# Произведения Клиффорда Д. Саймака. Том второй: «спокойной ночи, мистер Джеймс и другие рассказы»; «снова и снова»; и «перевалочный пункт»

Клиффорд Д Саймак

Содержание

Титульный лист

Титульный лист

Содержание

Спокойной ночи, мистер Джеймс и другие истории

Титульный лист

Введение: Научно-популярная литература Клиффорда Д. Саймака

Спокойной ночи, мистер Джеймс

Брат

Пенсионер

Барабанщик Gunsmoke Продает Войну

Детский сад

Воссоединение на Ганимеде

Галактический Сундук

Сцена Смерти

Перепись

Auk House

Снова и снова

Титульный лист

Я

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

ХХХ

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

ХL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

Промежуточная станция

Титульный лист

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Об авторе

Страница авторских прав


OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Произведения Клиффорда Д. Саймака, Том Второй

Спокойной ночи, мистер Джеймс и другие истории; Снова и снова; и Промежуточная остановка

Клиффорд Д. Саймак


OceanofPDF.com

Содержание

Спокойной ночи, мистер Джеймс и другие истории

Введение: Научно-популярная литература Клиффорда Д. Саймака

Спокойной ночи, мистер Джеймс

Брат

Пенсионер

Барабанщик Gunsmoke Продает Войну

Детский сад

Воссоединение на Ганимеде

Галактический Сундук

Сцена Смерти

Перепись

Auk House

Снова и снова

Я

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

ХХХ

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

ХL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

Промежуточная станция

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Об авторе

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Спокойной ночи, мистер Джеймс

И другие Истории

OceanofPDF.com

Введение

Научно-популярная литература Клиффорда Д. Саймака

“Иногда я задаюсь вопросом, существует ли вообще какая—либо реальность - есть ли что-нибудь, кроме мысли. Не может ли быть так, что какой-то гигантский разум приснил все эти вещи, которые мы видим, во что верим и принимаем как реальность ... Не мог ли гигантский разум установить могучие сцены для сновидений и населить их актерами своего воображения? Временами я задаюсь вопросом, не являются ли все вселенные не более чем шоу теней ”.

—Клиффорд Д. Саймак, в "Космических инженерах"

Я уверен, что никто никогда не включал Клиффорда Д. Саймака ни в один список авторов так называемой “твердой научной фантастики” - научной фантастики, возникающей из предполагаемых “точных наук” (наук, сильно отягощенных технологиями) или основанной на их экстраполяции, — но Клифф ни в коем случае не был легковесом в науке.

Любой, кто хотя бы поверхностно знаком с жизнью Клиффорда Д. Саймака, знает, что большую часть пятидесятипятилетнего периода, в течение которого он был публикуемым автором научной фантастики, он также был работающим журналистом - газетчиком в то время, когда эта карьера несла в себе гораздо больший груз смысла и важности, чем сейчас. И поэтому, конечно, он написал много новостных рассказов различного рода, но они редко, если вообще когда-либо, включаются в библиографию его художественной литературы (даже если их можно идентифицировать).

Но газеты часто публикуют материалы, которые так или иначе отличаются от того, что мы называем “новостями”, и для Клиффа Саймака это началось во время его самой первой работы в газете, когда всего через несколько лет после прихода в Iron River Reporter (Мичиган) он стал редактором газеты и, помимо прочих обязанностей, вел регулярную колонку под названием “Плавник”.

Сейчас невозможно установить все, что Клифф мог написать в последующие годы, работая в различных газетах по всему Верхнему Среднему Западу.В те дни большая часть работы репортера на момент публикации номера оставалась без титров, что делало подпись желанной наградой за хорошую работу. Но в какой—то момент после 1959 года, во время работы Клиффа в Minneapolis Star, а позже в Tribune — с которой Star в конечном итоге объединилась после периода, в течение которого они оба продолжали публиковать, Tribune как утреннюю газету и Star как вечернюю газету - Клифф стал популярным автором статей, ориентированных на науку, он писал статьи, которые варьировались от метеорологии и климатических исследований до освоения космоса (он брал интервью у Вилли Лея), астрономии (он брал интервью у Харлоу Шепли), астрономии (он брал интервью у Харлоу Шепли) и астрономии (он брал интервью у Харлоу Шепли). , антропология, компьютеры, геология, ядерная физика (он брал интервью у Эдварда Теллера), а также энергетически ориентированные вопросы, связанные с гипнозом, неопознанными летающими объектами и вопросами, касающимися того, как общество и отдельные люди справляются со смертью. К 1966 году Клифф был определен в газете как “научный писатель” Star и как “координатор программы научного чтения” для Tribune.

Направленная на поощрение интереса к науке среди молодежи, Программа научного чтения — возможно, отражающая новые национальные приоритеты, возникшие после потрясения американского самоуспокоения, вызванного запуском СССР первого искусственного спутника земли, — работала со школами, чтобы дать учащимся представление о различных областях науки. По-видимому, это было настолько удачно, что сериал был переведен для использования в школах Индии и Южной Америки.

Хотя Клифф явно интересовался наукой и развитием технологий большую часть своей жизни — он со смешком рассказывал о днях своей юности, когда в тех редких случаях, когда по дорогам его сельской местности проезжал автомобиль, каждый житель, увидевший это, звонил по телефону соседям, чтобы сообщить им о приближении, чтобы они могли выйти на улицу и увидеть это сами, — большая часть его образования и ранней карьеры не касались никаких технологий или науки, кроме пишущей машинки, печатного станка и телефона. Самый ранний из сохранившихся дневников Клиффа содержит нечто вроде списка загородных радиостанций, которые он слушал, и я задаюсь вопросом, может ли это отражать энтузиазм, вызванный его первым приобретением радио. Эти записи не датированы, но следующая за ними первая страница, на которой перечислена серия закупок дров, была озаглавлена “1932-33”.

И все же к началу 1960-х годов он стал автором книг о науке — и, в частности, книг, которые можно было бы назвать популяризациями различных научных областей в назидание молодым читателям. К сожалению, никаких дневников, которые он, возможно, вел в те годы, не сохранилось, чтобы дать нам представление о его мышлении по таким вопросам, но, с другой стороны, учитывая, что он все еще работал полный рабочий день в своей газете и писал научную фантастику (это был период, в течение которого он, среди прочего, написал знаменитую "Промежуточную станцию"), а также серию научно-популярных книг, возможно, у него не было времени возиться с дневником.

В 1962 году издательство St. Martin's Press опубликовало книгу "Солнечная система: наш новый передний двор". Его предметом была астрономия. "От атомов до бесконечности: чтения в современной науке" был опубликован Harper & Row в 1965 году. Своего рода антология эссе под редакцией Клиффа, которая появлялась в серии научных чтений Tribune в 1963 и 1964 годах, в нее также вошла статья Клиффа под названием “Наше место в Галактике", которая находилась в разделе, посвященном астрономии, к которому великий астроном Харлоу Шепли внесла три статьи. Другие разделы касались таких областей, как математика (четыре коротких статьи Айзека Азимова), метеорология, археология, Земля, ракетостроение (четыре коротких статьи Вилли Лея), физика плазмы, атом и рак. Затем издательство St. Martin's Press опубликовало книгу по исторической геологии "Трилобиты, динозавры и человек: История Земли" в 1966 году, за которой последовала "Чудо и слава: История Вселенной" в 1969 году. В 1969 году, Харпер и Роу, опубликованной в марте науки, который был сборник научных статей десяти авторов на такие темы, как теория относительности, археологии, вирусология, и звезды. И, наконец, в 1971 году издательство St. Martin's Press опубликовало "Доисторический человек".

Было бы легко отмахнуться от этих книг как от легковесных; описание “популяризация” несет непривлекательные коннотации для большинства образованных читателей, а тот факт, что всем томам сейчас более сорока пяти лет, однозначно подразумевает, что они определенно устарели — и, в некотором смысле, это правда. Более того, эти книги были явно рассчитаны на юных читателей.

Тем не менее, по крайней мере в некоторых из этих книг можно найти что-то ценное. Например, я решил прочитать "Чудо и слава"просто из-за названия. Прочитав по нескольку раз все произведения Клиффа, до которых я смог добраться, я заметил, что он несколько раз использовал фразу “чудо и слава”, как правило, в каком-то контексте, связанном с космосом, и я пришел к выводу, что эта фраза имела для него какое-то особое, возможно, сильно психологическое значение.

Сейчас, когда мне уже больше сорока семи лет, "Чуду и славе", конечно, не хватает потрясающих знаний и озарений, которые были даны области астрономии в те уходящие годы, и все же книга имеет большую ценность, чем я ожидал, поскольку представляет собой гладкое, легко понятное руководство по основам этой области — многое из того, что я когда-то знал, но забыл. Очевидно, у Клиффа был талант объяснять вещи; и единственное, чего не хватает в книге, - это того, что позже будет построено на том, что он объяснил. (Современные рецензии на книгу, похоже, были сосредоточены на том факте, что в ней не было сносок и цитат, что является недальновидной критикой, учитывая, что идея заключалась не в том, чтобы отвлечь молодых читателей.)

Аналогичным образом, я решил прочитать "Доисторического человека" в основном потому, что заметил, что Клифф в своей художественной литературе сделал ряд отсылок к имеющимся у нас образам доисторического человечества (см., например, такие рассказы, как “Добыча времени” и “Последний джентльмен”). И я был очарован этой книгой, какой бы короткой она ни была. Используя прием изображения жизни двух доисторических обществ глазами двух стариков — одного, члена общества охотников, в начале книги, другого, члена ранней фермерской общины, в конце — это заставляет читателя относиться к древним людям уже как к людям, а не как к порочным или животным. И в разгар изложения основных фактов, известных экспертам (я полагаю, в 1970 году) о наших доисторических предках (опять же, в гладкой, легко текучей прозе, которая избегает сносок и цитат), Клифф, не колеблясь, высказал несколько интересных мнений, таких как:

“Итак, наконец ... существа, подобные нам, появились, эволюционировав в форму жизни, настолько компетентную и действенную, настолько жестокую, эгоистичную и безжалостную, что она захватила всю землю”.

И:

“Мы не должны впадать в ошибку, думая о доисторическом Человеке как о чем-то меньшем, чем человек.… Мы не можем отделить себя ни от одного из них”.

И:

“Вопрос ... в том, человек ли приручил собаку или собака приручила человека. Собаки - приветливые и умные животные, и они всегда в движении ”.

Как и в случае с "Чудом и славой", Клифф сделал свое краткое изложение основ антропологических знаний легким и привлекательным для чтения; но в данном случае он без колебаний заполнял пробелы в доступных знаниях своими собственными предположениями — однако всякий раз, когда он это делал, он четко обозначал свои фантазии именно так: предположения, которые, хотя и были на тот момент недоказанными, все же были возможны - и которые по-прежнему имели ценность как образовательную, так и способную расширить воображение читателей.

Дочь Клиффа помнит ночи, когда в детстве они с отцом изучали книги, в которых воспроизводились наскальные рисунки, сохранившиеся с доисторических времен; примечательно, что его интерес к доисторическим людям, существовавший задолго до рождения его детей, возможно, оказал некоторое влияние на будущую карьеру его дочери в качестве музейного куратора.

Дэвид У. Виксон

OceanofPDF.com

Спокойной ночи, мистер Джеймс

“Спокойной ночи, мистер Джеймс” была первоначально опубликована в мартовском номере "Galaxy Science Fiction" за 1951 год, тогда совсем нового журнала, который только начинал набирать популярность — тираж, который почти затмит тираж легендарного "Astounding Science Fiction". Эта дата публикации предполагает, что рассказ был написан в конце 1949 или начале 1950 года, период, не представленный в сохранившихся дневниках Клиффа Саймака. И я сожалею об этом факте, потому что я хотел бы иметь возможность узнать, есть ли у Клиффа что сказать о том, как он пришел к написанию этой истории.

Ибо, хотя Клифф часто отмечал, что в [его] работе “было мало насилия”, позже он охарактеризовал “Спокойной ночи, мистер Джеймс” как “порочный”. На самом деле, по его словам, это было настолько жестоко, что “это единственная из [его] историй, адаптированная для телевидения. Это настолько непохоже на все, что [он] когда-либо писал, что временами [он ловил себя на том, что] удивляется, как [он] дошел до этого”.

Я тоже.

—dww

Я

Он ожил из ничего. Он стал осознанным из неосознанности.

Он вдохнул ночной воздух и услышал, как деревья перешептываются на набережной над ним, и ветерок, который заставил деревья перешептываться, спустился к нему и ощупал его мягкими и нежными пальцами, ни с того ни с сего, как будто проверял его на наличие сломанных костей, ушибов и ссадин.

Он сел, уперся обеими ладонями в землю рядом с собой, чтобы не упасть, и уставился в темноту. Память приходила медленно, а когда пришла, то была неполной и ни на что не отвечала.

Его звали Хендерсон Джеймс, и он был человеком, и он сидел где-то на планете, которая называлась Земля. Ему было тридцать шесть лет, и он был по-своему знаменит и состоятельен. Он жил в старом родовом доме на Саммит-авеню, который был респектабельным адресом, даже если за последние двадцать лет или около того несколько утратил свою элегантность.

По дороге над откосом насыпи проехала машина, взвизгнув шинами по асфальту, и на мгновение ее фары осветили верхушки деревьев. Вдалеке, приглушенный расстоянием, раздался свисток. И где-то еще лаяла собака с невыразительной злобой.

Его звали Хендерсон Джеймс, и если это было правдой, то почему он оказался здесь? С какой стати Хендерсону Джеймсу сидеть на склоне насыпи, прислушиваясь к шуму ветра в деревьях, воющему свистку и лающей собаке? Что-то пошло не так, какой-то инцидент, который, если бы он только смог вспомнить, мог бы ответить на все его вопросы.

Нужно было сделать кое-какую работу.

Он сел, уставился в ночь и обнаружил, что дрожит, хотя для этого не было никаких причин, потому что ночь была не такой уж холодной. За насыпью он услышал звуки ночного города, далекий вой мчащейся машины и перекрываемый ветром вой сирены. Однажды по соседней улице шел мужчина, и Джеймс сидел, прислушиваясь к его шагам, пока они не затихли вдали.

Что-то случилось, и нужно было выполнить работу, которую он выполнял, работу, которая каким-то странным образом была прервана необъяснимым происшествием, оставившим его лежать здесь, на этой насыпи.

Он проверил себя. Одежда ... шорты и рубашка, прочные ботинки, наручные часы и пистолет в кобуре на боку.

Пистолет?

В работе был задействован пистолет.

Он охотился в городе, охотился за чем-то, для чего требовалось ружье. Нечто, крадущееся в ночи, и существо, которое должно быть убито.

Тогда он знал ответ, но даже зная его, он некоторое время сидел, удивляясь странному, методичному, пошаговому развитию рассуждений, которые привели его к этому воспоминанию. Сначала его имя и основные факты, относящиеся к нему самому, затем осознание того, где он был, и проблема, почему он там оказался, и, наконец, осознание того, что у него был пистолет и что он предназначался для использования. Это был логичный способ мышления, способ разобраться в этом, как в учебнике для начинающих:

Меня зовут Хендерсон Джеймс.

Я живу в доме на Саммит-авеню.

Я в доме на Саммит-авеню?

Нет, я не в доме на Саммит-авеню.

Я нахожусь где-то на набережной.

Почему я нахожусь на набережной?

Но это было не так, как думал мужчина, по крайней мере, не так, как думал бы нормальный мужчина. Мужчина мыслил сокращенно. Он срезал путь через квартал, а не пошел в обход.

Это пугающая вещь, сказал он себе, это круговое мышление. Это было ненормально, и это было неправильно, и в этом вообще не было никакого смысла ... не больше смысла, чем в том факте, что он должен был оказаться в месте, не помнящем, как туда попал.

Он поднялся на ноги и провел руками вверх-вниз по телу. Его одежда была опрятной, не помятой. Его не избивали и не выбрасывали из мчащейся машины. На его теле не было никаких болячек, лицо было бескровным и целым, и он чувствовал себя хорошо.

Он зацепил пальцами пояс с кобурой и подтянул ее так, чтобы она плотно сидела на бедрах. Он вытащил пистолет и проверил его опытными и знакомыми пальцами, и пистолет был готов.

Он поднялся по насыпи, вышел на дорогу, перешел ее размашистым шагом и оказался на тротуаре перед рядом новых бунгало. Он услышал шум подъезжающей машины и сошел с тротуара, чтобы присесть на корточки в зарослях вечнозеленых растений, украшавших один из углов лужайки. Движение было инстинктивным, и он присел на корточки, чувствуя себя немного глупо из-за того, что сделал.

Машина проехала мимо, и никто его не увидел. Теперь он понял, что они не заметили бы его, даже если бы он остался на тротуаре.

Он был неуверен в себе; должно быть, в этом и заключалась причина его страха. В его жизни было белое пятно, какой-то таинственный инцидент, о котором он не знал, и незнание этого подорвало надежный фундамент его собственного существования, разрушило основу его мотивов и на мгновение превратило его в вороватого зверя, который шарахался и прятался при приближении своих собратьев.

Это и еще кое-что, случившееся с ним, что заставило его мыслить трезво.

Он остался сидеть, пригнувшись, в вечнозеленых зарослях, наблюдая за улицей и участком тротуара, не забывая о выкрашенных в белый цвет призрачных бунгало, примостившихся на своих ухоженных участках.

Ему пришло в голову одно слово. Чисто. Странное слово, неземное, но в нем таился ужас.

The Чистый сбежал, и именно поэтому он был здесь, прячась на лужайке перед домом ничего не подозревающего и спящего гражданина, вооруженный пистолетом и решимостью им воспользоваться, готовый помериться сообразительностью, быстротой ума и мускулов с самым кровожадным, исполненным ненависти существом, которое только можно найти в Галактике.

The Пуудли был опасен. Его нельзя было укрывать. Фактически, существовал закон, запрещающий укрывать не только пуадли, но и некоторых других инопланетных тварей, даже менее смертоносных, чем пуадли. Для принятия такого закона были веские основания, причины, которые никому, а тем более ему самому, никогда не пришло бы в голову подвергать сомнению.

И теперь пуадли был на свободе и где-то в городе.

Джеймс похолодел при мысли об этом, в его мозгу возникли образы того, что могло бы произойти, если бы он не выследил инопланетного зверя и не положил ему конец.

Хотя слово "зверь" было не совсем подходящим. Пуадли был больше, чем зверем ... Насколько больше, чем зверем, он когда-то надеялся научиться. Теперь он признавался себе, что узнал не так уж много, далеко не все, что можно было узнать, но он узнал достаточно. Более чем достаточно, чтобы напугать его.

Во-первых, он узнал, какой может быть ненависть и какой мелкой эмоцией оказывается человеческая ненависть по сравнению с глубиной, интенсивностью и всепоглощающим ужасом ненавистипьюдли. Не беспричинная ненависть, ибо беспричинная ненависть побеждает саму себя, а рациональная, расчетливая, движущая ненависть, которая мотивировала умную и смертоносную машину убийства, направившую свою алчность и коварство против каждого живого существа, которое не было чистым.

Ибо зверь обладал разумом и личностью, которые действовали в соответствии с основным законом самосохранения против всех желающих, кем бы они ни были, распространяя этот закон на интерпретацию того, что безопасность лежит только в одном направлении ... смерть каждого другого живого существа. Никакой другой причины для убийствапьюдли не требовалось. Тот факт, что что-то еще жило и двигалось и, таким образом, представляло угрозу, сколь бы отдаленной она ни была, для чистого, был достаточной причиной сам по себе.

Это, конечно, было психозом, какой-то инстинкт убийства, заложенный далеко во времени и глубоко в расовом сознании существа, но, возможно, не более психозным, чем многие человеческие инстинкты.

The Пуудли был и остается, если уж на то пошло, уникальной возможностью для изучения инопланетного бихевиоризма. Получив разрешение, можно было бы изучать их на их родной планете. Отказавшись от разрешения, человек иногда совершает глупость, как это сделал Джеймс.

И глупые поступки имеют неприятные последствия, как этот.

Джеймс опустил руку и похлопал по пистолету, висевшему у него на боку, как будто это могло дать ему некоторую уверенность в том, что он справится с поставленной задачей.

В его голове не возникало никаких сомнений относительно того, что должно быть сделано.

Он должен найти пуудли и убить его, и он должен сделать это до рассвета. Все, что меньше этого, было бы жалким и ужасающим провалом.

Ибо чисто распустились бы бутоны. Его время для репродуктивного акта давно прошло, и оставались считанные часы, чтобы найти его, прежде чем он выпустит на Землю десятки детенышей puudlies. Они недолго оставались детенышами. Через несколько часов после распускания почек они появлялись сами по себе. Найти одного пьюдли, затерянного на просторах спящего города, казалось достаточно скверным; выследить несколько десятков из них было бы невозможно.

Итак, это было сегодня вечером или никогда.

Сегодня вечером со стороны пуадли не будет убийств, сегодня вечером зверь будет сосредоточен только на одном - найти место, где он сможет отдохнуть в тишине, где он сможет полностью и без помех посвятить себя делу создания других пуадли.

Это было умно. Оно знало, куда направляется, еще до того, как сбежало. С его стороны не было бы потрачено времени на поиски или возвращение. Оно бы знало, куда направляется, и уже было бы там, на его теле уже распускались бы бутоны, распускались и росли.

Во всем городе было одно-единственное место, где инопланетный зверь был бы в безопасности от посторонних глаз. Мужчина мог бы это понять, и чистый тоже мог бы. Вопрос был в том, будет ли чистюля знать, что мужчина может это понять? Стали бы просто недооценивать человека? Или, зная, что мужчина тоже об этом узнает, найдет ли оно другое место для укрытия?

Джеймс поднялся из-за вечнозеленых деревьев и пошел по тротуару. Указатель улицы на углу, стоявший под раскачивающимся уличным фонарем, подсказал ему, где он находится, и это было ближе к тому месту, куда он направлялся, чем он мог надеяться.

II

Некоторое время в зоопарке было тихо, а потом кто-то издал вой, от которого у Джеймса встали дыбом волосы и кровь застыла в жилах.

Джеймс, перелезший через забор, напряженно стоял у его подножия, пытаясь опознать воющее животное. Он не мог определить, откуда оно. "Скорее всего, - сказал он себе, - это что-то новенькое". Человек просто не в состоянии уследить за всеми обитателями зоопарка. Все время прибывали новые, странные, неслыханные существа с далеких звезд.

Прямо перед ними лежала незанятая клетка со рвом, в которой еще день или два назад содержалось невероятное чудовище из джунглей одного из арктических миров. Джеймс поморщился в темноте, вспоминая эту тварь. В конце концов им пришлось ее убить.

И вот пуадли был там ... Ну, может быть, не там, но в одном месте, где он мог быть, в единственном месте во всем городе, где его можно было увидеть и не вызвать никаких комментариев, потому что зоопарк был полон животных, которых редко видели, и еще одно странное животное вызвало бы лишь мимолетное удивление. Еще одно животное останется незамеченным, если только какому-нибудь служителю зоопарка не придет в голову проверить записи.

Там, в этой незанятой клетке, пуадли никто не потревожит, они смогут спокойно заниматься своими делами по выведению новых пуадли. Никто не стал бы его беспокоить, потому что такие вещи, как пуудли, были обычными обитателями этого места, отведенного для пришельцев, доставленных на Землю, чтобы на них смотрела и изучала эта свирепая раса, люди.

Джеймс тихо стоял у забора.

Хендерсон Джеймс. Тридцать шесть. Не женат. Инопланетный психолог. Служащий этого зоопарка. И преступник против закона за то, что охранял и укрывал инопланетное существо, которому было запрещено появляться на Земле.

Почему, спросил он себя, он думал о себе таким образом? Почему, стоя здесь, он составлял себе каталог? Это было инстинктивно - знать себя … не было ни необходимости, ни смысла создавать мысленный контур своего "я".

Было глупо продолжать это чистое дело. Он вспомнил, как провел дни, борясь с этим сам с собой, перебирая все катастрофические возможности, которые могли возникнуть из-за этого. Если бы старый космонавт-отступник не подошел к нему и не сказал за бутылкой восхитительнейшего лупанского вина, что он может доставить за определенную, довольно ошеломляющую сумму одного живого чистокровного, в хорошем состоянии, этого бы никогда не случилось.

Джеймс был уверен, что сам он никогда бы до такого не додумался. Но старый космический капитан был человеком, которого он знал и которым восхищался по прежним делам. Он был человеком, который был не прочь обменять как честный, так и нечестный доллар, и все же, несмотря на все это, он был человеком, на которого можно было положиться. Он делал то, за что вы ему платили, и держал язык за зубами, как только дело было сделано.

Джеймсу нужен был чистый, потому что это было самое привлекательное животное с определенными маленькими хитростями, которые, будучи однажды понятыми, могли бы открыть новые пути для размышлений и подходов, могли бы написать новые главы в извилистом изучении чужих умов и манер.

Но, несмотря на все это, это был ужасающий поступок, и теперь, когда зверь был на свободе, ужас усилился. Ибо не было полностью исключено предположение, что потомки этого единственного выводка, которого произведут на свет сбежавшие чистокровные, могут уничтожить население Земли или, в лучшем случае, сделать Землю непригодной для ее законных обитателей.

Такое место, как Земля, с ее миллионным населением, обеспечило бы отличный день для клыков пуадли и умов, которые управляли клыками. Они охотились бы не из-за голода и не из чистого безумия убивать, а из-за непреодолимой убежденности, что ни один чистый человек не будет в безопасности, пока Земля не будет полностью стерта с лица Земли. Они убивали бы ради выживания, как убила бы загнанная в угол крыса ... За исключением того, что они были бы загнаны в угол только из-за убийственной незащищенности своего разума.

Если бы отряды прочесали Землю, чтобы выследить их, их можно было бы найти во всех направлениях, потому что они были бы достаточно сообразительны, чтобы разбежаться. Они знали бы, как обращаться с оружием, ловушками и ядами, и со временем их становилось бы все больше и больше. Каждый из них ускорил бы свое почкование, чтобы заменить дюжиной или сотней тех, которые могут быть убиты.

Джеймс тихо подошел к краю рва и опустился в грязь, покрывавшую дно. Когда чудовище было убито, ров осушили, и его давно следовало почистить, но, по мнению Джеймса, из-за большого объема работ это, должно быть, не удалось сделать.

Он медленно побрел по грязи, нащупывая дорогу, его ноги издавали чавкающие звуки, когда он пробирался ими по илу. Наконец он добрался до скалистого склона, который вел из рва к островной клетке.

Он постоял мгновение, положив руки на огромные мокрые валуны, прислушиваясь, стараясь задержать дыхание, чтобы его звук не мешал слышать. Существо, которое выло, затихло, и ночь была мертвенно тихой. Или сначала так казалось. Затем он услышал жужжание мелких насекомых, шуршащих в траве и кустах, и шелест листьев на деревьях по ту сторону рва, и далекий звук, который был хриплым дыханием спящего города.

Теперь, впервые за все время, он почувствовал страх. Чувствовал это в тишине, которая не была тишиной, в грязи под ногами, в выступающих изо рва валунах.

The Пуудли был опасен не только потому, что был силен и быстр, но и потому, что был умен. Насколько разумно, он не знал. Оно рассуждало, планировало и интриговало. Оно могло говорить, хотя и не так, как разговаривает человек ... вероятно, лучше, чем когда-либо мог человек. Ибо оно могло говорить не только словами, но и эмоциями. Оно заманивало к себе своих жертв мыслями, которые вкладывало в их умы; оно околдовывало их мечтами и иллюзиями, пока не перерезало им горло. Это могло усыпить мужчину мурлыканьем, могло убаюкать его до самоубийственного бездействия. Это могло свести его с ума одной-единственной мелькнувшей мыслью, породив восприятие настолько отвратительное и чуждое, что разум уходил глубоко внутрь себя и оставался там, туго скрученный, как часы, которые перекрутили и не будут работать.

Оно должно было распуститься давным-давно, но оно боролось со своим распусканием, сдерживаясь до того дня, когда могло бы сбежать, планируя, как он теперь понял, свою борьбу за то, чтобы остаться на Земле, что означало его завоевание Земли. Оно спланировало, и спланировало хорошо, именно на этот момент, и оно не почувствует пощады к любому, кто вмешается в это.

Его рука опустилась и коснулась пистолета, и он почувствовал, как мускулы на его челюсти непроизвольно напряглись, и внезапно в нем появились одновременно легкость и твердость, которых раньше не было. Он подтянулся к валуну, ища осторожные опоры для рук и ног, неглубоко дыша, прижимаясь телом к скале. Быстро, уверенно и без шума, потому что он должен достичь вершины и оказаться там до того, как чистюля поймет, что поблизости кто-то есть.

The puudly would be relaxed and intent upon its business, engrossed in the budding forth of that numerous family that in days to come would begin the grim and relentless crusade to make an alien planet safe for puudlies … and for puudlies. и

То есть, если бы чистые были здесь, а не где-нибудь еще. Джеймс был всего лишь человеком, пытающимся мыслить как чистый человек, и это была нелегкая и приятная работа, и у него не было возможности узнать, удалось ли ему это. Он мог только надеяться, что его рассуждения были достаточно порочными и хитроумными.

Его когтистая рука нащупала траву и землю, и он глубоко погрузил пальцы в почву, подтягивая свое тело к последним нескольким футам скалы над ямой.

Он лежал плашмя на пологом склоне, прислушиваясь, напряженный в ожидании любой опасности. Он изучал землю перед собой, прощупывая каждую ступню. Далекие уличные фонари, освещавшие дорожки зоопарка, отбрасывали полную темноту, которая окутала его, когда он выбирался из рва, но все еще оставались участки тени, которые ему приходилось внимательно изучать.

