шестьдесят пять умножить на семь тысяч. Или, может быть, целый мир в минуту. Или, может быть, даже один мир каждую секунду. Секунда была толстой штукой — достаточно толстой, чтобы разделить два мира, достаточно большой, чтобы вместить два мира. Триста шестьдесят пять, умноженное на семь тысяч, умноженное на двадцать четыре, умноженное на шестьдесят, умноженное на шестьдесят

Трудная и окончательная вещь. Ибо прошлого не было. Пути назад не было. Нет пути назад, чтобы узнать о вещах, о которых говорил Дженкинс, — о вещах, которые могли быть правдой или искаженной памятью, искаженной семью тысячами лет. Нет пути назад, чтобы проверить туманные легенды, которые ходят о доме, семье вебстеров и закрытом куполе небытия, приютившемся в горах далеко за морем.

Икабод приблизился к нему с расческой, и Джошуа отшатнулся.

“А, черт возьми, - сказал Икабод, - я тебе ничего не сделаю”.

- В прошлый раз, ” сказал Джошуа, “ ты чуть не содрал с меня кожу заживо. Полегче с этими препятствиями.

Волк пришел, надеясь перекусить между приемами пищи, но его не ждали, а он был слишком вежлив, чтобы спросить. И теперь он сидел, аккуратно поджав пушистый хвост вокруг ног, и наблюдал, как Питер работает ножом над тонкой палочкой.

Толстушка, белка, спрыгнула с ветки нависающего дерева и уселась Питеру на плечо.

“ Что у тебя? - спросил он.

- Метательная палка, - сказал Питер.

“Ты можешь бросить любую палку, какую захочешь”, - сказал волк. “Тебе не нужна красивая палка, чтобы бросать. Ты можешь взять любую палку и бросить ее”.

“Это что-то новенькое”, - сказал Питер. “Кое-что, что я придумал. Кое-что, что я сделал. Но я не знаю, что это такое.

- У него нет названия? - спросил Толстяк.

“ Пока нет, ” ответил Питер. - Надо что-нибудь придумать.

“Но, ” настаивал волк, “ ты можешь бросить палку. Ты можешь бросить любую палку, какую захочешь”.

“ Пока нет, ” сказал Питер. - Не так сложно.

Питер покрутил палочку между пальцами, ощущая ее гладкую округлость, поднял и прицелился вдоль нее, чтобы убедиться, что она прямая.

“Я не бросаю его рукой”, - сказал Питер. “Я бросаю его другой палкой и веревкой”.

Он протянул руку и поднял предмет, прислоненный к стволу дерева.

- Чего я не могу понять, - сказал Толстяк, - так это для чего ты хочешь бросить палку.

“Я не знаю”, - сказал Питер. “Это довольно забавно”.

“ Вы, вебстеры, ” сурово сказал волк, “ забавные животные. Иногда я сомневаюсь, есть ли у вас здравый смысл.

“ Ты можешь попасть в любое место, куда целишься, - сказал Питер, - если твоя метательная палка прямая и у тебя хороший шнур. Ты не можешь просто взять какой-нибудь кусок дерева. Ты должен смотреть и смотреть...

- Покажи мне, - попросил Толстяк.

“ Вот так, ” сказал Питер, поднимая ветку гикори. “ Видишь, она жесткая. Упругая. Согните его, и он снова примет прежнюю форму. Я связал два конца вместе веревкой и прикрепил метательную палку вот так, одним концом к веревке, а затем потянул назад...

“Ты сказал, что можешь попасть во что угодно”, - сказал волк. “Давай, покажи нам”.

“ Во что мне ударить? ” спросил Питер. — Ты выбираешь и...

Толстяк взволнованно указал пальцем. - Вон та малиновка, сидит на дереве.

Питер быстро поднял руки, веревка вернулась на место, и древко, к которому была привязана веревка, изогнулось дугой. Метательная палка просвистела в воздухе. Малиновка свалилась с ветки в ливне разлетевшихся перьев. Он ударился о землю с мягким, глухим стуком и остался лежать на спине — крошечные, беспомощные, со сжатыми коготками, нацеленными в верхушки деревьев. Из его клюва потекла кровь, запачкав лист у него под головой.

Толстяк застыл на плечах Питера, а волк вскочил на ноги. И была тишина, тишина не шелохнувшегося листа, плывущих облаков на фоне полуденной синевы.

Слова Толстяка были невнятными от ужаса: “Ты убил его! Он мертв! Ты убил его!”

- Запротестовал Питер, оцепенев от ужаса. “ Я не знал. Я никогда раньше не пытался ударить что-нибудь живое. Я просто бросил палку в маркса...

“ Но ты убил его. И ты никогда не должен убивать.

“ Я знаю, ” сказал Питер. - Я знаю, что тебе не следовало этого делать. Но ты сказал мне ударить его. Ты показал его мне. Ты...”

“ Я никогда не хотел, чтобы ты убивал его, ” завопил Толстяк. “ Я просто подумал, что ты его подправишь. Напугай его. Он был таким толстым и нахальным...

- Я же говорил тебе, что палка ударила сильно.

Вебстер стоял как вкопанный.

Далеко и трудно, подумал он. Далеко и жестко—и быстро.

“Успокойся, приятель”, - послышался мягкий голос волка. “Мы знаем, что ты не хотел. Это касается только нас троих. Мы никогда не скажем ни слова.

Толстяк спрыгнул с плеча Питера и закричал им с ветки наверху. “Я сделаю это”, - взвизгнул он. - Я собираюсь рассказать Дженкинсу.

Волк зарычал на него с внезапной яростью в покрасневших глазах. “Ты грязный маленький визгун. Ты паршивая ябеда.

“ Я так и сделаю, ” заорал Толстяк. “ Подожди и увидишь. Я собираюсь рассказать Дженкинсу.

Он вспорхнул на дерево, пробежал по ветке и перепрыгнул на другое дерево.

Волк двигался быстро.

- Подожди, - резко сказал Питер.

“Он не может пройти по деревьям всю дорогу”, - быстро сказал волк. “Ему придется спуститься на землю, чтобы пересечь луг. Тебе не нужно беспокоиться”.

“ Нет, ” сказал Питер. “ Больше никаких убийств. Одного убийства достаточно.

- Ты же знаешь, он расскажет.

Питер кивнул. - Да, я уверен, что так и будет.

- Я мог бы помешать ему рассказать.

“ Кто-нибудь увидит тебя и донесет на тебя, ” сказал Питер. - Нет, Люпус, я не позволю тебе сделать это.

“ Тогда тебе лучше обратиться в бегство, ” сказал Люпус. “ Я знаю место, где ты можешь спрятаться. Они никогда не найдут тебя, даже через тысячу лет.

“ Мне это не сошло бы с рук, - сказал Питер. - В лесу за мной наблюдают. Слишком много глаз. Они бы сказали, куда я пошел. Прошел тот день, когда любой мог спрятаться”.

“Наверное, ты прав”, - медленно произнес волк. “Да, наверное, ты прав”.

Он обернулся и уставился на упавшую малиновку.

“ Что ты скажешь, если мы избавимся от улик? - спросил он.

—Доказательства...

“ Ну, конечно— ” Волк быстро шагнул вперед, опустив голову. Раздался хрустящий звук. Люпус облизал свои отбивные и сел, обмотав хвост вокруг ног.

“Мы с вами могли бы поладить”, - сказал он. “Да, сэр, у меня такое чувство, что мы могли бы поладить. Мы так сильно похожи”.

Предательское перышко затрепетало у него на носу.

Тело принадлежало лулу.

Кувалда не могла оставить на нем вмятины, и он никогда не заржавеет. И в нем было больше приспособлений, чем вы могли бы потрясти палкой.

Это был подарок Дженкинса на день рождения. Линия гравировки на груди очень четко говорила об этом:

Дженкинсу из " Собак "

Но я никогда не надену это, сказал себе Дженкинс. Это слишком модно для меня, слишком модно для робота моего возраста. Я бы чувствовал себя не в своей тарелке в такой безвкусной вещи.

Он медленно раскачивался взад-вперед в кресле-качалке, прислушиваясь к завыванию ветра в карнизах.

Они хотели как лучше. И я ни за что на свете не причинила бы им вреда. Мне придется носить это время от времени, просто ради внешнего вида. Просто чтобы порадовать собак. Было бы неправильно с моей стороны не надеть его, когда они приложили столько усилий, чтобы сшить его для меня. Но не на каждый день — просто для моего самого лучшего

Может быть, на пикник Вебстера. Хотел бы выглядеть как можно лучше, когда пойду на пикник. Это отличное мероприятие. Время, когда все Вебстеры в мире, все Вебстеры, оставшиеся в живых, собираются вместе. И они хотят, чтобы я был с ними. Ах, да, они всегда хотят, чтобы я был с ними. Ибо я робот Вебстера. Да, сэр, всегда был и всегда буду.

Он опустил голову и пробормотал слова, которые шептали в комнате. Слова, которые помнил он и вся комната. Слова из далекого прошлого.

Скрипнула качалка, и этот звук слился с потрепанной временем комнатой. Один с ветром, гуляющим по карнизу, и бормотанием трубы.

Огонь, подумал Дженкинс. Давненько у нас не было огня. Раньше мужчинам нравился огонь. Раньше им нравилось сидеть перед ним, смотреть в него и рисовать картины в пламени. И мечтать —

Но мечты людей, сказал Дженкинс, разговаривая сам с собой, — мечты людей исчезли. Они отправились на Юпитер, их похоронили в Женеве, и они снова прорастают, очень слабо, в сегодняшних Вебстерах.

Прошлое, сказал он. Прошлое слишком сильно влияет на меня. И прошлое сделало меня бесполезным. Мне нужно слишком многое вспомнить — так много, что это становится важнее, чем то, что нужно сделать. Я живу прошлым, а так жить нельзя.

Потому что Джошуа говорит, что прошлого нет, и Джошуа должен знать. Из всех Собак он единственный, кто должен знать. Потому что он достаточно усердно пытался найти прошлое, в котором можно было бы совершить путешествие назад во времени и проверить то, что я ему рассказала. Он думает, что у меня отказывает рассудок и что я рассказываю старые сказки о роботах, полуправду, полунафантазию, подправленную для рассказа.

Он ни за что на свете не признался бы в этом, но так думает этот негодяй. Он не думает, что я это знаю, но я знаю.

Ему не одурачить меня, сказал Дженкинс, посмеиваясь про себя. Никто из них не может одурачить меня. Я знаю их с нуля — я знаю, что движет ими. Я помогал Брюсу Вебстеру с первым из них. Я услышал первое слово, которое кто-либо из них произнес. И если они забыли, то я нет — ни взглядом, ни словом, ни жестом.

Может быть, это вполне естественно, что они должны забыть. Они совершили великие дела. Я позволил им сделать это без особого вмешательства, и это было к лучшему. Именно так Джон Вебстер сказал мне, что так и должно быть, в ту давнюю ночь. Вот почему Джон Вебстер сделал все, что от него требовалось, чтобы перекрыть город Женеву. Потому что это был Джон Вебстер. Это должен был быть он. Это не мог быть никто другой.

Он думал, что изолирует человечество, чтобы оставить землю чистой для собак. Но он забыл одну вещь. О, да, - сказал Дженкинс, - он забыл одну вещь. Он забыл о собственном сыне и маленькой группе любителей лука и стрел, которые вышли в то утро поиграть в пещерных людей — и пещерных женщин тоже.

И то, что они играли, подумал Дженкинс, стало горьким фактом. Фактом почти на тысячу лет. Фактом до тех пор, пока мы не нашли их и не вернули домой. Назад в дом Вебстеров, туда, где все это началось.

Дженкинс сложил руки на коленях, склонил голову и медленно раскачивался взад-вперед. Качалка заскрипела, ветер завыл в карнизах, задребезжало окно. Камин разговаривал своим закопченным горлом, рассказывал о других днях и других людях, о других ветрах, которые дули с запада.

Прошлое, подумал Дженкинс. Оно безногое. Глупый поступок, когда так много нужно сделать. Так много проблем, с которыми Собакам еще предстоит столкнуться.

Перенаселение, например. Это то, о чем мы думали и говорили слишком долго. Слишком много кроликов, потому что ни волк, ни лиса не могут их убить. Слишком много оленей, потому что горные львы и волки не должны есть оленину. Слишком много скунсов, слишком много мышей, слишком много диких кошек. Слишком много белок, слишком много дикобразов, слишком много медведей.

Запретите одно великое испытание - убийство, и у вас будет слишком много жизней. Контролируйте заболевания и оказывайте помощь при травмах с помощью быстроходных роботов-медиков, и еще одна проверка завершена.

Мужчина позаботился об этом, сказал Дженкинс. Да, мужчины позаботились об этом. Люди убивали все, что попадалось им на пути, — как других людей, так и животных.

Человек никогда не думал об одном великом сообществе животных, никогда не мечтал о том, чтобы скунс, енот и медведь шли по жизненному пути вместе, планируя вместе, помогая друг другу — отбрасывая все естественные различия.

Но Собаки это сделали. И собаки это сделали.

Как в сказке про кролика, подумал Дженкинс. Как в детской фантазии о давно минувших временах. Как в Той Хорошей Книге о Льве и Ягненке, лежащих рядом. Как в мультфильме Уолта Диснея, за исключением того, что мультфильм никогда не был правдивым, поскольку он был основан на философии человечества.

Дверь со скрипом отворилась, и на полу появились ноги. Дженкинс поерзал на стуле.

“Привет, Джошуа”, - сказал он. “Привет, Икабод. Не зайдешь ли ты, пожалуйста? Я просто сидел здесь и думал.

“Мы проходили мимо, - сказал Джошуа, - и увидели свет”.

“Я думал об огнях”, - сказал Дженкинс, серьезно кивая. “Я думал о ночи пять тысяч лет назад. Джон Вебстер приехал из Женевы, первый человек, побывавший здесь за много сотен лет. И он был наверху в постели, и все собаки спали, а я стоял там у окна, глядя на реку. И не было никаких огней. Вообще никаких огней. Только одна огромная полоса темноты. И я стоял там, вспоминая тот день, когда здесь были огни, и задаваясь вопросом, будут ли они когда-нибудь снова”.

“Сейчас горят огни”, - сказал Джошуа очень тихо. “Сегодня ночью по всему миру горят огни. Даже в пещерах и логовищах.

“Да, я знаю”, - сказал Дженкинс. “Это даже лучше, чем было раньше”.

Икабод проковылял по полу к блестящему корпусу робота, стоящему в углу, протянул руку и почти нежно погладил металлическую шкуру.

“Со стороны Собак было очень мило, ” сказал Дженкинс, “ отдать мне тело. Но они не должны были этого делать. С небольшими заплатками тут и там старая достаточно хороша ”.

“Это потому, что мы любим тебя”, - сказал ему Джошуа. “Это было самое малое, что могли сделать Собаки. Мы пытались сделать для вас другие вещи, но вы никогда не позволяли нам их делать. Мы хотим, чтобы вы позволили нам построить вам новый дом, совершенно новый, со всеми новейшими удобствами ”.

Дженкинс покачал головой. “Это было бы бесполезно, потому что я не смог бы там жить. Видишь ли, это место - мой дом. Оно всегда было моим домом. Держи его в починке, как мое тело, и я буду в нем счастлив”.

- Но ты совсем один.

“Нет, я не боюсь”, - сказал Дженкинс. “Дом просто переполнен”.

- Многолюдно? - спросил Джошуа.

“Люди, которых я когда-то знал”, - сказал Дженкинс.

“Боже, ” сказал Икабод, “ что за фигура! Хотел бы я примерить ее”.

“Икабод! ” заорал Джошуа. “ Вернись сюда. Убери руки от этого тела...

“ Отпустите мальчишку, ” сказал Дженкинс. — Если он придет сюда как-нибудь, когда я не буду занят...

- Нет, - сказал Джошуа.

Ветка царапнула по карнизу и застучала крошечными пальчиками по оконному стеклу. Загремела черепица, и ветер прошелся по крыше, спотыкаясь и пританцовывая.

“ Я рад, что вы зашли, ” сказал Дженкинс. - Я хочу с вами поговорить.

Он раскачивался взад-вперед, и одно из кресел-качалок заскрипело.

“Я не протяну вечно”, - сказал Дженкинс. “Семь тысяч лет - это больше, чем я имел право ожидать, чтобы продержаться вместе”.

“С новым телом, - сказал Джошуа, - ты будешь годен еще на три раза по семь тысяч”.

Дженкинс покачал головой. “ Я думаю не о теле. А о мозге. Понимаете, он механический. Это было сделано хорошо, сделано так, чтобы прослужить долго, но не вечно. Когда-нибудь что-то пойдет не так, и мозг откажет ”.

В тишине комнаты заскрипело кресло-качалка.

“Это будет смерть”, - сказал Дженкинс. “Это будет мой конец.

“ И все в порядке. Так и должно быть. От меня больше нет никакой пользы. Когда-то было время, когда я был нужен”.

“ Ты всегда будешь нужен нам, ” тихо сказал Джошуа. - Мы не смогли бы жить без тебя.

Но Дженкинс продолжал, как будто не слышал его.

- Я хочу рассказать тебе о Вебстерах. Я хочу поговорить о них. Я хочу, чтобы ты понял.

- Я постараюсь понять, - сказал Джошуа.

“Вы, собаки, называете их вебстерами, и это нормально”, - сказал Дженкинс. “Неважно, как ты их называешь, просто чтобы ты знал, что это такое”.

“Иногда, ” сказал Джошуа, - ты называешь их мужчинами, а иногда вебстерами. Я не понимаю”.

“Они были людьми, ” сказал Дженкинс, “ и они правили землей. Среди них была одна семья, носившая фамилию Вебстер. И они были теми, кто сделал для тебя это великое дело”.

-Какое великое дело?

Дженкинс развернул стул и удержал его ровно.

“ Я забывчивый, ” пробормотал он. “ Я так легко забываю. И я все путаю.

- Вы говорили о великом деле, которое вебстеры сделали для нас.

“Эх”, - сказал Дженкинс. “О, так я и был. Так я и был. Ты должен присматривать за ними. Ты должен заботиться о них и присматривать за ними. Особенно ты должен следить за ними”.

Он медленно раскачивался взад-вперед, и мысли проносились в его голове, мысли прерывались скрипом качалки.

Тогда у тебя почти получилось, сказал он себе. Ты чуть не испортил мечту.

Но я вовремя вспомнил. ДА. Джон Вебстер, я вовремя спохватился. Я сохранил веру, Джон Вебстер.

Я не сказал Джошуа, что Собаки когда-то были домашними животными людей, что люди вырастили их там, где они живут сегодня. Ибо они никогда не должны узнать. Они должны высоко держать голову. Они должны продолжать свою работу. Старые сказки у камина ушли в прошлое, и они должны остаться в прошлом навсегда.

Хотя я хотел бы им сказать. Видит Бог, я хотел бы им сказать. Предостеречь их от того, чего они должны остерегаться. Расскажите им, как мы искореняли старые идеи у пещерных людей, которых привезли из Европы. Как мы не научили их многим вещам, которые они знали. Как мы избавили их от мыслей об оружии, как мы научили их любви и миру.

И как мы должны остерегаться того дня, когда они снова подхватят эти тенденции — старый человеческий образ мышления.

- Но ты сказал... - настаивал Джошуа.

Дженкинс махнул рукой. “ Ничего особенного, Джошуа. Просто бормотание старого робота. Временами мой разум затуманивается, и я говорю то, чего не имею в виду. Я так много думаю о прошлом, а ты говоришь, что никакого прошлого нет ”.

Икабод присел на корточки на полу и посмотрел на Дженкинса.

“Точно ничего нет”, - сказал он. “Мы проверили ее, сорок способов с воскресенья, и все факторы проверены. Все они сходятся. У нас нет никакого прошлого”.

“Здесь нет места”, - сказал Джошуа. “Вы путешествуете назад по линии времени и обнаруживаете не прошлое, а другой мир, другую сферу сознания. Земля была бы такой же, понимаете, или почти такой же. Те же деревья, те же реки, те же холмы, но это был бы не тот мир, который мы знаем. Потому что оно прожило другую жизнь, оно развивалось по-другому. Вторая наша спина - это вовсе не вторая наша спина, а еще одна секунда, совершенно отдельный отрезок времени. Мы все время живем в одну и ту же секунду. Мы движемся в пределах этой секунды, того крошечного отрезка времени, который был отведен нашему конкретному миру ”.

“Виновато то, как мы сохраняем время”, - сказал Икабод. “Это было то, что мешало нам думать об этом так, как это было на самом деле. Потому что мы все время думали, что проходим сквозь время, хотя на самом деле это было не так, хотя у нас его никогда не было. Мы просто двигались вместе со временем. Мы сказали, что прошла еще одна секунда, есть еще одна минута, и еще один час, и еще один день, хотя на самом деле секунда, или минута, или час никогда не проходили. Это было одно и то же все время. Оно просто двигалось вперед, и мы двигались вместе с ним ”.

Дженкинс кивнул. “ Понимаю. Как плавник на реке. Щепки, движущиеся вместе с рекой. И сцена на берегу реки меняется, но вода остается той же”.

“ Примерно так, ” сказал Джошуа. “За исключением того, что время - это жесткий поток, и разные миры более прочно закреплены на одном месте, чем плавник на реке”.

- И коббли живут в этих других мирах?

Джошуа кивнул. “Я уверен, что они должны”.

- А теперь, - сказал Дженкинс, - я полагаю, вы придумываете способ путешествовать в эти другие миры.

Джошуа тихонько почесал блоху.

“ Конечно, ” сказал Икабод. - Нам нужно пространство.

— Но булыжники...

“Коббли могут быть не на всех мирах”, - сказал Джошуа. “Возможно, есть несколько пустых миров. Если мы сможем их найти, нам понадобятся эти пустые миры. Если мы не найдем места, мы столкнемся с этим. Демографический спад вызовет волну убийств. И волна убийств отбросит нас назад, к тому, с чего мы начали ”.

- Убийства уже происходят, - тихо сказал ему Дженкинс.

Джошуа наморщил лоб и прижал уши. “ Забавное убийство. Мертвы, но не съедены. Крови нет. Как будто они просто упали. Это сводит с ума наших медицинских техников. Ничего страшного. Нет причин, по которым они должны были умереть ”.

- Но они это сделали, - сказал Икабод.

Джошуа придвинулся ближе и понизил голос. “ Я боюсь, Дженкинс. Я боюсь, что...

- Тебе нечего бояться.

“ Но есть. Ангус рассказал мне. Ангус боится, что один из коббли... что один из коббли прорвался.

Порыв ветра засосал горловину камина и запрыгал по карнизу. Другой порыв пронесся в каком-то ближайшем, темном углу. И страх вышел наружу и прошелся по крыше, прошелся глухими шагами вверх и вниз по черепице.

Дженкинс вздрогнул и изо всех сил постарался сдержать новую дрожь. Его голос заскрежетал, когда он заговорил.

- Никто не видел коббли.

“Возможно, вы не увидите булыжника”.

“ Нет, ” сказал Дженкинс. “ Нет. Возможно, вы его не увидите.

И это то, что Человек говорил раньше. Вы не видели призрака, и вы не видели привидение — но вы почувствовали, что оно там было. Потому что из крана продолжала капать вода, даже если его плотно закрыть, и чьи-то пальцы царапали стекло, и собаки выли на что-то по ночам, и на снегу не оставалось следов.

И тут чьи-то пальцы заскреблись по стеклу.

Джошуа поднялся на ноги и застыл, превратившись в статую собаки, поднявшей одну лапу и скривившей губы в начале рычания. Икабод присел, упершись пальцами ног в пол — прислушиваясь, выжидая.

Царапанье раздалось снова.

“ Открой дверь, ” сказал Дженкинс Икабоду. - Там кто-то хочет войти.

Икабод двинулся сквозь повисшую в комнате тишину. Дверь скрипнула под его рукой. Когда он открыл ее, в комнату вприпрыжку влетела белка, серая полоска, которая прыгнула к Дженкинсу и приземлилась ему на колени.

- Ну что ты, Толстяк, - сказал Дженкинс.

Джошуа снова сел, и его губа раскрылась, опустившись вниз, чтобы скрыть клыки. На лице Икабода появилась глупая металлическая ухмылка.

“Я видел, как он это сделал”, - завопил Толстяк. “Я видел, как он убил малиновку. Он сделал это метательной палкой. И полетели перья. И на листе была кровь.

“ Тише, ” мягко сказал Дженкинс. “ Не торопись и расскажи мне. Ты слишком взволнован. Ты видел, как кто-то убил малиновку.

Толстяк втянул воздух, и его зубы застучали.

“Это был Питер”, - сказал он.

-Питер?-спросиля.

“Питер, Вебстер”.

- Вы сказали, он бросил палку?

“ Он бросил ее другой палкой. Он связал два конца веревкой, потянул за веревку, и палка согнулась...

“ Я знаю, ” сказал Дженкинс. - Я знаю.

“ Ты знаешь! Ты все об этом знаешь?

“ Да, ” сказал Дженкинс, “ я все об этом знаю. Это были лук и стрелы.

И было что-то в том, как он это сказал, что заставило остальных троих замолчать, отчего комната показалась большой и пустой, а постукивание ветки по стеклу - звуком издалека, глухим, тикающим голосом, который продолжал жаловаться без надежды на помощь.

“Лук и стрелы?” Наконец спросил Джошуа. “Что такое лук и стрелы?”

И что же это было, подумал Дженкинс.

Что такое лук и стрелы?

Это начало конца. Это извилистый путь, который вырастает в ревущую дорогу войны.

Это игрушка, оружие и триумф человеческой инженерии.

Это первое слабое шевеление атомной бомбы.

Это символ образа жизни.

И это строчка из детского стишка.

Кто убил Петуха Робина?

Я, - сказал воробей.

С моим луком и стрелами,

Я убил Петуха Робина.

И это было забыто. И этому научились заново.

Это то, чего я боялся.

Он выпрямился в кресле, медленно поднялся на ноги.

-Икабод, - сказал он, - мне понадобится твоя помощь.

“ Конечно, ” сказал Икабод. - Все, что пожелаешь.

“ Тело, ” сказал Дженкинс. “ Я хочу надеть свое новое тело. Тебе придется вскрыть мой мозговой футляр...

Икабод кивнул. - Я знаю, как это сделать, Дженкинс.

В голосе Джошуа внезапно послышался страх. “ В чем дело, Дженкинс? Что ты собираешься делать?

“Я иду к Мутантам”, - сказал Дженкинс, выговаривая слова очень медленно. “После всех этих лет я собираюсь попросить их о помощи”.

Тень скользнула вниз по склону, огибая места, куда лунный свет проникал сквозь просветы в лесу. Он мерцал в лунном свете — и его нельзя было увидеть. Он не должен портить охоту тем, кто пришел позже.

Были бы и другие. Не наводнением, конечно, но тщательно контролируемыми. По нескольку за раз и хорошо распределенные, чтобы жизнь в этом чудесном мире не вызывала тревоги.

Как только это вызовет тревогу, конец будет уже не за горами.

Тень присела в темноте, низко пригнувшись к земле, и проверяла ночь дрожащими, натянутыми нервами. Он выделял известные ему импульсы, каталогизируя их в своем остром, как нож, мозгу, аккуратно подшивая их как проверку своих знаний.

И некоторые он знал, некоторые были загадкой, а о других он мог догадываться. Но в одном был намек на ужас.

Он плотно прижался к земле, вытянул свою уродливую голову прямо и плоско и закрыл свое восприятие от пульсирующей ночи, сосредоточившись на том, что поднималось по холму.

Их было двое, и эти двое были разными. Рычание поднялось в его сознании и забурлило в горле, а его хрупкое тело напряглось, превратившись во что-то наполовину пускающее слюни ожидание, наполовину съеживающееся от запредельного ужаса.

Он поднялся с земли, все еще пригибаясь, и потек вниз по склону, поворачивая, чтобы отрезать путь тем двоим, которые приближались.

Дженкинс снова был молод, молод, силен и стремителен — стремителен умом и телом. Стремителен, шагая по продуваемым всеми ветрами, залитым лунным светом холмам. Быстро услышать шелест листьев и сонный щебет птиц — и даже больше того.

Да, гораздо больше, признался он себе.

Тело принадлежало лулу. Кувалда не могла оставить на нем вмятины, и оно никогда не заржавеет. Но это было еще не все.

Никогда не думал, что тело может иметь для меня такое большое значение. Никогда не знал, насколько ветхим и изношенным было старое тело на самом деле. Плохая работа с самого начала, хотя это было лучшее, что можно было сделать в те дни, когда это было сделано. Техника, конечно, замечательная, трюки, которые они могут заставить ее выполнять.

Конечно, это были роботы. Дикие роботы. Собаки придумали с ними тело. Не очень часто собаки ладили с роботами. Ладили хорошо и все такое — но они ладили, потому что позволяли друг другу быть, потому что не вмешивались, потому что ни один не совал нос не в свое дело.

В его берлоге шевелился кролик - и Дженкинс знал это. Енот вышел на ночную охоту, и Дженкинс тоже знал это — знал хитрое, скользкое любопытство, которое таилось в мозгу за маленькими глазками, смотревшими на него из зарослей орешника. А слева, свернувшись калачиком под деревом, спал медведь, и во сне ему снился сон обжоры о диком меде и рыбе, выловленных из ручья, с муравьями, слизанными с нижней стороны перевернутого камня в качестве приправы к пиршеству.

И это было поразительно - но естественно. Так же естественно, как поднимать ноги при ходьбе, так же естественно, как нормальный слух. Но это был не слух и не видение. И еще не воображаю. Ибо Дженкинс знал с холодной, непоколебимой уверенностью о кролике в берлоге, о еноте в орешниковых зарослях и о медведе, который видел сны под деревом.

И вот такие тела, подумал он, бывают у диких роботов — потому что, конечно, если бы они могли сделать такое для меня, они сделали бы их для себя.

Они тоже прошли долгий путь за семь тысяч лет, точно так же, как Собаки прошли долгий путь после исхода людей. Но мы не обращали на них внимания, потому что так и должно было быть. Роботы шли своей дорогой, а Собаки - своей, и они не задавали вопросов о том, что делают друг друга, не испытывали любопытства к тому, что делают друг друга. Пока роботы строили космические корабли и стремились к звездам, пока они создавали тела, пока они работали с математикой и механикой, Собаки работали с животными, создали братство существ, которые были дикими и на которых охотились во времена Человека, — слушали стук мостовой и пытались исследовать глубины времени, чтобы обнаружить, что времени нет.

И, конечно, если Собаки и роботы зашли так далеко, мутанты зашли еще дальше. И они выслушают меня, сказал Дженкинс, им придется выслушать, потому что я несу им проблему, которая падает прямо к ним в руки. Потому что Мутанты — это люди, несмотря на их обычаи, они сыны Человеческие. Теперь они не могут выносить злобы, ибо имя Человека — это пыль, уносимая ветром, шелест листьев летним днем - и ничего больше.

Кроме того, я не беспокоил их уже семь тысяч лет - не то чтобы я когда-либо беспокоил их. Джо был моим другом, или настолько близким к другу, насколько это вообще возможно для мутанта. Он разговаривал со мной, когда не хотел разговаривать с мужчинами. Они выслушают меня — они скажут мне, что делать. И они не будут смеяться.

Потому что это не повод для смеха. Это всего лишь лук и стрелы, но это не повод для смеха. Возможно, когда-то так и было, но история лишает смеха многие вещи. Если стрела - это шутка, то и атомная бомба тоже, и облако зараженной пыли, которое стирает с лица земли целые города, и ревущая ракета, которая описывает дугу и падает в десяти тысячах миль от нас и убивает миллион человек.

Хотя сейчас там нет миллиона человек. Несколько сотен, более или менее, жили в домах, которые построили для них Собаки, потому что тогда Собаки все еще знали, что такое люди, все еще знали о связи, которая существовала между ними, и смотрели на людей как на богов. Смотрели на людей как на богов, рассказывали старые сказки зимним вечером у костра и ждали того дня, когда Человек вернется, погладит их по голове и скажет: “Молодец, добрый и верный слуга”.

И это было неправильно, сказал Дженкинс, спускаясь с холма, это было совсем неправильно. Потому что люди не заслуживали такого поклонения, не заслуживали божественности. Господь свидетель, я сам любил их достаточно сильно. Если уж на то пошло, я все еще люблю их — но не потому, что они мужчины, а из-за памяти о нескольких из многих мужчин.

Было неправильно, что Собаки строили для Человека. Потому что у них получалось лучше, чем когда-либо получалось у Человека. Поэтому я стер память, и это была долгая, медленная работа. За долгие годы я стерла легенды и затуманила память, и теперь они называют мужчин вебстерами и думают, что это они и есть.

Я задавался вопросом, правильно ли я поступил. Я чувствовал себя предателем и проводил горькие ночи, когда мир спал и было темно, а я сидел в кресле-качалке и слушал, как ветер стонет в карнизах. Потому что я, возможно, не имел права этого делать. Это могло не понравиться Вебстерам. Потому что это была та власть, которую они имели надо мной, которую они все еще имеют надо мной, что на протяжении многих тысяч лет я мог делать что-то и беспокоиться, что им это может не понравиться.

Но теперь я знаю, что был прав. Лук и стрелы - тому доказательство. Когда-то я думал, что этот Человек, возможно, вступил не на ту дорогу, что где-то в тусклой, мрачной дикости, которая была его колыбелью и местом, где он ковылял, он, возможно, встал не с той ноги, возможно, свернул не туда. Но я вижу, что был неправ. Есть одна дорога, и только одна, по которой может идти Человек — дорога лука и стрел.

Я достаточно старался, Господь свидетель, я действительно старался.

Когда мы собрали отставших и доставили их домой, в Уэбстер-Хаус, я отобрал у них оружие не только из рук, но и из разума. Я отредактировал литературу, которую можно было отредактировать, а остальное сжег. Я снова научил их читать, снова петь и снова думать. И в книгах не было ни следа войны или оружия, ни следа ненависти или истории, ибо история и есть ненависть — ни сражений, ни героики, ни труб.

Но это было напрасной тратой времени, сказал себе Дженкинс. Теперь я знаю, что это было напрасной тратой времени. Ибо мужчина изобретет лук и стрелы, что бы вы ни делали.

Он спустился с длинного холма и пересек ручей, который сбегал к реке, и теперь снова взбирался, взбираясь на темную твердую вершину холма, увенчанного утесом.

Послышался тихий шорох, и его новое тело сказало его разуму, что это мыши, мыши, снующие по туннелям, которые они вырыли в траве. И на мгновение он уловил то маленькое счастье, которое сопровождало бегущих, игривых мышей, маленькие, неоформленные, несогласованные мысли счастливых мышей.