Дюйм за дюймом он продвигался вперед, проверяя местность непосредственно перед собой, прежде чем пошевелить мускулом. Он держал пистолет в твердом, как камень, кулаке, готовый к немедленному действию, следя за малейшим намеком на движение, насторожившись на любой бугорок или неровность, которые не были ни камнем, ни кустом, ни травой.

Минуты превращались в часы, его глаза болели от пристального взгляда, и легкость, которая была в нем, исчезла, оставив только твердость, которая была натянута, как натянутая тетива лука. Чувство неудачи начало просачиваться в его сознание, и вместе с ним пришло полноценное, до сих пор непризнанное, осознание того, что неудача означает не только для мира, но и для достоинства и гордости, которыми был Хендерсон Джеймс.

Теперь, столкнувшись с такой возможностью, он признался себе, что должен был бы предпринять, если бы чистого здесь не было, если бы он не нашел его здесь и не убил. Он должен был уведомить власти, должен был попытаться предупредить полицию, должен был обратиться к газетам и радио с просьбой предупредить граждан, должен был показать себя человеком, который из-за гордости и самомнения подверг людей Земли угрозе их власти на родной планете.

Они бы ему не поверили. Они бы смеялись над ним, пока смех не замер бы в их разорванных глотках, захлебываясь кровью. Он вспотел, думая об этом, думая о цене, которую заплатит этот город и весь мир, прежде чем узнает правду.

Послышался тихий звук, движение черного на фоне более глубокого черного.

The Пуудли поднялся перед ним, не более чем в шести футах, со своего ложа рядом с кустом. Он вскинул пистолет, и его палец напрягся на спусковом крючке.

“Не надо”, - чисто сказало в его голове. “Я пойду с тобой”.

Его палец напрягся от осторожной медлительности нажатия, и пистолет подпрыгнул в его руке, но даже в этот момент он почувствовал, как волна ужаса полоснула его по мозгу, всего на секунду уловив ужасный смысл, потрясающую сознание непристойность, которая промелькнула у него в голове и срикошетила прочь.

“Слишком поздно”, - сказал он чистосердечно, и его голос, разум и тело дрожали. “Тебе следовало попробовать это первым. Ты потратил впустую драгоценные секунды. Ты бы достал меня, если бы сделал это первым”.

Это было легко, уверял он себя, гораздо легче, чем он думал. Пуудли был мертв или умирал, а Земля и миллионы ее ничего не подозревающих граждан были в безопасности, и, что лучше всего, Хендерсон Джеймс был в безопасности ... в безопасности от унижения, в безопасности от того, что его лишили той маленькой защиты, которую он выстраивал годами, чтобы защитить себя от пристального внимания общественности. Он почувствовал, как на него нахлынуло облегчение, и это лишило его пульса, дыхания и ощущения чистоты, но слабости.

“Ты дурак”, - чисто сказал умирающий, смерть затуманила его слова, когда они сформировались в его сознании. “Ты дурак, ты половинка, ты дубликат...”

Тогда оно умерло, и он почувствовал, как оно умерло, почувствовал, как жизнь уходит из него, оставляя пустоту.

Он мягко поднялся на ноги и казался ошеломленным, и сначала он подумал, что это оттого, что познал смерть, оттого, что соприкоснулся со смертью в сознаниипьюдли.

The Чистосердечные пытались одурачить его. Столкнувшись с пистолетом, оно попыталось вывести его из равновесия, чтобы дать ему секунду, необходимую для того, чтобы отбросить потрясающую мысль, которая зародилась на краю его мозга. Он знал, что если бы он замешкался на мгновение, с ним все было бы кончено. Если бы его палец ослабел на мгновение, было бы слишком поздно.

The Чистюля, должно быть, знала, что он подумает о зоопарке как о первом логичном месте, куда стоит заглянуть, и, даже зная это, отнеслась к нему с достаточным презрением, чтобы прийти сюда, даже не потрудилась подкараулить его, не пыталась преследовать, подождала, пока он не окажется почти на вершине, прежде чем сдвинуться с места.

И это было странно, потому что пуудли, должно быть, знал, благодаря своим сверхъестественным ментальным способностям, каждое его движение. Должно быть, она поддерживала случайный контакт с его разумом каждую секунду с тех пор, как сбежала. Он знал это и ... Подождите минутку, он не знал этого до этого самого момента, хотя, зная это сейчас, казалось, что он знал это всегда.

Что со мной такое, подумал он. Со мной что-то не так. Мне следовало бы знать, что я не смогу удивить всех, и все же я этого не знал. Должно быть, я застал его врасплох, потому что в противном случае он бы совершенно спокойно прикончил меня в любой момент после того, как я выбрался из рва.

Ты дурак, - сказал чистокровный человек. Ты дурак, ты половинка, ты дубликат...

Ты дублируешь!

Он почувствовал, как сила, индивидуальность и твердая, неоспоримая идентичность самого себя как Хендерсона Джеймса, человека, покидают его, как будто кто-то перерезал веревочку у марионетки, и он, марионетка, безвольно рухнул на сцену.

Так вот почему он смог удивить всех!

Там было два Хендерсона Джеймса. Чисто был в контакте с одним из них, оригиналом, настоящим Хендерсоном Джеймсом, знал о каждом его шаге, знал, что это безопасно, насколько это может касаться Хендерсона Джеймса. Он не знал о втором Хендерсоне Джеймсе, который преследовал его всю ночь.

Хендерсон Джеймс, дубликат.

Хендерсон Джеймс, временно исполняющий обязанности.

Хендерсон Джеймс, сегодня здесь, завтра его не будет.

Потому что они не позволили бы ему жить. Настоящий Хендерсон Джеймс не позволил бы ему продолжать жить, и даже если бы он это сделал, мир не позволил бы этого. Дубликаты создавались только по очень временным и очень особым причинам, и всегда понималось, что, как только их цель будет достигнута, с ними будет покончено.

Покончено с ... это были именно те слова. Убран с дороги. Сметен с глаз долой и из памяти. Убит так же беззаботно и бесстрастно, как отрубают курице голову.

Он подошел и опустился на одно колено рядом с пьюдли, проведя рукой по его телу в темноте. Повсюду на нем виднелись бугорки, набухающие почки, которые теперь никогда не лопнут, чтобы в отвратительных родах извергнуть выводок пухлых детенышей.

Он поднялся на ноги.

Работа была сделана, Чистый был убит — убит до того, как породил орду ужасов.

Работа была выполнена, и он мог идти домой.

Домой?

Конечно, именно это было заложено в его сознание, именно этого они от него и хотели. Вернуться домой, вернуться в дом на Саммит-авеню, где будут ждать его палачи, сознательно и ничего не подозревая вернуться навстречу ожидающей смерти.

Работа была сделана, и его полезность закончилась. Он был создан для выполнения определенной задачи, и теперь эта задача была выполнена, и хотя час назад он был фактором в планах людей, он больше не был нужен. Он был помехой и лишним.

Подожди минутку, сказал он себе. Возможно, ты не дубликат. Ты не чувствуешь себя таковым.

Это было правдой. Он чувствовал себя Хендерсоном Джеймсом. Он был Хендерсоном Джеймсом. Он жил на Саммит-авеню и незаконно привез на Землю зверя, известного как пуадли, чтобы изучить его, поговорить с ним и проверить его инопланетные реакции, попытаться измерить его интеллект и угадать силу, глубину и направленность его нечеловеческой сущности. Конечно, он был дураком, поступив так, и все же в то время ему казалось важным понять смертоносный, чуждый менталитет.

Я человек, сказал он, и это было правдой, но даже так этот факт ничего не значил. Конечно, он был человеком. Хендерсон Джеймс был человеком, и его дубликат был бы точно таким же человеком, как и оригинал. Ибо дубликат, созданный по образцу, который содержал все черты и характерные черты человека, копией которого ему предстояло стать, не отличался бы ни по одному основному фактору.

Возможно, не в каком-то одном базовом факторе, а в некоторых других вещах. Ибо независимо от того, насколько дубликат мог бы походить на его образец, независимо от того, насколько полноруким он мог бы быть из своего творения, он все равно был бы новым человеком. У него была бы способность к знаниям и мышлению , и через некоторое время он обладал бы , знал и был бы всем тем , чем был его оригинал ...

Но потребуется некоторое время, очень короткое, чтобы прийти к полному осознанию всего, что он знал и кем был, некоторое время, чтобы скоординировать и осознать все знания и опыт, которые лежали в его голове. Сначала он шел ощупью и искал, пока не наткнулся на то, что должен был знать. Пока он не познакомился с самим собой, с тем, что он за человек, он не мог протянуть руку вслепую в темноте и точно и безошибочно положить свою руку на то, чего он желал.

Именно это он и сделал. Он шел ощупью и искал. Поначалу его заставляли думать простыми базовыми истинами и фактами.

Я мужчина.

Я нахожусь на планете под названием Земля.

Я Хендерсон Джеймс.

Я живу на Саммит-авеню.

Есть работа, которую нужно сделать.

Теперь он вспомнил, что прошло немало времени, прежде чем он смог выкинуть из головы суть этой работы.

Есть что-то, что нужно выследить и уничтожить.

Даже сейчас он не мог найти в скрытых, все еще завуалированных уголках своего сознания многих веских причин, по которым человек должен подвергаться столь серьезному риску, изучая такое порочное явление, как чистота. На то были причины, он знал, что они были, и через некоторое время он узнает их совершенно точно.

Суть заключалась в том, что если бы он был Хендерсоном Джеймсом, оригиналом, он знал бы их сейчас, знал бы как часть себя и своей жизни, без кропотливых поисков.

The Чистюли, конечно, знали. Он знал, вне всякой вероятности ошибки, что было два Хендерсона Джеймса. Он следил за одним, когда появился другой. У человека с ментальностью, гораздо менее проницательной, чем у пьюдли, не составило бы труда вычислить это.

Если бы чистый не заговорил, сказал он себе, я бы никогда не узнал. Если бы оно умерло сразу и не успело подразнить меня, я бы этого не узнал. Я бы даже сейчас шел к дому на Саммит-авеню.

Он стоял одинокий и обнаженный душой на ветру, который проносился над окруженным рвом островом. Во рту у него была кислая горечь.

Он сделал шаг вперед и нежно.

“Мне жаль”, - сказал он застывшему телу. “Теперь я сожалею, что сделал это. Если бы я знал, я бы никогда не убил тебя.

Чопорно выпрямившись, он отошел.

III

Он остановился на углу улицы, стараясь держаться в тени. Через полквартала, на другой стороне, был дом. Свет горел в одной из комнат наверху и еще один - на столбе рядом с воротами, ведущими во двор, освещая дорожку к двери.

Как будто, сказал он себе, дом ждал возвращения хозяина. И это, конечно, было именно то, что он делал. Пожилая хозяйка дома, ожидающая, сложив руки на коленях, очень мягко раскачиваясь в скрипучем кресле ... и с пистолетом под сложенной шалью.

Его губа приподнялась в полуулыбке, когда он стоял там, глядя на дом. "За кого они меня принимают, - подумал он, - за расставляющего ловушку у всех на виду, да еще без наживки?" Потом он вспомнил. Они, конечно, не догадаются, что он знал, что он дубликат. Они бы подумали, что он считает себя Хендерсоном Джеймсом, единственным и неповторимым. Они бы ожидали, что он придет домой пешком, совершенно естественно, полагая, что его место здесь. Насколько им было бы известно, у него не было бы никакой возможности докопаться до истины.

И теперь, когда он это сделал? Теперь, когда он был здесь, через дорогу от дома ожидания?

Он был создан, ему была дана жизнь, чтобы выполнять работу, которую его оригинал не осмеливался или не хотел выполнять. Он совершил убийство, в котором его оригинал не хотел пачкать руки или рисковать при этом своей шеей.

Или дело было вовсе не в этом, а в необходимости работы двух человек, причем оригинал служил фокусом для бдительного разумапьюдли, в то время как другой человек подкрадывался, чтобы убить его, пока тот наблюдал?

Несмотря ни на что, он был создан, за хорошую цену, по образцу человека, которым был Хендерсон Джеймс. Волшебство человеческих знаний, магия машин, глубокое понимание органической химии, человеческой физиологии, тайны жизни создали второго Хендерсона Джеймса. Конечно, это было законно при определенных обстоятельствах. … например, в случае с государственной политикой, и он знал, что его собственное творение могло быть одобрено под таким заголовком. Но существовали условия, и одно из них заключалось в том, что дубликату не разрешалось продолжать жить после того, как он выполнил конкретную цель, для которой был создан.

Обычно выполнить такое условие было несложно, поскольку дубликат не должен был знать, что он дубликат. Что касается него, то он был оригиналом. В нем не было ни подозрительности, ни предвидения обреченности, которая неизменно уготована ему, у него не было причин остерегаться ожидающей смерти.

Двойник нахмурил брови, пытаясь разгадать это.

Здесь был странный набор этических норм.

Он был жив и хотел остаться в живых. Жизнь, однажды попробовав ее, была слишком сладкой, слишком хорошей, чтобы возвращаться в небытие, из которого он пришел ... Или это было бы небытием? Теперь, когда он познал жизнь, теперь, когда он был жив, разве он не мог надеяться на жизнь после смерти, как и любое другое человеческое существо? Разве он не может иметь такое же человеческое право, как и любой другой человек, ухватиться за призрачные и славные обещания и гарантии, которые дает религия и вероисповедание?

Он попытался упорядочить то, что знал об этих обещаниях и заверениях, но его знания были призрачными. Чуть позже он вспомнит об этом подробнее. Чуть позже, когда нейронный бухгалтер в его сознании сможет координировать и активировать знания, которые он унаследовал от паттерна, он узнает.

Он почувствовал, как глубоко внутри него закипает гнев, гнев на несправедливость того, что ему дали всего несколько коротких часов жизни, позволили узнать, насколько прекрасна жизнь, только для того, чтобы отнять ее у него. Это была жестокость, выходящая за рамки простой человеческой жестокости. Это было нечто, созданное с искаженной точки зрения машинного общества, которое измеряло существование только в терминах механической и физической ценности, которое безжалостной рукой отбрасывало любую часть этого общества, не имевшую определенной цели.

Жестокость, говорил он себе, заключается в том, что ты даешь жизнь, а не отнимаешь ее.

Виноват, конечно, был его оригинал. Он был тем, кто заполучил его в чистом виде и позволил ему сбежать. Именно его неуклюжесть и неспособность исправить свою ошибку без посторонней помощи привели к необходимости создания дубликата.

И все же, мог ли он винить его?

Возможно, скорее, он был обязан поблагодарить его хотя бы за несколько часов жизни, за привилегию узнать, на что похожа жизнь. Хотя он не мог до конца решить, требовало ли это благодарности или нет.

Он стоял там, уставившись на дом. Свет в комнате наверху горел в кабинете рядом с хозяйской спальней. Там, наверху, Хендерсон Джеймс, оригинал, ждал известия о том, что дубликат вернулся домой при смерти. Было легко сидеть там и ждать, сидеть и ждать известия, которое обязательно должно было прийти. Легко приговорить к смерти человека, которого ты никогда не видел, даже если этот человек - ходячее отражение тебя самого.

Было бы труднее принять решение убить его, если бы ты стоял с ним лицом к лицу ... Труднее убить кого-то, кто по необходимости был бы ближе, чем брат, кого-то, кто был бы, даже в буквальном смысле, плотью от твоей плоти, кровью от твоей крови, мозгом от твоего мозга.

Была бы и практическая сторона, большое преимущество иметь возможность работать с человеком, который думал бы так же, как ты, который был бы почти вторым "я". Это было бы почти так же, как если бы вас было двое.

Подобное можно было бы устроить. Пластическая хирургия и плата за секретность могут превратить вашего двойника в неузнаваемого другого человека. Небольшая волокита, некоторые ухищрения ... но это можно было сделать. Это было предложение, которое, по мнению Хендерсона Джеймса, дубликата, заинтересует Хендерсона Джеймса, оригинала. Или, по крайней мере, он на это надеялся.

В комнату со светом можно было попасть, если немного повезет, если проявить силу, ловкость и решительность. Кирпичный свод дымохода, основание которого было скрыто кустарником, а длина - густо растущим деревом, тянулся вверх по стене. Человек мог взобраться по его грубой кирпичной стене, протянуть руку и влезть через открытое окно в освещенную комнату.

И как только Хендерсон Джеймс, оригинал, окажется лицом к лицу с Хендерсоном Джеймсом, дубликатом ... Что ж, это будет менее рискованно. Тогда дубликат больше не был бы безличным фактором. Это был бы мужчина, очень близкий к своему оригиналу.

Там будут наблюдатели, но они будут следить за входной дверью. Если бы он вел себя тихо, если бы смог дотянуться до дымохода и взобраться по нему, не производя никакого шума, он был бы в комнате раньше, чем кто-либо заметил.

Он отодвинулся поглубже в тень и задумался. Оставалось либо войти в комнату и встретиться лицом к лицу со своим оригиналом, надеясь найти с ним компромисс, либо просто проветриться … бежать, прятаться и ждать, выжидая свой шанс полностью скрыться, возможно, на какой-нибудь далекой планете в какой-нибудь другой части Галактики.

Оба пути были рискованными, но один был быстрым и приводил либо к успеху, либо к провалу в течение часа; другой мог затянуться на месяцы, когда человек никогда не знал, в безопасности ли он, никогда не был уверен.

Что-то не давало ему покоя, какой-то настойчивый маленький факт, который проносился в его мозгу и ускользал от попыток зафиксировать его. Это могло быть важно, а затем, опять же, это могла быть случайность, просто плавающий фрагмент информации, который искал свое место в ящике.

Его разум отмахнулся от этого.

Быстрый путь или долгий?

Он постоял в раздумье, а затем быстро зашагал вниз по улице, ища место, где можно было бы перейти в тени.

Он выбрал короткий путь.

IV

Комната была пуста.

Он тихо стоял у окна, двигались только его глаза, обшаривая каждый уголок, сверяясь с ситуацией, которая не могла казаться совсем правдивой ... что Хендерсона Джеймса здесь нет и он ждет весточки.

Затем он быстро подошел к двери спальни и распахнул ее. Его палец нащупал выключатель, и зажегся свет. Спальня была пуста, как и ванная. Он вернулся в кабинет.

Он стоял, прислонившись спиной к стене, лицом к двери, ведущей в коридор, но его глаза пробегались по комнате, фут за футом, ориентируясь, чувствуя, как он вливается в ее очертания, чувствуя, как знакомство проникает в него и окутывает комфортом принадлежности.

Здесь были книги, камин с каминной полкой, уставленной сувенирами, мягкие кресла, бар со спиртным ... и все это было частью его, фоном, который был такой же частью Хендерсона Джеймса, как его тело и его сокровенные мысли были частью его самого.

Это, подумал он, то, чего мне бы не хватало, опыт, которого у меня никогда бы не было, если бы puudly не насмехались надо мной. Я бы умер пустым и не связанным с жизнью телом, которому на самом деле не было места во вселенной.

Телефон замурлыкал, и он застыл, пораженный этим звуком, как будто какой-то незваный гость извне ворвался в комнату, разрушив возникшее у него чувство сопричастности.

Телефон зазвонил снова, он пересек комнату и поднял трубку.

-Джеймс слушает, - сказал он.

- Это вы, мистер Джеймс?

Голос принадлежал садовнику Андерсону.

“Почему бы и нет”, - сказал дубликат. “Как ты думаешь, кто это был?”

- У нас тут есть парень, который говорит, что он - это ты.

Хендерсон Джеймс, дубликат, застыл от страха, и его рука внезапно сжала телефон с такой силой, что он успел удивиться, почему тот не разлетелся на куски под его пальцами.

“Он одет, как вы, - сказал садовник, - и я знал, что вы выходили. Разговаривал с вами, помните? Сказал, что вам не следует этого делать? Не сейчас, когда мы ждем этого. … эта штука ”.

“Да”, - сказал дубликат таким ровным голосом, что он не мог поверить, что это говорит он. “Да, конечно, я помню наш разговор”.

- Но, сэр, как вы вернулись? - спросил я.

“Я зашел с черного хода”, - сказал ровный голос в трубку. “Итак, что тебя удерживает?”

- Он одет, как ты.

“ Естественно. Конечно, он был бы счастлив, Андерсон.

И это, конечно, получилось не совсем так, но Андерсон с самого начала был не слишком умен, а теперь он был несколько расстроен.

“Ты помнишь, - сказал дубликат, - что мы говорили об этом”.

“Наверное, я был взволнован и забыл”, - признался Андерсон. “Ты просил меня позвонить тебе, чтобы убедиться, что ты в своем кабинете. Это верно, не так ли, сэр?”

“Вы позвонили мне, - сказал дубликат, - и я здесь”.

- Значит, второй человек здесь - это он?

“Конечно”, - сказал дубликат. “Кто еще это мог быть?”

Он положил телефон обратно на рычаг и замер в ожидании. Через мгновение раздался глухой, хриплый выстрел. Он подошел к креслу и опустился в него, опустошенный осознанием того, как распорядились события, что теперь, наконец, он в безопасности, в безопасности вне всяких сомнений.

Скоро ему придется переодеться в другую одежду, спрятать пистолет и ту одежду, которая была на нем. Скорее всего, персонал не будет задавать вопросов, но лучше всего, чтобы ничто не вызвало у них подозрений.

Он почувствовал, что его нервы успокаиваются, и позволил себе оглядеть комнату, оценить книги и мебель, мягкий и непринужденный ... и заслуженный ... комфорт человека, прочно и непоколебимо утвердившегося в этом мире.

Он мягко улыбнулся.

“Это будет здорово”, - сказал он.

Это было легко. Теперь, когда все закончилось, это казалось до смешного простым. Легко, потому что он никогда не видел человека, который подошел к двери. Было легко убить человека, которого ты никогда не видел.

С каждым проходящим часом он все глубже и глубже погружался в ту личность, которая принадлежала ему по праву наследия. Через некоторое время некому будет усомниться, даже в нем самом, что он был Хендерсоном Джеймсом.

Телефон зазвонил снова, и он встал, чтобы ответить. Приятный голос сообщил ему: “Это Аллен, из лаборатории дублирования. Мы ждали от вас отчета.

- Ну, - сказал Джеймс, - я...

“ Я просто позвонил, ” перебил Аллен, - чтобы сказать тебе не беспокоиться. Это вылетело у меня из головы раньше.

- Понятно, - сказал Джеймс, хотя на самом деле ничего не понял.

“Мы сделали это немного по-другому”, - объяснил Аллен. “Эксперимент, который мы решили опробовать. Медленный яд в его крови. Просто еще одна мера предосторожности. Возможно, в этом нет необходимости, но нам нравится быть позитивными. Если он не появится, вам не о чем беспокоиться ”.

- Я уверен, что он появится.

Аллен усмехнулся. “ Двадцать четыре часа. Как бомба замедленного действия. От нее нет противоядия, даже если он каким-то образом узнает.

“ Хорошо, что вы дали мне знать, ” сказал Джеймс.

“ С удовольствием, ” сказал Аллен. - Спокойной ночи, мистер Джеймс.

OceanofPDF.com

Брат

Многие люди воспринимают рассказ Клиффорда Саймака “Брат” как автобиографический; и в ограниченной, но заманчивой степени они правы — особенно в том, что касается описания Эдварда Ламберта Андерсоном как “пастырского оратора века”, основанного на его писательской натуре. Конечно, это поразительно похоже на многочисленные портреты Саймака как “пасторалиста научной фантастики”, но мало кто из поклонников Клиффа осознает, что он действительно проявлял определенный интерес к написанию натурфилософских произведений. В начале 1930-х, когда он только начинал пытаться продавать рассказы и статьи в журналы, Клифф отправил несколько статей в журналы nature, такие как Field & Stream и Sports Afield. А в его личной библиотеке было несколько томов таких писателей, как великий Сигурд Ф. Олсон.

“Брат” был первоначально опубликован в октябрьском номере журнала фэнтези и научной фантастики за 1977 год.

—dww

Он сидел в кресле-качалке во внутреннем дворике, вымощенном каменными плитами, когда машина съехала с дороги и остановилась у его ворот. Из него вышел незнакомец, отпер калитку и пошел по дорожке. Мужчина, поднимавшийся по дорожке, был стар - не настолько, как мужчина в кресле-качалке, как он, но все же стар. Седые волосы развеваются на ветру, а походка медленная, почти незаметная.

Мужчина остановился перед ним. “Вы Эдвард Ламберт?” спросил он. Ламберт кивнул. “Я Теодор Андерсон”, - представился мужчина. “ Из Мэдисона. Из университета.

Ламберт указал на другое кресло-качалку во внутреннем дворике. “Пожалуйста, присаживайтесь”, - сказал он. “Вы далеко от дома”.

Андерсон усмехнулся. “ Не слишком далеко. Миль сто или около того.

“Для меня это далеко”, - сказал Ламберт. “За всю свою жизнь я никогда не уезжал дальше, чем на двадцать миль. Космопорт за рекой находится так далеко, как я никогда не бывал.

- Вы довольно часто бываете в порту?

“ Когда-то так и было. В дни моей молодости. Не так давно. Отсюда, где я сижу, я вижу, как заходят и уходят корабли”.

- Ты сидишь и наблюдаешь за ними?

“ Когда-то так и было. Не сейчас. Я все еще вижу их время от времени. Я больше не слежу за ними.

- Насколько я понимаю, у тебя есть брат, который сейчас в космосе.

“ Да, Фил. Фил - странник в нашей семье. Нас было только двое. Идентичные близнецы.

“ Ты видишься с ним время от времени? Я имею в виду, он навещает тебя.

“ Иногда. Три или четыре раза, вот и все. Но не в последние годы. Последний раз он был дома двадцать лет назад. Он всегда спешил. Он мог остаться только на день или два. У него было что рассказать”.

“ Но ты сам остался дома. Ты сказал, что это на двадцать миль дальше, чем ты когда-либо уезжал.

“Было время, ” сказал Ламберт, “ когда я хотел поехать с ним. Но я не мог. Мы родились поздно в жизни наших родителей. Они были старыми, когда мы были еще молоды. Кто-то должен был остаться здесь с ними. И после того, как они ушли, я поняла, что не могу уехать. Эти холмы, эти леса, ручьи стали слишком большой частью меня”.

Андерсон кивнул. “Я могу это понять. Это отражено в ваших работах. Вы стали пасторальным оратором века. Я цитирую других, но вы, конечно, это знаете”.

Ламберт хмыкнул. “ Писать о природе. Когда-то это было в великой американской традиции. Когда я впервые начал писать это, пятьдесят лет назад, это вышло из моды. Никто этого не понимал, никому это не было нужно. Никто не видел в этом необходимости. Но теперь это вернулось снова. Каждый чертов дурак, который может сложить три слова вместе, пишет это снова ”.

- Но никто не сравнится с тобой.

“Я занимаюсь этим дольше. У меня больше практики в этом”.

“Сейчас, ” сказал Андерсон, “ в этом больше необходимости. Напоминание о наследии, которое мы почти потеряли”.

- Возможно, - сказал Ламберт.

“Чтобы вернуться к твоему брату ...”

“ Минутку, пожалуйста, ” сказал Ламберт. “ Вы задаете мне много вопросов. Без предварительных. Не так-то просто выстроить отношения. Никаких обычных удобств для разговора. Вы просто ворвались и начали задавать вопросы. Вы говорите мне свое имя и что вы из университета, но это все. Для протокола, мистер Андерсон, пожалуйста, скажите мне, кто вы такой.

“Мне жаль”, - сказал Андерсон. “Я признаю, что проявляю мало такта, несмотря на тот факт, что это одна из основ моей профессии. Я должен знать ее цену. Я работаю на факультете психологии и ...

-Психология?

-Да, психология.

“Я бы подумал, ” сказал Ламберт, “ что вы изучаете английский, или, возможно, экологию, или какой-нибудь предмет, связанный с окружающей средой. Как получилось, что психолог зашел поболтать с писателем-натуралистом?”

“Пожалуйста, потерпи меня”, - взмолился Андерсон. “Я все сделал неправильно. Давай начнем сначала. На самом деле я пришел поговорить о твоем брате.

“ А как же мой брат? Откуда ты мог знать о нем? Люди в округе знают, но больше никто. В своих произведениях я никогда не упоминал о нем”.

“ Прошлым летом я провел неделю в рыбацком лагере всего в нескольких милях отсюда. Тогда я и услышал о нем.

- И некоторые из тех, с кем ты разговаривал, сказали тебе, что у меня никогда не было брата.

“Именно так. Видите ли, у меня есть исследование, над которым я работал последние пять лет ....”

“Я не знаю, с чего вообще началась эта история, ” сказал Ламберт, “ что у меня никогда не было брата. Я не обратил на это внимания и не понимаю, почему вы ...

“ Мистер Ламберт, ” сказал Андерсон, “ пожалуйста, извините меня. Я проверил записи о рождении в центре округа и данные переписи населения ...

“Я помню это, ” сказал Ламберт, “ как будто это было только вчера, в тот день, когда ушел мой брат. Мы работали в сарае через дорогу. Сарай сейчас больше не используется и, как вы можете видеть, развалился сам по себе. Но тогда им пользовались. Мой отец обрабатывал луг вон там, который тянется вдоль ручья. На этой земле росла и продолжала бы расти, если бы кто-то использовал ее, самая прекрасная кукуруза, которую вы когда-либо видели. Лучшая кукуруза, чем в прериях Айовы. Лучше, чем в любом другом месте на земле. Я выращивал его в течение многих лет после смерти моего отца, но больше им не занимаюсь. Я ушел из фермерского бизнеса добрых десять лет назад. Распродал весь скот и технику. Теперь у меня небольшой огород. Не слишком большой. Он не должен быть слишком большим. Есть только...”

- Вы говорили о своем брате? - спросил я.