Ласка на мгновение присела на ствол упавшего дерева, и в голове у нее было зло, зло от мысли о мышах, зло от воспоминания о старых днях, когда ласки готовили обед из мышей. Жажда крови и страх, страх перед тем, что могут сделать Собаки, если он убьет мышь, страх перед сотней глаз, которые наблюдали за убийствами, которые когда-то преследовали мир.

Но человек убил. Ласка не осмеливается убивать, а человек убил. Возможно, без умысла, без злого умысла. Но он убил. А Каноны гласят, что человек не должен отнимать жизнь.

В минувшие годы другие убивали, и они были наказаны. И этот человек тоже должен быть наказан. Но наказания было недостаточно. Само по себе наказание не нашло бы ответа. Ответ должен касаться не одного человека, а всех людей, всей расы. То, что сделал один из них, способны были сделать и остальные. Не только способные, но и обязанные это сделать, потому что они были мужчинами, а мужчины убивали раньше и будут убивать снова.

Замок мутантов черным вырисовывался на фоне неба, таким черным, что переливался в лунном свете. Из нее не исходил свет, и в этом не было ничего странного, потому что из нее никогда не исходил свет. И, насколько кто-либо мог знать, дверь никогда не открывалась во внешний мир. Мутанты построили замки по всему миру, вошли в них, и это был конец. Мутанты вмешивались в дела людей, вели с ними что-то вроде веселой войны, а когда люди ушли, ушли и мутанты.

Дженкинс подошел к подножию широких каменных ступеней, ведущих к двери, и остановился. Запрокинув голову, он уставился на здание, возвышавшееся над ним.

Полагаю, Джо мертв, сказал он себе. Джо был долгожителем, но не бессмертным. Он не будет жить вечно. И вам покажется странным встретить другого Мутанта и знать, что это не Джо.

Он начал подниматься, двигаясь очень медленно, напрягая все нервы, ожидая первых признаков веселого смеха, который снизойдет на него.

Но ничего не произошло.

Он поднялся по ступенькам, остановился перед дверью и стал искать что-нибудь, что дало бы мутантам знать о его прибытии.

Но звонка не было. Ни звонка. Ни дверного молотка. Дверь была простой, с простой защелкой. И это было все.

Поколебавшись, он поднял кулак и постучал, потом постучал еще раз, затем подождал. Ответа не последовало. Дверь была безмолвна и неподвижна.

Он постучал снова, на этот раз громче. Ответа по-прежнему не было.

Медленно, осторожно он протянул руку и, взявшись за защелку, надавил большим пальцем. Защелка поддалась, дверь распахнулась, и Дженкинс шагнул внутрь.

“У тебя крыша поехала”, - сказал Люпус. “Я бы заставил их прийти и найти меня. Я бы устроил им пробежку, которую они запомнили бы. Я бы усложнил им задачу”.

Питер покачал головой. “ Может быть, ты поступил бы именно так, Люпус, и, возможно, это было бы правильно для тебя. Но это было бы неправильно для меня. Вебстеры никогда не убегают”.

“Откуда ты знаешь?” - безжалостно спросил волк. “Ты просто говоришь сквозь зубы. Ни одному вебстеру раньше не приходилось убегать, и если ни одному вебстеру раньше не приходилось убегать, откуда ты знаешь, что они никогда...

- Ой, заткнись, - сказал Питер.

Они молча поднимались по каменистой тропинке, переваливающей через холм.

- Нас кто-то преследует, - сказал Люпус.

“ Тебе просто показалось, ” сказал Питер. - Кто может нас преследовать?

— Я не знаю, но...

- Ты чувствуешь какой-нибудь запах?

“Ну, нет”.

- Вы что-нибудь слышали или видели?

— Нет, я этого не делал, но...

“Значит, нас никто не преследует”, - решительно заявил Питер. “Ничто и никогда больше не преследует ничего”.

Лунный свет просачивался сквозь верхушки деревьев, окрашивая лес в черно-серебристые тона. Из долины реки доносились приглушенные крики уток, ссорящихся в полночь. Легкий ветерок дул вверх по склону холма, неся с собой легкий привкус речного тумана.

Тетива лука Питера запуталась в кустах, и он остановился, чтобы распутать ее. Он уронил несколько стрел, которые нес с собой, и наклонился, чтобы поднять их.

“Тебе лучше придумать какой-нибудь другой способ переносить эти вещи”, - зарычал на него Люпус. — Ты все время путаешься, роняешь их и...

“ Я думал об этом, ” тихо сказал ему Питер. - Может быть, какую-нибудь сумку повесить на плечо.

Они продолжали подниматься на холм.

- Что ты собираешься делать, когда доберешься до Уэбстер-Хауса? - спросил Люпус.

“ Я собираюсь повидать Дженкинса, ” сказал Питер. - Я собираюсь рассказать ему, что я сделал.

- Толстяк уже сказал ему.

“Но, может быть, он сказал ему неправильно. Может быть, он сказал это неправильно. Толстяк был взволнован”.

“ К тому же слабоумный, ” сказал Люпус. Они пересекли полосу лунного света и двинулись дальше по темнеющей тропинке.

“Я начинаю нервничать”, - сказал Люпус. “Я собираюсь вернуться. Ты совершаешь безумный поступок. Я проделал с тобой часть пути, но...

“ Тогда возвращайся, ” с горечью сказал Питер. — Я не нервничаю, я...

Он резко обернулся, волосы у него на голове встали дыбом.

Потому что что—то было не так — что-то в воздухе, которым он дышал, что-то в его сознании - жуткое, тревожащее чувство опасности и, гораздо больше, чем опасность, отвратительное чувство, которое царапало его лопатки и ползло по спине миллионом колючих лап.

“ Люпус! ” закричал он. -Люпус!

Куст на тропе яростно зашевелился, и Питер побежал по тропе. Он нырнул за куст и резко остановился. Его лук поднялся, и одним движением он взял стрелу из левой руки, прикрепил ее к тетиве.

Люпус растянулся на земле, наполовину в тени, наполовину в лунном свете. Его губа была оттянута, обнажая клыки. На одной лапе все еще виднелись слабые когти.

Над ним склонилась фигура. Фигура — и ничего больше. Фигура, которая плевалась и рычала, поток сердитых звуков, которые вопили в мозгу Питера. Ветка дерева шевельнулась на ветру, сквозь нее просвечивала луна, и Питер увидел очертания лица — слабый контур, похожий на полустертые линии мелом на пыльной доске. Похожее на череп лицо с мяукающим ртом, прищуренными глазами и ушами, увитыми щупальцами.

Тетива лука загудела, и стрела ударила в лицо — ударила в него, прошла насквозь и упала на землю. И лицо было там, все еще рычащее.

Еще одна стрела вонзилась в тетиву и вернулась назад, далеко назад, почти к уху. Стрела, пущенная в ход ломкой силой хорошо выдержанного прямозернистого гикори - ненавистью, страхом и отвращением человека, дернувшего за шнур.

Стрела чиркнула по меловым очертаниям лица, замедлилась и задрожала, затем освободилась.

Еще одна стрела и назад со шнуром. На этот раз еще дальше. Дальше, чтобы получить больше энергии, чтобы убить существо, которое не умерло от попадания стрелы. Штука, которая только замедляет полет стрелы и заставляет ее дрожать, а затем пропускает ее насквозь.

Назад, и назад, и назад. И тогда это случилось.

Тетива лопнула.

На мгновение Питер застыл с бесполезным оружием, болтающимся в одной руке, и бесполезной стрелой, свисающей с другой. Встал и уставился через небольшое пространство, отделявшее его от ужасной тени, которая склонилась над серым телом волка.

И он не знал страха. Никакого страха, хотя оружия больше не было. Но только пылающий гнев, который сотрясал его, и голос, который стучал в его мозгу одним кричащим словом:

УБИВАТЬ—УБИВАТЬ—УБИВАТЬ

Он отбросил лук и шагнул вперед, прижав руки к бокам, скрюченные в жалкие коготки.

Тень попятилась — попятилась во внезапном омуте страха, который захлестнул ее мозг, — страха и ужаса перед пылающей ненавистью, которая била в нее от существа, которое шло к ней. Ненависть, которая захватила и скрутила его. Страх и жуть, которые оно знало раньше — страх, ужас и тревожное смирение, — но это было что-то новое. Это был удар хлыста пытки, который обжег его мозг.

Это была ненависть.

Тень заскулила про себя — заскулила, мяукнула, попятилась и лихорадочными пальцами мысли принялась искать в своем затуманенном мозгу символы побега.

Комната была пуста — пуста, стара и полая. Комната, которая уловила звук скрипящей двери и отшвырнула его в приглушенные дали, а затем снова отшвырнула обратно. Комната, покрытая пылью забвения, наполненная задумчивой тишиной бесцельных веков.

Дженкинс стоял, держась за ручку двери, стоял и направлял всю острую бдительность нового механизма, которым было его тело, в углы и затемненные ниши. Не было ничего. Ничего, кроме тишины, пыли и темноты. И ничего, что указывало бы на то, что в течение многих лет здесь было что-то, кроме тишины, пыли и темноты. Ни малейшего намека на остаточную мысль, ни следов ног на полу, ни отпечатков пальцев, нацарапанных на столе.

Старая песня, невероятно старая песня — песня, которая была старой, когда он только был создан, выползла из какого-то забытого уголка его мозга. И он был удивлен, что это все еще было там, удивлен, что он когда—либо знал об этом - и, зная это, встревожен водоворотом веков, который это вызывало в воображении, встревожен воспоминанием о аккуратных белых домиках, которые стояли на миллионах холмов, встревожен мыслью о людях, которые любили свои земли и ходили по ним со спокойной уверенностью в своей собственности.

Энни здесь больше не живет.

Глупо, сказал себе Дженкинс. Глупо, что какая-то нелепость почти исчезнувшей расы возникла, чтобы преследовать меня сейчас. Глупо.

Энни здесь больше не живет.

Кто убил петушка малиновку? Я, сказал воробей—

Он закрыл за собой дверь и пересек комнату.

Покрытая пылью мебель стояла в ожидании человека, который так и не вернулся. На столешницах лежали покрытые пылью инструменты и приспособления. Пыль покрывала корешки книг, заполнявших массивный книжный шкаф.

Они ушли, сказал Дженкинс, разговаривая сам с собой. И никто не знал ни часа, ни причины их ухода. И даже куда они направились. Они ускользнули ночью и никому не сказали, что уходят. И иногда, без сомнения, они вспоминают об этом и посмеиваются— посмеиваются при мысли о том, что мы думаем, что они все еще здесь, посмеиваются над тем, как мы следим за их появлением.

Там были и другие двери, и Дженкинс направился к одной. Положив руку на щеколду, он сказал себе, что открывать ее бесполезно, что искать дальше бесполезно. Если бы эта комната была старой и пустой, то такими же были бы и все остальные.

Его большой палец опустился, дверь распахнулась, и в комнату ворвался поток тепла, но там не было места. Там была пустыня — золотисто-желтая пустыня, простиравшаяся до горизонта, который был тусклым и блестел в лучах огромного синего солнца.

Зелено-фиолетовое существо, которое могло бы быть ящерицей, но таковой не являлось, стремительно пронеслось по песку, его крошечные лапки издавали звук, похожий на жуткий свист.

Дженкинс захлопнул дверь, оцепенев душой и телом.

Пустыня. Пустыня и нечто, что металось. Не очередная комната, не холл и даже не крыльцо — а пустыня.

А солнце было голубым—голубым и обжигающе горячим.

Медленно, осторожно он снова приоткрыл дверь, сначала чуть-чуть, а потом пошире.

Пустыня все еще была там.

Дженкинс захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, как будто ему нужна была сила его металлического тела, чтобы выдержать пустыню, выдержать смысл двери и пустыни.

Они были умны, сказал он себе. Умны и быстро соображают. Слишком быстры и сообразительны для обычных людей. Мы никогда не знали, насколько они были сообразительны. Но теперь я знаю, что они были умнее, чем мы думали.

Эта комната - всего лишь прихожая ко многим другим мирам, ключ, который ведет через неизведанное пространство к другим планетам, вращающимся вокруг неизвестных солнц. Способ покинуть эту землю, никогда не покидая ее — способ пересечь пустоту, шагнув через дверь.

Там были и другие двери, и Дженкинс уставился на них, уставился и покачал головой.

Он медленно прошел через комнату к входной двери. Тихо, не желая нарушать тишину заполненной пылью комнаты, он поднял щеколду, вышел, и перед ним предстал знакомый мир. Мир луны и звезд, речного тумана, плывущего между холмами, верхушек деревьев, разговаривающих друг с другом за выступами холмов.

Мыши все еще бегали по своим травянистым норкам со счастливыми мышиными мыслями, которые едва ли можно было назвать мыслями. Сова задумчиво сидела на дереве, и мысли ее были заняты убийством.

Так близко, подумал Дженкинс. Все еще так близко к поверхности, старая жажда крови, старая ненависть к костям. Но мы даем им лучший старт, чем тот, который был у Человека, хотя, вероятно, не имело бы никакого значения, какой старт мог быть у человечества.

И вот оно снова, старая жажда крови Человека, стремление отличаться от других и быть сильнее, навязывать свою волю с помощью вещей, которые он изобрел, - вещей, которые делают его руку сильнее любой другой руки или лапы, заставляют его зубы вонзаться глубже, чем любой естественный клык, доставать и причинять боль на расстоянии, недоступном для его собственной руки.

Я думал, что смогу получить помощь. Вот почему я пришел сюда. И никакой помощи.

Никакой помощи вообще. Потому что мутанты были единственными, кто мог бы помочь, и они ушли.

Все зависит от тебя, говорил себе Дженкинс, спускаясь по лестнице. Человечество зависит от тебя. Ты должен как-то остановить их. Ты должен как-то изменить их. Ты не можешь позволить им снова превратить мир в мир лука и стрел.

Он шел сквозь густую листву лощины и узнавал запах заплесневелых листьев от осеннего урожая под молодой зеленью растущих растений, и это было нечто такое, сказал он себе, чего он никогда раньше не знал.

У его старого тела не было обоняния.

Обоняние, улучшенное зрение и чувство знания, способность понимать, о чем думает существо, читать мысли енотов, угадывать мысли мышей, понимать, что творится в мозгах сов и хорьков.

И что—то еще - слабая, уносимая ветром ненависть, чужой крик ужаса.

Это промелькнуло в его мозгу и остановило его на полпути, а затем заставило бежать вверх по склону холма, не так, как мог бы бежать человек в темноте, а как бежит робот, видящий в темноте с силой металла, у которого нет задыхающихся легких.

Ненависть — и только одна ненависть могла быть такой.

Ощущение становилось глубже и острее по мере того, как он быстрыми шагами поднимался по тропинке, и его разум стонал от охватившего его страха — страха перед тем, что он найдет.

Он обогнул заросли кустарника и резко остановился.

Мужчина шел вперед, прижав руки к бокам, а на траве лежал сломанный лук. Серое тело волка лежало наполовину в лунном свете, наполовину в тени, и от него отступало что-то призрачное, наполовину в полусвете, наполовину в тени, почти видимое, но никогда не уверенное, как призрачное существо, которое движется во сне.

- Питер! - крикнул Дженкинс, но слова не сорвались с его губ.

Ибо он почувствовал неистовство в мозгу наполовину видимого существа, неистовство затаенного ужаса, пробившегося сквозь ненависть человека, который шагнул вперед, к пускающему слюни, плюющемуся сгустку тени. Сжимающий душу ужас и неистовая необходимость — необходимость найти, вспомнить.

Человек был почти рядом с ним, шагая прямо - человек с тщедушным телом и нелепыми кулаками — и храбростью. "Смелость, - подумал Дженкинс, - смелость сразиться с самим адом". Набраться смелости спуститься в яму, разорвать трясущиеся плиты и выкрикнуть зловещую, непристойную шутку в адрес хранителя проклятых.

Тогда существо получило это — получило то, к чему стремилось, знало, что нужно делать. Дженкинс почувствовал прилив облегчения, охвативший его существо, услышал то, что он исполнил, наполовину слово, наполовину символ, наполовину мысль. Как фрагмент мумбо-юмбо, как произносимое заклинание, как заклинание, но не совсем так. Умственное упражнение, мысль, взявшая верх над телом, — вот что должно быть ближе к истине.

Потому что это сработало.

Существо исчезло. Исчезло и пропало — исчезло из мира.

Не было никаких признаков этого, ни единой вибрации его существования. Как будто его никогда и не было.

И то, что оно сказало, то, что оно подумало? Это прозвучало вот так. Вот так —

Дженкинс резко выпрямился. Это отпечаталось в его мозгу, и он знал это, знал слово, мысль и правильную интонацию — но он не должен использовать это, он должен забыть об этом, он должен скрывать это.

Потому что это сработало с коббли. И это сработает с ним. Он знал, что это сработает.

Мужчина развернулся и теперь стоял безвольно, свесив руки вдоль тела, уставившись на Дженкинса.

Его губы шевельнулись на белом размытом лице. — Ты... ты...

“Я Дженкинс”, - сказал ему Дженкинс. “Это мое новое тело”.

- Здесь что-то было, - сказал Питер.

“Это был коббли”, - сказал Дженкинс. “Джошуа сказал мне, что один прорвался”.

- Это убило Люпуса, - сказал Питер.

Дженкинс кивнул. “ Да, это убило Люпуса. И многих других. Это было то, что убивало”.

“ И я убил его, ” сказал Питер. - Я убил его... или прогнал... или что-то в этом роде.

“ Ты спугнул его, - сказал Дженкинс. - Ты был сильнее, чем оно. Оно боялось тебя. Ты спугнул его обратно в мир, из которого он пришел.

— Я мог бы убить его, - похвастался Питер, - но шнур оборвался...

“ В следующий раз, - тихо сказал Дженкинс, - ты должен сделать веревки покрепче. Я покажу тебе, как это делается. И стальной наконечник для твоей стрелы...

-Для моего чего?

“ Для твоей стрелы. Метательная палка - это стрела. Палка и веревка, с помощью которых ты ее бросаешь, называются луком. Все вместе это называется луком и стрелами.

Плечи Питера поникли. “ Значит, это было сделано раньше. Я был не первым?

Дженкинс покачал головой. - Нет, ты был не первым.

Дженкинс прошел по траве и положил руку Питеру на плечо.

- Пойдем со мной домой, Питер.

Питер покачал головой. “ Нет. Я посижу здесь с Люпусом до утра. А потом я позову его друзей, и мы похороним его”.

Он поднял голову’ чтобы посмотреть Дженкинсу в лицо. “ Люпус был моим другом. Отличный друг, Дженкинс.

“ Я знаю, что так и должно было быть, ” сказал Дженкинс. - Но мы еще увидимся?

“ О да, ” сказал Питер. “ Я иду на пикник. "Вебстер пикник". Это будет примерно через неделю.

“ Так оно и есть, ” сказал Дженкинс, говоря очень медленно и думая во время разговора. “ Так оно и есть. И тогда я увижу тебя”.

Он повернулся и медленно побрел вверх по холму.

Питер сел рядом с мертвым волком, ожидая рассвета. Раз или два он поднимал руку, чтобы почистить щеки.

Они сели полукругом лицом к Дженкинсу и внимательно слушали его.

“Теперь вы должны быть внимательны”, - сказал Дженкинс. “Это самое важное. Ты должен быть внимательным, и ты должен очень усердно думать, и ты должен очень крепко держаться за то, что у тебя есть — за корзинки с обедом, луки со стрелами и другие вещи ”.

Одна из девушек хихикнула. - Это что, новая игра, Дженкинс?

“ Да, ” сказал Дженкинс, “ вроде того. Думаю, так оно и есть — новая игра. И захватывающая. В высшей степени волнующий.

Кто-то сказал: “Дженкинс всегда придумывает новую игру для ”пикника Вебстера"".

“ А теперь, ” сказал Дженкинс, “ вы должны быть внимательны. Ты должен посмотреть на меня и попытаться понять, о чем я думаю...

“Это игра в угадайку”, - взвизгнула хихикающая девочка. “Я люблю игры в угадайку”.

Дженкинс растянул губы в улыбке. “Вы правы”, - сказал он. “Это именно то, что есть — игра в угадайку. А теперь, если ты будешь внимательна и посмотришь на меня...

“Я хочу опробовать эти луки и стрелы”, - сказал один из мужчин. - Когда все закончится, мы сможем их опробовать, не так ли, Дженкинс?

- Да, - терпеливо сказал Дженкинс, - после того, как все закончится, вы сможете их опробовать.

Он закрыл глаза и заставил свой мозг потянуться к каждому из них, отмечая их по отдельности, ощущая взволнованное ожидание умов, которые стремились к нему, ощущая маленькие зондирующие пальцы мысли, которые касались его мозга.

“Сильнее”, - подумал Дженкинс. “Сильнее! Сильнее!”

Дрожь пробежала по его сознанию, и он отогнал ее. Не гипноз и даже не телепатия, но лучшее, на что он был способен. Сближение, объединение умов — и все это было игрой.

Медленно, осторожно он вывел скрытый символ — слова, мысль и интонацию. Он легко прокручивал их в своем мозгу, одну за другой, как разговаривают с ребенком, пытаясь научить его точному тону, тому, как держать губы, как двигать языком.

Он на мгновение оставил их лежать там, почувствовал, как другие разумы прикасаются к ним, почувствовал прикосновение пальцев. И тогда он подумал их вслух — подумал так же, как думал коббли.

И ничего не произошло. Абсолютно ничего. Никакого щелчка в мозгу. Никакого ощущения падения. Никакого головокружения. Вообще никаких ощущений.

Итак, он потерпел неудачу. Итак, все кончено. Итак, игра окончена.

Он открыл глаза, а склон холма был все тем же. Солнце все еще светило, и небо было цвета яйца малиновки.

Он сидел неподвижно, молча и чувствовал, что они смотрят на него.

Все было так же, как и раньше.

Кроме—

На том месте, где раньше цвел кустик чая Освего, росла маргаритка. Рядом с ним росла пастбищная роза, а когда он закрыл глаза, ее не было.

“И это все, что нужно?” - спросила хихикающая девушка, явно разочарованная.

- Это все, - сказал Дженкинс.

“Теперь мы можем опробовать луки и стрелы?” - спросил один из юношей.

“ Да, ” сказал Дженкинс, “ но будьте осторожны. Не направляйте их друг на друга. Они опасны. Питер покажет тебе, как это делается.

“ Мы распакуем ланч, - сказала одна из женщин. - Ты принес корзину, Дженкинс?

“ Да, ” сказал Дженкинс. “ Он у Эстер. Он был у нее, когда мы играли в игру.

“Это мило”, - сказала женщина. “Вы каждый год удивляете нас вещами, которые приносите”.

И в этом году ты будешь удивлен, сказал себе Дженкинс. Ты будешь удивлен, увидев упаковки с семенами, все с очень аккуратными этикетками.

Потому что нам понадобятся семена, подумал он про себя. Семена, чтобы посадить новые сады и начать новые поля - чтобы снова выращивать пищу. И нам понадобятся луки и стрелы, чтобы добыть немного мяса. А также копья и крючки для рыбы. Теперь начали проявляться другие мелочи, которые отличались друг от друга. То, как наклонилось дерево на краю луга. И новый изгиб реки далеко внизу.

Дженкинс тихо сидел на солнышке, слушая крики мужчин и мальчишек, испытывающих луки и стрелы, слушая болтовню женщин, расстилающих скатерть и распаковывающих обеды.

Скоро мне придется им все рассказать, сказал он себе. Я должен предупредить их, чтобы они были полегче с едой — не съедали все за один присест. Потому что нам понадобится эта пища, чтобы продержаться первые день или два, пока мы не сможем найти коренья, которые нужно копать, ловить рыбу и собирать фрукты.

Да, довольно скоро мне придется позвонить им и сообщить новости. Скажите им, что они предоставлены сами себе. Скажите им почему. Скажите им, чтобы они шли вперед и делали все, что они хотят. Потому что это совершенно новый мир.

Предупреди их о булыжниках.

Хотя это наименее важно. Мужчина умеет обращаться с собой — очень порочный способ. Способ справиться со всем, что встанет у него на пути.

Дженкинс вздохнул.

Господи, помоги сапожникам, сказал он.

OceanofPDF.com

ПРИМЕЧАНИЯ К ВОСЬМОЙ СКАЗКЕ

Есть некоторое подозрение, что восьмая и последняя история может быть подделкой, что ей нет места в древней легенде, что это более поздняя история, придуманная каким-то рассказчиком, жаждущим общественного признания.

Структурно это приемлемая история, но ее фразеология не соответствует тому повествовательному мастерству, которое присуще другим. Другое дело, что это слишком откровенная история. В ней слишком умно собран материал, слишком четко сочетаются несколько точек зрения из других историй.

И все же, хотя ни в одной из других историй, которые, бесспорно, легендарны, нельзя найти никаких следов исторической основы, у этой истории есть историческая основа.

Известно, что один из закрытых миров закрыт, потому что это мир муравьев. Теперь это муравьиный мир — и был муравьиным миром на протяжении бесчисленных поколений.

Нет никаких доказательств того, что мир муравьев - это изначальный мир, на котором возникли Собаки, но нет и доказательств того, что это не так. Тот факт, что исследования не обнаружили ни одного мира, который мог бы претендовать на звание первоначального, по-видимому, указывает на то, что мир муравьев на самом деле может быть миром, который назывался Землей.

Если это так, то всякая надежда найти дальнейшие доказательства происхождения легенды может исчезнуть навсегда, поскольку только в первом мире могли быть артефакты, которые могли бы неопровержимо доказать происхождение легенды. Только там можно было надеяться найти ответ на основной вопрос о существовании или несуществовании Человека. Если мир муравьев - это Земля, то закрытый город Женева и дом на Вебстер-Хилл потеряны для нас навсегда.

OceanofPDF.com

VIII

ПРОСТОЙ СПОСОБ

Арчи, маленький енот-отступник, присел на корточки на склоне холма, пытаясь поймать одно из крошечных суетящихся созданий, бегающих по траве. Руфус, робот Арчи, попытался поговорить с Арчи, но енот был слишком занят и не ответил.

Гомер сделал то, чего раньше не делала ни одна Собака. Он пересек реку и побежал рысью в лагерь диких роботов, и ему было страшно, потому что никто не знал, что могут сделать с ним дикие роботы, когда обернутся и увидят его. Но он был встревожен больше, чем напуган, поэтому побежал дальше.

Глубоко в тайном гнезде муравьи мечтали и строили планы относительно мира, который они не могли понять. И его втолкнули в этот мир, надеясь на лучшее, стремясь к тому, чего не могли понять ни Собака, ни робот, ни человек.

В Женеве Джон Вебстер завершил свой десятитысячный год анабиоза и продолжал спать, не шевелясь. На улице блуждающий ветерок шелестел листьями вдоль бульвара, но никто не слышал и не видел.

Дженкинс зашагал через холм, не глядя ни влево, ни вправо, потому что там были вещи, которые он не хотел видеть. Там было дерево, которое стояло там, где раньше стояло другое дерево в другом мире. Это был план местности, который отпечатался в его мозгу миллиардом шагов за десять тысяч лет.

И если прислушаться повнимательнее, то можно было бы услышать смех, эхом отдающийся сквозь века ... сардонический смех человека по имени Джо.

Арчи поймал одну из суетящихся тварей и зажал ее в своей крепко сжатой лапе. Он осторожно приподнял лапу и открыл ее, и существо было там, оно бешено металось, пытаясь убежать.

- Арчи, - сказал Руфус, - ты меня не слушаешь.

Стремительное существо нырнуло в мех Арчи и быстро пробежало по его предплечью.

“ Возможно, это была блоха, ” предположил Арчи. Он сел и почесал живот.

“Новый вид блох”, - сказал он. “Хотя я надеюсь, что это не так. Достаточно обычных”.

- Ты меня не слушаешь, - сказал Руфус.

“ Я занят, ” сказал Арчи. “ В траве полно этих тварей. Нужно выяснить, что это такое.

- Я ухожу от тебя, Арчи.

“Ты - это что!”

“ Ухожу от тебя, - сказал Руфус. - Я иду в Здание.

“ Ты сумасшедший, ” кипятился Арчи. “ Ты не можешь так поступить со мной. Ты был раздражен с тех пор, как упал в этот муравейник ... ”

“ Мне позвонили, ” сказал Руфус. - Мне просто нужно идти.

“Я был добр к тебе”, - взмолился енот. “Я никогда не перегружал тебя работой. Ты был мне как друг, а не как робот. Я всегда относился к тебе как к животному ”.

Руфус упрямо покачал головой. “ Ты не можешь заставить меня остаться, - сказал он. “ Я не мог остаться, что бы ты ни делал. Мне позвонили, и я должен идти”.

“Я же не мог раздобыть другого робота”, - возразил Арчи. “Они вытянули мой номер, и я сбежал. Я дезертир, и ты это знаешь. Ты же знаешь, я не могу нанять другого робота, за которым присматривают стражи.

Руфус просто стоял там.

“ Ты нужен мне, ” сказал ему Арчи. “ Ты должен остаться и помочь мне раздобыть еду. Я не могу приближаться ни к одному из мест, где кормятся, иначе стражи схватят меня и потащат на Вебстер-Хилл. Ты должен помочь мне выкопать логово. Приближается зима, и мне понадобится берлога. В ней не будет ни тепла, ни света, но она у меня должна быть. И ты должен ...”

Руфус развернулся и спускался с холма, направляясь к тропе у реки. Вниз по речной тропе ... Направляясь к темному пятну над далеким горизонтом.

Арчи сидел, сгорбившись от ветра, который трепал его шерсть, поджав хвост к ногам. От ветра веяло холодом, холодом, которого не было час назад или около того. И это был холод не от погоды, а от чего-то другого.

Его блестящие глаза-бусинки обшарили склон холма, но Руфуса нигде не было видно.

Ни еды, ни логова, ни робота. За ними охотятся стражи. Их съедают блохи.

И Здание, размытым пятном выделяющееся на фоне дальних холмов по ту сторону речной долины.

Согласно записям, сто лет назад это Здание было не больше дома Вебстеров.

Но с тех пор он разросся ... место, которое так и не было достроено. Сначала оно занимало акр. А затем квадратную милю. Теперь, наконец, городок. И все же он рос, разрастаясь и возвышаясь ввысь.

Пятно над холмами и облачный ужас для маленьких суеверных лесных жителей, которые наблюдали за ним. Слово, способное напугать козленка, щенка и детеныша до внезапной тишины.

Ибо в этом было зло ... Зло неизвестного, зло, которое скорее ощущалось и приписывалось, чем виделось, слышалось или обонялось. Ощущаемое зло, особенно в темноте ночи, когда свет погашен, ветер завывает в пасти логова, а другие животные спят, в то время как ты лежишь без сна и слушаешь пульсирующую инаковость , которая поет между мирами.

Арчи прищурился от осеннего солнца и украдкой почесал бок.

Может быть, когда-нибудь, сказал он себе, кто-нибудь найдет способ справиться с блохами. Чем натереть шерсть, чтобы они держались подальше. Или способ урезонить их, достучаться до них и все обсудить с ними. Может быть, создать для них резервацию, место, где они могли бы жить, быть накормленными и не беспокоить животных. Или что-то в этом роде.

Как бы то ни было, сделать было особо нечего. Вы поцарапались. Вы заставили своего робота убрать их, хотя у робота обычно было больше шерсти, чем блох. Вы валялись в песке или пыли. Вы пошли поплавать и утопили некоторых из них ... Ну, на самом деле вы их не топили; вы просто смыли их, и если кто-то из них утонул, это была их собственная неудача.

Вы заставили своего робота убрать их ... Но теперь робота не было.

Нет робота, который убирал бы блох.

Нет робота, который помог бы ему добывать пищу.

Но Арчи вспомнил, что на дне реки росло дерево черного боярышника, и вчерашний мороз наверняка тронул плоды. Он причмокнул губами, думая о ястребах. А сразу за гребнем было кукурузное поле. Если кто-то был достаточно быстр, выжидал удобного момента и действовал хитро, то раздобыть початок кукурузы не составляло никакого труда. А если случится худшее, там всегда найдутся корни, дикие желуди и тот участок дикого винограда на песчаной отмели.

Отпусти Руфуса, - сказал Арчи, бормоча что-то себе под нос. Пусть собаки остаются на своих местах кормления. Пусть рабочие продолжают наблюдать.

Он будет жить своей собственной жизнью. Он ел фрукты и добывал коренья и совершал набеги на кукурузные поля, точно так же, как его далекие предки ели фрукты, добывали коренья и совершали набеги на поля.

Он будет жить так, как жили другие еноты до того, как появились Собаки со своими представлениями о Братстве Зверей. Как жили животные до того, как они научились говорить словами, до того, как они научились читать печатные книги, которые давали Собаки, до того, как у них появились роботы, которые служили вместо рук, до того, как появились тепло и свет для берлог.

Да, а раньше была лотерея, которая говорила вам, останетесь ли вы на Земле или отправитесь в другой мир.

Собаки, вспомнил Арчи, были довольно убедительны по этому поводу, очень разумны и обходительны. Некоторые животные, по их словам, должны были отправиться в другие миры, иначе на Земле было бы слишком много животных. Земля недостаточно велика, по их словам, чтобы вместить всех. И лотерея, указывали они, была справедливым способом решить, кто из них отправится в другие миры.

И, в конце концов, они сказали, что другие миры будут почти такими же, как Земля. Потому что они были просто продолжениями Земли. Просто другие миры, следующие по пути Земли. Возможно, не совсем похоже, но очень близко. Просто небольшая разница здесь и там. Может быть, нет дерева там, где было дерево на Земле. Может быть, дуб там, где на Земле рос грецкий орех. Может быть, источник свежей, холодной воды там, где на Земле не было такого источника.

Может быть, сказал ему Гомер с большим энтузиазмом ... Может быть, мир, в который его направят, будет лучше Земли.

Арчи сгорбился на склоне холма, чувствуя, как тепловатое осеннее солнце пробивается сквозь холодный осенний ветер. Он подумал о черных ястребах. Они были бы мягкими и кашеобразными, и некоторые из них лежали бы на земле. Он съедал те, что валялись на земле, затем взбирался на дерево и срывал еще, а затем снова спускался и доедал те, которые сбросил, взбираясь на дерево.

Он ел их, брал в лапы и размазывал по морде. Он мог даже кататься в них.

Краем глаза он заметил суетящихся существ, бегающих по траве. Похоже на муравьев, подумал он, только это были не муравьи. По крайней мере, не похож на муравьев, которых он когда-либо видел раньше.

Может быть, блохи. Новый вид блох.

Его лапа метнулась вперед и схватила одну. Он почувствовал, как она скользит по его ладони. Он разжал лапу, увидел, что она бежит туда, и снова сомкнул лапу.

Он поднес лапу к уху и прислушался.

То, что он поймал, тикало!

Лагерь диких роботов оказался совсем не таким, каким его представлял Гомер. Там не было зданий. Просто запускаем пандусы, три космических корабля и полдюжины роботов, работающих на одном из кораблей.