“ Да, наверное, был. Однажды мы с Филом работали в сарае. Был дождливый день — нет, не совсем дождливый день, просто моросил дождь. Мы чинили упряжь. Да, упряжь. Мой отец был странным человеком во многих отношениях. Странным в разумных пределах. Он не верил в использование механизмов больше, чем необходимо. В этом месте никогда не было трактора. Он думал, что лошади лучше. В таком маленьком месте, как это, они были. Я сам пользовался ими, пока, наконец, не был вынужден их продать. Продавать их было эмоциональным потрясением. Мы с лошадьми были друзьями. Но, как бы то ни было, мы вдвоем возились с упряжью, когда Фил ни с того ни с сего сказал мне, что собирается в порт и попытается устроиться на один из кораблей. Мы и раньше время от времени говорили об этом, и нам обоим очень хотелось уехать, но для меня было неожиданностью, когда Фил заговорил и сказал, что уезжает. Я понятия не имел, что он уже принял решение. В этом есть кое-что, что вы должны понять — время, обстоятельства, новизна и волнение путешествия к звездам в тот день, более пятидесяти лет назад. В далеком прошлом нашей истории были дни, когда мальчики из Новой Англии убегали в море. В то время, пятьдесят лет назад, они убегали в космос ....”

Рассказывая это, он помнил все так, как рассказывал Андерсону, как будто это было только вчера. Все снова стало ясным и реальным, даже затхлый запах прошлогоднего сена на чердаке над ними. В верхней части сарая ворковали голуби, а на пастбище на склоне холма мычала одинокая корова. Лошади топтались в своих стойлах и издавали негромкие звуки, жуя сено, оставшееся в яслях.

“Я принял решение прошлой ночью, ” сказал Фил, - но не сказал тебе, потому что хотел быть уверенным. Конечно, я могла бы подождать, но если я буду ждать, есть шанс, что я никогда не уеду. Я не хочу прожить здесь всю жизнь, жалея, что уехала. Ты ведь скажешь папе, правда? После того, как я уйду. Где-нибудь сегодня днем, давая мне шанс сбежать.

“Он не стал бы преследовать вас”, - сказал Эдвард Ламберт. “Для вас было бы лучше сказать ему. Он мог бы урезонить тебя, но не стал бы препятствовать твоему отъезду.

“Если я скажу ему, я никогда не уйду”, - сказал Фил. “Я увижу выражение его лица и никогда не уйду. Тебе придется сделать это для меня, Эд. Ты должен будешь сказать ему, чтобы я не видела выражения его лица.

“Как ты можешь попасть на корабль? Им не нужен зеленый мальчишка с фермы. Им нужны обученные люди”.

“Там будет корабль, - сказал Фил, - который должен взлететь по расписанию, но одного-двух членов экипажа на нем не будет. Они не будут их ждать, они не станут тратить время на их выслеживание. Они заберут любого, кто там окажется. Через день или два я найду такой корабль.

Ламберт снова вспомнил, как он стоял в дверях сарая и смотрел, как его брат идет по дороге, его ботинки шлепают по лужам, его фигура размыта похожей на туман моросью. Долгое время после того, как он больше не мог видеть его, долгое время после того, как серость моросящего дождя скрыла его очертания, он все еще воображал, что увидит его, все уменьшающуюся фигурку, бредущую по дороге. Он вспомнил стеснение в груди, комок в горле, ужасную, выворачивающую внутренности тяжесть горя от ухода брата. Как будто часть его исчезла, как будто он был разорван надвое, как будто от него осталась только половина.

“Мы были близнецами”, - сказал он Андерсону. “Идентичные близнецы. Мы были ближе, чем большинство братьев. Мы жили в кармане друг у друга. Мы все делали вместе. Каждый из нас чувствовал то же самое по отношению к другому. Филу потребовалось много мужества, чтобы вот так уйти ”.

“И много мужества и привязанности с вашей стороны, ” сказал Андерсон, - позволить ему уйти. Но он все-таки вернулся?”

“ Очень недолго. Только после того, как умерли оба наших родителя. Потом он шел по дороге тем же путем, каким ушел. Но он не остался. Всего на день или два. Ему не терпелось уехать. Как будто его гнали ”.

Хотя это было не совсем правильно, сказал он себе. Нервничает. Нервничает. Оглядывается через плечо. Как будто за ним следят. Оглядываюсь назад, чтобы убедиться, что Преследователя там нет.

“Он приходил еще несколько раз”, - сказал он. “С разницей в годы. Он никогда не задерживался надолго. Ему не терпелось поскорее вернуться.

“Как вы можете объяснить распространенную у людей идею о том, что у вас никогда не было брата?” - спросил Андерсон. “Как вы объясните молчание записей?”

“У меня нет объяснения”, - сказал Ламберт. “Людям приходят в голову странные идеи. Начинаются необдуманные слухи — возможно, не более чем вопрос: ‘Об этом его брате? У него действительно есть брат? Был ли когда-нибудь брат?’ А другие подхватывают это и наращивают, и так продолжается дальше. В этих холмах не о чем говорить. Они хватаются за все, что есть. Было бы интересно поговорить об этом — о том старом дураке внизу, в долине, который думает, что у него есть брат, которого у него никогда не было, хвастающийся этим несуществующим братом среди звезд. Хотя мне кажется, что я никогда по-настоящему не хвастался. Я никогда не торговал на него”.

“ А записи? Или отсутствие записей?

“Я просто не знаю”, - сказал Ламберт. “Я не знал о записях. Я никогда не проверял. Никогда не было никаких причин для этого. Видишь ли, я знаю, что у меня есть брат.

- Как ты думаешь, может быть, тебе пора в Мэдисон?

“Я знаю, что не буду”, - сказал Ламберт. “Я редко покидаю это место. У меня больше нет машины. Я сажусь в машину с соседом, когда могу, чтобы сходить в магазин и купить те немногие вещи, которые мне нужны. Я доволен прямо здесь. Тебе не нужно никуда идти.

- Ты жила здесь одна с тех пор, как умерли твои родители?

“Совершенно верно”, - сказал Ламберт. “И я думаю, что это зашло слишком далеко. Я не уверен, что вы мне нравитесь, мистер Андерсон. Или это должен быть доктор Андерсон? Подозреваю, что так и должно быть. Я еду в университет не для того, чтобы отвечать на вопросы, которые вы от меня хотите, или проходить тесты в этом вашем исследовании. Я не уверен, в чем заключается ваш интерес, и я даже отдаленно не заинтересован. У меня есть другие, более важные дела.

Андерсон поднялся со стула. “ Извините, - сказал он. - Я не имел в виду...

- Не извиняйся, - сказал Ламберт.

- Хотел бы я, чтобы мы расстались на более радостной ноте, - сказал Андерсон.

“Пусть это тебя не беспокоит”, - сказал Ламберт. “Просто забудь об этом. Именно это я и планирую сделать”.

Он продолжал сидеть в кресле еще долго после того, как посетитель ушел. Мимо проехало несколько машин, не так уж много, потому что это была малопроезжая дорога, которая на самом деле никуда не вела, просто подъезд для нескольких семей, живших вдоль долины и за холмами.

Наглость этого человека, подумал он, самонадеянность с его стороны - врываться сюда и задавать все эти вопросы. Это его исследование — возможно, обзор фантазий, которыми занимается пожилое население. Хотя это необязательно должно быть так; это может быть любая из множества других вещей.

Предостерег он себя, что нет причин расстраиваться из-за этого. Это было неважно; плохие манеры никогда не были важны ни для кого, кроме тех, кто их практиковал.

Он мягко раскачивался взад-вперед, качалки скрипели о камни, и смотрел через дорогу и долину на то место на противоположном холме, где протекал ручей, его воды журчали на каменистых отмелях и бурлили в глубоких заводях. Ручей хранил много воспоминаний. Там долгими жаркими летними днями они с Филом ловили голавля, используя изогнутые ивовые ветки в качестве удочек, потому что не было денег на покупку обычных рыболовных снастей — не то чтобы они им были нужны, даже если бы и были. Весной огромные косяки лохов хлынули вверх по ручью из реки Висконсин, чтобы достичь своих нерестилищ. Они с Филом ходили ловить их неводом, сделанным из ружейного мешка, открытый конец которого удерживался кольцом для бочки.

Ручей хранил в себе много воспоминаний, как и вся земля: высокие холмы, маленькие скрытые долины, густой лиственный лес, покрывавший все, кроме тех нескольких ровных участков, которые были расчищены под сельское хозяйство. Он знал здесь каждую тропинку и закоулок. Он знал, что там росло и жило, и где это росло или жило. Он знал о тайнах нескольких окружающих квадратных миль сельской местности, но не обо всех секретах; еще не родился человек, который мог бы знать все секреты.

У него есть, сказал он себе, лучший из двух миров. О двух мирах, потому что он не сказал Андерсону, он никому не рассказывал о той тайной связи, которая связывала его с Филом. Это была связь, которая никогда не казалась странной, потому что это было то, что они знали с детства. Даже порознь они знали, что может делать другой. Для них в этом не было ничего удивительного; это было нечто такое, что они считали само собой разумеющимся. Годы спустя он прочитал в научных журналах об исследованиях, проведенных на однояйцевых близнецах, с академическими предположениями о том, что каким—то странным образом они, казалось, обладали телепатическими способностями, которые действовали только между ними двумя - как будто они на самом деле были одним человеком в двух разных телах.

Так, безусловно, было у них с Филом, хотя, может ли это быть телепатией, он даже не задавался вопросом, пока не наткнулся на дневники. Это не было похоже, думал он, раскачиваясь в кресле, на телепатию, поскольку телепатия, как он ее понимал, заключалась в преднамеренной отправке и получении мысленных сообщений; это было просто знание того, где находится другой и что он может делать. Так было, когда они были молодыми, и так было с тех пор. Не постоянное знакомство, не продолжительный контакт, если это был контакт. Однако с годами это случалось довольно часто. За все годы, прошедшие с тех пор, как Фил отправился в путь, он знал множество планет, которые посетил Фил, корабли, на которых он путешествовал, — видел все это глазами Фила, понимал это мозгом Фила, знал названия мест, которые видел Фил, и понимал, как понимал Фил, что происходило в каждом месте. Это не было разговором; они не разговаривали друг с другом; в разговоре не было необходимости. И хотя Фил никогда не говорил ему об этом, он был уверен, что Фил знал, что он делал, где находился и что мог видеть. Даже в тех немногих случаях, когда Фил приезжал в гости, они не говорили об этом; это не было предметом для обсуждения, поскольку оба смирились с этим.

В середине дня к воротам подъехала потрепанная машина, мотор кашлянул и заглох. Джейк Хопкинс, один из его соседей выше по ручью, выбрался наружу с маленькой корзинкой в руках. Он поднялся во внутренний дворик и, поставив корзину на землю, сел на другой стул.

“Кэти прислала буханку хлеба и пирог с ежевикой”, - сказал он. “Это, наверное, последняя ежевика. Неурожай в этом году. Лето было слишком засушливым”.

“В этом году я сам почти не занимался сбором ежевики”, - сказал Ламберт. “Просто выходил из дома раз или два. Самые лучшие из них находятся вон на том гребне, и я клянусь, что с каждым годом этот холм становится все круче.

“Это становится круче для всех нас”, - сказал Хопкинс. “Ты и я, мы здесь уже давно, Эд”.

“Передай Кэти спасибо”, - сказал Ламберт. “Никто не умеет печь пирог лучше, чем она. Пироги, я никогда не заморачиваюсь с ними, хотя просто обожаю. Я, конечно, немного готовлю, но пироги отнимают слишком много времени и суеты”.

- Слышали что-нибудь об этом новом существе в горах? - спросил Хопкинс.

Ламберт усмехнулся. “Еще один из этих безумных разговоров, Джейк. Время от времени, пару раз в год, кто-нибудь начинает рассказ. Помните статью о болотном звере в Милвилле? Об этом узнали газеты в Милуоки, а спортсмен из Техаса прочитал об этом и придумал свору собак. Он провел три дня в Милвилле, барахтаясь в болотах, потерял одну собаку из-за гремучей змеи, и, как мне сказали, вы никогда в жизни не видели более безумного белого человека. Он чувствовал, что его схватили, и я полагаю, так оно и было, потому что никакого зверя никогда не было. Нам рассказывают истории о медведях и пантерах, а в этих краях ни медведя, ни пантеры не было более сорока лет. Однажды, несколько лет назад, какой-то чертов дурак начал рассказывать историю о большой змее. Размером с бочонок для гвоздей и тридцати футов в длину. Половина округа охотилась на него.

“Да, я знаю”, - сказал Хопкинс. “В большинстве историй нет ничего особенного, но Калеб Джонс сказал мне, что один из его парней видел это существо, чем бы оно ни было. Похоже на обезьяну или медведя, который не совсем медведь. Весь мохнатый, голый. Снеговик, думает Калеб.”

“Ну, по крайней мере, ” сказал Ламберт, “ это что-то новенькое. Насколько мне известно, никто не утверждал, что видел здесь снеговика. Однако было много сообщений с Западного побережья. Просто потребовалось немного времени, чтобы перенести сюда снеговика ”.

- Можно было бы отправиться на восток.

“ Полагаю, да. Если, конечно, кто-то из них там есть. Я не слишком уверен, что они есть.

“Ну, в любом случае, ” сказал Хопкинс, - я подумал, что стоит дать вам знать. Вы здесь как бы изолированы. Ни телефона, ничего. Ты даже никогда не пользуешься электричеством.

“Мне не нужны ни телефон, ни электричество”, - сказал Ламберт. “Единственное, что привлекло бы меня в электричестве, - это холодильник. А мне это не нужно. У меня вон там есть "весенний домик". Он не хуже любого холодильника. Масло остается сладким неделями. И телефон. Мне не нужен телефон. Мне не с кем поговорить.

“Я скажу вот что”, - сказал Хопкинс. “Вы прекрасно ладите. Даже без телефона или электричества. Лучше, чем у большинства людей.

“Я никогда не хотел многого”, - сказал Ламберт. “В том—то и секрет, что я никогда многого не хотел”.

- Ты работаешь над другой книгой?

“Джейк, я всегда работаю над очередной книгой. Записываю то, что вижу и слышу, и то, что я чувствую по этому поводу. Я бы сделал это, даже если бы они никого не интересовали. Я бы записал это, даже если бы не было книг ”.

“Вы много читаете”, - сказал Хопкинс. “Больше, чем большинство из нас”.

“Да, наверное, знаю”, - сказал Ламберт. “Чтение - это утешение”.

И это было правдой, подумал он. Книги, выстроившиеся на полке, были группой друзей — не книгами, а мужчинами и женщинами, которые общались с ним на протяжении континентов и столетий. Он знал, что его книги не будут жить так, как некоторые другие. Они ненадолго переживут его, но временами ему нравилось думать о возможности того, что через сто лет кто-нибудь найдет одну из его книг, возможно, в букинистическом магазине, и, взяв ее в руки, прочтет несколько абзацев из него, возможно, она ему понравится настолько, что он купит ее и заберет домой, где она некоторое время полежит на полках и, возможно, со временем снова окажется в букинистическом магазине, ожидая, пока кто-нибудь другой возьмет ее и прочтет.

Странно, подумал он, что он написал о вещах, близких к дому, о тех вещах, мимо которых большинство проходит, даже не замечая, тогда как он мог бы написать о чудесах, которые можно найти за световые годы от земли, - о странностях, которые можно обнаружить на других планетах, вращающихся вокруг других солнц. Но о них он даже не думал писать, потому что они были тайной, его внутренней частью, которая принадлежала только ему, доверием между ним и Филом, которое он не мог заставить себя нарушить.

“Нам нужен немного дождя”, - сказал Хопкинс. “Пастбища заканчиваются. Пастбища на Джонс-плейс почти голые. Вы видите не траву, вы видите землю. Последние две недели Калеб кормит свой скот сеном, и если у нас не будет дождя, я буду делать то же самое через неделю или две. У меня есть один участок кукурузы, и я соберу несколько комочков, которые стоит сорвать, но все остальное годится только на корм. Это чертовски вкусно. Человек может работать изо всех сил несколько лет и в конце концов ни к чему не прийти”.

Они проговорили еще около часа — приятная, непринужденная беседа соотечественников, глубоко озабоченных мелочами, которые казались им такими важными. Затем Хопкинс попрощался и, неохотно заводя свою ветхую машину, уехал по дороге.

Когда солнце только поднялось над западными холмами, Ламберт зашел в дом и поставил на огонь кофейник с парой ломтиков хлеба для Кэти и большим куском пирога для Кэти. Сидя за столом на кухне — столом, за которым он ел так долго, как ему не изменяла память, — он слушал тиканье старинных семейных часов. Часы, понял он, слушая их, были символом дома. Когда часы разговаривали с ним, дом тоже разговаривал с ним - дом использовал часы как средство общения с ним. Возможно, на самом деле не разговаривала с ним, но поддерживала тесную связь, напоминая ему, что это все еще было там, что они вместе, что они не одиноки. Так было на протяжении многих лет; сейчас это было больше, чем когда-либо, более тесные отношения, возможно, возникшие из-за большей потребности с их обеих сторон.

Несмотря на добротную постройку его прадеда по материнской линии, дом находился в аварийном состоянии. Там были доски, которые скрипели и прогибались, когда он наступал на них, черепица, которая протекала в сезон дождей. По стенам бежали полосы воды, а в задней части дома, защищенной круто поднимавшимся за ним холмом, куда редко попадали солнечные лучи, стоял запах сырости и плесени.

Но дом продержится, подумал он, и это все, что имело значение. Когда его здесь больше не будет, ему некого будет приютить. Это переживет и его, и Фила, но, возможно, в этом не будет необходимости, чтобы пережить Фила. Там, среди звезд, Филу не нужен был дом. Хотя, сказал он себе, Фил скоро вернется домой. Потому что он был стар, и Фил, как он предполагал, тоже. Им двоим оставалось ждать не так уж много лет.

Странно, подумал он, что они, такие похожие, прожили такие разные жизни —Фил, странник, и он, домосед, и каждый из них, несмотря на различия в их жизнях, находил в них столько удовлетворения.

Покончив с едой, он снова вышел во внутренний дворик. Позади него, за домом, ветер шелестел в ряду могучих вечнозеленых растений, этих чужеродных деревьев, посаженных так много лет назад тем старым прадедушкой. Какое противоречивое тщеславие, подумал он, - сажать сосны у подножия холма, густо поросшего вековыми дубами и кленами, как бы отделяя дом от земли, на которой он был возведен.

Последние светлячки мерцали в кустах сирени по обе стороны от ворот, а первые козодои жалобно плакали в низинах. Небольшие, тонкие облака частично закрывали небо, но можно было разглядеть несколько звезд. Луна взойдет только через час или два.

На севере вспыхнула яркая звезда, но, наблюдая за ней, он понял, что это не звезда. Это был космический корабль, заходящий на посадку в порту на другом берегу реки. Вспышка погасла, затем вспыхнула снова, и на этот раз не погасла, а продолжала гореть до тех пор, пока ее не отрезала темная линия горизонта. Мгновение спустя до него донесся приглушенный грохот приземления, но со временем и он стих, и он остался наедине с козодоями и светлячками.

Когда-нибудь на одном из таких кораблей, сказал он себе, Фил вернется домой. Он шагал по дороге, как всегда делал раньше, без предупреждения, но уверенный в том, что его ждет радушный прием. Шел, обдаваемый свежим ароматом космоса, напичканный чудесными историями, неся в кармане какую-нибудь инопланетную безделушку в качестве подарка, который, когда он уйдет, будет поставлен на полку старого буфета в гостиной, чтобы стоять там вместе с другими подарками, которые он приносил во время других визитов.

Было время, когда он жалел, что не Фил ушел. Видит Бог, ему до боли хотелось уйти. Но как только один ушел, не было никаких сомнений в том, что другой должен остаться. Одной вещью он гордился — он никогда не ненавидел Фила за то, что тот ушел. Они были слишком близки для ненависти. Между ними никогда не могло быть ненависти.

Позади него в соснах что-то копошилось. Уже некоторое время он слышал шорох, но не обращал на него внимания. Скорее всего, это был енот, направлявшийся совершить набег на кукурузное поле, которое тянулось вдоль ручья к востоку от его участка. Маленькое животное нашло бы там скудную добычу, хотя ее должно было хватить, чтобы насытить енота. Казалось, шороха было больше, чем мог бы произвести енот. Возможно, это была семья енотов, мать и ее детеныши.

Наконец взошла луна, ее великолепие плыло над большим темным холмом позади дома. Это была убывающая луна, которая, тем не менее, разгоняла темноту. Он посидел еще немного и начал ощущать холод, который каждую ночь, даже летом, поднимался от ручья и растекался по ложбинам.

Он потер ноющее колено, затем медленно встал и пошел в дом. Он оставил горящую лампу на кухонном столе и теперь поднял ее, отнес в гостиную и поставил на стол рядом с мягким креслом. Он сказал себе, что почитает часок или около того, а потом отправится спать.

Когда он брал книгу с полки за креслом, раздался стук в кухонную дверь. Он на мгновение заколебался, и стук повторился. Отложив книгу, он направился на кухню, но не успел он туда дойти, как дверь открылась, и в кухню вошел мужчина. Ламберт остановился и уставился на неясное пятно мужчины, вошедшего в дом. От лампы в гостиной исходило совсем немного света, и он не был уверен.

- Фил? - неуверенно спросил он, боясь, что ошибается.

Мужчина сделал шаг вперед или два. “ Да, Эд, ” сказал он. “ Ты меня не узнал. Прошло столько лет, а ты меня не узнаешь.

“Было так темно, - сказал Ламберт, - что я не был уверен”.

Он шагнул вперед с протянутой рукой, и рука Фила была готова схватить ее. Но когда их руки встретились в рукопожатии, там ничего не было. Рука Ламберта сомкнулась сама на себе.

Он стоял пораженный, не в силах пошевелиться, пытался заговорить и не мог, слова клокотали, замирали и отказывались выходить.

“ Полегче, Эд, ” сказал Фил. “ Теперь успокойся. Так было всегда. Вспомни. Так должно быть всегда. Я всего лишь тень. Тень тебя самого.

Но этого не может быть, сказал себе Ламберт. Мужчина, стоявший там, на кухне, был солидным мужчиной, человеком из плоти и костей, а не тенью.

“ Призрак, ” с трудом выдавил он. - Ты не можешь быть призраком.

“ Не призрак, ” сказал Фил. “ Продолжение тебя. Ты, конечно, знал.

“ Нет, ” сказал Ламберт. “ Я не знал. Ты мой брат, Фил.

“ Пойдем в гостиную, ” сказал Фил. “ Давай сядем и поговорим. Давай отнесемся к этому разумно. Я немного боялся приходить, потому что знал, что у тебя есть пунктик насчет брата. Ты не хуже меня знаешь, что у тебя никогда не было брата. Ты единственный ребенок в семье.

- Но когда ты был здесь раньше ...

“Эд, я здесь раньше не был. Если ты будешь честен только с самим собой, то поймешь, что я никогда здесь не был. Понимаешь, я не мог вернуться, потому что тогда ты бы узнал. И до сих пор, может быть, даже не сейчас, тебе не нужно было знать. Может быть, я вообще совершил ошибку, вернувшись”.

“ Но вы говорите, ” запротестовал Ламберт, - таким образом, чтобы опровергнуть то, что вы мне рассказываете. Ты говоришь о себе как о реальном человеке.

“И я, конечно, такой”, - сказал Фил. “Ты сделал меня таким человеком. Тебе пришлось сделать меня отдельным человеком, иначе ты не смог бы в меня поверить. Я был во всех известных вам местах, где я был, делал все то, что, как вы знаете, я делал. Может быть, не в деталях, но вы знаете общие черты этого. Не сразу, но позже, за короткий промежуток времени, я стал отдельным человеком. Я был во многих отношениях совершенно независим от вас. Теперь давайте войдем, сядем и устроимся поудобнее. Давайте разберемся во всем. Позвольте мне заставить вас понять, хотя, честно говоря, вы и сами должны понимать.

Ламберт повернулся, проковылял обратно в гостиную и неуклюже опустился в кресло рядом с лампой. Фил остался стоять, и Ламберт, уставившись на него, увидел, что Фил был его вторым "я", человеком, похожим на него самого, почти идентичным ему самому — те же седые волосы, те же кустистые брови, те же морщинки в уголках глаз, те же черты лица.

Он изо всех сил старался сохранять спокойствие и объективность. “ Чашечку кофе, Фил? ” спросил он. - Кастрюля все еще на плите, еще теплая.

Фил рассмеялся. “Я не могу ни пить, - сказал он, - ни есть. И многого другого. Мне даже дышать не нужно. Иногда это было испытанием, хотя были и преимущества. У них есть для меня имя среди звезд. Легенда. Большинство людей в меня не верят. Вокруг слишком много легенд. Некоторые люди действительно верят в меня. Есть люди, которые поверят во что угодно вообще”.

“ Фил, ” сказал Ламберт, “ в тот день в сарае. Когда ты сказал мне, что уходишь, я действительно стоял в дверях и смотрел, как ты уходишь.

“Конечно, ты видел”, - сказал Фил. “Ты смотрел, как я ухожу, но тогда ты знал, за чем ты наблюдал. И только позже ты превратил меня в брата — близнеца, не так ли?

“Здесь был человек из университета”, - сказал Ламберт. “Профессор психологии. Ему было любопытно. Он проводил какое-то исследование. Он просмотрел записи. Он сказал, что у меня никогда не было брата. Я сказал ему, что он ошибается.

“Ты верил в то, что говорил”, - сказал ему Фил. “Ты знал, что у тебя есть брат. Это был защитный механизм. Ты не смог бы жить с самим собой, если бы думал иначе. Ты не смог бы признать, кто ты такой ”.

“ Фил, скажи мне. Что я за существо?

“Прорыв”, - сказал Фил. “Эволюционный прорыв. У меня было много времени подумать об этом, и я уверен, что я прав. С моей стороны не было принуждения скрывать факты, потому что я был конечным результатом. Я ничего не делал; ты был тем, кто это сделал. У меня не было чувства вины за это. И я полагаю, ты должен был это сделать. Иначе зачем вся эта дымовая завеса вокруг дорогого брата Фила?”

“ Вы говорите, эволюционный прорыв. Что-то вроде превращения амфибии в динозавра?

“Не настолько радикально”, - сказал Фил. “Наверняка вы слышали о людях, у которых было несколько личностей, которые без предупреждения менялись от одной личности к другой. Но всегда в одном и том же теле. Вы читали литературу об идентичных близнецах — одной личности в двух разных телах. Есть истории о людях, которые могли мысленно путешествовать в отдаленные места, способные довольно точно рассказать о том, что они видели ”.

- Но это совсем другое дело, Фил.

- Ты все еще называешь меня Филом.

- Черт возьми, ты и есть Фил.

“ Что ж, тогда, если ты настаиваешь. И я рад, что ты настаиваешь. Я хотел бы продолжать быть Филом. Другой, говоришь ты. Конечно, это другое. Естественное эволюционное развитие, выходящее за рамки других способностей, о которых я упоминал. Способность расщеплять свою личность и посылать ее самой по себе, создавать другого человека, который является тенью вас самих. Не только разум, нечто большее, чем разум. Не совсем другой человек, но почти другая личность. Это способность, которая сделала вас другим, которая выделила вас из остальной человеческой расы. Ты не смог смириться с этим. Никто не смог. Ты не мог признаться, даже самому себе, что ты урод.

- Ты много думал об этом.

“ Конечно, видел. Кто-то должен был. Ты не смог, так что это зависело от меня.

“Но я не помню ничего из этих способностей. Я все еще вижу, как ты уходишь. Я никогда не чувствовал себя уродом”.

“ Конечно, нет. Ты создал себе прикрытие так быстро и надежно, что даже обманул самого себя. В способность человека к самообману невозможно поверить”.

Что-то скреблось в кухонную дверь, как скребется собака, требуя, чтобы ее впустили.

“Это Фолловер”, - сказал Фил. “Иди и впусти его”.

“Но Последователь...”

“Все в порядке”, - сказал Фил. “Я позабочусь о нем. Этот ублюдок преследовал меня годами”.

“Если все в порядке...”

“ Конечно, все в порядке. Есть кое-что, чего он хочет, но мы не можем ему этого дать.

Ламберт пересек кухню и открыл дверь. Вошел Фолловер. Не глядя на Ламберта, он проскользнул мимо него в гостиную и резко остановился перед Филом.

“Наконец-то, - крикнул Преследователь, “ я загнал тебя в твое логово. Теперь тебе не ускользнуть от меня. Унижения, которыми вы меня осыпали — изучение вашего отвратительного языка, чтобы я мог разговаривать с вами, то, что я всегда шел рядом с вами, но никогда не догонял, веселье моих знакомых, которые считали мою одержимость вами полным безумием. Но ты всегда убегал от меня, боясь меня, когда не было нужды бояться. Поговорить с тобой - это все, чего я хотел.

“Я тебя не боялся”, - сказал Фил. “А почему я должен был бояться? Ты и пальцем меня не тронул”.

“Цеплялся за борт корабля, когда путь внутрь был прегражден, чтобы убежать от меня! Мчался в холоде и пустоте космоса, чтобы убежать от меня. Выживать в холоде и космосе — что ты за существо?”

“Я сделал это только один раз, ” сказал Фил, - и не для того, чтобы сбежать от тебя. Я хотел посмотреть, на что это будет похоже. Я хотел прикоснуться к межзвездному пространству, узнать, что это такое. Но я так и не узнал. И я не возражаю сказать вам, что как только человек преодолевает это чудо и ужас, от него остается очень мало. Прежде чем корабль коснулся земли, я чуть не умер от скуки.