Хотя, если подумать, сказал себе Гомер, следовало бы догадаться, что в лагере роботов не будет никаких построек. Потому что роботам не понадобилось бы убежище, а это все, чем было здание.

Гомер был напуган, но изо всех сил старался не показывать этого. Он закинул хвост за спину, высоко поднял голову и, выставив уши далеко вперед, потрусил к маленькой группе роботов, ни секунды не колеблясь. Добравшись до них, он сел, высунул язык и стал ждать, когда кто-нибудь из них заговорит.

Но когда никто из них не ответил, он собрался с духом и заговорил с ними сам.

“Меня зовут Гомер, - сказал он, “ и я представляю the Dogs. Если у вас есть главный робот, я хотел бы поговорить с ним”.

Роботы продолжали работать еще с минуту, но, наконец, один из них повернулся, подошел и присел на корточки рядом с Гомером так, что его голова оказалась на одном уровне с головой собаки. Все остальные роботы продолжали работать как ни в чем не бывало.

“Я робот по имени Эндрю, - сказал робот, присевший на корточки рядом с Гомером, “ и я не тот, кого вы бы назвали главным роботом, потому что среди нас такого нет. Но я могу поговорить с тобой.

“Я пришел к вам по поводу Здания”, - сказал ему Гомер.

“Я так понимаю, ” сказал робот по имени Эндрю, - что вы говорите о строении к северо-востоку от нас. Тот, который ты сможешь увидеть отсюда, если просто обернешься.

“Это тот самый”, - сказал Гомер. “Я пришел спросить, зачем вы его строите”.

“Но мы его не строим”, - сказал Эндрю.

“Мы видели роботов, работающих над этим”.

“Да, там работают роботы. Но мы его не строим”.

- Вы помогаете кому-то еще?

Эндрю покачал головой. “Некоторым из нас звонят. … звонят, чтобы поехать туда работать. Остальные из нас не пытаются остановить их, потому что мы все свободные агенты”.

“Но кто это строит?” - спросил Гомер.

- Муравьи, - сказал Эндрю.

У Гомера отвисла челюсть.

“ Муравьи? Ты имеешь в виду насекомых. Маленькие существа, которые живут в муравейниках?

“ Совершенно верно, ” сказал Эндрю. Он заставил пальцы одной руки забегать по песку, как загнанный муравей.

“Но они не могли построить такое место”, - запротестовал Гомер. “Они глупы”.

- Больше нет, - сказал Эндрю.

Гомер сидел неподвижно, примерзший к песку, чувствуя, как ледяные ступни ужаса пробегают по его нервам.

“Больше нет”, - сказал Эндрю, разговаривая сам с собой. “Больше не глупый. Видите ли, давным-давно жил-был человек по имени Джо...”

“ Мужчина? Что это? - спросил Гомер.

Робот издал кудахчущий звук, словно мягко упрекая Гомера.

“Люди были животными”, - сказал он. “Животными, которые ходили на двух ногах. Они были очень похожи на нас, за исключением того, что они были из плоти, а мы из металла”.

“Вы, должно быть, имеете в виду вебстеров”, - сказал Гомер. “Мы знаем о подобных вещах, но мы называем их вебстерами”.

Робот медленно кивнул. “ Да, вебстеры могли быть мужчинами. Среди них была семья с таким именем. Жил как раз за рекой.

“ Есть такое место, называется Уэбстер-Хаус, - сказал Гомер. - Оно стоит на Уэбстер-Хилл.

- Это то самое место, - сказал Эндрю.

“Мы поддерживаем это в порядке”, - сказал Гомер. “Для нас это святыня, но мы не понимаем, почему. Это слово, которое было передано нам ... Мы должны сохранить Уэбстер-Хаус”.

“Вебстеры, - сказал ему Эндрю, - были теми, кто научил вас, собак, говорить”.

Гомер напрягся. “Никто не учил нас говорить. Мы научились сами. Мы развивались в течение многих лет. И мы научили других животных”.

Эндрю, робот, сидел, сгорбившись, на солнышке, кивая головой, как будто думал про себя.

“ Десять тысяч лет, ” сказал он. “ Нет, я думаю, что ближе к двенадцати. Может быть, около одиннадцати.

Гомер ждал, и пока он ждал, он почувствовал тяжесть лет, давивших на холмы ... Лет реки и солнца, песка, ветра и неба.

И годы жизни Эндрю.

“Ты старый”, - сказал он. “Ты можешь вспомнить то далекое прошлое?”

“ Да, ” сказал Эндрю. - Хотя я один из последних роботов, созданных человеком. Меня создали всего за несколько лет до того, как они отправились на Юпитер.

Гомер сидел молча, в его мозгу бушевал хаос.

Человек... Новое слово.

Животное, которое ходило на двух ногах.

Животное, создавшее роботов, научившее Собак говорить.

И, словно прочитав мысли Гомера, Эндрю заговорил с ним.

“Тебе не следовало держаться от нас подальше”, - сказал он. “Нам следовало работать вместе. Когда-то мы работали вместе. Мы оба выиграли бы, если бы работали вместе”.

“Мы боялись тебя”, - сказал Гомер. “Я все еще боюсь тебя”.

“ Да, ” сказал Эндрю. “ Да, я полагаю, так и было бы. Я полагаю, Дженкинс заставлял тебя бояться нас. Потому что Дженкинс был умным. Он знал, что вы должны начать все сначала. Он знал, что вы не должны носить память о Человеке мертвым грузом на своих шеях”.

Гомер сидел молча.

“ А мы, - сказал робот, - не более чем память о Человеке. Мы делаем то, что делал он, хотя и более научно, поскольку, поскольку мы машины, мы должны быть научными. Более терпеливо, чем Человек, потому что у нас есть вечность, а у него было несколько коротких лет”.

Эндрю нарисовал две линии на песке, пересек их двумя другими линиями. Он поставил Крестик в открытом квадрате в верхнем левом углу.

“Ты думаешь, я сумасшедший”, - сказал он. “Ты думаешь, я говорю через шляпу”.

Гомер поглубже зарылся задними лапами в песок.

“Я не знаю, что и думать”, - сказал он. “Все эти годы...”

Эндрю нарисовал пальцем букву "О" в центральном квадрате поперечной штриховки, которую он нарисовал на песке.

“Я знаю”, - сказал он. “Все эти годы ты жил с мечтой. Идея о том, что Собаки были движущей силой. А факты трудно понять, трудно примирить. Может быть, было бы и к лучшему, если бы ты забыл, что я сказал. Факты временами причиняют боль. Робот должен работать с ними, потому что это единственное, с чем ему приходится работать. Вы знаете, мы не умеем мечтать. Факты - это все, что у нас есть ”.

“Мы давным-давно миновали факты”, - сказал ему Гомер. “Не то чтобы мы ими не пользовались, потому что иногда мы это делаем. Но мы работаем другими способами. Интуиция, умение мастерить и слушать”.

“ Ты не механик, ” сказал Эндрю. “Для вас дважды два не всегда равно четырем, но для нас это должно быть четыре, и иногда я задаюсь вопросом, не ослепляют ли нас традиции. Иногда я задаюсь вопросом, не может ли дважды два быть чем-то большим или меньшим, чем четыре.

Они молча сидели на корточках, наблюдая за рекой, поток расплавленного серебра обрушивался на цветную землю.

Эндрю нарисовал Крестик в правом верхнем углу поперечной штриховки, букву "О" в центральном верхнем углу и Крестик в центральном нижнем углу. Ладонью он разгладил песок.

“Я никогда не выигрываю”, - сказал он. “Я слишком умен для себя”.

- Ты рассказывал мне о муравьях, - сказал Гомер.

-О том, что они больше не дураки.

“ Ах да, ” сказал Эндрю. - Я рассказывал вам о человеке по имени Джо.

Дженкинс зашагал через холм, не глядя ни налево, ни направо, потому что были вещи, которые он не хотел видеть, вещи, которые слишком глубоко врезались в память. Там было дерево, которое стояло там, где раньше стояло другое дерево в другом мире. Это был план местности, который отпечатался в его мозгу миллиардом шагов за десять тысяч лет.

Слабое послеполуденное зимнее солнце замерцало в небе, затрепетало, как свеча, оплывающая на ветру, а когда оно выровнялось и мерцания не было, это был лунный свет, а вовсе не солнечный.

Дженкинс замедлил шаг, обернулся и увидел дом ... Низко пригнутый к земле, раскинувшийся на холме, словно сонное юное создание, прильнувшее к матери-земле.

Дженкинс сделал неуверенный шаг, и когда он двинулся, его металлическое тело засветилось и заискрилось в лунном свете, который всего мгновение назад был солнечным.

Из долины реки донесся крик ночной птицы, а на кукурузном поле чуть ниже хребта скулил енот.

Дженкинс сделал еще шаг и помолился, чтобы дом устоял ... Хотя он знал, что это невозможно, потому что его там не было. Потому что это была пустая вершина холма, на которой никогда не было дома. Это был другой мир, в котором не существовало никакого дома.

Дом остался темным и безмолвным, ни дыма из труб, ни света из окон, но с запоминающимися строками, которые невозможно было перепутать.

Дженкинс двигался медленно, осторожно, боясь, что дом уедет, боясь, что он испугает его и он исчезнет.

Но дом остался на месте. И были другие вещи. Деревом на углу был вяз, а теперь это был дуб, как и раньше. И это была осенняя луна, а не зимнее солнце. Ветер дул с запада, а не с севера.

Что-то случилось, подумал Дженкинс. То, что росло во мне. То, что я чувствовал и не мог понять. Развивающаяся способность? Или новое чувство, наконец достигающее света? Или сила, о которой я и не мечтал.

Способность перемещаться между мирами по своему желанию. Способность идти куда угодно, я выбираю кратчайший маршрут, который могут создать для меня извилистые силовые линии и случайности.

Он ступал менее осторожно, а дом все еще оставался нетронутым, солидным.

Он пересек заросший травой внутренний дворик и остановился перед дверью.

Нерешительно он протянул руку и положил ее на щеколду. И щеколда была на месте. Не призрачная вещь, а настоящий металл.

Он медленно поднял ее, дверь открылась, и он переступил порог.

Спустя пять тысяч лет Дженкинс вернулся домой ... Обратно в Уэбстер-Хаус.

Итак, жил-был человек по имени Джо. Не вебстер, но мужчина. Ибо вебстер был мужчиной. И собаки были не первыми.

Гомер лежал перед огнем, безвольная груда меха, костей и мускулов, вытянув лапы перед собой и положив голову на лапы. Сквозь полузакрытые глаза он увидел огонь и тень, почувствовал, как тепло пылающих поленьев коснулось его шерсти и распушило ее.

Но внутри своего мозга он видел песок, сидящего на корточках робота и холмы с прожитыми годами.

Эндрю сидел на корточках на песке и разговаривал, осеннее солнце светило ему на плечи ... Говорил о людях, собаках и муравьях. О том, что случилось, когда Натаниэль был жив, а это было давно, потому что Натаниэль был первой Собакой.

Жил-был человек по имени Джо ... Человек-мутант, нечто большее, чем человек … который двенадцать тысяч лет назад задавался вопросом о муравьях. Задавался вопросом, почему они продвинулись так далеко, а потом не продвинулись дальше, почему они зашли в тупик судьбы.

Возможно, от голода, рассудил Джо. … постоянно острая необходимость добывать пищу, чтобы они могли выжить. Зимняя спячка, возможно, застой зимнего сна, разорванная цепочка воспоминаний, начало заново, каждый год новый генезис для муравьев.

Итак, сказал Эндрю, его лысина блестела на солнце, Джо выбрал один холм, провозгласил себя богом, чтобы изменить судьбу муравьев. Он накормил их, чтобы им не пришлось мучиться от голода. Он окружил их холм куполом из глассита и отапливал его, чтобы им не пришлось впадать в спячку.

И это сработало. Муравьи продвинулись вперед. Они смастерили тележки и выплавили руду. Это все, что можно было знать, потому что повозки стояли на поверхности, а из труб, поднимавшихся с холма, валил едкий дым от плавки. Что еще они делали, чему еще научились глубоко в своих туннелях, узнать было невозможно.

Джо был сумасшедшим, сказал Эндрю. Сумасшедший ... и все же, возможно, не такой уж и сумасшедший.

В течение одного дня он разбил купол из глассита и разнес холм на части ногой, затем повернулся и ушел, больше не заботясь о том, что случилось с муравьями.

Но муравьям было не все равно.

Рука, разрушившая купол, нога, разрушившая холм, поставили муравьев на путь к величию. Это заставляло их бороться ... Бороться за то, чтобы сохранить то, что у них было, бороться за то, чтобы узкое горлышко судьбы не закрылось снова.

Пинок под зад, - сказал Эндрю. Пинок под зад муравьям. Пинок в правильном направлении.

Двенадцать тысяч лет назад это был разрушенный, растоптанный холм. Сегодня это могучее здание, которое росло с каждым годом. Здание, которое за одно короткое столетие покрыло целый городок, в следующем охватит сотню поселков. Здание, которое вытеснит и захватит землю. Земля, которая принадлежала не муравьям, а животным.

Здание ... и это было не совсем правильно, хотя с самого начала оно называлось Зданием. Потому что здание было убежищем, местом, где можно было спрятаться от бури и холода. Муравьям это было бы ни к чему, потому что у них были свои туннели и свои холмы.

Зачем муравью понадобилось строить дом, который за сто лет распространился по всему поселку и при этом продолжал расти? Какое возможное применение мог бы найти муравей в таком месте, как это?

Гомер уткнулся подбородком поглубже в лапы и гортанно зарычал.

Не было способа узнать. Потому что сначала вы должны были знать, как думает муравей. Вы должны были знать его амбиции и цель. Вам придется проверить ее знания.

Двенадцать тысяч лет знания. Двенадцать тысяч лет от отправной точки, которая сама по себе была непознаваема.

Но нужно было знать. Должен же быть способ узнать.

Ибо год за годом Здание росло. Миля в поперечнике, потом шесть миль, а потом сто. Сотня миль, потом еще сотня, а после этого весь мир.

Отступать, подумал Гомер. Да, мы могли бы отступить. Мы могли бы переселиться в те другие миры, миры, которые следуют за нами в потоке времени, миры, которые наступают друг другу на пятки. Мы могли бы отдать Землю муравьям, и для нас все еще оставалось бы место.

Но это дом. Именно здесь появились Собаки. Именно здесь мы научили животных говорить, думать и действовать сообща. Это место, где мы создали Братство Зверей.

Ибо не имеет значения, кто пришел первым ... вебстер или собака. Это место - дом. Наш дом, а также дом вебстера. Наш дом, так же как и у муравьев.

И мы должны остановить муравьев.

Должен быть способ остановить их. Способ поговорить с ними, выяснить, чего они хотят. Способ урезонить их. Какая-то основа для переговоров. Необходимо достичь какого-то соглашения.

Гомер неподвижно лежал у камина и прислушивался к шепоту, разносящемуся по дому, к мягким, отдаленным шагам роботов, выполняющих свои обязанности, к приглушенному говору собак в комнате наверху, к потрескиванию пламени, пожирающего полено.

Хорошая жизнь, - пробормотал Гомер себе под нос. Хорошая жизнь, и мы думали, что это мы ее создали. Хотя Эндрю говорит, что это были не мы. Эндрю говорит, что мы ни на йоту не прибавили к механическому мастерству и механической логике, которые были нашим наследием ... и что мы многое потеряли. Он говорил о химии и пытался объяснить, но я не мог понять. Изучение элементов, сказал он, и таких вещей, как молекулы и атомы. И электроники ... хотя он сказал, что мы делали определенные вещи без помощи электроники более чудесно, чем мог бы сделать человек со всеми его знаниями. "Вы могли бы изучать электронику миллион лет, - сказал он, - и не достичь тех других миров, даже не знать, что они там есть ... И мы сделали это, мы сделали то, чего не смог бы сделать вебстер".

Потому что мы думаем иначе, чем вебстер. Нет, это человек, а не Вебстер.

И наши роботы. Наши роботы ничем не лучше тех, что были оставлены нам человеком. Незначительная модификация тут и там ... Очевидная модификация, но никакого реального улучшения.

Кто бы когда-нибудь мог подумать, что может быть робот лучше?

Кукурузный початок получше, да. Или грецкий орех получше. Или дикий рис, из которого вырастет более полная головка. Лучший способ приготовить дрожжи, заменяющие мясо.

Но лучший робот ... Ведь робот делает все, что мы могли бы пожелать, чтобы он делал. Почему он должен быть лучше?

И все же ... роботы получают вызов и отправляются работать над Зданием, строить то, что вытолкнет нас с Земли.

Мы не понимаем. Конечно, мы не можем понять. Если бы мы лучше знали наших роботов, мы могли бы понять. Понимая, мы могли бы исправить это так, чтобы роботы не принимали вызов или, получив его, не обращали на него внимания.

И это, конечно, было бы ответом. Если бы роботы не работали, не было бы здания. Ибо муравьи без помощи роботов не могли бы продолжать свое строительство.

По голове Гомера пробежала блоха, и он дернул ухом.

Хотя Эндрю может ошибаться, сказал он себе. У нас есть своя легенда о возвышении Братства зверей, а у диких роботов есть своя легенда о падении человека. На данный момент, кто может сказать, кто из них двоих прав?

Но история Эндрю действительно имеет отношение к делу. Были собаки и были роботы, и когда пал человек, их пути разошлись ... хотя мы оставили некоторых роботов, чтобы они служили нам руками. Некоторые роботы остались с нами, но ни одна собака не осталась с роботами.

Поздняя осенняя муха с жужжанием вылетела из угла, сбитая с толку светом камина. Она прожужжала над головой Гомера и села ему на нос. Гомер свирепо посмотрел на него, и оно подняло лапы и дерзко почистило крылья. Гомер ткнул в него лапой, и оно улетело.

Раздался стук в дверь.

Гомер поднял голову и моргнул, услышав стук.

- Входите, - наконец сказал он.

Это был робот, Езекия.

“Они поймали Арчи”, - сказал Езекия.

-Арчи?

“Енот Арчи”.

“О, да”, - сказал Гомер. “Это он сбежал”.

“Сейчас его доставили сюда”, - сказал Езекия. “Ты хочешь его увидеть?”

- Впусти их, - сказал Гомер.

Езекия поманил его пальцем, и Арчи неторопливо вошел в дверь. Его шерсть была спутана, а хвост волочился. За ним крались два робота-надзирателя.

“Он пытался украсть немного кукурузы, - сказал один из надзирателей, - и мы заметили его, но он устроил нам настоящую погоню”.

Гомер тяжело сел и уставился на Арчи. Арчи смотрел прямо в ответ.

“Они бы никогда не поймали меня, ” сказал Арчи, “ если бы у меня все еще был Руфус. Руфус был моим роботом, и он бы предупредил меня.

- А где сейчас Руфус? - спросил я.

- Ему сегодня позвонили, - сказал Арчи, - и он оставил меня в Здании.

“ Скажи мне, ” попросил Гомер. “ Что-нибудь случилось с Руфусом перед его уходом? Что-нибудь необычное? Из ряда вон выходящий?”

“ Ничего, - ответил ему Арчи, - Кроме того, что он упал в муравейник. Он был неуклюжим роботом. Обычный бродяга. … вечно спотыкался, запутывался. Он не был скоординирован так, как должен был быть. У него где-то болтался винтик ”.

Что-то черное и крошечное соскочило с носа Арчи и понеслось по полу. Арчи молниеносно протянул лапу и подхватил его.

“Тебе лучше отойти подальше”, - предупредил Езекия Гомера. “С него просто капают блохи”.

“ Это не блоха, ” сказал Арчи, раздуваясь от гнева. “ Это что-то другое. Я поймал ее сегодня днем. Он тикает и похож на муравья, но это не муравей.

Тикающая штука просочилась между когтей Арчи и упала на пол. Она приземлилась правой стороной вверх и снова взлетела. Арчи попытался ударить его, но тот зигзагом ушел за пределы досягаемости. Словно молния, он достиг Езекии и прошелся по его ноге.

Гомер вскочил на ноги во внезапном озарении.

“ Быстрее! ” крикнул он. “ Хватай! Не дай этому...

Но существо исчезло.

Гомер медленно сел снова. Теперь его голос звучал тихо, почти убийственно.

“Стражи, - сказал он, - возьмите Езекию под стражу. Не отходите от него, не дайте ему уйти. Докладывай мне обо всем, что он делает.

Езекия попятился.

- Но я ничего не сделал.

“ Нет, ” мягко сказал Гомер. “ Нет, ты еще не сделал этого. Но ты сделаешь. Тебе позвонят, и ты попытаешься сбежать от нас в Здание. И прежде чем мы тебя отпустим, мы выясним, что заставило тебя это сделать. Что это такое и как это работает”.

Гомер обернулся, собачья ухмылка исказила его лицо.

- А теперь, Арчи...

Но никакого Арчи не было.

Окно было открыто. И Арчи не было.

Гомер пошевелился на своей подстилке из сена, не желая просыпаться, рычание клокотало у него в горле.

Старею, подумал он. Слишком много лет у меня впереди, как годы на холмах. Было время, когда я вскакивал с постели при первом звуке стука в дверь, вскакивал на ноги, в шерсти у меня прилипало сено, и во все горло лаял, чтобы дать знать роботам.

Стук повторился, и Гомер, пошатываясь, поднялся на ноги.

“Войдите”, - крикнул он. “Прекратите шум и входите”.

Дверь открылась, и это был робот, но робот больше, чем Гомер когда-либо видел. Сверкающий робот, огромный и массивный, с отполированным корпусом, который сиял, как медленный огонь, даже в темноте. А на плече робота восседал енот Арчи.

“ Я Дженкинс, ” представился робот. - Я вернулся сегодня вечером.

Гомер сглотнул и очень медленно сел.

“Дженкинс”, - сказал он. “Есть истории … легенды ... из давних времен”.

“ Не более чем легенда? - Спросил Дженкинс.

“Вот и все”, - сказал Гомер. “Легенда о роботе, который присматривал за нами. Хотя Эндрю говорил о Дженкинсе сегодня днем так, как будто мог знать его. И есть история о том, как Собаки подарили тебе тело на твой семитысячный день рождения, и это было чудесное тело, которое ...”

Он понизил голос ... Потому что тело робота, стоявшего перед ним с енотом на плече ... это тело не могло быть ничем иным, как подарком на день рождения.

“ А Вебстер-Хаус? ” спросил Дженкинс. - Вы все еще содержите Вебстер-Хаус?

“Мы по-прежнему сохраняем Вебстер-Хаус”, - сказал Гомер. “Мы сохраняем его таким, какой он есть. Это то, что мы должны сделать”.

- Вебстеры? - спросил я.

- Нет никаких вебстеров.

На это Дженкинс кивнул. Обостренное чувство подсказало ему, что вебстеров не существует. Не было никаких вибраций вебстера. Среди вещей, к которым он прикасался, не было ни единой мысли о вебстерах.

И так и должно было быть.

Он медленно пересек комнату, ступая мягко, как кошка, несмотря на свой могучий вес, и Гомер почувствовал, как он движется, почувствовал дружелюбие и доброту металлического существа, защищенность огромной силы внутри него.

Дженкинс присел на корточки рядом с ним.

- У вас неприятности, - сказал Дженкинс.

Гомер уставился на него.

“ Муравьи, ” сказал Дженкинс. “ Мне сказал Арчи. Сказал, что тебя беспокоили муравьи.

“Я пошел в Уэбстер-Хаус, чтобы спрятаться”, - сказал Арчи. “Я испугалась, что ты снова будешь выслеживать меня, и подумала, что дом Вебстеров ...”

“ Тише, Арчи, ” сказал ему Дженкинс. “ Ты ничего об этом не знаешь. Ты сказал мне, что не знаешь. Вы только что сказали, что у собак были проблемы с муравьями.

Он посмотрел на Гомера.

“Я полагаю, это муравьи Джо”, - сказал он.

“ Значит, ты знаешь о Джо, - сказал Гомер. - Значит, был человек по имени Джо.

Дженкинс усмехнулся. “ Да, смутьян. Но временами приятный. В нем сидел дьявол.

Гомер сказал: “Они строят. Они заставляют роботов работать на них, и они возводят здание”.

- Конечно, - сказал Дженкинс, - даже муравьи имеют право строить.

“ Но они строятся слишком быстро. Они столкнут нас с Земли. Еще тысяча лет или около того, и они покроют всю Землю, если будут продолжать строиться с прежней скоростью ”.

“ И тебе некуда пойти? Вот что тебя беспокоит.

“ Да, нам есть куда пойти. Во многие места. Во все другие миры. В вымощенные булыжником миры.

Дженкинс серьезно кивнул. “Я был в мире, покрытом булыжником. Первый мир после этого. Я водил туда нескольких вебстеров пять тысяч лет назад. Я вернулся только сегодня вечером. И я знаю, что ты чувствуешь. Ни один другой мир не является моим домом. Я тосковал по Земле почти все эти пять тысяч лет. Я вернулся в Уэбстер-Хаус и нашел там Арчи. Он рассказал мне о муравьях, и я поднялся сюда. Надеюсь, ты не возражаешь.

- Мы рады, что вы пришли, - тихо сказал Гомер.

“ Эти муравьи, ” сказал Дженкинс. - Я полагаю, вы хотите остановить их.

Гомер кивнул головой.

“Способ есть”, - сказал Дженкинс. “Я знаю, что способ есть. У вебстеров был способ, если я только могу вспомнить. Но это было так давно. И это простой способ, я знаю. Очень простой способ.

Он поднял руки и провел взад-вперед по подбородку.

“ Зачем ты это делаешь? - Спросил Арчи.

-Что?-спросиля.

“ Вот так потираешь лицо. Для чего ты это делаешь?

Дженкинс опустил руку. “ Просто привычка, Арчи. Жест Вебстера! У них был такой образ мышления. Я перенял это у них.

- Это помогает тебе думать?

“Ну, может быть. Может быть, и нет. Казалось, это помогло вебстерам. Что бы вебстер сделал в подобном случае? Вебстеры могли бы помочь нам. Я знаю, что они могли бы ...”

“Вебстеры в мире булыжников”, - сказал Гомер.

Дженкинс покачал головой. - Там нет никаких вебстеров.

- Но ты сказал, что взял кое-что обратно.

“ Я знаю. Но сейчас их там нет. Я был один в этом мощеном мире почти четыре тысячи лет.

“ Значит, вебстеров нигде нет. Остальные отправились на Юпитер. Эндрю сказал мне об этом. Дженкинс, где Юпитер?”

“Да, есть”, - сказал Дженкинс. “Я имею в виду, что осталось несколько вебстеров. Или раньше были. Некоторые остались в Женеве.

“Это будет нелегко”, - сказал Гомер. “Даже для Вебстера. Эти муравьи умны. Арчи рассказал тебе о блохе, которую он нашел.

- Никакая это была не блоха, - сказал Арчи.

“Да, он сказал мне”, - сказал Дженкинс. “Сказал, что это попало в Езекию”.

“Не на”, - сказал им Гомер. “На" - подходящее слово. Это была не блоха ... это был робот, крошечный робот. Он просверлил дыру в черепе Езекии и проник в его мозг. Он заделал отверстие за собой ”.

-А что сейчас делает Езекия? - спросил я.

“Ничего”, - сказал Гомер. “Но мы почти уверены, что он сделает, как только робот-муравей починит установку. Ему позвонят. Ему позвонят, чтобы он пошел работать над Зданием.

Дженкинс кивнул. “ Беру управление на себя, - сказал он. “Они не могут справиться с такой работой сами, поэтому они берут под контроль то, что может”.

Он снова поднял руку и провел ею по подбородку.

“Интересно, знал ли Джо”, - пробормотал он. “Когда он играл бога для муравьев, интересно, знал ли он”.

Но это было нелепо. Джо никогда не мог знать. Даже такой мутант, как Джо, не мог заглянуть на двенадцать тысяч лет вперед.

Так давно, подумал Дженкинс. Так много всего произошло. Брюс Вебстер только начинал экспериментировать с собаками, он всего лишь мечтал о своей мечте о говорящих, думающих собаках, которые пойдут по пути судьбы рука об руку с Человеком ... Не зная тогда, что Человек через несколько коротких столетий рассеется на все четыре стороны вечности и оставит Землю роботам и собакам. Не зная тогда, что даже имя Человека будет забыто в пыли лет, что раса станет известна под названием одной семьи.

И все же, подумал Дженкинс, если уж кому-то и суждено было стать семьей, так это Вебстерам. Я помню их так, словно это было вчера. Это были дни, когда я тоже считал себя Вебстером.

Господь свидетель, я пытался быть таким. Я сделал все, что мог. Я был рядом с собаками Вебстера, когда человеческая раса исчезла, и, наконец, я забрал последних надоедливых выживших из этой сумасбродной расы в другой мир, чтобы расчистить дорогу Собакам ... чтобы Собаки могли обустроить Землю так, как они планировали.

И теперь даже эти последние надоедливые выжившие ушли ... куда-то, куда-то... … Хотел бы я знать. Сбежал в какую-то фантазию человеческого разума. И люди на Юпитере - это даже не люди, а что-то другое. И Женева отрезана ... отрезана от мира.

Хотя это не может быть дальше или заблокировано более плотно, чем мир, из которого я пришел. Если бы только я мог узнать, как получилось, что я попал из захудалого мира изгнанников обратно в Уэбстер-Хаус ... Тогда, может быть, так или иначе, я смог бы добраться до Женевы.

Новая сила, сказал он себе. Новая способность. То, что выросло во мне без моего ведома. Вещь, которую мог бы иметь каждый человек и каждый робот ... и, возможно, каждая собака ... если бы он только знал способ.

Хотя, возможно, именно мое тело сделало это возможным ... Это тело, которое Собаки подарили мне на мой семитысячный день рождения. Тело, у которого есть больше, чем когда-либо достигало любое тело из плоти и крови. Тело, которое может знать, о чем думает медведь или о чем мечтает лиса, которое может чувствовать счастливые мысли маленького мышонка, бегающего в траве.

Исполнение желаний. Возможно, это оно. Ответ на странное, нелогичное стремление к вещам, которые редко бывают, а часто и не могут быть. Но все это возможно, если человек может вырастить, развить или привить себе новую способность, которая направляет разум и тело на исполнение желания.

Я каждый день ходил на холм, вспоминал он. Я шел туда, потому что не мог остаться в стороне, потому что желание было таким сильным, заставляя себя не смотреть слишком пристально, потому что были различия, которые я не хотел видеть.

Я ходил туда миллион раз, и столько же раз потребовалось, прежде чем сила внутри меня стала достаточно сильной, чтобы вернуть меня обратно.

Ибо я был в ловушке. Слово, мысль, концепция, которые привели меня в этот вымощенный булыжником мир, были билетом в один конец, и хотя они привели меня туда, они не могли вернуть меня обратно. Но был другой способ, способ, которого я не знал. Я и сейчас этого не знаю.

- Ты сказал, что есть способ, - настаивал Гомер.

- Есть способ?

- Да, способ остановить муравьев.

Дженкинс кивнул. “ Я собираюсь выяснить. Я еду в Женеву.

Джон Вебстер проснулся.

И это странно, подумал он, ведь я сказал "вечность".

Я должен был спать вечно, и вечности нет конца.

Все остальное было туманом и серостью забытья во сне, но это многое выделялось пронзительной ясностью разума. Вечность, а это была не вечность.

Какое-то слово промелькнуло у него в голове, словно слабый стук в дверь, которая была далеко.

Он лежал и слушал постукивание, и слово превратилось в два слова ... слова, которые произносили его имя:

“ Джон Вебстер. Джон Вебстер. Снова и снова, снова и снова. Два слова стучат в его мозгу.

“Джон Вебстер”.

“Джон Вебстер”.

“Да”, - сказал мозг Вебстера, и слова замерли и больше не повторялись.

Тишина и рассеивающийся туман забвения. И просачивающаяся на задворки память. Одно за другим.

Там был город, и название этого города было Женева.

В городе жили люди, но люди без цели.

Собаки жили за городом … во всем мире за городом. У собак была цель и мечта.

Сара поднялась на холм, чтобы совершить столетие мечтаний.

И я … Я, подумал Джон Вебстер, взобрался на холм и попросил вечности. Это не вечность.

- Это Дженкинс, Джон Вебстер.

“Да, Дженкинс”, - сказал Джон Вебстер, и все же он не произнес этого губами, языком и горлом, потому что почувствовал жидкость, которая сжималась вокруг его тела внутри цилиндра, жидкость, которая питала его и предохраняла от обезвоживания. Жидкость, которая запечатала его губы, глаза и уши.

“Да, Дженкинс”, - сказал Вебстер, мысленно разговаривая. “Я помню тебя. Я помню тебя сейчас. Ты был с семьей с самого начала. Ты помогал нам дрессировать собак. Ты оставался с ними, когда семьи больше не было”.

“Я все еще с ними”, - сказал Дженкинс.

“Я искал вечность”, - сказал Вебстер. “Я закрыл город и искал вечность”.

“Мы часто задавались вопросом”, - сказал ему Дженкинс. “Почему вы закрыли город?”

“Собаки”, - сказал разум Вебстера. “У собак должен был быть шанс. Человек упустил бы их шанс”.

“У собак все хорошо”, - сказал Дженкинс.

- Но сейчас город открыт?

- Нет, город по-прежнему закрыт.

- Но ты здесь.

“ Да, но я единственный, кто знает дорогу. И других не будет. По крайней мере, еще долго.

“ Время, ” сказал Вебстер. “ Я забыл о времени. Сколько сейчас времени, Дженкинс.

“ С тех пор, как вы закрыли город? Десять тысяч лет или около того.

-А есть и другие? - спросил я.

“Да, но они спят”,

“ А роботы? Роботы все еще несут вахту?

- Роботы все еще несут вахту.

Вебстер лежал тихо, и на его разум снизошел покой. Город все еще был закрыт, и последние люди спали. Собаки вели себя хорошо, а роботы оставались на страже.

“ Тебе не следовало будить меня, ” сказал он. - Тебе следовало дать мне поспать.

“Была вещь, которую я должен был знать. Я знал это когда-то, но забыл, и это очень просто. Простой и в то же время ужасно важный”.

Вебстер мысленно усмехнулся. “В чем дело, Дженкинс?”

“Это о муравьях”, - сказал Дженкинс. “Раньше муравьи доставляли мужчинам неприятности. Что вы с этим сделали?”

“Да ведь мы их отравили”, - сказал Вебстер.

Дженкинс ахнул. - Отравил их!

“Да”, - сказал Вебстер. “Очень простая вещь. Мы использовали основу из сладкого сиропа, чтобы привлечь муравьев. И мы положили в него яд, смертельный для муравьев. Но мы положили его недостаточно, чтобы убить их сразу. Понимаете, медленный яд, чтобы у них было время донести его до гнезда. Таким образом, мы убили многих, а не двух или трех.