Фолловер был грубияном, но что-то в нем говорило, что он был больше, чем просто грубиян. По внешнему виду он представлял собой помесь медведя с обезьяной, но было в нем и что-то мужеподобное. Он был волосатым существом, и одежда, которую он носил, была скорее сбруей, чем одеждой, и исходившей от него вони было достаточно, чтобы вызвать рвотный позыв.

“Я годами следил за вами, - проревел он, - чтобы задать вам простой вопрос, готовый хорошо заплатить вам, если вы дадите мне полезный ответ. Но ты всегда ускользаешь из моих рук. По крайней мере, ты бледнеешь и исчезаешь. Почему ты это сделал? Почему не подождал меня: Почему не поговорил со мной? Ты вынуждаешь меня прибегать к уловкам, ты вынуждаешь меня устраивать засаду. Очень хитрым и дорогостоящим способом, о котором я сожалею, я узнал положение вашей планеты и местонахождение вашего дома, чтобы я мог прийти и дождаться вас, чтобы заманить в ловушку в вашем логове, думая, что даже такой, как вы, наверняка должен вернуться домой снова. Я рыщу по глухим лесам, пока жду, и пугаю здешних обитателей, сам того не желая, за исключением тех случаев, когда они случайно натыкаются на меня, и я наблюдаю за твоим логовом, и я жду тебя, видя этого другого тебя и думая, что это ты, но понимая, что при должном наблюдении это не так. Так что теперь ... ”

“Сейчас, минутку”, - сказал Фил. “Подождите. Нет причин объяснять”.

Но объясниться вы должны, ибо, чтобы задержать вас, я вынужден прибегнуть к весьма подлому трюку, за который мне очень стыдно. Никакой открытости. Никакой честности. Хотя кое-что я вывел из своих наблюдений. Я убежден, что ты не более чем продолжение этого другого”.

“ А теперь, ” сказал Фил, - ты хочешь знать, как это было сделано. Вот вопрос, который ты хочешь задать.

“Я благодарю вас, - сказал Фолловер, - за ваше острое восприятие, за то, что вы не заставили меня просить”.

“ Но сначала, - сказал Фил, - у меня есть к тебе вопрос. Если бы мы могли рассказать вам, как это можно было бы сделать, если бы мы были в состоянии рассказать вам и если бы вы могли использовать эту информацию в своих целях, какое применение вы бы из нее извлекли?”

“Не за себя”, - сказал Фолловер. “Не только за себя, но и за мой народ, за мою расу. Видишь ли, я никогда не смеялся над тобой; я не шутил над тобой, как это делали многие другие. Я не называл тебя призраком или привидением. Я знал больше, чем это. Я увидел способность, которую, если правильно использовать...”

“Теперь ты подходишь к делу”, - сказал Фил. “Теперь расскажи нам, как это использовать”.

“Моя раса, ” сказал Последователь, “ занимается множеством различных форм искусства, работает с грубыми инструментами и различными навыками, а также с неподатливыми материалами, которые часто плохо поддаются обработке. Но я говорю себе, что если бы каждый из нас мог спроецировать себя и использовать свое второе "я" в качестве носителя искусства, мы могли бы формировать то, что пожелаем, создавая очень пластичные формы искусства, над которыми можно работать снова и снова, пока они не достигнут совершенства. И, будучи доведенным до совершенства, был бы невосприимчив ко времени и воровству....”

“Никогда не задумываясь, - сказал Фил, - о том, чтобы использовать его в других целях. На войне, в воровстве...”

Последователь ханжески сказал: “Вы бросаете недостойную клевету на мою благородную расу”.

“Мне жаль, если я это сделаю”, - сказал Фил. “Возможно, это было грубо с моей стороны. А теперь, что касается вашего вопроса, мы просто не можем вам ответить. Или я не думаю, что мы можем тебе сказать. Как насчет этого, Эд?

Ламберт покачал головой. “Если то, что вы оба говорите, правда, если Фил действительно является продолжением меня, то я должен сказать вам, что не имею ни малейшего представления о том, как это можно сделать. Если я это делал, я просто делал это, вот и все. Никакого особого способа это делать. Никакого ритуала для выполнения. Никакой техники, о которой я знаю ”.

“Это смешно”, - воскликнул Фолловер. “Конечно, вы можете дать мне подсказку”.

“Тогда хорошо, ” сказал Фил, - я расскажу тебе, как это сделать. Возьмите какой-нибудь вид и дайте ему два миллиона лет, за которые он сможет эволюционировать, и вы, возможно, придете к этому. Возможно, говорю я. Вы не можете быть в этом уверены. Это должен быть правильный вид, и он должен испытывать правильное социальное и психологическое давление, и у него должен быть правильный тип мозга, чтобы реагировать на такого рода давление. И если все это должно произойти, то однажды один представитель вида сможет сделать то, что сделал Эд. Но то, что один из них способен на это, не означает, что это сделают другие. Возможно, это всего лишь необузданный талант, и он может больше никогда не проявиться. Насколько нам известно, раньше такого не случалось. Если это и было, то это было скрыто, как Эд скрывал свои способности даже от самого себя, вынужденный скрывать их от самого себя из-за человеческой обусловленности, которая сделала бы такую способность неприемлемой ”.

“Но все эти годы, ” сказал Фолловер, - все эти годы он сохранял тебя таким, какой ты есть. Это кажется...”

“ Нет, ” сказал Фил. “ Вовсе нет. Никаких сознательных усилий с его стороны. Как только он создал меня, я стал самодостаточным”.

“Я чувствую, ” печально сказал Фолловер, “ что ты говоришь мне правду. Что ты ничего не утаиваешь”.

“Ты чувствуешь это, черт возьми”, - сказал Фил. “Ты читаешь наши мысли, вот что ты сделал. Почему, вместо того чтобы гоняться за мной по галактике, ты давным-давно не прочитал мои мысли и не покончил с этим?

“Ты бы не стоял спокойно”, - обвиняющим тоном сказал Фолловер. “Ты бы не разговаривал со мной. Ты никогда не выдвигаешь этот вопрос на первый план, чтобы у меня была возможность прочитать его ”.

“Мне жаль, ” сказал Фил, “ что для тебя все так обернулось. Но до сих пор, ты должен понимать, я не мог с тобой поговорить. Ты делаешь игру слишком хорошей. В ней было слишком много изюминки”.

Фолловер натянуто сказал: “Ты смотришь на меня и считаешь меня грубияном. В твоих глазах я таковым и являюсь. Ты не видишь ни человека чести, ни этичного существа. Ты ничего о нас не знаешь, и еще меньше заботишься. Ты самонадеян. Но, пожалуйста, поверь мне, во всем, что произошло, я действую с честью в соответствии со своим мировоззрением ”.

“ Ты, должно быть, устал и проголодался, - сказал Ламберт. “ Ты можешь поесть нашей еды? Я могу приготовить яичницу с ветчиной, а кофе еще горячий. Для вас приготовлена кровать. Для нас было бы честью видеть вас в качестве нашего гостя.

“Я благодарю вас за ваше доверие, за то, что вы приняли меня”, - сказал Фолловер. “Это согревает — как бы это сказать — сердцевину. Но задание выполнено, и я должен идти. Я потерял слишком много времени. Не могли бы вы, возможно, предложить мне транспорт до космопорта.

“Это то, чего я не могу сделать”, - сказал Ламберт. “Видите ли, у меня нет машины. Когда мне нужно, чтобы меня подвезли, я беру машину у соседа, в противном случае иду пешком”.

“Если ты можешь идти, то и я смогу”, - сказал Фолловер. “Космопорт недалеко. Через день или два я найду корабль, который отправится в путь”.

“Я бы хотел, чтобы ты остался на ночь”, - сказал Ламберт. “Гуляя в темноте...”

“Темнота для меня лучше всего”, - сказал Фолловер. “Меньше шансов быть замеченным. Я так понимаю, что мало людей с других звезд бродят по этой местности. У меня нет ни малейшего желания пугать ваших добрых соседей.

Он резко повернулся и пошел на кухню, направляясь к двери, не дожидаясь, пока Ламберт откроет ее для него.

- Прощай, приятель, - крикнул ему вслед Фил.

Фолловер не ответил. Он захлопнул за собой дверь.

Когда Ламберт вернулся в гостиную, Фил стоял перед камином, облокотившись на каминную полку.

“Вы, конечно, знаете, - сказал он, - что у нас проблема”.

“ Насколько я понимаю, нет, - сказал Ламберт. “ Ты останешься, не так ли? Ты больше не уйдешь. Мы оба стареем”.

“ Если это то, чего ты хочешь. Я мог бы исчезнуть, покончить с собой. Как будто меня никогда и не было. Возможно, так будет лучше, тебе будет удобнее. Мое присутствие может беспокоить. Я не ем и не сплю. Я могу достичь удовлетворяющей меня твердости, но только с усилием и только на мгновение. У меня достаточно энергии для выполнения определенных задач, но не надолго ”.

“У меня был брат очень, очень давно”, - сказал Ламберт. “Именно этого я и хочу. После стольких лет я бы не хотел потерять тебя.

Он взглянул на прилавок для завтрака и увидел, что безделушки, которые Фил брал с собой в другие поездки, все еще прочно стояли на своих местах.

Оглядываясь назад, он мог вспомнить, как, словно это было только вчера, наблюдал из дверей сарая, как Фил тащился по дороге сквозь серую пелену мороси.

“Почему бы вам не сесть и не рассказать мне, ” сказал он, “ об инциденте в системе Енотовой шкуры. Конечно, я знал об этом в то время, но так и не уловил всего.

OceanofPDF.com

Пенсионер

Первоначально опубликованный в октябрьском номере журнала фэнтези и научной фантастики за 1975 год, этот рассказ был одним из нескольких рассказов Саймака, которые заставили некоторых критиков предположить, что автор, похоже, был одержим старостью. Даже если это правда, ну и что? Клиффу было чуть за семьдесят, когда он написал этот рассказ, и на горизонте маячил уход с работы, которую он любил всю свою жизнь.

Иногда я задаюсь вопросом, почему он выбрал имя Энсон Ли для старика в этом рассказе — это имя он использовал несколько раз в других рассказах, но я не знаю ничего в истории Клиффа, что могло бы объяснить, почему оно, казалось, засело у него в голове, — но я не думаю об этом слишком часто, потому что эта история с ее образами того, как достоинство может умереть раньше, чем тело, заставляет меня чувствовать себя очень неуютно.

—dww

Музыка разбудила его, и мягкий, приятный женский голос произнес: “Доброе утро, мистер Ли. Если вы не должны, на данный момент помните, что вы Энсон Ли. Вы счастливый пенсионер в своем доме престарелых в космосе ”.

Он вслепую сел и спустил ноги с кровати. Он сел на край кровати и потер глаза сжатыми кулаками, провел рукой по редеющим волосам. Было бы здорово, если бы он мог снова упасть на кровать и поспать еще часок.

“У нас сегодня так много дел, мистер Ли”, - произнес приятный голос, но ему показалось, что за сладостью он различил скрытую сталь авторитета. Женщины, подумал он, — все они стервы.

“Для тебя есть хорошая смена одежды”, - сказал голос. “Поторопись и одевайся. Потом мы позавтракаем”.

Я позавтракаю, подумал он. Не мы, а я. Ты не будешь завтракать, потому что тебя здесь даже нет.

Он протянул руку за одеждой. “Мне не нравится новая одежда”, - пожаловался он. “Мне нравится старая одежда. Мне нравится разбирать их и устраивать поудобнее. Почему у меня каждый день должна быть новая одежда? Я знаю, что ты делаешь с моей старой одеждой. Ты бросаешь их в конвертер каждый вечер, когда я снимаю их, чтобы лечь спать.

“Но они красивые”, - сказал голос. “Они красивые и чистые. Брюки синие, рубашка зеленая. Тебе нравятся синий и зеленый.

“Я люблю старую одежду”, - сказал он.

“У тебя не может быть старой одежды”, - сказал голос. “Новая одежда тебе идет намного лучше. И одежда сидит. Она всегда сидит. У нас есть ваши мерки.

Он надел рубашку. Он встал и натянул брюки. Он знал, что спорить бесполезно. Они всегда добивались своего. Он никогда не выигрывал. Хотя бы раз он хотел победить. Хотя бы раз он хотел иметь старую одежду. Она была удобной и мягкой, если носить ее какое-то время. Он вспомнил свою старую рыбацкую одежду. Они были у него много лет, и он дорожил ими. Но теперь у него не было одежды для рыбалки. Ловить рыбу было негде.

- А теперь, ” сказал голос, “ позавтракаем. Омлет и тосты. Ты любишь омлет.

“ Я не буду завтракать, ” сказал он. “ Я не хочу завтракать. Возможно, я съем Нэнси.

“Что это за глупость?” - спросил голос, уже не такой приятный, а чуть более резкий. “Ты помнишь, что Нэнси больше нет. Она ушла и бросила нас.

“Нэнси умерла”, - сказал он. “Ты поместил ее в конвертер. Ты поместил в конвертер все. У нас не так много материи, и мы должны использовать ее снова и снова. Я знаю теорию. Я был химиком. Я точно знаю, как это работает. Материя превращается в энергию, энергия в материю. У нас закрытая экология и ...”

“ Но, Нэнси. Это было так давно.

“Неважно, как давно это было. В одежде есть Нэнси. В яйцах будет Нэнси”.

- Я думаю, так будет лучше, - сказал голос, который больше не был ласковым.

Чья-то рука протянулась к нему сзади и обхватила за талию. “Дай-ка взглянуть на тебя, старина”, - сказал голос ему на ухо, на этот раз авторитетный мужской.

Он почувствовал, как его заталкивают в кабинку. Его схватили не руками, а чем-то другим. Щупальца заползли ему под одежду, вцепились в плоть. Он не мог пошевелиться. Холодная жидкость с силой брызнула ему на руку. Затем все отпустило его.

“ Вы в порядке, ” произнес жесткий голос врача. - Вы в лучшей форме, чем были вчера.

Да, все в порядке, сказал он себе. Так хорошо, что, когда он проснулся, они сочли необходимым сказать ему, кто он такой. Настолько хорошо, что им пришлось вколоть ему в руку немного наркотика, чтобы он не фантазировал.

“ Ну же, ” сказал голос, снова ставший ласковым. - Иди завтракать.

Он на мгновение заколебался, пытаясь заставить себя думать. Казалось, была какая-то причина, по которой ему не следовало завтракать, но он забыл. Если бы на это когда-нибудь была причина.

“Ну же, пойдем”, - вкрадчиво произнес голос.

Он прошаркал к столу и сел, уставившись на чашку кофе и тарелку с яичницей.

“ А теперь возьми вилку и ешь, ” сказал настойчивый голос. “ Это тот завтрак, который ты любишь больше всего. Ты всегда говорил мне, что больше всего любишь яичницу-болтунью. Поторопись и ешь. Сегодня еще много дел.

Она снова издевается над ним, сказал он себе, покровительствует ему, обращается с ним так же, как с обиженным ребенком. Но он ничего не мог с этим поделать. Он мог возмущаться этим, но не мог действовать в ответ на это негодование. Он никогда не мог достучаться до нее. На самом деле ее там не было. На самом деле там никого не было. Они пытались заставить его думать, что там кто-то есть, но он знал, что он один. Даже если он не мог справиться с обидой, он пытался лелеять ее, но она ускользала. Он знал, что это было нечто такое, что делалось в диагностическом кабинете. Может быть, это из-за того вещества, которое они вкололи ему в руку. Вещество, которое поднимало ему настроение, блокировало негодование, стирало из его головы самобичевание.

Хотя на самом деле это не имело значения. На самом деле ничего не имело значения. Он пил свою мочу, ел свои фекалии, и это действительно не имело значения. И было что-то еще, что он ел, но не мог вспомнить. Когда-то он знал, но забыл.

Он доел яичницу и выпил чашку кофе, и голос спросил: “Что мы теперь будем делать? Чем бы ты хотел заняться сегодня. Я могу почитать тебе, или мы можем послушать музыку, или мы можем поиграть в карты или шахматы. Ты хотел бы рисовать? Раньше тебе нравилось рисовать. У тебя это очень хорошо получалось.

“Нет, черт возьми”, - сказал он. “Я бы не хотел рисовать”.

“Скажи мне, почему ты не хочешь рисовать. У тебя должна быть причина. Когда ты так хорошо справляешься, у тебя должна быть причина”.

Снова издевается над ним, подумал он, использует психологию школьника - и, что хуже всего, лжет ему. Потому что он не умел рисовать. У него это плохо получалось. Мазня, которую он нарисовал, не была живописью. Но нет смысла вдаваться в подробности, сказал он себе; она будет продолжать настаивать на том, что он преуспевает в живописи, исходя из убеждения, что самооценку старого человека всегда нужно поддерживать и улучшать.

“Здесь нечего рисовать”, - сказал он.

“Есть много вещей, которые нужно нарисовать”.

“Здесь нет ни деревьев, ни цветов, ни неба или облаков, ни людей. Когда-то были деревья и цветы, но теперь я не уверен, что они есть. Я больше не могу вспомнить, как выглядит дерево или цветок. Человек может хранить память не так уж долго. Когда-то на Земле были цветы и деревья.”

И на Земле тоже был дом. Но дом тоже был смутным в его памяти. Интересно, как выглядел этот дом? - подумал он. Как выглядит другой человек? На что похожа река?

“Тебе не нужно видеть вещи, чтобы рисовать их”, - сказала она. “Ты можешь рисовать мысленно”.

Возможно, он мог бы, подумал он. Но как нарисовать одиночество? Как изобразить уныние и заброшенность?

Когда он ничего не ответил, она спросила: “Ты ничего не хочешь сделать?”

Он ничего ей не ответил. Зачем утруждать себя ответом на имитацию голоса, производимую информационным ядром, которое было напичкано концепциями социального обеспечения и немногими другими? Почему, спрашивал он себя, они прилагали столько усилий, чтобы хорошо позаботиться о нем? Хотя, если подумать, возможно, это было не так уж и сложно, как могло показаться. В любом случае, спутник должен был находиться здесь, собирая и отслеживая данные, возможно, выполняя другие задачи, о которых он не знал. И если бы такие спутники могли также служить для удаления бесполезных престарелых с Земли, уход за ними ничего бы не стоил.

Он вспомнил, как умный молодой человек с искренним и авторитетным голосом убедил его и Нэнси сделать спутник своим домом, тщательно перечисляя все преимущества этого. Возможно, даже в этом случае они бы не поехали, если бы их маленькому домику не было суждено уступить место транспортному проекту. После этого на самом деле не имело значения, куда они отправились или куда их могли отправить, потому что их дома больше не было. "Ты выйдешь из крысиных бегов этого мира", - сказал искренний молодой человек. В последние годы жизни у тебя будут мир и утешение; для тебя все будет сделано. Все твои друзья ушли, и перемены, которые ты видишь, должны тебя огорчать; нет причин, по которым ты должен оставаться. Ваш сын? Что ж, он может навещать вас так же часто, возможно, даже чаще, чем вы видите его сейчас, но, конечно, он никогда бы не пришел. Там, наверху, у вас будет все, что вам нужно. Вам никогда не придется готовить или убираться; это сделают за вас. Больше не беспокойтесь о походах к врачу; всего в нескольких шагах от вас будет диагностический кабинет. Там будет музыка, кассеты для чтения и все ваши любимые программы, совсем как здесь, на Земле.

Когда человек стареет, думал он, он приходит в некоторое замешательство, и он не уверен в своих правах, а даже если и уверен, у него не хватает смелости постоять за них, не хватает смелости противостоять авторитету, независимо от того, насколько сильно он может его презирать. Его сила и острота ума иссякли, и он устал бороться за свое наследие.

Теперь, подумал он, не осталось ничего, кроме сладкой властности (возможно, более ненавистной, потому что она была такой сладкой) и едва скрываемого презрения к старому, хотя сладость и пыталась это скрыть.

“Ну что ж, - раздался голос социального работника, - поскольку вы ничего не хотите делать, я оставлю вас сидеть здесь, у иллюминатора, откуда вы сможете наблюдать за происходящим”.

“Нет смысла выглядывать наружу”, - сказал он. “Там ничего не видно”.

“Но там есть”, - сказала она. “Там все красивые звезды”.

Сидя у иллюминатора, он смотрел на красивые звезды.

OceanofPDF.com

Барабанщик Gunsmoke Продает Войну

Если название этого рассказа не похоже на творение Клиффорда Саймака, это, вероятно, потому, что название было придумано кем-то из Ace-High Western Stories, кому Клифф отправил рассказ и кто опубликовал его в январском номере за 1946 год. И редактору журнала (чье имя не указано в заголовке), по-видимому, это понравилось настолько, что он сделал эту статью главной в номере, присвоив ей первое место на обложке и первую позицию среди рассказов внутри.

В соответствии со своим желанием использовать в своих вестернах персонажей, отличных от ковбоев и индейцев, Клифф создал своего главного героя барабанщиком, то есть разносчиком, человеком, который ездил на повозке из города в город, перевозя товары на продажу и выполняя случайные услуги, такие как заточка ножниц. Но для того, чтобы вообще появилась история, Джонни Харрисону пришлось попасть в неприятную ситуацию; и он направил свой фургон в попытке взять под контроль округ.

—dww

Глава Первая

Смертельное послание

Времени вытаскивать пистолет не было.

Всадник в синей рубашке и синей бандане, повязанной поперек лица, просто выехал из кустов, загораживавших тропу, и оказался там, сидя на гнедом коне с шестизарядным пистолетом в руке.

Джонни Харрисон остановил упряжку и неподвижно сел на сиденье фургона, уставившись на мужчину.

Кусты зашуршали, и из них выехал еще один человек, мужчина в красной рубашке и синем носовом платке, верхом на гнедом коне с огненной полосой на морде от носа до ушей. А потом еще один шорох, и появился другой мужчина, большой и мускулистый, в черном пальто, с рыжими бакенбардами, торчащими из-под маски.

- Все здесь? - спросил Харрисон.

Пистолет накренился в руке первого мужчины, внезапно изрыгнув дым и гром. Харрисон почувствовал, как шляпа слетела с его головы и покатилась по пыли. Он заставил испуганную упряжку успокоиться, крепко держа поводья в руках.

“Это доказывает вам, - сказал ему стрелок, - что мы вас не обманываем. Так что вам лучше слушать внимательно”.

“ Эта шляпа была совершенно новой, мистер, - сказал Харрисон. - Она обойдется вам всего в десять долларов.

“ У него за повозкой привязана хорошая лошадь, ” сказал человек в черном пальто и рыжих бакенбардах. - С таким же успехом мы могли бы взять его с собой, когда встанем и уйдем.

Первый мужчина зарычал под маской. “Заткнись”, - рявкнул он. “И оставь лошадь в покое”. Затем он обратился к Харрисону: “У нас есть небольшое сообщение, которое мы хотели бы, чтобы вы передали”.

- Высказывайся, - коротко сказал Харрисон, - и выложи эти десять баксов.

Теперь он чувствовал себя лучше, потому что знал, что его не убьют. Люди, которым нужен кто-то для передачи сообщения, не стреляют в посыльного.

“ На закате в тюрьме сидит парень, “ сказал мужчина, - которому незачем там быть. Иди к маршалу и скажи ему вот что: скажи ему, что, если он не отпустит Джима Вестмана, мы приедем и сами обо всем позаботимся ”.

- Но... - начал Харрисон.

“Он поймет”, - заверил его мужчина. “Тебе не придется рисовать никаких картинок”.

“Хорошо, я скажу ему, как только приеду в город”, - пообещал Харрисон. “А теперь, когда мы сняли с себя эту тяжесть, как насчет какого-нибудь дела?" Нужны какие-нибудь кастрюли или сковородки? Есть немного...”

Всадник в черном плаще выехал вперед, большой и дородный на своем косматом скакуне, лицо его покраснело от внезапного гнева.

“Если ты начнешь веселиться, - крикнул он, - мы проделаем в твоих кастрюлях столько дырок, что их можно будет использовать вместо сита”.

- Заткнись! - сердито заорал первый мужчина.

“Ни один вонючий торговец не может стать геем с ...”

Слова мужчины оборвались, он закашлялся и резко покачнулся в седле. С голой вершины холма, которая, как голова лысого человека, возвышалась над поросшим кустарником холмом, донесся рычащий смешок мощной винтовки.

Первый мужчина яростным движением руки развернул свою лошадь и описал молниеносную дугу своим шестизарядным револьвером. С гребня кашлянула винтовка, и что-то неуклюжее с воем пронеслось над людьми, сгруппировавшимися на тропе, и рухнуло в кусты.

Вскочив на ноги, Харрисон одной рукой сражался с упряжкой, стоявшей на дыбах, а другой схватился за одно из своих шестизарядных ружей. 45-й калибр грохнулся рядом с фургоном, и краем глаза Харрисон увидел, как пуля подняла за собой облачка пыли, пролетев по вершине хребта.

Винтовка выстрелила, как разъяренная кошка, и лошадь раненого рванула с места, всадник в черном сложился вдвое в седле, как будто когтистый кулак рвал ему жизненно важные органы. Он подпрыгнул, как мешок с овсом, когда лошадь ворвалась в кустарник и покатилась вниз по склону.

Человек в синей рубашке последовал за ним. Человек в красной рубашке уже исчез. Когда Харрисон вынул пистолет, тропа была пуста. Успокоив обезумевшую команду, он встал и прислушался к треску подлеска на склоне холма далеко внизу.

Повернувшись к гребню холма над головой, он увидел двух всадников, направлявшихся к нему. Один был высоким и тощим, как пугало, и ехал без шляпы. Другой был широкоплеч и крепко держался в седле и носил шляпу, которая значительно заменяла ту, которую другой не носил.

“ Мама! - крикнул Харрисон. “Ma Elden!”

- Крикнула в ответ мама Элден. - Ты в порядке, Джонни?

“Они забрали мою шляпу”, - завопил Харрисон.

Он слез с платформы и подождал их, разыскивая свою шляпу, пытаясь неловким рукавом отряхнуть грязь, с сожалением глядя на рваную дыру, зияющую под углом в тулье.

“Десять баксов”, - сказал он себе. “Целых десять колес”.

Лошади достигли тропы, и ма Элден выбралась из седла и тяжело заковыляла вперед, роясь в кармане рубашки в поисках припасов.

- Чего они хотели? - спросила она.

- Хотел, чтобы я сказал маршалу Хейнсу, чтобы он кого-нибудь выпустил.

Мама кивнула. “ Джим Вестман. Никчемный негодяй. Прошлой ночью кто-то расстрелял город. Подключил Джека Коллинза прямо к центру”.

- Убить его?

“Держу пари, ” сказала ма. “ Коллинз сам был не очень хорош и, вероятно, хотел убивать, но "Сандауну" нравится вершить правосудие по-своему. Не ценю, когда приезжают иностранцы и делают это за них”.

Она высыпала табак в бумагу, придала ему форму.

Харрисон обратился к тощему мужчине, все еще сидевшему на лошади.

-Привет, Без шляпы.

Джо без шляпы тихо хихикнул, его рыжевато-коричневые усы зашевелились. “Я немного пощекотал этого пухлого парня, не так ли?”

“Если он выживет, - сказал Харрисон, - это будет чудо”.

Ма ловко лизнула завитушку. “Конокрады”, - сказала она. “Конокрады, это точно, как то, что я родилась. Округ буквально кишит ими.

Харрисон вернулся к человеку в тюрьме. “Почему, - спросил он, - если этот Вестман убил человека, он не в окружной тюрьме в Рэттлснейке?”

Ма фыркнула. “ Потому что они выпустили бы его на свободу, вот почему. Обрадуй судью и напичкай присяжных его друзьями. То есть, если шериф как бы не забыл и не отпустил его до того, как он предстал перед судом. Уэстман некоторое время работал у Данхэма в баре ”Икс", затем перешел в "Рэттлснейк" и с тех пор живет без видимых средств к существованию, если не присматриваться ".

“Дело обстоит так, - сказал Безусый, - что мы рассчитываем устроить над ним справедливый суд, а затем вывести его на улицу и повесить”.

Ма чиркнула спичкой по ногтю большого пальца, зажгла "квирли".

- Вестман - один из конокрадов, о которых вы говорили? - спросил Харрисон.

“Может быть”, - сказала ему мама. “Точно не знаю, конечно. Но у него есть все приметы. Банда укрылась где-то в бесплодных землях неподалеку от Рэттлснейка. Зачищала округ.

“Новейший способ воровства”, - объяснил Безусый. “Красть коров сейчас совершенно старомодно. Лошади передвигаются быстрее и стоят дороже”.

Харрисон серьезно кивнул. “ Кое-что слышал об этом. Кажется, почти все потеряли несколько лошадей. Но люди так взбудоражены этим делом о разделении графства, что ты почти ничего не слышишь, кроме этих разговоров ”.

“ Нам давно пора покончить с этой бандой в Раттлснейке, ” коротко сказала ма. “ Просто шайка головорезов. Что касается меня, то я очень усердно работал над созданием нового округа, чтобы у нас было приличное правительство. Проблема в том, что люди, похоже, боятся Данхэма. Он и компания Bar X решительно настроены против бизнеса в этих двух округах. Говорит, что до сих пор мы неплохо ладили, так какой смысл что-то менять ”.

Хэтлесс расхохотался. “Все идет так, как хочет Данэм. У него самое большое ранчо во всей чертовой стране, и он привозит группу людей, которые ему не нужны, во время каждых выборов только для того, чтобы они могли проголосовать ”.

Мама отошла к задней части фургона. - Вижу, у тебя новая лошадь.

“Подобрал его на днях”, - сказал ей Харрисон. “Забрался довольно высоко, но как только я увидел его ...”

“ Да, я знаю, ” сказала ма. Она внимательно посмотрела на него. - Когда ты собираешься бросить эту торговлю вразнос и открыть собственное дело?