В голове Вебстера гудела тишина... Тишина без мыслей, без слов.

“ Дженкинс, ” сказал он. - Дженкинс, ты...

- Да, Джон Вебстер, я здесь.

- Это все, чего ты хочешь?

- Это все, чего я хочу.

- Я снова могу заснуть.

“ Да, Джон Вебстер. Иди снова спать.

Дженкинс стоял на вершине холма и чувствовал, как по земле проносится первый порывистый зимний ветер. Под ним склон, спускавшийся к реке, был испещрен черно-серыми скелетами деревьев без листьев.

На северо-востоке поднималась тень, облако дурного предзнаменования, которое называлось Зданием. Растущее существо, возникшее в сознании муравьев, созданное с какой целью, никто, кроме муравья, не мог даже приблизительно догадаться.

Но с муравьями можно было справиться.

По-человечески.

То, что Джон Вебстер рассказал ему после десяти тысяч лет сна. Простой способ и фундаментальный способ, жестокий, но эффективный способ. Вы взяли немного сиропа, сладкого, чтобы муравьям понравилось, и добавили в него немного яда ... медленного яда, чтобы он не подействовал слишком быстро.

Простой способ отравления, сказал Дженкинс. Очень простой способ.

За исключением того, что это требовало химии, а Собаки не знали химии.

За исключением того, что это призывало к убийству, а убийства не было.

Даже блох не было, а собакам блохи досаждали изрядно. Даже муравьи ... А муравьи угрожали лишить животных мира, который они называли своей родиной.

Убийств не было пять тысяч лет или больше. Идея убийства была изгнана из умов существ.

И так будет лучше, сказал себе Дженкинс. Лучше потерять целый мир, чем вернуться к убийствам.

Он медленно повернулся и спустился с холма.

Гомер был бы разочарован, сказал он себе.

Ужасно разочарован , когда обнаружил , что вебстеры никак не могут справиться с муравьями ...

OceanofPDF.com

ПРИМЕЧАНИЯ К “ЭПИЛОГУ”

“Эпилог” - это рассказ, который я никогда не собирался писать. Насколько мне было известно, сказки заканчивались на “Простом пути”.

Когда Джон У. Кэмпбелл умер в 1971 году, группа писателей, которые были связаны с ним с сороковых и пятидесятых годов, решила, что в его честь следует издать памятный том. Книга должна была состоять из новых рассказов, написанных авторами, которые писали для журнала "Astounding", название которого несколько лет назад было изменено на "Analog". В рассказах для книги воспоминаний авторы попытались воссоздать дух и фактуру содержания старого "Поразительного".

Поскольку все городские рассказы, за одним исключением, появились в "Astounding" под редакцией Кэмпбелла, Гарри Харрисон, назначенный редактором мемориального сборника, попросил меня написать еще один городской рассказ. Я поймал себя на том, что уклоняюсь от выполнения этой задачи. Сага, сказал я себе, в ее нынешнем виде завершена; я также скептически относился к тому, насколько компетентно я мог бы проделать работу над девятым рассказом о Городе более чем через двадцать лет после того, как написал остальные. В конце концов, я знал, что я другой писатель, чем тот молодой человек, который создавал эти рассказы. Но мне очень хотелось написать последний рассказ для Джона, и я знал, что если я и напишу его, то это должен быть рассказ о другом городе. Поэтому я написал “Эпилог”. Это должна была быть история Дженкинса, потому что из созданного мной набора персонажей не осталось никого, кроме Дженкинса. Вебстеров давно не было.

“Эпилог”, я думаю, получился неплохим. Однако я не могу решить, рад ли я видеть его включенным в другие. Хотя бы по одной причине, кроме полноты, я могу понять желание редактора добавить его в это новое издание. Что касается меня, то в этой истории есть определенная нотка завершенности и печали, которую я бы предпочел не затрагивать.

OceanofPDF.com

ЭПИЛОГ

Дженкинс пересек луг, чтобы пообщаться с маленькими луговыми мышками, стать с ними единым целым и некоторое время побегать с ними по туннелям, которые они соорудили в траве. Хотя особого удовлетворения в этом не было. Мыши были глупыми существами, ничего не знающими и безразличными, но в них чувствовалась определенная теплота, своего рода тихая защищенность и благополучие, поскольку они жили совершенно одни в мире лугов и не представляли никакой опасности. Больше им ничто не угрожало. Они были все, что там было, кроме определенных насекомых и червей, которые служили кормом для мышей.

В прошлом, вспомнил Дженкинс, он часто задавался вопросом, почему мыши остались, когда все остальные животные ушли к Собакам в один из вымощенных булыжником миров. Конечно, они могли уйти. Собаки могли бы забрать их, но у них не было никакого желания уходить. Возможно, они были довольны тем, где находились; возможно, у них было слишком сильное чувство дома, чтобы отпустить их.

Мыши и я, подумал Дженкинс. Ведь он тоже мог уйти. Он мог уйти даже сейчас, если бы захотел. Он мог уйти в любой момент. Но, как и мыши, он не ушел, а остался. Он не мог покинуть Уэбстер-Хаус. Без этого он был бы лишь половиной существа.

Итак, он остался, и Уэбстер-Хаус все еще стоял. Хотя он бы не устоял, сказал он себе, если бы не он. Он содержал ее в чистоте и опрятности, он ее подлатал. Когда камень начинал крошиться, он добывал и придавал форму другому и аккуратно заменял его, и хотя какое—то время он мог казаться дому новым и чужеродным, время позаботилось об этом - ветер, солнце, непогода, ползучий мох и лишайники.

Он подстриг газон, ухаживал за кустарниками и цветочными клумбами. Он подстригал живые изгороди. Деревянные изделия и мебель были тщательно вытерты, полы и панели тщательно вымыты — дом все еще стоял. Достаточно хорош, сказал он себе с некоторым удовлетворением, чтобы приютить Вебстера, если таковой когда-нибудь появится. Хотя надежды на это не было. Вебстеры, отправившиеся на Юпитер, больше не были Вебстерами, а те, кто был в Женеве, все еще спали, если, на самом деле, Женева и Вебстеры в ней еще существовали.

Ибо теперь мир принадлежал муравьям. Они сделали из мира единое здание, по крайней мере, так он предполагал, хотя на самом деле не мог знать наверняка. Но насколько он знал, насколько хватало его роботизированных чувств (а они простирались далеко), не было ничего, кроме огромного бессмысленного здания, построенного Муравьями. Хотя называть это бессмысленным, напомнил он себе, было бы не совсем справедливо. Невозможно было знать, какой цели это могло служить. Никто не мог догадаться, какую цель могли иметь в виду Муравьи.

Муравьи окружили мир, но остановились недалеко от Уэбстер-Хауса, а зачем они это сделали, вообще не было никакого намека. Они построились вокруг него, превратив Уэбстер—Хаус и прилегающие к нему акры в своего рода открытый двор внутри здания - пятимильный круг с центром на холме, где до сих пор стоит Уэбстер-Хаус.

Дженкинс шел по лугу под осенним солнцем, очень осторожно ставя ноги, чтобы не поранить мышей. Если не считать мышей, подумал он, он был один, и с тем же успехом мог бы быть один, потому что от мышей было мало толку. Вебстеры ушли, а с ними Собаки и другие животные. Роботы тоже исчезли, некоторые из них давным-давно исчезли в здании Муравьев, чтобы помочь Муравьям осуществить их проект, другие рвались к звездам. К этому времени, подумал Дженкинс, они должны были добраться туда, куда направлялись. Все они давно ушли, и теперь он впервые за много веков задумался, сколько времени это могло быть. Он обнаружил, что не знал и теперь никогда не узнает, потому что был тот далекий миг, когда он полностью вытравил из своего сознания всякое ощущение времени. Он сознательно решил, что больше не будет принимать во внимание время, поскольку в тогдашнем мире время не имело смысла. Только позже он понял, что на самом деле искал забвения. Но он ошибался. Это не привело к забвению; он все еще помнил, но в беспорядочной последовательности.

Он и мыши, подумал он. И муравьи, конечно. Но Муравьи на самом деле не в счет, потому что у него не было с ними контакта. Несмотря на обостренные чувства и новые сенсорные способности, встроенные в его родившееся тело (теперь уже не новое), которые так давно были даны Собаками, он так и не смог проникнуть за стену огромного здания Муравьев, чтобы узнать, что там может происходить. Не то чтобы он не пытался.

Идя по лугу, он вспомнил день, когда ушла последняя из Собак. Они оставались здесь гораздо дольше, чем требовали верность и обычная порядочность, и хотя он мягко отругал их за это, внутри него все еще разгоралось теплое пламя, когда он вспоминал об этом.

Он сидел на солнышке во внутреннем дворике, когда они поднялись на холм и выстроились перед ним, как банда непослушных мальчишек. “Мы уходим, Дженкинс”, - сказал первый из них. “Наш мир становится все меньше. Бежать больше некуда”.

Он кивнул им, потому что давно ожидал этого. Он удивлялся, почему это не произошло раньше.

- А ты, Дженкинс? - спросил первый Пес.

Дженкинс покачал головой. “Я должен остаться”, - сказал он. “Это мое место. Я должен остаться здесь, с Вебстерами.

- Но здесь нет Вебстеров.

“ Да, есть, ” сказал Дженкинс. “ Возможно, не для вас. Но для меня. Для меня они все еще живут в самом камне Уэбстер-Хауса. Они живут на деревьях и склонах холмов. Это крыша, которая приютила их; это земля, по которой они ходили. Они никогда не смогут уйти ”.

Он знал, как глупо это должно звучать, но Собаки, похоже, не считали это глупостью. Казалось, они поняли. Прошло много веков, но они, казалось, все еще понимали.

Он сказал, что Вебстеры все еще были там, и в то время они были там. Но, гуляя по лугу, он задавался вопросом, были ли они там и сейчас. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз слышал шаги, спускающиеся по лестнице? Сколько времени прошло с тех пор, как в огромной гостиной с камином раздавались голоса, а когда он заглянул туда, там никого не было?

И вот, когда Дженкинс прогуливался под осенним солнцем, во внешней стене здания "Муравьев", расположенного в миле или двух отсюда, внезапно появилась огромная трещина. Трещина росла, змеясь сверху вниз неровной линией, распространяясь по мере роста, и от нее отходили трещины поменьше. Куски материала, из которого была сделана стена, вырвались из трещины и с грохотом упали на землю, катаясь и подпрыгивая на лугу. Затем, совершенно внезапно, стена по обе стороны трещины, казалось, отклеилась и обрушилась вниз. В воздух поднялось облако пыли, а Дженкинс стоял и смотрел на огромную дыру в стене.

За дырой в стене массивное здание возвышалось подобно круглой горной цепи, пики которой то тут, то там вздымались над плато сооружения.

В стене зияла дыра, и больше ничего не происходило. Ни муравьи не хлынули наружу, ни роботы не забегали в панике. "Как будто, - подумал Дженкинс, - муравьи не знают или осознают, что их это волнует, как будто тот факт, что в конце концов в их здание вломились, не имеет никакого значения".

Что-то случилось, с некоторым удивлением сказал себе Дженкинс. Наконец-то в этом мире Вебстера произошло событие.

Он двинулся вперед, направляясь к дыре в стене, двигаясь не быстро, потому что, казалось, спешить было незачем. Пыль медленно оседала, и время от времени новые куски стены отламывались и падали. Он подошел к разрушенному месту и, перелезая через обломки, вошел в здание.

Внутри было не так светло, как снаружи, но значительное количество света все же просачивалось сквозь то, что можно было бы назвать потолком здания. Здание, по крайней мере, в этой его части, не было разделено на этажи, но было открыто для верхних этажей сооружения, огромной пропасти пространства, поднимающейся к самым верхним башням.

Оказавшись внутри, Дженкинс остановился в изумлении, так как на первый взгляд показалось, что здание пусто. Затем он увидел, что это не так, потому что, хотя большая часть здания могла быть пустой, пол в нем был очень неровным, и неровности, как он увидел, состояли из чудовищных муравейников, и на вершине каждого из них стояло странное украшение из металла, которое блестело в тусклом свете, проникающем через потолок. Холмы тут и там пересекали нечто, похожее на крошечные дороги, но все они не ремонтировались и были разбиты, некоторые из них были стерты с лица земли миниатюрными оползнями, которые изуродовали холмы. Тут и там тоже виднелись дымоходы, но из них не валил дым; некоторые обвалились, а другие явно не соответствовали отвесу и провисали.

Никаких признаков муравьев не было.

Между муравейниками пролегали небольшие проходы, и, осторожно ступая, Дженкинс пробирался между ними, продвигаясь вглубь здания. Все холмы были похожи на первый — все они лежали мертвыми, с покосившимися трубами, стертыми с лица земли дорогами и без каких-либо признаков жизни.

Теперь, наконец, он разглядел украшения, стоявшие на вершине каждого холма, и, возможно, впервые в жизни Дженкинс почувствовал, как его сотрясает смех. Если он когда-нибудь и смеялся раньше, то не мог этого вспомнить, потому что был серьезным и преданным делу роботом. Но теперь он стоял между мертвыми холмами и держался за бока, как мог бы держаться за бока смеющийся человек, и позволял смеху греметь внутри себя.

Потому что орнамент представлял собой человеческую ступню, проходящую посередине от бедра вниз по ступне, с согнутым коленом и вытянутой ступней, как будто она находилась в процессе сильного удара ногой по чему-то.

Нога Джо! Бьющая нога сумасшедшего мутанта, Джо!

Это было так давно, что он забыл об этом, и ему было немного приятно обнаружить, что было что-то, что он забыл, что он был способен забыть, потому что думал, что это не так.

Но теперь он вспомнил почти легендарную историю с самого начала, хотя и знал, что она не была легендарной, а произошла на самом деле, потому что там был человек-мутант по имени Джо. Он задавался вопросом, что случилось с такими мутантами. Очевидно, не слишком много. Когда-то их было немного, возможно, слишком мало, а потом их не стало вообще, и мир продолжал жить так, будто их никогда и не было.

Ну, не совсем так, как будто их никогда и не было, потому что был мир Муравьев и был Джо. Джо, как гласила история, экспериментировал с муравейником. Он накрыл его куполом, нагрел и, возможно, проделал с ним и другие вещи — определенные вещи, о которых никто не знал, кроме Джо. Он изменил среду обитания муравьев и каким-то странным образом вселил в них какую-то неясную искру величия, и со временем они развили интеллектуальную культуру, если можно сказать, что муравьи способны к интеллекту. Затем появился Джо и пнул холм, разрушив купол, опустошив холм, и ушел с тем странным, высоким, почти безумным смехом, который был характерен для него. Он разрушил холм и повернулся к нему спиной, больше его это не волновало. Но он подтолкнул муравьев к величию. Столкнувшись с невзгодами, они не вернулись к своим старым, глупым, муравьиным привычкам, а боролись за то, чтобы спасти то, что они приобрели. Как Ледниковый период плейстоцена вознес человеческую расу к величию, так и размашистая нога человека-мутанта Джо направила муравьев по их пути.

Размышляя об этом, Дженкинсу внезапно пришла отрезвляющая мысль. Откуда могли знать Муравьи? Какой муравей или муравьи почувствовали или увидели так давно удар, пришедший из небытия? Мог ли какой-нибудь муравей-астроном, вглядываясь в свою подзорную трубу, увидеть все это? И это было нелепо, потому что никаких муравьиных астрономов быть не могло. Но иначе как бы они смогли установить связь между размытым силуэтом, который на мгновение вырисовался так высоко над ними, и истинным началом культуры, которую они построили?

Дженкинс покачал головой. Возможно, об этом никто никогда не узнает. Но муравьи каким-то образом узнали и соорудили на вершине каждого холма символ этой мистической формы. Интересно, подумал он, мемориал или религиозный символ? Или, возможно, что-то совершенно другое, несущее в себе какую-то неясную цель или значение, которое не мог постичь никто, кроме муравья.

Он довольно лениво задумался, может ли признание муравьями истинного начала своего величия иметь какое-то отношение к тому, что они не захватили дом Вебстеров, но не стал развивать эту мысль, потому что понял, что она слишком туманна, чтобы на нее стоило тратить время.

Он прошел глубже в здание, пробираясь по узким тропинкам, пролегавшим между холмами, и мысленно поискал какие—либо признаки жизни, но их не было - не было никакой жизни вообще, даже самого слабого, мельчайшего проблеска, указывающего на существование тех крошечных организмов, которые должны были кишеть в почве.

Вокруг царили тишина и небытие, переходящие в ужас, но он заставил себя продолжать свой путь, думая, что наверняка найдет, пройдя чуть дальше, какие-нибудь признаки жизни. Он подумал, не крикнуть ли ему, чтобы привлечь внимание, но разум подсказал ему, что муравьи, даже будь они там, не услышали бы крика, и, кроме того, он чувствовал странное нежелание производить какой-либо шум. Как будто это место, где нужно оставаться маленьким и скрытным.

Все было мертво.

Даже робот, которого он нашел.

Она лежала на одной из тропинок, прислоненная к холму, и он наткнулся на нее, когда обходил холм. Он болтался и был вялым, если можно было сказать, что робот может быть вялым, и Дженкинс, увидев его, пораженный, остановился на тропинке. Не было никаких сомнений, что оно мертво; он не чувствовал никаких признаков жизни внутри черепа, и в этот момент осознания ему показалось, что мир остановился.