“Довольно скоро”, - сказал ей Харрисон. “Подумал, что, может быть, я сделаю это прямо сейчас, а потом...”

- А потом ты увидел эту лошадь.

Харрисон ухмыльнулся. “ Я зову его Сатана. Хорошее имя для него, тебе не кажется? Черный, как ночь. Лучшая лошадь, которую я когда-либо видел.

“ Я слышала, что универсальный магазин Смита на Закате выставлен на продажу, - сказала ма. - И дешево. Джейк собирается перебраться дальше на запад. У меня чешется нога”.

“ Сейчас у меня нет денег. Через год или около того.

- Я могла бы одолжить тебе немного, - сказала мама.

Хетлесс усмехнулся. “Она сделает почти все...”

Мама разозлилась на него. “Держи язык за зубами, старый канюк. Разве у меня недостаточно проблем и без того, чтобы ты вмешивался во все, что я говорю?”

Харрисон надел на голову поврежденную шляпу и потянулся за поводьями.

“Спасибо, что оказались рядом”, - сказал он.

“Охотились на коров, когда услышали выстрел”, - сказал Безусый. “Решил, что нам лучше посмотреть, что происходит”.

- Ты приедешь на ранчо на воскресный обед, не так ли? - спросила мама.

“ Конечно, ” сказал Харрисон. - Всегда так делаю, когда я рядом.

“ Кэролин будет дома, ” сказала ему мама. - Приеду домой вечером.

“Всю дорогу из Сент-Луиса”, - сказал Без Шляпы. “Она уехала в школу. Очень необычно...”

- Он знает это не хуже тебя, - отрезала ма.

Она сказала Харрисону: “Синг Ли приготовит цыпленка так, как ты любишь. Конечно, если он трезвый”.

“Теперь он взялся делать свой собственный”, - сказал Без Шляпы. “Лучше, чем сорок стержней, все пустые. Надо завязать его, прежде чем пытаться выпить.

Харрисон забрался в фургон.

- Увидимся в воскресенье, - сказал он.

Он кликнул упряжку, и фургон покатился, брезент хлопал на ветру, сзади доносился слабый скрежет кастрюль, единственное сухое колесо протестующе взвизгнуло.

За две мили до захода солнца он догнал человека, шедшего по тропе и ведущего лошадь.

Харрисон поднял буровую установку.

- В чем дело, Док? - спросил я.

Док Фальконер криво усмехнулся. - Вы не представляете, как я рад вас видеть.

Он забрался на сиденье рядом с Харрисоном, поставил аптечку на пол и взялся за поводья лошади.

- Вы с лошадью поссорились? - спросил Харрисон.

“Лошадь захромала”, - объяснил Док. “А у меня не хватило духу оседлать ее. Успокойся, ладно? Не хочу усложнять ему жизнь больше, чем это необходимо.

-Кто-нибудь заболел?

Док покачал головой. - Я был на своей золотой жиле, Джонни.

- У вас действительно есть золотая жила, Док?

Глаза Дока Фальконера сощурились, в уголках их образовались крошечные морщинки сухого юмора.

“Нет, но люди думают, что у меня есть. Думаю, у меня гораздо больше наличных, чем есть на самом деле. Думаю, никто не смог бы заработать столько денег, просто занимаясь врачеванием ”.

Он прищурился на пыльную тропу. “Люди должны знать, как мало у меня есть, просто по тому, как они мне платят”, - заявил он.

Сухой цок-цок лошадиных копыт звучал как слабые, глухие взрывы в пыли. Какое-то насекомое пронзительно пело в разряженном воздухе позднего вечера. Осенние цветы кивали рядом с тропой.

“Когда ты собираешься бросить эту бродячую жизнь и остепениться?” - спросил Док.

- Когда-нибудь, - сказал Харрисон, опустив глаза.

“Эта Кэролин чертовски хорошая девушка”, - сказал Док.

“Она возвращается домой сегодня вечером”, - сказал ему Харрисон.

“ Я знал это, ” сказал Док. - Так и думал, что ты будешь рядом.

Он что-то напевал себе под нос.

- Не сделаешь ли ты кое-что для меня, Джонни?

“ Конечно, хотел бы, ” сказал Харрисон. - То есть, если смогу.

“Единственный здесь, кто мог это сделать”, - сказал ему Док. “Единственный, кто знает достаточно, чтобы держать рот на замке. Интересно, - сказал Док, - сохранишь ли ты для меня письмо и забудешь, что когда-либо его видел.

- Конечно, - согласился Харрисон.

“ Я могу прийти и попросить вас об этом, - сказал Док, - а могу и не прийти. Если я не вернусь дней через пять или около того, ты отправишь это по почте.

“Звучит так, будто ты рассчитываешь на то, что с тобой что-то случится”, - сказал Харрисон.

- Что-нибудь может случиться, - сказал ему Док.

- Вы обычно разбиваете лагерь у источника под городом, не так ли? - спросил Док.

Харрисон кивнул.

“Я выйду там и остаток пути пройду пешком”, - сказал Док. “Спасибо, что подвезли”.

- Насчет того письма...

- Я отдам это тебе утром.

У ручья Харрисон долго стоял рядом с фургоном, наблюдая, как Док и лошадь медленно поднимаются по тропе в город.

Харрисон покачал головой. “Странный джаспер”, - сказал он себе.

Людям в "Закате" не нравился Док Фальконер ... в основном потому, что они не понимали и не ценили сухой юмор, из-за которого в уголках его глаз появились морщинки.

И эта история о золотой жиле. Для самого Дока это была просто очередная шутка, для многих жителей Сандауна это была настоящая правда. … как Док уезжал на несколько дней, а потом возвращался и оплачивал счета, которые накапливались в магазинах неделями.

Харрисон снова покачал головой. Его это не касалось. … Золотые прииски Дока или письма Дока.

Он поспешно разбил лагерь, напоил лошадей и привязал их, проведя лишнюю минуту с Сатаной, который заржал и игриво укусил его за плечо.

“Хорошая лошадка”, - сказал Харрисон и еще раз похлопал ее по плечу, затем поспешил вверх по тропе к городу.

Маршал Альберт Хейнс развалился в кресле за своим столом, ковыряя ножом порез на пальце.

“ Привет, Джонни, ” поздоровался он. - Кто-нибудь украл пару сковородок?

“ Нет, ” ответил Харрисон. - У меня для тебя сообщение.

- Стреляйте, - предложил маршал.

“ Какие-то джентльмены остановили меня на тропе с пистолетами. Просили меня передать вам, что, если вы не отпустите Джима Вестмана, они придут и разберутся с этим сами.

Маршал подпрыгнул на стуле и глубоко вонзил нож в стол.

- О, они это сделали, не так ли?

Он сердито посмотрел на Харрисона. “ Возвращайся и скажи этим ребятам, чтобы они убирались ко всем чертям. Я не выпущу на свободу ни одного убийцу”.

“Я им ничего не скажу”, - сказал Харрисон. “Они меня об этом не просили. Они сказали мне, что тебе сказать, а ты сказал ”нет", и на этом все".

Хейнс наклонился вперед. “Я не уверен, что это конец”, - прорычал он. “Мне не нравится, что ты приходишь и рассказываешь мне всю эту чушь о том, что тебя задержали и передали сообщение для меня. Не нравится ...”

“ Да что ты!— Не успел он договорить, как Харрисон двинулся вперед, одним быстрым шагом возвышаясь над столом. Одна мощная рука метнулась вперед и, схватив маршала за плечо, рывком поставила его на ноги. Другая рука, согнутая в кулак, напоминающий кувалду-молот, двигалась в тот самый момент, когда маршал с перекошенным от страха и ярости лицом отчаянно хватался за рукояти пистолетов.

Удар кулака прозвучал глухо, с глухим стуком, который почти эхом отозвался в комнате. От силы удара запястье Харрисона пронзила боль, и он почувствовал, как Хейнс обмяк в его руках. Он разжал руку, и мужчина скользнул за стол, скрывшись из виду.

Харрисон повернулся на каблуках и вышел на улицу.

Наступили сумерки, и в деловых домах, тянувшихся вдоль единственной улицы, зажглись первые вечерние фонари. Две лошади стояли, опустив бедра, у коновязи перед "Серебряным долларом". Харрисон взглянул на них, проходя мимо, его взгляд едва скользнул по ним, затем остановился в удивлении. Щавель и гнедой с пылающей мордой!

Он остановился и уставился на лошадей. Возможно, но маловероятно. Маловероятно, что двое других мужчин оседлали бы гнедого коня с пылающим лицом.

Он быстро обернулся, но крыльцо салуна было пусто. Изнутри доносился низкий гул голосов и звон бокалов на стойке бара.

Мгновение Харрисон стоял в нерешительности, затем пожал плечами.

“Не мое дело”, - сказал он себе. - Я ухожу до того, как эта банда начнет отшивать этот город своими “сорок пятерками”.

Он быстро зашагал по тротуару. Запах яичницы с ветчиной из ресторана ускорил его походку — он вспомнил, что нужно развести костер, приготовить ужин.

В кабинете Дока Фальконера над банком горел свет, а в его универсальном магазине Джейк Смит, облокотившись на прилавок, разговаривал с владельцем ранчо, чтобы закупить припасы на месяц. Неплохой бизнес, подумал Харрисон. И мама сказала, что это можно сделать дешево. Только вместо этого я купил лошадь.

И врезал маршалу, сказал его обвиняющий разум. Это чертовски хороший способ начать бизнес в городе.

Лошади дружелюбно заржали, когда он подошел к повозке.

“Привет, ребята”, - сказал он им. “Как дела?”

Они наступали на него, жуя траву.

Только что-то было не так, что-то, что ему потребовалась долгая минута, чтобы понять. Потом он понял.

В упряжке было всего две лошади.

Сатана исчез!

С колотящимся сердцем он зашагал к тому месту, где поставил пикет "блэк".

Может быть, он просто выдернул чеку и ушел. Может быть...

Но булавка была на месте, прочно воткнутая в землю, и с нее свисала веревка. Он поднял веревку и втянул ее внутрь, пробежавшись пальцами по свободному концу.

Разрезать! Полоснуть ножом!

Сатана был украден!

Глава Вторая

Сделка с оружием с самого низа

С лотка перед "Серебряным долларом" исчезли "гнедой" и "сияющий гнедой", но на улице перед отелем "Игл" царило некоторое оживление.

На мгновение Харрисон заколебался, пытаясь решить, зайти ли в салун и спросить об этих мужчинах или поторопиться вверх по улице в надежде найти какой-нибудь их след. Бен, бармен, вспомнил он, был угрюмым мужчиной и, вероятно, ничего бы ему не сказал.

В конце концов, сказал он себе, стоя там, в брызгах света, падавшего из грязного окна салуна, у него нет доказательств, что эти двое мужчин схватили Сатану; нет даже доказательств того, что эти люди были теми, кто задержал его в тот день. Он видел только лошадей ... А другие мужчины могли ездить на лошадях, которые выглядели точно так же.

Харрисон медленно вышел из салуна и направился вверх по улице.

-Джонни!-позваля

Он обернулся. Ма Элден вышла из толпы перед отелем и помахала ему рукой. И вдруг он вспомнил ... вспомнил то, что было выброшено из головы. Кэролин должна была прийти сегодня вечером ... выйти на сцену.

Он повернулся и медленно пошел обратно к толпе перед отелем. Мама выбежала ему навстречу. Он видел, что она была расстроена... Расстроена и немного зла.

“ Джонни, я ждал тебя. А дилижанс опаздывает. Как ты думаешь, что случилось?

“ Наверное, были какие-то неприятности, - предположил Харрисон. - Сломал колесо или что-то в этом роде.

Но даже произнося это, он понимал, что объяснение было слабым. Джек Картер, который управлял дилижансом, гордился своим временем. И дорога была хорошей.

“Я просто знаю...”

- Послушайте, - рявкнул Харрисон.

С конца улицы донесся слабый стук копыт и дребезжание колес.

“Это он”, - крикнул кто-то. “Это Картер и дилижанс!”

Мама радостно засияла. - Может, в конце концов, ничего страшного и нет. Может, это просто...

Ее слова оборвались, и одна рука поднеслась ко рту. Дилижанс завернул за угол и катился по улице, не более чем в квартале от нас, лошади бежали сломя голову, дилижанс пьяно раскачивался, длинные поводья волочились по пыли, извиваясь, как змеи, за испуганными лошадьми.

Поперек высокой приборной панели, где он застрял, упав с сиденья, лежал мужчина. Его голова безвольно склонилась в слабом свете лампы, падавшем со складов, а свисающие руки раскачивались, как маятники, в такт покачиванию кареты.

Харрисон с криком бросился вперед, протянув руку, чтобы схватить за уздечку одного из вожаков. Инерция движения животного сбила его с ног, и одно из ведущих копыт царапнуло его по ноге.

Кто-то нырнул за веревками и схватил их, и лошади замедлили ход, чтобы остановиться. Харрисон бросился в сторону, услышал, как мимо него пронеслись грохочущие колеса, затем побежал рядом, когда дилижанс остановился.

Одним прыжком он вскочил на переднее колесо, вскарабкался на сиденье, наклонился и поднял обмякшую фигуру, прислонившуюся к приборной панели. Мужчина был мертвым грузом в его руках, когда он вытащил его на свободу, и откинутая голова откинулась назад, обнажив оскаленные от боли зубы, глаза бессмысленно смотрели на смерть.

Медленно Харрисон уложил его на спину и выпрямился. Его рука была мокрой, а рукав рубашки испачкан липкой кровью, которая плотно приклеила рубашку мертвеца к спине.

Харрисон посмотрел вниз, на белые лица, которые уставились на него.

“Это Картер”, - сказал он им. “Застрелен”.

Крик ма перекрыл ропот толпы.

“ Где она? Где Кэролин!

Харрисон спрыгнул со сцены и направился к открытой двери. Испуганный мужчина в цветастом жилете прижался к карете.

Ма закричала на него, в ее голосе слышались истерические нотки. “Где она? Где девушка...”

“Они забрали ее”, - крикнул мужчина в ответ. “Должно быть, забрали. Они...”

- Ты что, не знаешь? - закричала мама.

Рядом с приземистой сердитой фигурой ма маячил Джо без шляпы.

- А теперь успокойся, - сказал он, - и дай джентльмену вставить слово.

Он сказал мужчине: “Не торопись, соберись с мыслями и расскажи нам все об этом”.

Мужчина поднял дрожащую руку и потянул себя за поникший воротник.

- Они задержали нас как раз на этом берегу реки, там, где дорога начинает подниматься на холм.

“Они?” - закричала мама. “Кто это был?”

“ Он не знает, ” сказал Безносый. - Он чужак в этих краях.

“Они задержали нас, ” продолжал мужчина, “ и сказали нам убираться. Сзади ехали только я и девушка, а водитель впереди. Они позволили водителю оставаться на сиденье, но заставили меня и девушку выйти. Только начинало смеркаться, и я не мог их хорошо разглядеть, но их было несколько, я бы сказал, четверо или пятеро, и они были в масках и с пистолетами.

Один из них направился к девушке и сделал движение, как будто собирался обнять ее, но она вырвалась и дала ему пощечину. Ударил его по лицу, и он выругался. Водитель поднялся с сиденья и начал спрыгивать. Как будто собирался спуститься и сцепиться с парнем, которого ударила девушка. Но не успел он подняться на ноги, как кто-то выстрелил в него. Это сделал один из парней, все еще сидевших на лошади.

Мама накричала на него. “И ты остался рядом...”

- Заорал на нее Хэтлесс. - Заткнись и дай этому джентльмену продолжать свою историю.

Мужчина дрожащими пальцами потянул себя за воротник. “ Когда застрелили кучера, лошади понеслись. Думаю, они тронулись в ту минуту, когда почувствовали, что веревки ослабли. Я развернулся, прыгнул к открытой двери сцены и сделал это ...”

Он поднял руки и уронил их. “Я думаю, это все”, - сказал он. “Это все, что произошло”.

Мама угрожающе двинулась к нему. “ Мне следовало бы содрать с тебя кожу заживо, ” крикнула она ему. “Огромный здоровяк, а ты побежал ...”

Бескозырка протянул руку и дернул ее назад. “ Оставь его в покое, ” сказал он ей. “Он был напуган и ничего не соображал”.

“Думаю, что нет”, - сказал мужчина.

“ Похитили! ” завопила мама. “ Вот что это такое. Мою маленькую дочь похитили.

Сквозь разинувшую рты толпу протиснулся широкоплечий мужчина. “Может быть, дело совсем не в этом, миссис Элден”, - сказал он. “Может быть, они ее не забирали. Возможно, она где-то там, на тропе.

Харрисон увидел, что широкоплечий мужчина был Данхэмом из бара X.

“Ну, тогда почему бы тебе не пойти туда и не посмотреть”, - крикнула ма. “Чего ты стоишь?”

Данэм напрягся. - Мы сделаем это, мэм, как только я смогу собрать мальчиков.

“ Стоите без дела! ” взвизгнула ма. “ Стоите без дела! Это все, что вы делаете, каждый из вас ... просто стоите без дела!

Толпа отступила перед ее воинственностью, начала рассеиваться.

Впервые мама увидела Харрисона в толпе. Она подошла к нему, протянула руку и схватила его за локоть.

“ Ты собираешься что-нибудь предпринять, не так ли, Джонни? Ты собираешься что-нибудь сделать, чтобы вернуть ее...

Харрисон заметил слабый блеск слез в твердых, как кремень, глазах. Внутренне похолодев, он кивнул. - Конечно, ма, конечно.

- прикрикнула на него ма. “ Ну, тогда иди. Никогда не видела ничего похожего на мужчину. Стою тут, стою тут...

Харрисон покачал головой. “Послушай, ма, я только что кое-что придумал. Я не собираюсь прыгать на лошади и мчаться туда в погоне за диким гусем. Другие могут делать это не хуже меня. И это не привело бы ни к чему хорошему. У них есть все творения, на которые можно охотиться, и нет идеи, где искать ”.

- Если только она не сидит где-нибудь на дороге и не ждет, когда кто-нибудь появится, - с надеждой сказал Безносый.

“Шансов на это немного”, - заявил Харрисон. “Наверное, мама была права, когда предположила, что это похищение. И у меня есть план.

“Надеюсь, это сработает”, - едко заметила Ма, и сам ее тон подразумевал, что какие-то другие планы Харрисона вообще не сработали.

“Это должно сработать”, - мрачно сказал Харрисон. “Если этого не произойдет, я стану мясом канюка”.

Он шагнул вперед, схватил ее за плечи, притянул к себе и поцеловал в щеку.

“ Ну, я никогда... ” выдохнула ма Элден. Она подняла узловатую, обветренную руку и потерла свою кожистую щеку.

Харрисон развернулся и зашагал прочь, обходя сцену, обратно на улицу.

Обогнув сцену, он столкнулся лицом к лицу с маршалом Хейнсом. Двое мужчин остановились как вкопанные, не более чем в шести футах друг от друга, уставившись друг на друга.

Руки маршала быстро задвигались, потянувшись к прикладам пистолетов. Харрисон знал, что его собственные руки двигаются, тянутся к поясу, но это было почти так, как если бы это были руки другого человека, действующие независимо, почти инстинктивно.

Сталь заскрежетала по коже, и его руки защелкали обоими пистолетами.

Наполовину вытащив оружие, Хейнс замер, уставившись на направленные на него дула.

“Я бы не стал этого делать, маршал”, - мягко сказал Харрисон. “Я бы просто положил их обратно”.

Хейнс сглотнул, Адамово яблоко дернулось на его бычьем горле. Его руки ослабли, и пистолеты скользнули назад.

“ Помедленнее, ” сказал Харрисон, и самодовольство прокралось в его голос, даже когда он попытался скрыть это. - Слишком медлителен для служителя закона.

Долгую минуту двое мужчин стояли лицом друг к другу.

“ Когда-нибудь, ” сказал Хейнс. - Когда-нибудь...

Он высунул язык и облизал сухие губы.

Харрисон небрежно кивнул. “ Да, Хейнс, когда-нибудь, может быть. Но не сейчас. Мне нужно работать. Убирайся с моего пути.

Он взмахнул правой рукой с пистолетом, и маршал двинулся с места, быстро отступив в сторону.

Харрисон перешел улицу и спрыгнул на дощатый тротуар. К тому времени, как он добежал до "Серебряного доллара", он уже бежал. Позади себя он услышал крики людей, формирующих отряд, услышал пронзительный голос Ма Элдена, перекрывающий крики и стук копыт.

К тому времени, когда он запряг свою упряжку и выехал в прерию, простиравшуюся за городом, Закат был тихим. Сидя на сиденье фургона и прислушиваясь, он не услышал ни звука. Отряд, очевидно, уехал. Приземистые здания, флегматичные квадратные спичечные коробки, разбросанные вдоль улицы.

Распрягая упряжку, он привязал ее к колесу фургона, нашел в фургоне молоток и направился к ряду темных, тихих зданий.

Позади каркасного сооружения, служившего тюрьмой и кабинетом маршала, он скорчился в темноте, прислушиваясь к звукам, которые не доносились. В городе стояла гробовая тишина. Он знал, что каждый мужчина, способный ездить верхом, мчался по тропе, по которой проехал дилижанс, в поисках Кэролин.

Он прокрался вдоль здания и остановился под окном, забранным толстыми досками.

- Вестман! - тихо прошептал он.

Повисло молчание.

Прижавшись к зданию, Харрисон почувствовал, как первый холодок дурного предчувствия и сомнения прокрался в его разум. Может быть, он ошибался ... возможно.

Но каким-то образом все это было связано. Люди, остановившие его на тропе, ограбление дилижанса, Данхэм, возглавляющий отряд, исчезновение Кэролин, Вестман здесь, в тюрьме, хотя он должен был быть в тюрьме в Рэттлснейке.

- Вестман! - снова позвал он.

Изнутри донеслись слабые звуки шевеления, и он услышал мягкий топот ног по полу в направлении окна.

Из темноты донесся осторожный голос.

- Это ты, Спайк?

“ Не Спайк, ” сказал Харрисон. - Это Джонни Харрисон.

Он смутно видел лицо мужчины - белое пятно в темноте за досками.

“Харрисон!” Мужской голос прошипел в ночи. “Скажи, ты парень...”

“Да, я тот самый”, - сказал Харрисон.

“Тебе лучше держаться подальше от этого пса закона”, - предупредил Вестман. “Он созрел для того, чтобы выцарапать тебе кишки”.

“У него был шанс сделать это совсем недавно, - сказал Харрисон, - но он этого не сделал”.

- Чего вы хотите? - спросил Вестман.

“ничегошеньки”, - сказал Харрисон. “Подумал, может быть, ты захочешь убраться отсюда”.

Вестман тихо рассмеялся, но ничего не ответил.

“ У меня с собой молоток, ” сказал ему Харрисон. - Думаю, я смогу снять эти доски.

“ В чем дело? Тебя прислал Спайк?

“Никто меня не посылал”, - сказал ему Харрисон. “Это все моя собственная идея. Нужно место, чтобы спрятаться. Думал, ты сможешь привести меня к этому.

“Так вот оно что”, - сказал Вестман.

Харрисон ждал, прислушиваясь к любому звуку с улицы. Ничего не последовало.

“ Ладно, ” наконец сказал Вестман. - Начинай отдирать доски.

Харрисон протянул руку с молотком, просунул когти под край нижней доски и надавил. Шипы слабо протестующе заскрипели. Харрисон яростно дернул, надавливая на ручку молотка. Планка освободилась, и изнутри высунулись руки и отодвинули ее, чтобы освободить окно.

“ Минутку, ” сказал Харрисон. - Я выпью еще.

“ Не беспокойтесь, ” выдохнул Вестман. - Это достаточно большое.

Его руки ухватились за подоконник, голова и плечи просунулись внутрь, он толкался, боролся. Харрисон бросил молоток и потянулся, чтобы помочь.

Лежа на земле, Вестман ощупал руками свое тело. “Немного поранил кожу, - сказал он, - но ничего серьезного. У тебя есть лошади?

“ Упряжка и фургон. Тебе придется ехать в нем.

Вестман изобразил отвращение. - Мы могли бы подобрать парочку.

Харрисон покачал головой. - Я не могу рисковать. В фургоне тебе будет безопаснее, чем в седле. Никому и в голову не придет искать тебя там.

Вернувшись к фургону, Вестман помог запрячь упряжку и забрался на сиденье. Харрисон взял вожжи. - В какую сторону? - спросил я. - спросил он.

“Направляйся к Гремучей Змее”, - сказал ему Вестман, и в его голосе прозвучало уродство, которого раньше не было.

Харрисон прищелкнул, и упряжка тронулась. Скрипнуло сухое колесо.

Вестман выругался. - Ты можешь что-нибудь сделать с этим колесом?

“Наверное, мог бы, ” признал Харрисон, “ но у меня так и не нашлось времени на это. Просто расслабься. Ничего не случится”.

Он направился на север, пересекая прерию, к тропе, которая вела к Рэттлснейку. Взошла бледная луна, серп на небе играл в прятки с облаками. Ветер шелестел высокой сухой травой, а из какого-то лесистого оврага донесся жалобный крик совы. Полчаса спустя они напали на след.

Вестман беспокойно зашевелился, не сводя глаз с едва различимого ночного горизонта.

- Лучше поделись со мной своим оружием, - предложил он.

- Оружие останется у меня, - твердо сказал ему Харрисон.

Вестман вспыхнул. “ Какого черта! Я...

“Просто играю на пределе своих возможностей”, - спокойно ответил Харрисон. “Мы с тобой заключили сделку, и я намерен проследить, чтобы ты выполнил свою часть этой сделки”.

Тропа петляла по неровной земле, ровная дорога сменялась крутыми проселками и крутыми поворотами. Холмы, поросшие низкорослыми соснами, образовывали мозаичный силуэт.

Вестман заерзал. - Я что-то слышал.

- Воображение, - отрезал Харрисон.

“Как лошадь”.

Где-то в темноте подкованное копыто со звоном ударилось о камень. Вестман быстро повернулся на сиденье, хватаясь правой рукой за пистолет Харрисона.

“ Эй! ” крикнул Харрисон, но мужчина уже поднимался на ноги, сжимая в руке пистолет. Одним быстрым движением он исчез, выпрыгнув из фургона. Из темноты донесся глухой удар, а затем шорох кустов.

Чей-то голос проревел: “Поднимите их!” Харрисон остановил упряжку и медленно поднял руки, пытаясь разглядеть смутную фигуру человека и лошади рядом с тропой.

Маршал Хейнс восседал на лошади - флегматичная фигура с широкими плечами, зубы поблескивали в бороде, лунный свет играл на пистолете, который он держал.

“Повезло, что мне пришлось вернуться”, - сказал он. “Повезло, что никто не догадался взять с собой фонарь”.

Еще одна лошадь двинулась в темноте, поравнявшись с лошадью маршала.

Раздался голос Бена, бармена: “Они оба здесь, маршал?”

Маршал зарычал на Харрисона. - Что вы сделали с Вестманом? - спросил я.

Харрисон изобразил удивление. “ Вестман? Вы, должно быть, сумасшедший, маршал. Я не знаю никакого Вестмана.

“Вы помогли ему сбежать из тюрьмы”, - проскрежетал маршал. “Когда я не выпустил его, когда вы угрожали мне, вы вернулись и выпустили его. Бен, я здесь, слышал, как скрипели твои колеса, когда вы с Вестманом отъезжали.

“В то время я об этом даже не думал”, - сказал Бен. “Но когда Эл ворвался в это место, крича, что Вестман исчез, я вспомнил об этом”.

“ Что вы с ним сделали? ” взревел маршал. - Где вы его спрятали?

Его рука с пистолетом внезапно поднялась, и пистолет изрыгнул обжигающий огонь. Брезентовый чехол фургона дернулся, и кастрюля звякнула от удара пули. Пистолет рявкнул снова и еще раз.

- Крикнул маршал. “ Ты, Вестман, выходи оттуда. Прятаться бесполезно. Если ты этого не сделаешь...

“А, черт”, - сказал Бен. “Его там нет. Давай просто вернем Джонни и повесим его вместо него”.

“Ты, конечно, выставил себе ужасный счет из-за всей этой беспорядочной стрельбы”, - сказал Харрисон Хейнсу. - Я скажу вам, в чем дело, как только подсчитаю ущерб.

Голос маршала был ледяным от ярости. “ Умница, а? Я устрою так, что счета не будет”.

В мозгу Харрисона зазвенели колокольчики тревоги ... Колокольчики, вызванные жаждой убийства, звучавшей в голосе маршала. Он вскочил с сиденья, рука вернулась к левой рукоятке пистолета. Но он знал, что у него ничего не получится. Тогда, на Закате, у маршала было преимущество, и он обыграл бы его вничью, но нельзя победить человека, который уже сжимает в кулаке пистолет.

Шестизарядный револьвер взревел, тыча оранжевым пальцем в темноту, и маршал закричал от боли и ярости, когда пистолет вылетел у него из руки.

Из темноты донесся голос Вестмана: “В следующий раз это будет в голову, а не в руку”.

Харрисон, выхватив свой пистолет, направил его на бармена, который застыл в седле и медленно поднял руки.

“ Вы, джентльмены, ” скомандовал Харрисон, “ слезайте с бронксов. Мы меняем на них упряжку и фургон.

“ И выбросьте пистолет, ” сказал Харрисон Бену. “ Просто наклонитесь и дайте ему упасть. Если ты сделаешь резкое движение, я проткну тебя.

Они осторожно слезли с лошадей и забрались на сиденье фургона под угрозой пистолета Вестмана. Харрисон схватил лошадь бармена и вскочил в седло.

Зубы маршала стучали от страха и ярости. “Я доберусь до тебя за это”, - прорычал он. “Я достану вас обоих”.

- Разворачивайте команду, - рявкнул Вестман, - и убирайтесь отсюда.

Маршал неуклюже развернул упряжку, прикрикнув на лошадей. Фургон с грохотом покатил назад, к заходу солнца.

Долгое мгновение Харрисон сидел в седле, глядя в ту сторону, куда уехала повозка. Харрисон напрягся. Пистолет Вестмана лежал поперек седла, нацеленный прямо ему в живот. И в бледном лунном свете лицо мужчины исказилось во что-то, что могло бы быть ухмылкой, но, скорее всего, ею не было.

“Это, - непринужденно сказал Вестман, - все, что мы можем сделать вместе”.

На секунду Харрисон потерял дар речи, уставившись на блестящее дуло пистолета. Затем он поднял голову и слегка пошевелился в седле.

“ Значит, ты отказываешься, ” рявкнул он. - Ты ставишь меня в затруднительное положение и сам отказываешься.

“ И ты держал меня за лоха, ” прорычал Вестман. - Ты хотел, чтобы я тебя куда-то отвел, и думал, что я сделаю это, если ты вытащишь меня из тюрьмы.

Он злобно сплюнул. “Черт возьми, мне не нужна была твоя помощь, чтобы выбраться оттуда. Если бы ты не появился, парни явились бы сюда через день или два и вырвали бы это место с корнем, чтобы как можно скорее освободить меня!

Он резко махнул стволом пистолета. “ Ложись на землю, жестяной рожок. И не пытайся следовать за мной.

Харрисон медленно развернул лошадь. Он знал, что спорить бесполезно. Бесполезно что-либо делать. Он сыграл в азартную игру и проиграл.

“Я буду наблюдать, - предупредил Вестман, - и если ты попытаешься выследить меня, я всажу тебе пулю ... прямо между глаз”.

Лошадь медленно брела по дороге ... назад, к Заходу Солнца.

Но он не мог пойти туда, Харрисон знал. Он не мог никуда пойти.

“Чертов дурак”, - сказал он себе.

Он повернулся в седле, а Вестман все еще сидел на лошади посреди дороги, расплывчатым пятном в слабом лунном свете.

Я мог бы вытащить пистолет и пристрелить его, сказал себе Харрисон. Я мог бы...

Но он понял, что ничего не выиграет в перестрелке с Вестманом. Это был не лучший способ выбраться из передряги ... и какой передряги, подумал он. Помощь обвиняемому в побеге убийце, сопротивление судебному приставу, кража лошади....

“Они, конечно, повесят меня”, - сказал он.

Он пожал плечами и повернулся лицом вперед в седле, покачиваясь в такт медленной поступи лошади, наклонив голову вперед и размышляя. Должен был быть способ осуществить то, что он начал делать. Должен был быть способ выяснить, куда забрали Кэролин, выяснить, почему ее забрали. А Сатана? Там тоже был сатана. Лучшая лошадь, которая у него когда-либо была.

И вдруг до него дошло. Док мог бы помочь ему. Док бы понял. Док, с его легендарной золотой жилой, с его умением уезжать и возвращаться с деньгами, Док с его холодным ироничным юмором и гусиными лапками в уголках глаз, мог бы быть тем другом, в котором он нуждался. До темноты еще оставалось несколько часов. Пора пойти и посмотреть.

Док может что-то знать.… Док может помочь ему.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Исчезает Траппер Билл

Плотно прижавшись к стене банка, Харрисон неподвижно стоял в узком переулке между банком и универсальным магазином Смита, прислушиваясь к любым признакам жизни на улице. За банком лошадь, которую он взял у бармена, тихо заржала и забила копытом землю.

“Черт бы побрал этого коня”, - подумал Харрисон. “Он кого-нибудь разбудит”.

Но улица, по-видимому, была пуста. Над ним, по всей его длине, повисла неестественная, захватывающая дух тишина, которая наступает в темные часы перед самым рассветом.

Удовлетворенный, Харрисон выскользнул из переулка и нырнул в дверь, которая вела наверх над банком, в кабинет и жилые помещения дока Фальконера.

Свет просачивался из-под двери приемной Дока, и Харрисон заколебался, внезапный страх сдавил ему горло.

“Конечно, у него мог быть фонарь”, - сказал он себе. “Он мог оставить один горящий, так что, если бы он кому-нибудь понадобился...”

Он осторожно приблизился к двери приемной, протянул руку и повернул ручку.

Док повалился вперед на стол, на котором горела лампа, но не так, как человек повалился бы во сне, а изогнувшись всем телом.

“ Док! - Хрипло прошептал Харрисон.

Рукоять ножа торчала из спины Дока, прямо между лопатками, немного ниже и левее. Дешевый тряпичный коврик был потерт у него под ногами, как будто он пытался подняться, а потом упал обратно.

Харрисон пересек комнату и встал у стола, опустив руки по швам. Док был мертв. В этом не могло быть никаких сомнений. Единственный человек, который, возможно, смог бы сообщить ему некоторые факты, которые ему нужно было знать, должен знать.

Убит ударом ножа в спину, когда сидел за письменным столом и писал. Взгляд Харрисона упал на карандаш и разбросанные листы. Харрисон напрягся, вспоминая тот день. Ему вспомнились слова Дока:

Интересно, сохранишь ли ты для меня письмо и забудешь, что когда-либо его видел.

Письмо, которое он сказал, что может вернуться и забрать, но если он этого не сделает, то Харрисон должен отправить его по почте. Возможно ... возможно, это самое письмо.

Харрисон быстро наклонился, чтобы осмотреть стол, и потянулся, чтобы пошуршать бумагами. Но письма не было. Листы были чистыми ... Никаких карандашных штрихов на них.

У Харрисона перехватило дыхание. Вот письмо ... или, по крайней мере, копия письма, которое писал Док. Карандаш был твердым, а бумага тонкой, и линии были нанесены здесь буквами, когда свет падал на бумагу правильно, так же разборчиво, как и на листе, на котором они были написаны.

Он наклонился поближе к листу, поправил его так, чтобы свет выделял строчки, и прочел:

Маршал США,

Омаха

Мой дорогой сэр:

Вы, без сомнения, получали жалобы на конокрадство, происходящее на этой территории. Путем тщательного наблюдения, не без опасности для моей личности, я установил, что банда использует Долину Гризли в качестве своей штаб-квартиры. Мало кто знает точное расположение этой долины, и хотя я надеюсь быть здесь, чтобы привести вас и вашу группу к ней, когда вы прибудете, если этого не произойдет, я бы посоветовал вам связаться с траппером Биллом, у которого есть хижина ....

Скрип доски заставил Харрисона резко обернуться, правая рука метнулась к пистолету.

В дверях стоял мужчина в цветастом жилете, вошедший вместе со сценой. Его губы растянулись в злобном оскале, и один золотой зуб тускло сверкнул в свете лампы. Его рука, вынутая из внутреннего кармана пальто, сжимала курносый пистолет.

Пистолет злобно щелкнул, как крошечная тявкающая собачонка. Пуля просвистела мимо его головы и врезалась в окно.

Харрисон поднял дуло своего пистолета и резко нажал на спусковой крючок, слишком поспешно, чтобы стрелять гладко.

Маленький пистолет в руке золотозубого мужчины снова рявкнул, но его тихий звук был заглушен ревом 45-го калибра в кулаке Харрисона. Что-то дернулось у левого плеча Харрисона, и от этого жгучего удара он покачнулся на пятках, наблюдая, как человек перед ним прислонился спиной к двери.

Мужчина ударился о дверной косяк и отскочил вперед, поникнув при этом. Пистолет выпал из его пальцев, заскользил по полу голубым колесиком, вращающимся на освещенном лампой полу. Мужчина рухнул на колени, на мгновение завис, затем наклонился вперед, припал на локоть и перекатился лицом вверх, безвольно отвисшая челюсть, глаза закатились.

Медленно, словно кошка, Харрисон вернулся к окну. Его взгляд переместился с мертвеца в дверном проеме на мертвеца за письменным столом, и впервые он увидел мягкий блеск цепочки, свисавшей с пальцев Дока. Быстро наклонившись, он рассмотрел его ... Золотую цепочку от часов, хрупкие звенья которой были сломаны с обоих концов.

И когда он посмотрел на это, то понял, почему человек в дверях вернулся ... Понял, в чьей руке был нож, все еще торчащий в спине Дока.

Он быстро пересек комнату, склонился над мертвецом и увидел два конца оборванной цепочки, которые свисали из карманов цветастого жилета. Цепь, которую Док, поднимаясь за мгновение до того, как смерть сразила его, схватил и разорвал, когда человек с ножом попятился от своей жертвы.

Внизу, на улице, с грохотом распахнулась дверь. По ступенькам застучали сапоги. Харрисон развернулся, бросился к окну, разбитому пулей золотозубого, нырнул в него, прикрывая лицо скрещенными руками. Он приземлился на односкатную крышу и покатился. Растянувшись на земле, он с трудом поднялся на ноги. Привязанная лошадь перед ним фыркнула и встала на дыбы. Одним быстрым рывком Харрисон сорвал поводья со столба и вскочил в седло.

Из окна, из которого он только что вышел, раздался выстрел в ночи. Лошадь кружилась на танцующих задних ногах, вытянув передние. Харрисон закричал, животное подпрыгнуло и побежало. Пистолет заговорил снова, и Харрисон услышал свист пули, пролетевшей над головой.

С улицы донеслись слабые крики. Харрисон низко склонился к шее лошади, в голове у него отдавался стук копыт. Прохладный ветер пах травой, которая сохла на солнце. Серп луны низко висел над западным горизонтом.

Впервые Харрисон почувствовал, как затекло его левое плечо, и когда он поднял руку, то обнаружил, что рубашка промокла насквозь. Пошевелив рукой, он понял, что кости не сломаны. Пуля незнакомца лишь слегка помяла его, разорвав мышцы.

Что-то зашуршало в кармане его рубашки, когда он пошевелил рукой. Вытащив это, он увидел, что это комок мятой бумаги. Копия письма, которое начал Док, письма маршалу в Омаху.

Интересно, сохранишь ли ты для меня письмо ....

Харрисон наморщил лоб, размышляя. Не могло быть никаких сомнений, что это было письмо, которое Док хотел, чтобы он сохранил. Но зачем хранить? Если бы Док хотел предупредить маршала, он мог бы отправить письмо сам. Все было очень просто. Но он сказал, что, возможно, вернется, чтобы забрать его. Означало ли это, что при определенных обстоятельствах он не отправил бы письмо по почте?

Харрисон покачал головой. Он осторожно разгладил лист бумаги, сложил его и положил обратно в карман.

Мужчина в цветастом жилете и с блестящим золотым зубом убил Дока, чтобы заполучить это письмо. На самом деле, он забрал их, а затем вернулся, чтобы забрать сломанную цепочку от часов, зная, что это будет уликой, которая может осудить его. Слишком взволнован, чтобы взять их в первый раз, и вернулся, чтобы забрать их. Или, может быть, не осознавал, что она была сломана, пока он не покинул это место.

Этот человек вышел на сцену и в течение следующих нескольких часов вонзил нож в спину Дока и украл письмо. Это должно означать, что мужчина пришел на Закат именно для этого ... И если это было так, он должен был знать, что Док намеревался написать письмо. Харрисон нахмурился. Но это было невозможно, сказал он себе. Док был не из тех, кто болтает. Он никому не рассказывал о своих делах, и, возможно, это было одной из причин того, что он никому по-настоящему не нравился.

Человек с золотыми зубами приехал в дилижансе, чтобы убить Дока, и пока он был на сцене, кто-то похитил Кэролин Элден. Возможно, модный жилет тоже имел какое-то отношение к похищению. Возможно, все произошло не так, как он им рассказал. Он мог рассказать любую историю, какую хотел, потому что некому было ему возразить. Кэролин похитили, а водитель дилижанса был мертв.

Это как-то связано … то, что случилось с Кэролин и Доком, письмо Дока, Уэстман в тюрьме, даже Данэм, едущий с отрядом. Потому что Сандаун не был городом Данхэма. Гремучая Змея больше нравилась Данхэму, а Сандаун редко видел кого-либо из людей Икс в баре. Забавно, что Данхэм должен был быть Джонни-в-крысиной норе, когда появилась сцена.

Харрисон поднес руку к карману рубашки, и письмо смялось от его прикосновения. "Долина Гризли", - говорилось в письме, и добавлялось, что мало кто знает его точное местоположение. Харрисон снова коснулся письма. Долина Гризли, одно из тех мест, о которых время от времени слышишь, но где никто никогда не бывал. Но Траппер Билл знал бы, Траппер Билл, в своей хижине на южной окраине бесплодных земель.

Лошадь перешла на легкий бег, и Харрисон заставил ее прибавить скорость.

- Хосс, - сказал он, - мы заезжаем к Ловцу Биллу.

Солнце стояло в небе три часа, когда лошадь и всадник осторожно спустились по извилистой тропе, ведущей к ущелью, где под нависающим утесом из разноцветной глины ютилась хижина траппера Билла.

Из трубы лачуги лениво поднимался дымок, и Траппер Билл прислонился к двери, наблюдая, как подъезжает Харрисон. Две дряхлые гончие с ревом подбежали и проводили всадника внутрь.

Траппер Билл вынул трубку из усов, сплюнул на разделочную доску.

“ Привет, юноша, ” сказал он. - Где ты оставил свой фургон?

- Возвращаюсь в город, - коротко сообщил ему Харрисон.

Ловец Билл задумчиво посмотрел на него. - Был в драке?

“Небольшой спор”, - объяснил Харрисон. “Хомбре меня немного взбесил”.

- Я думаю, ты стрелял в ответ.

Харрисон неуклюже слез с седла. Лошадь стояла, опустив голову, бока вздымались.

- Ехать верхом довольно тяжело, - сказал Ловец.

Харрисон кивнул. - Маршал невзлюбил меня.

Ловец фыркнул. “У этого маршала нет должного здравого смысла. Вероятно, этого парня нужно было немного подстрелить, чтобы сделать из него христианина.

Харрисон прислонился к дверному проему с другой стороны, достал бумаги и кисет с табаком, закурил.

“ Скажи мне, Траппер. Ты знаешь, как добраться до долины Гризли?

Ловец вытащил трубку из усов.

- Рассчитываешь отправиться туда?

Харрисон кивнул. “Ты не в своем уме”, - сказал ему Ловец. “Сам там не был лет десять или больше. Не на что идти”.

“Мне нужно встретиться там с одним парнем”, - объяснил Харрисон.

Ловец покачал головой. “ Забавное место ты выбрал для встречи. Но если вы твердо намерены туда попасть...”

Он присел на корточки и провел пальцем по пыли.

“Ты едешь прямо на север, пока не упрешься в Коровий каньон ....”

Его голос продолжал что-то бормотать, а палец водил по карте.

“ Полагаю, у тебя это четко зафиксировано в голове? - спросил он.

Харрисон кивнул. Ловец разгладил грязь ладонью, поднялся.

- Ты выглядишь совершенно измотанной, - сказал он.

“Не спал со вчерашнего утра”, - сказал ему Харрисон.

- Лучше зайди и вздремни, пока я приготовлю тебе кофе.

Харрисон покачал головой. - Надо торопиться.

“Черт возьми, ” сказал Ловец, “ этот маршал все равно не найдет тебя здесь. Он получит по заслугам за Гремучую змею. Прикинь, что ты рванул туда.

“Только не этот маршал, он этого не сделает”, - сказал Харрисон. “Вы не застанете этого маршала мертвым в десяти милях в любом направлении от Рэттлснейка”.

Траппер попыхтел трубкой. - Слышал, что люди из “Гремучей змеи” и "Сандауна" были очень недовольны из-за какого-то пустяка.

“Разделение округа”, - сказал Харрисон.

“Не знаю”, - сказал Ловец. “Я сам не хожу поблизости. Просто время от времени захожу на территорию элденов. Синг Ли снабжает меня соком пантеры. Сейчас готовит сам. Все еще наладил из старого стирального котла. Подумал, что, может быть, эта дрянь отравит меня, но пока мне это не повредило ”.

“Джо без шляпы рассказывал мне об этом”, - сказал Харрисон. “Утверждает, что в нем полностью пустотелый бит из сорока стержней”.

“Чертовски умный китаец”, - сказал Ловец. “Сейчас принимаюсь за чтение. Пытался уговорить и меня, но у меня не хватает на это терпения. Глупый способ тратить время парня”.

- Хотя иногда это бывает полезно.

- Может, и так, - согласился Ловец, - но я шестьдесят лет обходился без книг и прочего хлама и думаю, что смогу прожить еще двадцать.

Он покосился на Харрисона. “ Ты выглядишь измотанным. Из тебя никогда не получится Гризли в той форме, в которой ты сейчас. Лучше зайди и немного вздремни. Я разбужу тебя примерно через час.

Харрисон ослабел. Только сейчас он осознал, насколько устал, до боли в мышцах. А плечо, в которое его задела пуля, было покрыто тупой красной раной.

“ Всего на час или около того, - наконец сказал он. “ Тогда пообещай разбудить меня. Нельзя терять много времени.

“ Клянусь сердцем, ” пообещал Траппер, “ и надеюсь оступиться. Немного сна и медвежатины за плечами, и ты готов к следующему дню. Я позабочусь о твоем животном.

Харрисон вошел в дверь, обошел шаткий стол и сел на койку. Помещение было грязным, наполненным запахом плохо приготовленной пищи, потной, засаленной одежды. Но он едва ли замечал это.

Его глаза закрылись, как только голова коснулась подушки из джутовой ткани. "Совсем скоро, - промелькнула смутная мысль, - я снова отправлюсь в путь". Долина Гризли. Кэролин. Может быть, и сатана тоже.

Он внезапно проснулся, резко сев, полный ощущения, что что-то пошло не так.

Какое-то мгновение он пытался вспомнить, где находится, а затем это пришло с внезапной силой.

- Ловец! - завопил он, вскакивая на ноги.

Ответа не последовало. Душная летняя тишина повисла в хижине. Где-то жужжала муха, но больше не было слышно ни звука.

Снаружи, в ослепительном солнечном свете, стояла тишина. Солнце стояло высоко ... И это, он внезапно понял, было неправильным. Когда он ложился спать, солнце было утренним, а сейчас перевалило за полдень. Стоя, широко расставив ноги, глядя на солнце, он потянулся рукой к карману рубашки в поисках бумаги, которая должна была быть там. Но не было слышно ни шороха, вообще ничего.

На мгновение он остолбенел.

Ловец Билл сбежал от него, украл бумагу из его кармана и сбежал от него. Но куда бежать? Заржала лошадь, и Харрисон обернулся, потянувшись рукой за пистолетом.

Затем он расслабился. Потому что лошадь была без всадника и трусила к нему рысью, и он узнал в ней ту, которую взял у бармена и поехал сюда.

“ Хорошая лошадка, ” сказал он. - Хорошая лошадка.

Он быстро двинулся вперед. Он выбирался, сказал он себе, так быстро, как только могла двигаться лошадь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Джонни задерживает Босса

Человек в серой шляпе с опущенными полями вышел из-за валуна и выставил вперед винтовку.

“ Куда, черт возьми, ты собралась? требовательно спросил он.

Харрисон натянул поводья и безвольно сел в седло.

“Я мог бы застрелить тебя, - сказал мужчина, - когда ты поднимался по тропе, и я, черт возьми, чуть не сделал этого. Просто природная доброта удержала меня от этого”.

“Я пришел повидаться с боссом”, - сказал Харрисон.

“Он ни с кем не встречается”, - сказал мужчина. “На самом деле, он был бы зол, как черт, если бы узнал, что я в тебя не стрелял. Сказал мне. ”Заткнись, если кто-нибудь поднимется по тропе", - сказал он.

- Я получил сообщение от дока Фальконера, - сказал Харрисон.

У мужчины отвисла челюсть. - Но, док...

Затем его рот захлопнулся, и он вскинул винтовку.

С противоположного склона донесся стук копыт, и мужчина, прижав ружье почти к плечу, заколебался.

Всадник обогнул поворот под грудой валунов и натянул поводья.

- Привет, Вестман, - сказал Харрисон.

Вестман сел на лошадь, уставившись на Харрисона, затем обратился к Спайку.

“ Опусти пистолет, ” сказал он. - Ты мог убить того человека.

- Слабо пробормотал Спайк. - Но босс сказал стрелять в любого, кто придет....

“Да, конечно, он так и сказал. Но он не знал, что приедет Харрисон”.

- Ты знаешь этого джаспера? - изумленно спросил спайк.

“Знай его! Это человек, который вытащил меня из тюрьмы!”

Лицо Спайка расплылось в улыбке. “Ну, в таком случае, может быть, все по-другому. Говорит, что привез весточку от Дока. Но я думал, что Док ...”

Вестман свирепо закричал на него: “Заткнись!”

“Если ты имеешь в виду, что думал, что Док мертв, “ сказал Харрисон Спайку, - то ты прав. Я приехал туда сразу после того, как его убили, и получил письмо, которое он писал”.

“Но этот человек, босс...”

- Если это был джентльмен с маргаритками на жилете, то я убил его.

Он рассмеялся над ними обоими: Спайком с винтовкой в руке и Вестманом, застывшим на коне.

“Итак, если ты рассчитываешь устроить так, чтобы со мной что-то случилось, - сказал Харрисон, ” тебе лучше отказаться от этого. Ты не можешь позволить себе убить меня.

Вестман развернул лошадь и отрывисто сказал: “Поехали. Тебе лучше повидаться с боссом”.

- Именно за этим, - заявил Харрисон, - я и пришел.

Они осторожно спустились по каменистой тропе, и впереди Харрисон увидел расстилающуюся зелень скрытой долины.

“Боссу это не понравится”, - сказал Вестман. “Начнем с того, что он очень зол. Зол на меня за то, что я вышел из тюрьмы. Решил использовать меня как приманку, я полагаю. Хотел, чтобы я остался там, чтобы у него был предлог перестрелять весь город.

“Что ты об этом думаешь?” - спросил Харрисон.

Вестман помедлил, словно обдумывая свой ответ. “ Сказать по правде, Харрисон, я действительно не знаю. Моя жена Мэри, она вся для тебя. Говорит, боссу все равно, что со мной будет. Она считает, что, возможно, если бы меня убили во время побега из тюрьмы, босс кипятился, это бы его вполне устроило ”.

- Похоже, вы с боссом не ладите.

“У нас были свои аргументы”, - коротко сказал Вестман.

Тропа достигла долины и покатила по ее зелени, направляясь к группе зданий, сгрудившихся под западной стеной возвышающегося откоса. Они перебрались через брод в реке.

Перед одной из больших резиденций Вестман подъехал к коновязи. Двое мужчин, сидевших на ступеньках крыльца, встали и облокотились на перила крыльца, наблюдая, как Вестман и Харрисон спешиваются.

- Босс дома? - спросил Вестман.

Один из мужчин ткнул большим пальцем в сторону двери, ничего не сказав. Другой сосредоточил свое внимание на вращении куирли. Харрисон быстро и пристально взглянул на человека, который показал ему большой палец. В этом человеке было что-то навязчиво знакомое, скорее в его осанке, чем в лице.

- Пошли, - сказал Вестман.

Харрисон последовал за ним в дом. У двери маленькой комнаты, обставленной как офис, он остановился как вкопанный, уставившись на человека, закинувшего ноги на стол.

Данхэм! Данхэм из бара Икс!

Крупный владелец ранчо вынул сигару изо рта, плюнул в плевательницу и промахнулся.

“ Не смотри так чертовски удивленно, Джонни, ” сказал он. - Кого ты ожидал увидеть?

Харрисон сделал шаг вперед. Теперь он понял. - Так вот почему ты не хочешь разделения округа.

Данхэм небрежно взмахнул сигарой. “ Позволь мне сказать тебе кое-что, Джонни. Ее тоже не расколешь. Что касается меня, я и так прекрасно справляюсь. Ребята из Rattlesnake понимают ситуацию, но эта чертова банда "Сандауна" все время будет сидеть у меня на хвосте. … все время”.

“Нет ничего странного в том, что банда Гремучей Змеи понимает тебя”, - беспечно сказал Харрисон. “Ты практически подбираешь их вручную”.

Данэм добродушно усмехнулся.

- Никто из этих чертовых владельцев “Солнечного дома" не заподозрил меня, по крайней мере, вслух. За исключением, может быть, ма Элден, но она об этом и не пикнула. Полагаю, она была недостаточно уверена. И теперь я привел ее туда, куда хотел. Я все починил, так что она никогда не пикнет.

- Кэролин, - тихо позвал Харрисон.

Данэм сунул сигару обратно в рот, искоса оглядел ее. “Ты быстро во всем разбираешься”, - сказал он. “Когда ма получит записку, которую собирается отправить ей девчонка, она выйдет и будет бороться против разделения округа. Она будет разворачиваться так быстро, что у нее закружится голова ”. Он усмехнулся при этой мысли. “Представь, что ма Элден выстроилась в ряд с Гремучей Змеей!”

“ Умно, ” сказал Харрисон. “ Умный оператор, Данэм. Ты даже был под рукой, чтобы присоединиться к отряду, который отправился на охоту за Кэролин.

“Конечно”, - сказал ему Данхэм. “Я думаю обо всем”.

“ И нарядил одного из своих канюков в городскую форму, чтобы тот убил Дока. Или это был кто-то, кого вы наняли, чтобы прийти и проделать этот трюк?

“ Кое-кого, кого я нанял, ” непринужденно ответил Данэм, “ но я перестраховался. Он даже не знает, кто его нанял.

- Надеюсь, вы ему еще не заплатили, - сказал Харрисон, - потому что он определенно все испортил.

Рот Данхэма открылся, и сигара упала на стол. Его ноги с тяжелым стуком оторвались от стола.

-Что это? - взревел он.

“Джентльмен с маргаритками убил Дока вполне нормально, - сказал Харрисон, - но я вроде как вмешался. Я прикрепил к твоему убийству кусок свинца и получил письмо, которое писал Док.

Сердитым жестом Данэм смахнул горящую сигару со стола. Его лицо покраснело.

“ Какое письмо? - крикнул он.

Харрисон тихо рассмеялся. “Ну, я думал, ты знаешь”, - сказал он. “Тот, что в Омаху. Тамошнему маршалу. Док, должно быть, как бы намекнул вам, что собирается это написать.

Рука Данхэма быстро скользнула под стол и выхватила тяжелый шестизарядный револьвер, нацеленный Харрисону в живот.

“Нажми на курок, ” сказал Харрисон, “ и на твоей шее будет петля. Док довольно далеко продвинулся в этом письме. Он назвал несколько имен”.

“Где он?” Данэм спросил ледяным тоном. “Отдай его мне”.

“Я оставил это у своего друга, ” сказал ему Харрисон, - и попросил его отправить это по почте, если я не приду за ним. Сказал ему, что, если я не вернусь к завтрашнему утру, пусть отправит это в Омаху.

Данхэм зарычал. “ Я мог бы вытянуть это из тебя, паршивый бродяга. Я мог бы...

“ Ты ничего не можешь сделать, ” мягко сказал Харрисон. - Я поставил тебя поперек бочки, и ты знаешь, что поставил. Убей меня, и письмо отправится в Омаху. Жди слишком долго, чтобы принять решение, и оно отправится в Омаху. Так что тебе лучше убрать пистолет и позволить нам поговорить о деле.

Шестизарядный пистолет в кулаке Данхэма дрогнул.

- Чего ты хочешь, Харрисон? - спросил я.

- На сколько тебя задержал Док?

Данэм колебался. “ Десять тысяч, ” сказал он наконец, - и это было чертовски много. Если бы он попросил четверых или пятерых ... ”

“Это обойдется вам дороже”, - категорично заявил ему Харрисон.

Данэм стукнул кулаком по столу. “Я не буду платить”, - закричал он. “Я...”

- Это будет стоить вам женщины и лошади, - сказал Харрисон.

“Женщина и...”

“Кэролин Элден и черная лошадь, которую один из твоих людей украл у меня”.

Данэм вздохнул с облегчением. На его лице появилась усмешка.

“ Ну, Джонни, все в порядке. Ты отдашь мне письмо, а потом ты и эта девчонка поедете верхом и никому не скажете, где вы были.

Он облизнул губы, как кот, который только что нализался сливок. - Как видишь, никаких проблем. Мы заключаем сделку, и все в порядке”.

Харрисон покачал головой. - И у вас на тропе будут люди, которые нападут на нас раньше, чем мы пройдем милю.

Данэм в ужасе воздел руки. “Никогда! Я держу свое слово. Я буду стрелять честно ...”

По крыльцу застучали сапоги, и дверь со скрипом отворилась. Харрисон развернулся на каблуках, прижавшись спиной к стене. В соседней комнате раздался топот сапог, и в дверь вошел мужчина.

При виде него рука Харрисона быстро скользнула к пистолету.

“ Здравствуйте, маршал, ” спокойно сказал Данэм. “ Не обращайте внимания на Джонни. Он просто немного нервничает.

Маршал Альберт Хейнс застыл, уставившись на пистолет в руке Харрисона.

“ Поднимайте их, ” рявкнул Харрисон. “ Всех вас. И тебя тоже, Вестман!

Он бросил быстрый взгляд на Данхэма, все еще сидевшего в кресле, но с локтями на столе и напряженно поднятыми руками.

- Значит, вы и его наняли, - сказал Харрисон.

Данхэм хмыкнул. “ Купил его. ”Сандаун" мало платит своему маршалу.

Все еще наблюдая за Харрисоном, Хейнс заговорил уголком рта. “У меня для тебя письмо, Данэм. Достал его из кармана человека, которого ты послал убить Фальконера.