Ибо роботы не умирают. Возможно, они изнашиваются или получают повреждения, не поддающиеся ремонту, но даже тогда жизнь продолжала бы тикать в мозгу. За всю свою жизнь он никогда не слышал о мертвом роботе, а если бы таковой существовал, он наверняка услышал бы об этом.

Роботы не умирали, но здесь лежал мертвый, и не только он, что-то, казалось, подсказывало ему, но и все роботы, которые служили муравьям. Все роботы и все муравьи, а здание все еще стояло, пустой символ каких-то неуместных амбиций, какого-то культурного просчета. "Где-то у муравьев что-то пошло не так, и не потому ли, - подумал он, - что Джо построил купол?" "Стал ли купол началом и концом всего?" Казалось ли муравьям, что их величие заключается в строительстве купола, что купол необходим им для продолжения их величия?

Дженкинс сбежал. И когда он бежал, далеко над головой в потолке появилась трещина, и раздался хрустящий, скрежещущий звук, когда трещина змеей поползла дальше.

Он выскочил из дыры в стене и выбежал на луг. Позади себя он услышал грохот обрушившейся части крыши. Он обернулся и увидел, как эта небольшая часть здания разваливается на части, огромные осколки падают во все эти мертвые муравейники, опрокидывая эмблемы брыкающейся человеческой ноги, которые были установлены на их верхушках.

Дженкинс повернулся и медленно пошел через луг вверх по холму к Уэбстер-Хаусу. Выйдя во внутренний дворик, он увидел, что на данный момент обрушение здания остановлено. Большая часть стены обрушилась, и в конструкции, поддерживаемой стеной, зияла огромная дыра.

Этот бесподобный осенний день, подумал он, был началом конца. Он был здесь в начале всего этого, и он все еще был здесь, чтобы увидеть его конец. Он снова задался вопросом, сколько времени это могло длиться, и пожалел, но лишь немного, что не следил за временем.

Люди исчезли, Собаки исчезли, и все роботы, кроме него самого, тоже. Теперь муравьи исчезли, и Земля была пустынна, если не считать одного неуклюжего робота и нескольких маленьких луговых мышей. "Там все еще могут быть рыбы, - подумал он, - и другие морские обитатели, и он задумался об этих морских обитателях". "Разум", - подумал он. Но разум дается с трудом и длится недолго. "В другой раз, - подумал он, - из моря могут прийти другие сведения", хотя в глубине души он понимал, что это крайне маловероятно.

Муравьи замкнулись в себе, подумал он. Их мир был замкнутым миром. Не потому ли, что им некуда было идти, они потерпели неудачу? Или это потому, что их мир с самого начала был закрытым? Муравьи появились в мире еще в юрском периоде, 180 миллионов лет назад, а возможно, и раньше. За миллионы лет до того, как появились предшественники человека, муравьи установили общественный порядок. Они продвинулись лишь настолько далеко; они установили свой социальный порядок и были довольны им — довольны, потому что это было то, чего они хотели, или потому, что они не могли идти дальше? Они достигли безопасности, и в юрский период и на многие миллионы лет позже безопасности было достаточно. Купол Джо служил укреплению этой безопасности, и тогда для них было безопасно развиваться дальше, если они обладали способностью к развитию. Конечно, было совершенно очевидно, что у них были возможности, но, сказал себе Дженкинс, старая идея безопасности продолжала преобладать. Они не смогли избавиться от нее. Возможно, они даже не пытались избавиться от этого, никогда не воспринимали это как нечто такое, от чего следует избавиться. "Неужели, - подумал Дженкинс, - это та старая, надежная система безопасности, которая их убила?"

С гулким треском, эхом разнесшимся по всему горизонту, рухнула еще одна секция крыши.

К чему бы стремился муравей, подумал Дженкинс. Поддержание безопасности и что еще? Возможно, накопительство. Добывать из земли все ценное и откладывать это до следующего дня. Он понял, что само по себе это было бы не более чем еще одной гранью фетиша безопасности. Возможно, какая—то религия - символы брыкающейся ноги, стоящей на вершинах холмов, могли быть религиозными. И снова безопасность. Безопасность для душ муравьев. Завоевание космоса? И, возможно, муравьи покорили космос, сказал себе Дженкинс. Для существа размером с муравья сам мир, должно быть, казался вполне достаточной галактикой. Завоевывать одну галактику, не подозревая, что за ней лежит еще более великая галактика. И даже завоевание галактики может быть другим видом безопасности.

Все это было неправильно, понял Дженкинс. Он приписывал муравьям человеческий мыслительный процесс, и, возможно, за этим стояло нечто большее. В умах муравьев могло таиться некое брожение, странное направление, неизвестное этическое уравнение, которое никогда не было и не могло быть частью умов людей.

Подумав об этом, он с ужасом осознал, что, создавая изображение муравья, он создал изображение человека.

Он нашел стул и тихо сел, глядя через луг туда, где здание из муравьев все еще разрушалось само по себе.

Но Человек, вспомнил Дженкинс, что-то оставил после себя. Он оставил Собак и роботов. Что, если вообще что-то, оставили муравьи? Конечно, ничего такого, что бросалось бы в глаза, но откуда ему было знать?

Человек не может знать, сказал себе Дженкинс, и робот тоже, потому что робот - это человек, не из крови и плоти, как человек, а во всех других отношениях. Муравьи построили свое общество в юрском периоде или раньше и существовали в его рамках миллионы лет, и, возможно, именно по этой причине они потерпели неудачу — общество холма было настолько прочно встроено в них, что они не могли оторваться от него.

А я? - спросил он себя. Как насчет меня? Я встроен в социальную структуру человека так же глубоко, как любой муравей в ее. Менее миллиона лет, но очень, очень долго он жил не в структуре человеческого общества, а в памяти об этой структуре. Он понял, что жил в нем, потому что это давало ему уверенность в древних воспоминаниях.

Он сидел тихо, но был поражен этой мыслью — или, по крайней мере, тем фактом, что мог допустить такую мысль.

“ Мы никогда не узнаем наверняка, ” сказал он вслух. - Мы никогда не узнаем самих себя.

Он откинулся на спинку стула и подумал, как непохоже на робота сидеть в кресле. Раньше он никогда не сидел. Это был мужчина в нем, подумал он. Он позволил своей голове откинуться назад и опустил оптические фильтры, выключая свет. Перед сном он подумал — на что был бы похож сон? Возможно, робот, которого он нашел возле холма — но нет, робот был мертв, а не спал. Все было не так, сказал он себе. Роботы не спят и не умирают.

До него донеслись звуки. Здание все еще разрушалось, и на лугу осенний ветерок шелестел травой. Он немного напрягся, чтобы услышать, как мыши бегают в своих туннелях, но на этот раз мыши вели себя тихо. Они притаились в ожидании. Он чувствовал их ожидание. "Они каким-то образом знали, - подумал он, - что здесь что-то не так".

И еще один звук, шепот, звук, которого он никогда раньше не слышал, совершенно чужой звук.

Он щелкнул фильтрами, резко выпрямился и увидел прямо перед собой приземляющийся на лугу корабль.

Испуганные мыши бросились бежать, спасая свои жизни, а корабль остановился, как плавающий пух чертополоха, оседающий в траве.

Дженкинс вскочил на ноги и напряг все свои чувства, но его зондирование прекратилось на поверхности корабля. Он мог заглянуть за нее не больше, чем в здание муравьев перед тем, как оно рухнуло.

Он стоял во внутреннем дворике, совершенно сбитый с толку этим неожиданным событием. И хорошо, что так получилось, подумал он, потому что до этого дня никаких неожиданностей не происходило. Все дни текли вместе, дни, годы, столетия, настолько похожие друг на друга, что их невозможно было отличить друг от друга. Время текло, как могучая река, без внезапных всплесков. И вот, сегодня здание рухнуло, и приземлился корабль.

В корабле открылся люк, и оттуда выбежала лестница. Робот спустился по лестнице и широкими шагами направился по лугу к дому Вебстеров. Он остановился на краю патио. “Привет, Дженкинс”, - сказал он. “Я так и думал, что мы найдем тебя здесь”.

- Вы Эндрю, не так ли?

Эндрю усмехнулся. - Значит, ты помнишь меня.

“Я все помню”, - сказал Дженкинс. “Вы улетели последним. Вы и еще двое достроили последний корабль, а затем покинули Землю. Я стоял и смотрел, как ты уходишь. Что ты там нашел?”

“Раньше вы называли нас дикими роботами”, - сказал Эндрю. “Я думаю, вы так и думали. Вы думали, что мы сумасшедшие”.

- Нетрадиционно, - сказал Дженкинс.

“Что такое условность?” - спросил Эндрю. “Жить во сне? Жить ради воспоминаний? ты, должно быть, устал от этого”.

“ Не устал... ” сказал Дженкинс прерывающимся голосом. Он начал снова. “ Эндрю, муравьи потерпели неудачу. Они мертвы. Их здание рушится”.

“Вот и все для Джо”, - сказал Эндрю. “Вот и все для Земли. Ничего не осталось”.

“ Там есть мыши, ” сказал Дженкинс. - А еще есть Уэбстер-Хаус.

Он снова подумал о том дне, когда Собаки подарили ему на день рождения совершенно новое тело. Тело принадлежало лулу. Кувалда не оставила бы на нем вмятин, и он никогда не заржавел бы, и он был оснащен сенсорным оборудованием, о котором он и не мечтал. Он носил его даже сейчас, и оно было как новенькое, а когда он немного отполировал сундук, гравировка все еще была четкой: Дженкинсу из "Собак".

Он видел, как люди отправлялись на Юпитер, чтобы стать чем-то большим, чем люди, как Вебстеры отправлялись в Женеву за вечными мечтами, как Собаки и другие животные отправлялись на один из вымощенных булыжником миров, и вот, наконец, муравьи пошли на вымирание.

Он был потрясен, осознав, насколько сильно повлияло на него исчезновение муравьев. Как будто кто-то пришел и поставил последнюю точку в письменной истории Земли.

Мыши, подумал он. Мыши и дом Вебстеров. Могло ли этого быть достаточно, если корабль стоял на лугу? Он попытался подумать: неужели память стерлась? Был ли выплачен его долг? Выполнил ли он последнюю каплю преданности?

“ Там, снаружи, есть миры, - говорил Эндрю, - и на некоторых из них есть жизнь. Даже некоторый разум. Есть над чем поработать”.

Он не мог отправиться в вымощенный булыжником мир, который обустроили Собаки. Давным-давно, в самом начале, Вебстеры ушли, чтобы Собаки могли свободно развивать свою культуру без вмешательства человека. И он мог сделать не меньше, чем Вебстеры, потому что, в конце концов, он был Вебстером. Он не мог им помешать; он не мог вмешаться.

Он попробовал забыться, не обращая внимания на время, и это не сработало, потому что ни один робот не мог забыть.

Он думал, что муравьи никогда не считались. Он негодовал на них, временами даже ненавидел, потому что, если бы не они, Собаки все еще были бы здесь. Но теперь он знал, что важна любая жизнь.

Там все еще были мыши, но мышей лучше оставить в покое. Они были последними млекопитающими, оставшимися на Земле, и никто не должен был вмешиваться в их жизнь. Они ничего не хотели и ни в чем не нуждались, и у них все было бы хорошо. Они сами решат свою судьбу, и если их судьба - всего лишь оставаться мышами, то в этом нет ничего плохого.

“Мы проходили мимо”, - сказал Эндрю. “Возможно, мы больше не будем проходить мимо”.

Два других робота выбрались из корабля и прогуливались по лугу. Рухнула еще одна секция стены, а вместе с ней и часть крыши. С того места, где стоял Дженкинс, звук падения был приглушенным и казался гораздо дальше, чем был на самом деле.

Итак, Вебстер-Хаус был всем, а Вебстер-Хаус - всего лишь символом жизни, которую он когда-то приютил. Это был всего лишь камень, дерево и металл. Его единственное значение, сказал себе Дженкинс, существовало в его сознании, в психологической концепции, которую он сам же и сформировал.

Загнанный в угол, он признал последний неопровержимый факт. Он был здесь не нужен. Он оставался только для себя.

- У нас есть место для вас, - сказал Эндрю, - и вы нам нужны.

Пока были муравьи, вопросов не возникало. Но теперь муравьи исчезли. И что это меняло? Ему не нравились муравьи.

Дженкинс слепо повернулся и, спотыкаясь, вышел с патио в дверь, ведущую в дом. Стены взывали к нему. И голоса тоже кричали из тени прошлого. Он стоял и прислушивался к ним, и тут его поразила странная вещь. Голоса были там, но он не слышал слов. Когда-то там были слова, но теперь слова исчезли, а со временем и голоса тоже? Что произойдет, думал он, когда в доме станет тихо и одиноко, когда все голоса стихнут, а воспоминания поблекнут? Он знал, что теперь они поблекли. Они больше не были четкими; с годами они поблекли.

Когда-то здесь была радость, но теперь была только печаль, и он знал, что это была не только печаль пустого дома; это была печаль всего остального, печаль Земли, печаль неудач и пустых триумфов.

Со временем дерево сгниет, а металл отслаивается; со временем камень превратится в пыль. Со временем там вообще не будет дома, а только суглинистый холмик на том месте, где когда-то стоял дом.

Все это произошло из-за того, что я жил слишком долго, думал Дженкинс, — из-за того, что я жил слишком долго и не мог забыть. Это будет самая трудная часть всего этого; он никогда этого не забудет.

Он повернулся, вышел обратно в дверь и пересек внутренний дворик. Эндрю ждал его у подножия трапа, ведущего на корабль.

Дженкинс попытался попрощаться, но у него не получилось. "Если бы он только мог заплакать", - подумал он, но робот не может плакать.

OceanofPDF.com

Об авторе

КЛИФФОРД Д. САЙМАК за свою пятидесятипятилетнюю карьеру написал несколько самых знаковых научно-фантастических рассказов, когда-либо написанных. Саймак родился в 1904 году на ферме на юго-западе Висконсина, в 1929 году устроился на работу в газету маленького городка и в конечном итоге стал редактором новостей в Minneapolis Star-Tribune, в свободное время писал художественную литературу.

Саймак был наиболее известен благодаря книге "Город", реакции на ужасы Второй мировой войны, и своему роману "Промежуточная станция". В 1953 году City был удостоен Международной премии фэнтези, а в последующие годы Саймак получил три премии Хьюго и премию Небьюла. В 1977 году он стал третьим гроссмейстером среди американских писателей-фантастов и фэнтези, а перед своей смертью в 1988 году был назван одним из трех первых лауреатов премии Брэма Стокера Ассоциации писателей ужасов за прижизненные достижения.

DAVID W. УИКСОН был близким другом Клиффорда Д. Саймака. По мере того как здоровье Саймака ухудшалось, Виксон, уже знакомый с издательством научной фантастики, начал все больше и больше заниматься такими вещами, как деловая переписка своего друга и вопросы контрактов. Назначенный литературным душеприказчиком наследства после смерти Саймака, Виксон начал долгосрочный проект по защите прав на все рассказы Саймака и поиску способа сделать их доступными для читателей, которые, учитывая пятидесятипятилетний период писательской карьеры Саймака, возможно, никогда не получили возможности насладиться всеми его короткометражными произведениями. Попутно Виксон также прочитал сохранившиеся дневники автора и отвергнутые рукописи, что дало ему уникальную возможность предоставить читателям Саймака интересные и заставляющие задуматься комментарии, которые проливают новый свет на творчество и мысли великого писателя.

OceanofPDF.com

Об авторе

За свою пятидесятипятилетнюю карьеру Клиффорд Д. Саймак создал несколько самых культовых научно-фантастических рассказов, когда-либо написанных. Саймак родился в 1904 году на ферме на юго-западе Висконсина, в 1929 году устроился на работу в газету маленького городка и в конечном итоге стал редактором новостей Minneapolis Star-Tribune, в свободное время писал художественную литературу.

Саймак был наиболее известен благодаря книге "Город", реакции на ужасы Второй мировой войны, и своему роману "Промежуточная станция". В 1953 году City был удостоен Международной премии фэнтези, а в последующие годы Саймак получил три премии Хьюго и премию Небьюла. В 1977 году он стал третьим гроссмейстером среди американских писателей-фантастов и фэнтези, а перед своей смертью в 1988 году был назван одним из трех первых лауреатов премии Брэма Стокера Ассоциации писателей ужасов за прижизненные достижения.

OceanofPDF.com

Все права защищены, включая, помимо прочего, право воспроизводить эту книгу или любую ее часть в любой форме или любыми средствами, электронными или механическими, известными в настоящее время или изобретенными ниже, без явно выраженного письменного разрешения издателя.

Это художественные произведения. Имена, персонажи, места и происшествия либо являются продуктом воображения автора, либо используются вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, предприятиями, ротами, событиями или локациями является полностью случайным.

Грот танцующего оленя и другие истории авторское право (C) 1980 , Клиффорд Д. Саймак

Наследие звезд авторское право (C) 1977 Клиффорд Д. Саймак

Город авторское право (C) 1952, 1980 Клиффорд Д. Саймак

Дизайн обложки : Аманда Шаффер

ISBN: 978-1-5040-4900-9

Это издание опубликовано в 2017 году компанией Open Road Integrated Media, Inc.

Мейден -Лейн, 180

Нью-Йорк, Нью-Йорк 10038

www.openroadmedia.com


OceanofPDF.com

КЛИФФОРД Д. САЙМАК

ИЗ ОТКРЫТЫХ ДОРОЖНЫХ СМИ


OceanofPDF.com


Найдите полный список наших авторов и

названия в www.openroadmedia.com

Подпишитесь на нас

@OpenRoadMedia

OceanofPDF.com