Данхэм тяжело усмехнулся. “Ты хорошо блефовал, Джонни, - сказал он, - но, думаю, теперь все кончилось”.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Голые кулаки против Трех пистолетов

У Харрисона закружилась голова, но рука с пистолетом оставалась твердой, а лицо мрачным. Данэм был прав. Его блеф ни к чему не привел, и он был предоставлен самому себе. Мгновением раньше Данэм не осмелился бы поднять на него пистолет, но теперь он был честной добычей для любой пули, которая попадет в его сторону.

“Стойте спокойно”, - сказал он им. “Любой, кто пошевелится, получит пулю в живот”.

Данхэм рассмеялся над ним. “ Лучше думай быстрее, Джонни. Ты не можешь стоять здесь весь день. Следующий шаг за тобой”.

И Харрисон знал, что это горькая правда. Медленно, осторожно он направился к двери, скользнул в дверной проем. Его рука протянулась и взялась за ручку.

“Удачи, Джонни”, - сказал Данэм, и мужчина засмеялся над ним ... Смеялся, потому что знал, что Джонни не справится, знал, что он умрет, как только выйдет на улицу.

“Я затолкаю этот смех тебе прямо в глотку”, - сказал Харрисон. “Пулями!”

Он отступил назад, захлопнул за собой дверь и пробежал через комнату, направляясь к лестнице, ведущей на верхний этаж. На полпути к ним он обернулся, чтобы замести следы, но там никого не было. Дверь в офис по-прежнему была закрыта, но кто-то кричал из окна кому-то на улице.

“ Не дайте ему выйти! Следите за всеми дверями и окнами!

В ловушке, сказал себе Харрисон. В ловушке здесь, в этом доме, без единого шанса на победу.

Сверху до него донесся тихий голос.

“ Джонни! Джонни Харрисон!

Он резко обернулся, крик вырвался из его горла.

“Кэролин!”

Она стояла там, наверху лестницы, еще более красивая, чем он ее помнил. На ней было платье, которое подходило к ее глазам, а волосы были уложены так, как он никогда не видел ... уложены на макушке вместо того, чтобы быть заплетенными в косички. Наполовину школьница с востока ... наполовину дочь ма Элдена, какой он ее помнил.

“Я знала, что ты найдешь меня, Джонни”, - сказала она, и ее голос был мягким. “Я знала, что ты придешь”.

“ Назад! ” предупредил Харрисон. - Убирайся с глаз долой!

Он бросился к ней вверх по лестнице и оттащил ее подальше от комнаты внизу.

- Проблемы, Джонни?

Харрисон едва не застонал. “По самые глаза”, - сказал он. “Я думал, что обманул их, но это не сработало”.

Снаружи дома послышались крики, топот бегущих ног, мужчины перекликались друг с другом, торопливый стук копыт.

- Ты здесь совсем одна?

Он мрачно кивнул, затем спросил: “А как насчет тебя?”

- Мари была со мной, но она вышла и оставила меня на минуту.

-Мари?-спросиля.

“ Жена Джима Вестмана. Она была со мной все это время. Они хотят, чтобы я написала записку маме, сказав ей, что ей пришлось бороться против разделения округа, если она когда-нибудь захочет меня увидеть.

- И ты бы этого не написал.

Она упрямо покачала головой.

Его рука крепче обняла ее. - Хорошая девочка, - сказал он.

Из комнаты внизу донесся чей-то голос. “ Лучше спускайся, Джонни. Мы перекрыли весь дом.

Рука Харрисона сжала шестизарядный револьвер, и он взглянул на девушку.

“Иди к черту”, - сказал Харрисон. “Если я тебе нужен, приди и возьми меня”.

- Хороший мальчик, - сказала Кэролин с улыбкой.

В комнате внизу взревел шестизарядный пистолет, и пуля попала в стену напротив лестницы. Харрисон ждал. Шестизарядный пистолет снова взревел, и от обшивки стены отскочили щепки.

Тишина... глубокая и смертельная тишина. Затем внезапно снаружи что-то заскрежетало, скользящий, скрежещущий звук.

Кэролин ахнула. “ Лестница! Кто-то приставляет лестницу к одному из окон!

Харрисон полуобернулся к комнате, из которой доносился скребущий звук, а затем повернул обратно. Черное поражение нахлынуло на его мозг. "Побежден", - сказал он себе. Вылизанный до самой земли. Загнанный в угол, так что он не мог пошевелиться. Если он сойдет с лестницы, чтобы напасть на людей на стремянке, банда внизу бросится в атаку и схватит его, а если он будет ждать здесь, приставы схватят его.

Снова тишина ... А затем тишину нарушил ровный скрип, протест лестницы под весом человека на ней ... Человека, который быстро поднимался.

“ Кэролин, ” хрипло позвал Харрисон. - Кэролин, я...

Его слова потонули в человеческом крике, пронзительной ноте боли и ужаса. И, перекрывая крик, донесся далекий хлопок мощной винтовки. Винтовка снова выстрелила, сердитый звук, приглушенный расстоянием ... А потом еще раз. Другой мужчина коротко вскрикнул, как будто крик начался, а затем кто-то схватил его за горло.

Кэролин смотрела на него широко раскрытыми глазами. “ Это мужчины у лестницы, - крикнула она. “Кто-то стреляет в...”

Он резко выпрямился и схватил ее за запястье.

- Вперед! - крикнул он.

Он бросился через холл в комнату, где стояла лестница. Выглянув в окно, он увидел, что лестница все еще была там, прислоненная к дому, а у ее подножия лежали двое мертвых мужчин: один распростерся на земле там, где его растянула пуля, другой гротескно съежился там, где упал со ступеньки.

Он взглянул вверх, на возвышающийся утес. Он знал, что пистолет должен быть там, на утесе ... Пистолет, который заставил всех людей Данхэма укрыться.

По лестнице застучали ноги, и Харрисон обернулся. Одной рукой он оттолкнул Кэролин в угол комнаты. Одним прыжком он достиг дверного проема комнаты.

Его пистолет плюнул огнем, когда из-за угла лестницы показались голова и плечи мужчины, удар оружия потряс крошечную комнату, как удар грома. Голова и плечи ударились о перила и исчезли из виду. Кто-то закричал, и по лестнице затопали ноги, а не поднимались наверх.

“Быстрее!” Харрисон заорал на Кэролин. “Вылезай из окна и спускайся по этой лестнице”.

Она колебалась, съежившись в углу комнаты.

“ Быстрее! ” крикнул он ей. “Пока есть свет, тот, кто на утесе, может прикрыть нас, и свет не продержится долго”.

Одним широким шагом он оказался у окна и рывком распахнул его.

- Сюда, - сказал он и, протянув руку, грубо просунул ее через раму.

“ Держись крепче, ” прошептал он. - Но быстрее, быстрее...

В ее глазах был ужас, когда она посмотрела на него снизу вверх, но она двигалась быстро, уверенно ступая по ступенькам. Кэролин добралась до подножия лестницы и побежала, направляясь к теням, которые, как смятое одеяло, лежали у подножия высоких утесов.

Безрассудно Харрисон огромными прыжками бросился вниз по лестнице. Из зарослей травы слева от него раздался отрывистый кашель шестизарядного ружья, а где-то справа размеренно загрохотала винтовка. Он слышал жужжание свинца, проносящегося мимо него, слышал угрюмое пыхтение пуль в доме, чувствовал судорожные движения рук, которые рвали его жилет и рубашку.

Затем он споткнулся, падая головой вперед, вскинув руки, чтобы защитить лицо от несущейся на него земли. Далеко наверху, на утесе, щелкнула спрятанная винтовка. Харрисон вслепую вскочил на ноги и побежал, бежал, низко пригнув голову и ссутулив плечи, бежал с силой мысли, которая подгоняла его.

Край тени на утесе был уже близко … он был почти у цели ... И это Кинг Икс, подсказал ему усталый разум. Тень - это King's X. Как только ты доберешься туда, ни одна пуля не сможет тебя задеть ... Ни одна из этих жужжащих маленьких пчел, жужжащих в траве и скулящих над головой.

Что-то шевельнулось в тени впереди него. Кэролин! Кэролин, она идет к нему!

“ Назад! ” прохрипел он. - Назад!

Из травы поднялась темная фигура и вцепилась в девушку обезьяноподобными руками. Харрисон попытался прокричать предупреждение, но из его горла вырвался лишь хриплый звук. Он наполовину поднял пистолет, и что-то полоснуло его по черепу, что-то, что было полосой света, падающей в черноту, что-то, что было вращающимся пылающим красным шариком. И он падал, кувыркаясь кубарем в чернильную яму.

Он ощупью выбрался из темноты, пришел в себя. В голове у него пульсировал пульс, который поднимался и опускался, набухал, а затем опадал. Он медленно пошевелил рукой и поднес ее к голове. Она оказалась влажной и липкой.

На востоке замерцала первая звезда, и дымка стала более синей, почти черной. Харрисон лежал на спине, мысли проносились в его пульсирующей голове.

В него попала пуля, когда он выбегал из дома, когда поднял пистолет, чтобы выстрелить в мужчину, который поднялся из травы рядом с Кэролин.

Его губы зашевелились. “Кэролин”, - сказали они. “Кэролин...”

Но теперь все было кончено. Там, в офисе, Данэм посмеялся над ним и сказал, что блеф исчерпан. И вот теперь это произошло. Несмотря на ...

Винтовка на утесе! Кто-то был там. Кто-то все еще мог быть поблизости. Одно оружие, которое не поднимут против него.

Надежда вспыхнула, а затем почти погасла. Один пистолет против долины. Он медленно покачал головой. Это просто не сработает.

Его собственное ружье? Он осторожно поискал его. Но ружья не было, ничего, кроме травы. Должно быть, он выпал у него из рук, когда его ударили, и, вероятно, пролетел много футов, прежде чем остановился.

До его ушей донесся слабый шелест, и он напрягся. Шелест усилился. Он осторожно перекатился, встал на колени и стал ждать. Его руки крепко сжались, затем разжались, снова сжались. Голые руки, подумал он. Голые руки - это все, что у меня есть.

Чей-то тихий голос позвал: - Джонни!

Кэролин! Кэролин зовет его. Ответ быстро сорвался с его губ, а затем стих, потому что раздался другой звук, звук людей, о которых он забыл. По траве приближались сапоги, направляясь прямо к нему.

“Сюда”, - произнес чей-то голос, и он узнал в нем человека в синей маске, который был там, на дороге, когда те трое остановили его вчера. Неужели это было только вчера? На всю жизнь случилось достаточно.

Чей-то голос зарычал на человека в синей маске. “Ты сумасшедший, ты слышал только ветер”.

“Это был голос”, - упрямо повторил мужчина. “Похоже на голос девушки”.

“Это был не Харрисон”, - сказал другой. “Спайк поймал его. Не так ли, Спайк?”

“Конечно”, - сказал третий голос. “Когда я увидел его идущим по дороге сегодня днем, у меня было предчувствие, что мне придется пристрелить его. Пристрелите его тогда и избавьте от кучи неприятностей.

Харрисон осторожно поднял голову, увидел, что трое приближаются к нему, увидел, что высокий мужчина в центре был человеком в синей маске, человеком, который показал большой палец, когда Вестман спросил его, дома ли босс.

- Хорошую лошадь ты у него отнял, - сказал второй мужчина.

“Чертов дурак просто выставил его пикет, а потом ушел и бросил его”.

- Похоже на то, - заявил Спайк, - что такой человек не заслуживает лошади.

Руки Харрисона сжались в кулаки, а тело напряглось. В голове прояснилось, но она все еще была нервной, а тело превратилось в одну огромную тупую боль.

Сражаться было нечем... И все же он должен был сражаться. Это было абсолютное безумие ... один человек, у которого ничего не было, кроме рук, против троих вооруженных людей. Его мысли вернулись к Кэролин, скорчившейся где-то там, в траве. Слава Богу, сказал он себе, она тоже их услышала и молчит.

Он считал, пока они приближались, считал шаги, пока они приближались. Раз, два и еще раз, два и еще раз, два. Они были не более чем в трех шагах, и это было достаточно близко. Почти слишком близко. Почти...

Он выбрался из травы, встав на дыбы, как боевой гризли, когда его наконец загнали в угол, и из его горла вырвался непроизвольный крик...

Ноги подтолкнули его вперед в стремительном прыжке, и его правый кулак просвистел за голенищами ботинок как раз в тот момент, когда он прыгнул. Кулак, который был со смертельной точностью нацелен на человека в синей маске.

На мгновение в сумерках он увидел их пустые взгляды, отвисшие от изумления челюсти, затем поспешное, инстинктивное движение рук для ударов.

Человек в синей маске начал пригибаться, но было слишком поздно. Кулак Харрисона угодил ему под челюсть, с чудовищной силой откинул голову назад и оторвал его от земли.

Харрисон повернулся, как кошка, увидел перед собой ухмыляющееся лицо Спайка, увидел, как сверкнул поднятый пистолет, и понял, что ему никогда не увернуться от пули.

- Попался... - издевательски произнес Спайк, и тут бульканье остановило его, бульканье, которое вырвалось из его горла, мягкий шлепок! удар стали по плоти, который заставил его отшатнуться. Пошатнувшись, он выронил пистолет и потянулся руками к горлу, хватаясь за рукоять ножа, торчащую у его шеи.

Словно подкошенный, Харрисон нырнул за оброненным Спайком пистолетом, наполовину спотыкаясь, когда поднимал его из травы, наполовину на ощупь, наполовину по счастливой случайности.

Единственный оставшийся мужчина из бандитской троицы опустил шестизарядный пистолет для мгновенного выстрела, и в чем-то, что было почти паническим, Харрисон нажал на спусковой крючок пистолета, который он подобрал.

Револьвер перед ним извергал огонь, но пистолет в его собственном кулаке плясал в его руке. Мужчина перед ним отшатнулся на боевых каблуках, подняв руку с пистолетом над головой. Он спотыкался все больше и больше, и с мрачной свирепостью, с тупым красным гневом Харрисон продолжал нажимать на спусковой крючок, всаживая пулю за пулей в обмякшее тело.

“ Он весь мертв, ” раздался тихий певучий голос из сумрака. - Нет смысла стрелять в него еще.

Харрисон опустил пистолет и резко обернулся.

-Пой Ли! - крикнул он.

“Пришел забрать мисси”, - объяснил повар-китаец. “Возьми с собой нож на всякий случай”.

“Значит, это был ты”, - сказал Харрисон. “Это ты помешал ей убежать обратно”.

“Это был я”, - сказал Синг Ли.

“Я, черт возьми, чуть не застрелил тебя”, - сказал ему Харрисон.

Он медленно двинулся вперед. “ Где Кэролин? Где...

Затем он увидел ее, стоящую сбоку от Синг Ли. Он шагнул к ней, но Синг Ли протянул руку и остановил его.

“Мы бежим изо всех сил”, - сказал он. “Люди слышат выстрелы и прибегают”.

Харрисон быстро оглянулся через плечо и увидел, что повар был прав. Приближались люди ... И на этот раз не пешие, а верховые, несущиеся им навстречу со своими лошадьми во весь опор.

“ Нет времени бежать! ” выдохнул Харрисон. “ Мы должны стоять и сражаться. Ложись! Ложись в траву и прячься!”

Он прыгнул обратно к мертвому телу Спайка, отстегнул патронташ. Дрожащими пальцами он заправил новые патроны в шестизарядное ружье.

Опустившись на одно колено, Харрисон поднял ружье, намеренно прицелился и выстрелил. Один из передних всадников резко дернулся и вылетел из седла. Затрещали шестизарядные ружья, и лошади качнулись, отбивая удила, вставая на дыбы, скользя по кругу. Пули вонзались в землю, и воздух над головой свистел от их свиста. Грязь ударила Харрисону в лицо, когда пуля вспахала землю у самых его ног. Он быстро нажал на спусковой крючок.

Из темноты позади него донесся сердитый плевок винтовки большой мощности, щелкающей, сердитой винтовки, которая говорила размеренным тоном, неторопливо, обдуманно, мстительно.

Затем раздались другие выстрелы и крики людей, бросившихся в атаку, приближаясь к мечущимся лошадям банды разбойников.

Шестизарядный пистолет щелкнул пустой гильзой, и Харрисон потянулся к ремню, лежащему у его ног. Прерывистая вспышка прорезала сумеречный мрак ... вспышка, которая не была выстрелом. Харрисон вскинул голову, выронив пистолет из рук.

Языки пламени вырывались из домов, языки пламени, которые ползли, подпрыгивали и поднимались в небо. Стрельба утихла, и через луг, лежавший между ним и домами, Харрисон слышал потрескивание пламени.

Медленно, с трудом он встал, глубоко вдохнул воздух.

Высокая фигура выступила из мрака и направилась к нему, перекинув винтовку через руку.

“ Ну, - сказал Ловец Билл, - я думаю, это отполирует всяких шалунов. Все, что нам нужно было сделать, это как бы залечь в нору и продержаться, пока мама не получит эту записку.

Харрисон ахнул. - Какая записка?

Почему записка, которую Синг Ли написал ей. Чертовски умный китаец, Синг Ли. Я ведь говорил тебе, что он начал читать и писать, не так ли?

“Конечно. Но как же Синг Ли...”

“Просто вроде как поднял ту бумагу, которую ты носил в кармане”, - объяснил Ловец. “Подумал, что, возможно, это то, о чем мне следует знать. Так что я взял его, пока ты дремал, и подбежал, чтобы Синг Ли взглянул на него.

- Но на нем ничего не было.

“Конечно, был. Синг Ли поднес его к свету. Сказал, что это самая забавная надпись, с которой он когда-либо сталкивался”.

“ Итак, вы оставили маме записку, а потом пришли вдвоем. Это вы были на утесе.

“Чертов тутинг”, - сказал Ловец. “Конечно, держал их всех в напряжении”.

Зашуршала трава, и Харрисон обернулся. Кэролин бежала к нему, Синг Ли следовала за ней. Харрисон быстро шагнул вперед, прижимая девушку к себе. Она прижалась к нему в поисках утешения.

- Все готово, - сказал Ловец.

“ С Мисси все в порядке, ” сказал Синг Ли. - Просто счастлива, вот и все.

Лошади устремились к ним и остановились. Ма Элден неуклюже слезла с седла и вразвалку направилась к группе, вытаскивая пальцами из кармана рубашки припасы.

-Все в порядке? - спросила она.

“Все здесь”, - сказал ей Синг Ли на своем высоком певучем наряде. “Все счастливы”.

“ Я очень рада этому, ” сказала ма. - Некоторые другие люди - нет. Мы связали Данхэма и нашли Хейнса там, где его не должно было быть, так что мы просто собрали его на всякий случай. Вестман сбежал, но ребята все еще охотятся за ним.

Она щелкнула спичкой о большой палец и поднесла огонек так, чтобы можно было посмотреть на Харрисона.

“Ну что, - спросила она, - тебе нечего сказать?”

“Хотел спросить, - сказал Харрисон, - не одолжите ли вы мне эти деньги, чтобы выкупить магазин”.

- Ставлю на кон свои ботинки, - сказала мама.

Она зажгла сигарету, задумчиво затянулась.

“Может быть, - сказала она, - мы могли бы устроить двойную свадьбу. Мы с Хэтлессом рассчитываем когда-нибудь пожениться, и это такое же подходящее время, как и любое другое ”.

КОНЕЦ

OceanofPDF.com

Детский сад

“Детский сад” был первоначально опубликован в июльском номере журнала "Гэлакси Сайенс фикшн" за 1953 год. Дата достаточно близка к окончанию Второй мировой войны, и я задаюсь вопросом, отражает ли эта история — в отличие от историй о городах — реакцию на ужас и пессимизм, которые война породила во многих людях относительно будущего человеческой расы.

В ряде историй, написанных после этой, Клифф, казалось, говорил, что, возможно, расе нужна помощь — помощь извне — чтобы добиться успеха.

—dww

Он отправился на прогулку утром, еще до восхода Солнца, мимо старого, полуразрушенного сарая, который обваливался сам по себе, через ручей и вверх по склону пастбища, по щиколотку заросшего травой и летними цветами, когда мир был мокрым от росы, а в воздухе еще витал холодок ночи.

Он пошел прогуляться утром, потому что знал, что, возможно, у него осталось не так уж много утра; в любой день боль может утихнуть навсегда, и он был готов к этому — он был готов к этому уже давно.

Он никуда не спешил. Он совершал каждую прогулку так, словно она была для него последней, и не хотел пропустить ни одной мелочи ни на одной из прогулок — обращенные кверху листочки пастбищных роз со слезинками росы, стекающими по их щекам, ни утреннее щебетание птиц в зарослях, растущих вдоль канав.

Он нашел машину рядом с тропинкой, которая пролегала через заросли у начала оврага. На первый взгляд это его раздражало, потому что было не только незнакомо, но и неуместно, и ни в сердце, ни в уме у него не было места ни для чего, кроме банальности. Это было обычным делом, ожидаемым, основной реальностью Земли и жизни, которой человек жил на ней, к чему он стремился, приехав на эту заброшенную ферму в поисках места, где он мог бы стоять на земле по своему собственному выбору, чтобы встретить последний день.

Он остановился на дорожке и стоял там, глядя на эту странную машину, чувствуя, как розы, роса и пение птиц ранним утром ускользают от него, оставляя его наедине с этой штукой у дорожки, которая ни на что не походила, как какой-нибудь беглец из магазина бытовой техники. Но когда он посмотрел на это, то начал замечать небольшие отличия и понял, что здесь нет ничего такого, чего он когда—либо видел раньше или о чем слышал - что это определенно не неисправная автоматическая стиральная машина или неисправный осушитель воздуха.

Во-первых, он сиял — не поверхностным металлическим блеском или блеском напыленного фарфора, а сиянием, которое чувствовалось на всем протяжении, из чего бы он ни был сделан. Если вы посмотрели на него как следует, у вас создалось впечатление, что вы смотрите внутрь него, хотя и недостаточно отчетливо, чтобы разглядеть форму каких-либо его внутренностей. Он был прямоугольным, по приблизительным подсчетам, три фута на четыре на два, и на нем не было ручек, которые можно было бы поворачивать, переключателей для щелчка или циферблатов для настройки — что наводило на мысль, что это не то, для чего кто-то предназначен.

Он подошел к нему, наклонился и провел рукой по его верхушке, не думая, зачем ему протягивать руку и прикасаться к нему, зная, когда было уже слишком поздно, что, вероятно, ему следовало оставить его в покое. Но прикоснуться к нему, казалось, было в порядке вещей, потому что ничего не произошло — по крайней мере, не сразу. Металл, или из чего бы он ни был сделан, был гладким на ощупь, и под гладкостью его поверхности он, казалось, ощущал ужасную твердость и пугающую силу.

Он убрал руку, выпрямился и отступил назад.

Машина щелкнула, всего один раз, и у него возникло отчетливое впечатление, что она щелкнула не потому, что ей нужно было щелкать, чтобы работать, не потому, что она включалась сама, а чтобы привлечь внимание, дать ему понять, что это работающая машина, что у нее есть функция и она готова ее выполнить. И у него сложилось впечатление, что для какой бы цели он ни использовался, он будет делать это с высокой эффективностью и минимальным уровнем шума.

Затем она отложила яйцо.

Почему он подумал об этом именно так, он так и не смог объяснить, даже позже, когда задумался об этом.

Но, как бы то ни было, она снесла яйцо, и яйцо это было из куска нефрита, зеленого с пробивающейся сквозь него молочной белизной, и искусно вырезанного с какой-то невероятной символикой.

Он стоял на тропинке, глядя на нефрит, на мгновение забыв от волнения, как он материализовался, захваченный красотой самого нефрита и превосходным мастерством, придавшим ему форму. Это было, сказал он себе, самое прекрасное изделие, которое он когда-либо видел, и он точно знал, какой будет его текстура под его пальцами и насколько искусно, при ближайшем рассмотрении, он обнаружит, что резьба выполнена.

Он наклонился, поднял его и любовно подержал в руках, сравнивая с экспонатами, которые он знал и держал в руках в течение многих лет в музее. Но теперь, даже с нефритом в руках, музей был окутан туманом, далеко в коридорах времени, хотя прошло меньше трех месяцев с тех пор, как он покинул его.

“Спасибо”, - сказал он машине и мгновением позже подумал, что это глупо - разговаривать с машиной, как с человеком.

Аппарат просто сидел там. Он больше не щелкал и не двигался.

В конце концов он ушел и направился обратно к старому фермерскому дому на склоне над амбаром.

На кухне он положил нефрит в центр стола, где мог видеть его во время работы. Он развел огонь в плите и подбросил в нее не слишком крупных поленьев, чтобы быстро разогреть. Он поставил чайник греться, достал из кладовки посуду и накрыл на стол. Он поджарил бекон, вытер его бумажным полотенцем и разбил на сковороде последние яйца.

Он ел, уставившись на нефрит, стоявший перед ним, еще раз восхищаясь его текстурой, пытаясь разгадать символику его резьбы и, наконец, задаваясь вопросом, сколько он может стоить. "Много чего", — подумал он, хотя из всех соображений это было наименее важным.

Резьба озадачила его. Такого не было ни в одной традиции, которую он когда-либо видел или о которой когда-либо читал. Что она должна была изображать, он не мог себе представить. И все же в нем были красота и сила, определенный характер, которые характеризовали его не как случайный рисунок, а как продукт высокоразвитой культуры.

Он не слышал, как молодая женщина поднялась по ступенькам и пересекла крыльцо, но понял, что она здесь, когда она постучала в дверной косяк. Он оторвал взгляд от нефрита и увидел ее, стоящую в открытой кухонной двери, и при первом взгляде на нее, как ни странно, поймал себя на том, что думает о ней в тех же терминах, что и о нефрите.

Нефрит был прохладным и зеленым, а она - хрустящей и белой, но в ее глазах, подумал он, была нежность этого чудесного куска нефрита, за исключением того, что они были голубыми.

- Здравствуйте, мистер Чай, - сказала она.

- Доброе утро, - ответил он.

Это была Мэри Маллет, сестра Джонни.

“Джонни захотелось порыбачить”, - сказала ему Мэри. “Он и маленький мальчик Смит. Поэтому я принесла молоко и яйца”.

“ Я рад, что ты это сделал, ” сказал Питер, “ хотя тебе не следовало беспокоиться. Я мог бы подойти позже. Это пошло бы мне на пользу.

Он тут же пожалел о своей последней фразе, потому что в последнее время он слишком много думал о том, что такой—то поступок или воздержание от него пойдет ему на пользу, когда, по сути, ему вообще ничто не поможет. Врачи прояснили ему, по крайней мере, это.

Он взял яйца и молоко, пригласил ее войти и пошел поставить молоко в холодильник, потому что у него не было электричества для холодильника.

- Ты завтракала? - спросил он.

Мэри сказала, что видела.

“Это даже к лучшему”, - криво усмехнулся он. “Я плохо готовлю. Я просто разбил лагерь, ты же знаешь.

И об этом тоже пожалел.

Чай, сказал он себе, перестань быть таким чертовски сентиментальным.

“ Какая прелестная вещица! ” воскликнула Мэри. - Где ты ее взяла?

“ Нефрит? Забавная штука. Я нашел его.

Она протянула за ним руку.

- Можно? - спросил я.

- Конечно, - сказал Питер.

Он наблюдал за выражением ее лица, когда она подняла его и держала обеими руками, бережно, как держал его он.

- Ты нашел это?

“ Ну, я не совсем нашел его, Мэри. Мне его подарили.

- Друг? - спросил я.

- Я не знаю.

“Забавно это слышать”.

“ Не так уж и смешно. Я бы хотел показать тебе— ну, персонажа, который мне это подарил. У тебя есть минутка?

“ Конечно, ” ответила Мэри, - хотя мне придется поторопиться. Мама консервирует персики.

Они вместе спустились по склону, миновали сарай и, перейдя ручей, вышли на пастбище. Пока они шли по пастбищу, он гадал, найдут ли они его там, если оно все еще там — или когда-либо было там.

Так оно и было.

- Какая диковинная вещь! - воскликнула Мэри.

- Именно это слово, - согласился Питер.

- В чем дело, мистер Чей?

- Я не знаю.

“ Ты сказал, что тебе подарили нефрит. Ты же не хочешь сказать...

- Но я знаю, - сказал Питер.

Они подошли поближе к машине и замерли, наблюдая за ней. Питер снова заметил его блеск и странное ощущение того, что он может заглянуть в него — не очень далеко, только наполовину, и при этом не очень хорошо. Но все же металл или что бы это ни было, можно было разглядеть, и это было как-то неудобно.

Мэри наклонилась и провела пальцами по его верхушке.

“ На ощупь все в порядке, - сказала она. — Прямо как фарфор или...

Машина щелкнула, и на траву опустилась бутылка.

- Для тебя, - сказал Питер.

- Для меня?

Питер взял крошечную бутылочку и протянул ей. Это был триумф мастерства стеклодува, и в лучах летнего солнца он засиял искрящимся призматическим цветом.

- Я бы предположил, что это духи, - сказал он.

Она вытащила пробку.

- Прелесть, - выдохнула она и протянула ему понюхать.

Все это было прекрасно.

Она снова заткнула его пробкой.

- Но, мистер Чей...

“ Я не знаю, ” сказал Питер. - Я просто не знаю.

- Даже не догадываешься?

Он покачал головой.

“Вы только что нашли это здесь”.

— Я вышел прогуляться...

- И это ждало тебя.

“ Ну, а теперь... Питер начал возражать, но теперь, когда он подумал об этом, это показалось ему совершенно правильным — он не нашел машину; она ждала его.

- Так оно и было, не так ли?

“Теперь, когда ты упомянул об этом, - сказал Питер, - да, я думаю, это ждало меня”.

Возможно, не для него конкретно, а для любого, кто может встретиться на этом пути. Оно ждало, когда его найдут, ждало шанса начать действовать, сделать все, что от него требовалось.

Теперь стало ясно, как божий день, что кто-то оставил его там.

Он стоял на пастбище рядом с Мэри Маллет, дочерью фермера, — среди знакомых трав, подлеска и деревьев, под пронзительный визг саранчи, раздающийся в разгорающемся дневном зное, под далекий звон коровьего колокольчика — и чувствовал холод мысли в своем мозгу, холодной и ужасной мысли на фоне черноты пространства и тусклой бесконечности времени. И он также почувствовал, как что-то тянется к теплу человечества и Земли, что-то холодное, чужеродное.

- Давай вернемся, - сказал он.

Они вернулись через пастбище к дому и на мгновение остановились у ворот.

“ Разве мы не должны что-нибудь сделать? ” спросила Мэри. - Кому-нибудь мы должны рассказать об этом?

Он покачал головой. - Сначала я хочу все обдумать.

-И что-нибудь с этим сделать?

“Возможно, никто ничего не может или не должен делать”.

Он посмотрел ей вслед, потом повернулся и пошел обратно к дому.

Он достал газонокосилку и подстриг траву. После того, как газон был подстрижен, он занялся клумбой. Циннии росли прекрасно, но что-то попало в астры, и они плохо себя чувствовали. "И трава продолжала пробиваться", - подумал он. Что бы он ни делал, трава продолжала пробираться на грядку, чтобы задушить растения.

После обеда, подумал он, может быть, я схожу на рыбалку. Может быть, рыбалка пойдет мне на пользу —

Он уловил мысль прежде, чем закончил ее.

Он присел на корточки у клумбы, ковыряя землю кончиком садового совка, и подумал о машине на пастбище.

Я хочу подумать об этом, сказал он Мэри, но о чем тут было думать?

Что—то, что кто-то оставил на его пастбище - машина, которая щелкала и откладывала подарок, как яйцо, когда его погладишь.

Что это значило?

Почему он оказался здесь?

Почему он щелкнул и выдал подарок, когда вы погладили его?

Реакция? Как собака виляет хвостом?

Благодарность? За то, что тебя заметил человек?

Переговоры?

Дружеский жест?

Мина-ловушка?

И откуда ей было знать, что он продал бы душу за кусок нефрита, вдвое менее прекрасного, чем тот, что она ему подарила?

Откуда ему было знать, что девушке понравятся духи?

Он услышал за спиной топот бегущих ног, обернулся и увидел Мэри, которая бежала через лужайку.

Она подошла к нему, опустилась рядом на колени и схватила его за руку.

“ Джонни тоже нашел это, ” выдохнула она. “ Я бежала всю дорогу. Джонни и тот парень, Смит, нашли это. Они срезали дорогу через пастбище, возвращаясь домой с рыбалки ... ”

“Возможно, нам следовало сообщить об этом”, - сказал Питер.

“ Им это тоже кое-что дало. Джонни получил удочку и катушку, а малышу Оги Смиту - бейсбольную биту и рукавицу.

“О, Боже мой!”

- И теперь они рассказывают всем.

“ Это не имеет значения, ” сказал Питер. - По крайней мере, я не думаю, что это имеет значение.

“ Что это там за штука? Ты сказал, что не знаешь. Но у тебя есть какая-то идея. Питер, у тебя должна быть какая-то идея.

“Я думаю, это что-то инопланетное”, - неохотно и смущенно сказал ей Питер. “Это выглядит забавно, я никогда ничего подобного не видел и не читал, и земные машины ничего не отдают, когда к ним прикасаешься. Сначала ты должен скормить им монеты. Это не... не с Земли.

- Ты имеешь в виду, с Марса?

“ Не с Марса, ” сказал Питер. “ Не из этой солнечной системы. У нас нет причин думать, что в этой солнечной системе существует другая раса с высоким интеллектом, и тот, кто придумал эту машину, обладал достаточным интеллектом ”.

“Но ... не из этой солнечной системы...”

- С какой-то другой звезды.

- Звезды так далеко! - запротестовала она.

Так далеко, подумал Питер. Так далеко вне досягаемости человеческой расы. В пределах царства грез, но не досягаемости рук. Такой далекий, такой черствый и безразличный. И машина...

“Как игровой автомат, - сказал он, - за исключением того, что он всегда выплачивает джекпоты, и тебе даже не нужны монеты. Это безумие, Мэри. Это одна из причин, по которой он не с этой Земли. Ни одна земная машина, ни один земной изобретатель не сделали бы этого ”.

- Сейчас придут соседи, - сказала Мэри.

“ Я знаю, что так и будет. Они придут за своими подачками.

“ Но он не очень большой. Внутри него не поместится столько, чтобы хватило на всю округу. В нем всего лишь достаточно места для подарков, которые он уже раздал ”.

- Мэри, Джонни хотел купить удочку и катушку?

- Он практически ни о чем другом не говорил.

- А тебе нравятся духи?

“ У меня никогда не было хороших духов. Только дешевые. Она немного нервно рассмеялась. “ А у тебя? Тебе нравится нефрит?”

“Я, можно сказать, небольшой эксперт в этом. Это моя страсть”.

“Тогда эта машина...”

“Дает каждому то, чего он хочет”, - закончил за нее Питер.

- Это пугает, - сказала Мэри.

И казалось странным, что вообще что—то может пугать в такой день, как этот, - сияющий летний день с белыми облаками, обрамляющими западный горизонт, и небом цвета бледно-голубого шелка, день, в котором не было настроения, но который был таким же обычным, как земля на кукурузном поле.

После ухода Мэри Питер зашел в дом и приготовил обед. Он сидел у окна, ел и наблюдал, как приходят соседи. Они приходили по двое и по трое, пересекая пастбище со всех сторон, приходя на его пастбище со своих собственных ферм, оставляя сенокосилки и культиваторы, бросая свою работу в середине дня, чтобы посмотреть на странную машину. Они стояли вокруг и разговаривали, продираясь сквозь заросли, где он нашел машину, и временами до него доносились их высокие, пронзительные голоса, но он не мог разобрать, что они говорили, потому что расстояние приглушало и искажало слова.

Со звезд, сказал он. Откуда-то из звездного мира.

И если это фантазия, сказал он, то я имею на нее право.

Первый контакт, подумал он.

И умный!

Позволь инопланетянину прибыть на Землю, и женщины с криками бросились бы по домам, а мужчины схватились бы за винтовки, и за это пришлось бы адски поплатиться.

Но машина — это совсем другое дело. Что, если бы она была немного другой? Что, если бы она действовала немного странно? В конце концов, это всего лишь машина. Это было нечто такое, что можно было понять.

И если там раздавали бесплатные подарки, это было еще лучше.

После обеда он вышел и сел на ступеньки, а кто-то из соседей подошел и показал ему, что дала им машина. Они сидели вокруг и разговаривали, все они были взволнованы и озадачены, но ни один из них не был напуган.

Среди подарков были наручные часы и торшеры, пишущие машинки и соковыжималки для фруктов, наборы посуды, сундуки с серебром, рулоны драпировочных материалов, обувь, дробовики, наборы для вырезания, концы книг, галстуки и многое другое. У одного подростка была дюжина ловушек для скунсов, а у другого - велосипед.

Современный ящик Пандоры, подумал Питер, созданный инопланетным разумом и доставленный на Землю.

Очевидно, слух распространился, потому что теперь люди приезжали на машинах. Некоторые из них припарковались у дороги и спустились на пастбище, а другие зашли на скотный двор и припарковались там, не потрудившись спросить разрешения.

Через некоторое время они возвращались, нагруженные добычей, и уезжали. На пастбище была толпа людей. Питеру, наблюдавшему за этим, это напомнило окружную ярмарку или деревенский карнавал.

К концу рабочего дня ушли последние из них, даже соседи, которые пришли сказать ему несколько слов и показать, что у них получилось, поэтому он вышел из дома и направился вверх по склону пастбища.

Машина все еще была там, и она начинала что-то создавать. Вокруг него было выложено что-то вроде платформы из камня, похожего на мрамор, как будто он закладывал фундамент для здания. Фундамент был размером примерно десять на двенадцать футов и располагался вровень со склоном пастбища, а опоры из такого же камня уходили в землю.

Он сел на пень чуть поодаль и стал смотреть на мирную сельскую местность. Это место казалось более прекрасным, более тихим и умиротворенным, чем когда-либо прежде, и он сидел там довольный, позволяя вечеру впитаться в его душу.

Солнце село не более получаса назад. Небо на западе было нежно-лимонного цвета, переходящего в зеленый, с розовыми проблесками блуждающих облаков, в то время как под горизонтом земля лежала в дымке голубых сумерек, сгущавшихся по краям. Над живыми изгородями и зарослями разносилось жидкое вечернее пение птиц, а сверху доносился шелест крыльев ласточек.

Это Земля, подумал он, мирная, населенная людьми Земля, ландшафт, созданный земледельческим народом. Это Земля цветущих слив, гордых красных амбаров и прямых, как ружейные стволы, кукурузных рядов.

Миллионы лет Земля лежала так, без помех; земля почвы и жизни, местный уголок Галактики, занятый своими собственными маленькими устремлениями.

А теперь?

Теперь, наконец, произошло вмешательство.

Теперь, наконец, кто-то или что-то появилось в этом локальном уголке Галактики, и Земля больше не была одинока.

Он знал, что для него самого это не имело значения. Физически больше не было ничего, что могло бы иметь для него значение. Все, что осталось, - это утренняя яркость и вечерний покой, и из каждого из них, из каждого часа каждого дня, который ему оставался, его целью было извлечь последнюю крупицу радости от того, что он жив.

Но для других это имело бы значение — для Мэри Маллет и ее брата Джонни, для маленького мальчика Смита, получившего бейсбольную биту и перчатку, для всех людей, побывавших на этом пастбище, и для всех миллионов тех, кто не бывал там и даже не слышал о нем.

Здесь, в этом уединенном месте посреди бескрайних кукурузных полей, разыгралась драма, более драматичная, чем когда-либо знала Земля. Здесь была точка разворота.

Он обратился к машине: “Что вы собираетесь делать с нами?”

Ответа не последовало.

Он этого не ожидал.

Он сидел и смотрел, как сгущаются тени и загораются огни в фермерских домах, разбросанных по земле. Вдалеке залаяли собаки, им ответили другие, и колокольчики коров зазвенели над холмами, как тихие вечерние ноты.

Наконец, когда он уже ничего не мог видеть, он медленно побрел обратно к дому.

На кухне он нашел лампу и зажег ее. По кухонным часам он увидел, что было почти девять — время вечерних новостей.

Он прошел в гостиную и включил радио. Сидя в темноте, он слушал его.

Были и хорошие новости.

В тот день в штате не было зарегистрировано ни одного случая смерти от полиомиелита, и был зарегистрирован только один новый случай.

“Конечно, еще слишком рано надеяться, ” сказал ведущий, “ но это определенно первый прорыв в эпидемии. До момента трансляции новых случаев не было более двадцати часов. Директор по здравоохранению штата сказал ...”

Далее он зачитал то, что сказал директор по здравоохранению, в котором не было ничего особенного, просто одно из тех публичных заявлений, которые, как правило, ни к чему не приводят.

По словам ведущего новостей, это был первый день почти за три недели, в течение которого не было зарегистрировано ни одного случая смерти от полиомиелита. Но, несмотря на развитие событий, по его словам, потребность в медсестрах по-прежнему сохраняется. Если вы медсестра, добавил он, не могли бы вы, пожалуйста, позвонить по этому номеру? Вы очень нужны.

Он продолжил разгорячаться по поводу отчета большого жюри, не добавив ничего действительно нового. Он вел передачу о погоде. Он сказал, что процесс по делу об убийстве Эммета отложен еще на месяц.

Затем он сказал: “Кто-то только что вручил мне бюллетень. Теперь позвольте мне взглянуть ...”

Было слышно, как зашуршала бумага, когда он держал ее, чтобы дочитать до конца, было слышно, как он слегка вздохнул.

“ Здесь говорится, ” сказал он, - что шерифа Джо Бернса только что уведомили о том, что на ферме Питера Чейза недалеко от Маллет-Корнерс приземлилась Летающая тарелка. Похоже, никто не знает о нем слишком много. Согласно одному из отчетов, его нашли сегодня утром, но никто не подумал уведомить шерифа. Позвольте мне повторить — это всего лишь отчет. Мы знаем не больше того, что рассказали вам. Мы не знаем, правда это или нет. Шериф сейчас направляется туда. Мы дадим вам знать, как только что-нибудь узнаем. Следите за этим ...”

Питер встал и выключил радио. Затем он пошел на кухню, чтобы принести лампу. Он поставил лампу на стол и снова сел ждать шерифа Бернса.

Ему не пришлось долго ждать.

“Люди говорят мне, - сказал шериф, - что эта Летающая тарелка приземлилась на вашей ферме”.

- Я не знаю, Летающая ли это тарелка, шериф.

- Ну, тогда в чем же дело?

- Откуда мне знать, - сказал Питер.

“Люди говорят мне, что это была раздача вещей”.

“Он делал это, все в порядке”.

“Если это какой-то дерзкий рекламный трюк, - сказал шериф, - я кому-нибудь сверну за это шею”.

- Я уверен, что это не рекламный трюк.

“ Почему вы сразу меня не уведомили? Что вы имели в виду, утаивая подобные вещи?

“Я и не думал уведомлять тебя”, - сказал ему Питер. “Я не пытался ничего утаивать”.

Вы здесь новенький, не так ли? ” спросил шериф. - Не припоминаю, чтобы видел вас раньше. Думал, что знаю всех.

- Я здесь уже три месяца.

“ Люди говорят мне, что ты не занимаешься фермерством. Скажи мне, что у тебя нет семьи. Живи здесь совсем один, просто ничего не делая”.

- Совершенно верно, - подтвердил Питер.

Шериф ждал объяснений, но Питер ничего не сказал. Шериф подозрительно посмотрел на него в тусклом свете лампы.

- Вы можете показать нам эту Летающую тарелку? - спросил я.

К этому времени Питер уже немного устал от шерифа, поэтому сказал: “Я могу сказать вам, как его найти. Ты пройдешь мимо сарая и перейдешь ручей ... ”

- Почему бы тебе не пойти с нами, Чай?

“ Послушайте, шериф, я рассказывал вам, как его найти. Вы хотите, чтобы я продолжил?

“Ну конечно”, - сказал шериф. “Конечно, хочу. Но почему вы не можете...”

“ Я видел это дважды, ” сказал Питер. - Весь день меня окружали люди.

“Хорошо, хорошо”, - сказал шериф. “Скажите мне, как его найти”.

Он сказал ему, и шериф ушел в сопровождении двух своих помощников.

Зазвонил телефон.

Питер снял трубку. Это была радиостанция, которую он слушал.

“Скажите, - спросил радиорепортер, - у вас там есть Блюдце?”

“ Я так не думаю, ” сказал Питер. “ Хотя у меня здесь кое-что есть. Шериф собирается взглянуть на это.

“Мы хотим отправить наше мобильное телевизионное устройство, но мы хотели быть уверены, что там что-то есть. Вы не будете возражать, если мы его отправим?

“ Возражений нет. Пришлите это с собой.

- Ты уверен, что у тебя там что-то есть?

- Я же говорил тебе, что видел.

“Ну, тогда, предположим, вы мне скажете...”

Через пятнадцать минут он повесил трубку.

Телефон зазвонил снова.

Это было агентство Ассошиэйтед Пресс. Человек на другом конце провода был настроен настороженно и скептически.

- Что это я там слышал о Тарелке? - спросил я.

Через десять минут Питер повесил трубку.

Телефон зазвонил почти сразу.

- Макклелланд из “Трибюн", ” произнес скучающий голос. “Я слышал дурацкую историю...”

Пять минут.

Телефон зазвонил снова.

Это была "Юнайтед Пресс".

“ Слышал, у тебя есть блюдце. В нем есть маленькие человечки?

Пятнадцать минут.

Зазвонил телефон.

Это был разгневанный гражданин.

“Я только что услышал по радио, что у вас есть Летающая тарелка. Что за шутку вы пытаетесь выкинуть? Ты же знаешь, что никаких Летающих тарелок не существует ... ”

- Минуточку, сэр, - сказал Питер.

Он повесил трубку на шнур и вышел на кухню. Он нашел ножницы и вернулся. Он слышал, как разгневанный гражданин все еще отчитывает его, голос, похожий на голос призрака, доносился из висящей трубки.

Он вышел на улицу, нашел провод и обрезал его. Когда он вернулся, в трубке было тихо. Он осторожно повесил его на крючок.

Потом он запер двери и лег спать.

В постель, но не сразу засыпать. Он лежал под одеялом, уставившись в темноту и пытаясь унять сумятицу предположений, которые бушевали в его мозгу.

Утром он пошел прогуляться и нашел машину. Он положил на нее руку, и она сделала ему подарок. Позже он преподнес и другие дары.

- Прибыла машина с подарками, - сказал он в темноту.

Умный, расчетливый, хорошо отработанный первый контакт.

Познакомьте их с чем-то, что они будут знать и распознавать, и им не нужно будет бояться, с чем-то, над чем они смогут почувствовать свое превосходство.

Сделайте это дружелюбно — а что может быть дружелюбнее, чем вручение подарка?

В чем дело?

Миссионер?

Торговец?

Дипломат?

Или просто машина и ничего больше?

Шпион? Авантюрист? Следователь? Геодезист?

Врач? Юрист? Вождь индейцев?

И почему из всех мест она приземлилась именно здесь, на этой заброшенной ферме, на этом пастбище на его ферме?

И его назначение?

Какова была цель, почти неизбежный мотив тех вымышленных инопланетных существ, которые в фантастических рассказах приземлялись на Землю?

Чтобы взять верх, конечно. Если не силой, то путем проникновения или дружеского убеждения и принуждения; захватить не только Землю, но и человеческую расу.

Человек с радиостанции был взволнован, сотрудник Associated Press был возмущен тем, что кто-то может так оскорблять его интеллект, сотрудник Tribune был скучающим, а сотрудник United Press - легкомысленным. Но гражданин был зол. Его увлекла очередная история о летающих тарелках, и это было уже слишком.

Гражданин был зол, потому что не хотел, чтобы его маленький мирок нарушался. Он не хотел никакого вмешательства. У него и без того хватало своих забот, чтобы все испортить приземлением Тарелки. У него были свои проблемы — зарабатывать на жизнь, ладить с соседями, планировать свою работу, беспокоиться об эпидемии полиомиелита.

Хотя ведущий новостей сказал, что ситуация с полиомиелитом, похоже, немного улучшилась — ни новых случаев, ни смертей. И это было прекрасно, потому что полиомиелит был болью, смертью и ужасом на земле.

Боль, подумал он.

Впервые за много дней боли не было.

Он лежал неподвижно под одеялом, осматривая себя на предмет боли. Он точно знал, где она таится, точное место в его анатомии, где она скрывалась от посторонних глаз. Он лежал и ждал этого, боясь теперь, когда он подумал об этом, что найдет это там.

Но не тут-то было.

Он лежал и ждал этого, боясь, что сама мысль об этом вызовет его из своего укрытия. Оно не пришло. Он вызывал его прийти, он приглашал его проявить себя, он осыпал его мысленными насмешками, чтобы выманить его. Оно отказывалось поддаваться соблазну.

Он расслабился и понял, что на данный момент он в безопасности. Но в безопасности лишь временно, потому что боль все еще была. Оно выжидало своего времени, ждало своего момента, которое придет, когда придет время.

С беспечной самоотдачей, пытаясь стереть с лица земли будущее и его угрозу, он наслаждался жизнью без боли. Он прислушался к дому — слегка оседающим балкам, от которых поскрипывали доски пола, дуновению легкого летнего ветерка по обветшалому сайдингу, скрежету ветки вяза по крыше кухни.

Еще один звук. Стук в дверь. “ Чейи! Чейи, где ты?

- Иду, - позвал он.

Он нашел тапочки и подошел к двери. Это были шериф и его люди.

- Зажги лампу, - сказал шериф.

“ У тебя есть спички? - Спросил Питер.

- Да, вот несколько.

Пошарив в темноте на ощупь, Питер нашел руку шерифа и коробок спичек.

Он нашел стол, провел рукой по крышке и оставил лампу. Он зажег ее и посмотрел на шерифа через стол.

- Чейи, - сказал шериф, - эта штука что-то строит.

- Я знаю, что это так.

“В чем прикол?”

- Здесь нет никакого прикола.

“Это дало мне вот что”, - сказал шериф.

Он бросил предмет на стол.

- Пистолет, - сказал Питер.

- Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное?

Это действительно был пистолет, размером примерно с 45-й калибр. Но у него не было спускового крючка, дуло расширялось, и все это было сделано из какого-то белого полупрозрачного вещества.

Питер поднял его и обнаружил, что он весит не больше полфунта или около того.

“ Нет, ” сказал Питер. “ Нет, я никогда не видел ничего подобного. ” Он осторожно поставил его обратно на стол. “Это работает?”

“Работает”, - сказал шериф. “Я пробовал это на вашем амбаре”.

“Амбара больше нет”, - сказал один из помощников шерифа.

“Ни сообщения, ни вспышки, ничего”, - добавил шериф.

“Только без сарая”, - повторил помощник шерифа, одержимый этой идеей.

Во двор въехала машина.

- Выйди и посмотри, кто там, - сказал шериф.

Один из помощников шерифа вышел.

“Я не понимаю”, - пожаловался шериф. “Они сказали "Летающая тарелка", но я не думаю, что это какая-то Тарелка. Коробка - вот и все, что это такое ”.

- Это машина, - сказал Питер.

На крыльце раздался топот ног, и в дверь вошли мужчины.

“Газетчики”, - сказал помощник шерифа, вышедший посмотреть.

- У меня нет никаких показаний, ребята, - сказал шериф.

Один из них спросил Питера: “Ты Чайе?”

Питер кивнул.

“Я Хоскинс из Tribune. Это Джонсон из AP. Вон тот парень с сочным видом - фотограф по имени Лэнгли. Не обращай на него внимания.

Он похлопал Питера по спине. “ Каково это - сидеть в центре крупнейшего выпуска новостей столетия? Отличная штука, а, парень?”

- Подожди, - сказал Лэнгли.

Вспыхнула лампочка-вспышка.

“Мне нужно позвонить”, - сказал Джонсон. “Где это?”

“ Вон там, ” сказал Питер. - Не работает.

- Как получилось, что в такое время?

- Я перерезал провод.

“ Перережь провод! Ты с ума сошла, Шайе?

- Звонило слишком много людей.

- Итак, - сказал Хоскинс, - разве это не было чертовски трудным занятием?

“ Я приведу ее в порядок, ” предложил Лэнгли. - У кого-нибудь есть плоскогубцы?

- Ребята, подождите минутку, - сказал шериф.

“ Поторопись и надень штаны, ” сказал Хоскинс Питеру. “ Мы хотим, чтобы твоя фотография присутствовала на месте преступления. Стоишь, закинув ногу на ногу, как парень, который только что убил слона”.

- Слушайте сюда, - сказал шериф.

- В чем дело, шериф? - спросил я.

“Это важно. Поймите это прямо. Вы, ребята, не можете с этим возиться”.

“ Конечно, это важно, ” сказал Хоскинс. “ Именно поэтому мы здесь. Миллионы людей стоят вокруг, высунув языки, в ожидании новостей ”.

“Вот плоскогубцы”, - заметил кто-то.

- Оставьте меня у телефона, - сказал Лэнгли.

“ Чего мы тут валяем дурака? ” спросил Хоскинс. - Давайте выйдем и посмотрим.

- Мне нужно позвонить, - сказал Джонсон.

“ Послушайте, ребята, ” настаивал шериф в замешательстве. — Подождите...

“ На что это похоже, шериф? Полагаю, это блюдце? Насколько оно большое? Оно издает щелкающий звук или что-то в этом роде? Эй, Лэнгли, сфотографируй шерифа”.

“ Минутку, ” крикнул Лэнгли снаружи. - Я чиню провод.

На крыльце послышались еще шаги. В дверь просунулась голова.

“ Телевизионный грузовик, - сказала голова. “ Это то самое место? Как нам добраться до этой штуковины?

Зазвонил телефон.

Джонсон снял трубку.

- Это для вас, шериф.

Шериф неуклюже пересек комнату. Они ждали, прислушиваясь.

“Конечно, это шериф Бернс" … Да, это где-то там, все в порядке … Конечно, я знаю. Я видел это … Нет, конечно, я не знаю, что это... Да, я понимаю … Да, сэр... Да, сэр. Я позабочусь об этом, сэр.

Он повесил трубку и повернулся к ним лицом.

“Это была военная разведка”, - сказал он. “Никто туда не пойдет. Никто не переедет из этого дома. С этой минуты вход в это место ограничен”.

Он свирепо переводил взгляд с одного на другого.

“У них приказ”, - сказал он им.

- О черт, - сказал Хоскинс.

“Я проделал весь этот путь сюда”, - заорал телеведущий. “Я не собираюсь выходить сюда и не...”

“Это не я отдаю приказы”, - сказал шериф. “Это дядя Сэм. Вы, ребята, относитесь ко всему проще”.

Питер пошел на кухню, раздул огонь и поставил чайник.

“ Кофе на столе, ” сказал он Лэнгли. - Пойду переоденусь.

Медленно тянулась ночь. Хоскинс и Джонсон передали по телефону информацию, которую они записали на сложенной копировальной бумаге, делая карандашами загадочные знаки во время разговора с Питером и шерифом. После недолгого спора с шерифом о том, отпустить ли его, Лэнгли ушел со своими фотографиями. Шериф ходил взад-вперед по комнате.

Ревело радио. Телефон звонил постоянно.

Они пили кофе и курили сигареты, разбрасывая по полу раздавленные окурки. Подъехали еще репортеры, были должным образом предупреждены шерифом и приготовились ждать.

Кто-то достал бутылку и пустил ее по кругу. Кто-то еще пытался начать игру в покер, но это никого не заинтересовало.

Питер вышел за охапкой дров. Ночь была тихая, звездная.

Он посмотрел в сторону пастбища, но там ничего не было видно. Он попытался разглядеть пустое место, где исчез сарай. Было слишком темно, чтобы разглядеть, там сарай или нет.

Стража смерти или последний темный час перед рассветом — самым ярким, чудесным рассветом, который когда-либо видел Человек за все годы своих устремлений?

Машина что-то строила там, строила что-то в ночи.

И что же это было за здание?

Святилище?

Торговый пост?

Дом Миссии?

Посольство?

Форт?

Не было никакого способа узнать, ни одного способа, которым можно было бы сказать.

Что бы там ни строилось, это был первый известный аванпост, когда-либо построенный инопланетной расой на планете Земля.

Он вернулся в дом с охапкой дров.

“Они посылают войска”, - сказал ему шериф.

- Бродяга, бродяга, бродяга, - сказал Хоскинс с невозмутимым видом, сигарета небрежно прилипла к его нижней губе.

“По радио только что передали”, - сказал шериф. “Они вызвали охрану”.

Хоскинс и Джонсон еще немного потоптались.

“Вам, ребята, лучше не связываться с этими солдатиками”, - предупредил шериф. “Они проткнут штыком...”

Хоскинс издал звук, подобный звуку горна, возвещающего атаку. Джонсон схватил две ложки и отбил топот копыт.

“ Кавалерия! ” крикнул Хоскинс. - Клянусь Богом, ребята, мы спасены!

Кто-то устало сказал: “Ребята, неужели вы не можете быть в своем возрасте?”

Пока длилась ночь, они сидели рядом, пили кофе и курили. Они почти не разговаривали.

Радиостанция, наконец, отключилась. Кто-то дурачился, пытаясь поймать другую станцию, но батарейки были слишком слабыми, чтобы что-либо подключить. Он выключил радио. Прошло уже некоторое время с тех пор, как звонил телефон.

До рассвета оставался еще час, когда прибыли гвардейцы, но не маршем и не верхом на лошадях, а на пяти крытых брезентом грузовиках.

Капитан зашел всего на минутку, чтобы узнать, где находится это чертово Блюдце с непристойностями. Он был беспокойным типом. Он даже не остался на чашечку кофе. Он вышел, выкрикивая распоряжения водителям.

Остальные ждали в доме и слышали, как пять грузовиков с рычанием отъезжают.

Наступил рассвет, и на пастбище появилось здание, и это немного сбивало с толку, потому что было видно, что оно построено в высшей степени неортодоксальным способом. Кто бы или что бы ни строило это здание, оно начинало изнутри и строилось снаружи, так что вы видели сердцевину здания, как если бы это было здание, которое сносят, и кто-то уже сорвал всю внешность.

Он занимал пол-акра и был пятиэтажным. Оно мерцало розовым в первых лучах утреннего солнца, красивым туманно-розовым, от которого слегка замираешь, вспоминая цвет платья, которое соседская девочка надела на свой седьмой день рождения.

Гвардейцы окружили его кольцом, утренний свет отражался от их штыков, когда они стояли на страже.

Питер приготовил завтрак — огромные горки оладий, весь бекон, который у него остался, все яйца, какие смог найти, галлон или два овсянки, еще кофе.

“ Мы пошлем кого-нибудь за провизией, - сказал Хоскинс. - С вами мы все уладим.

После завтрака шериф и помощники шерифа поехали обратно в центр округа. Хоскинс собрал коллекцию и отправился в город за продуктами. Другие репортеры остались. Телевизионный грузовик был настроен на несколько широкоугольных снимков с большого расстояния.

Телефон снова зазвонил. Репортеры по очереди брали трубку.

Питер пошел по дороге на ферму Маллет, чтобы купить яиц и молока.

Мэри выбежала к воротам, чтобы встретить его. “Соседи перепуганы”, - сказала она.

“Вчера они не испугались”, - сказал Питер. “Они сразу подошли и получили свои подарки”.

“ Но это другое дело, Питер. Ситуация выходит из-под контроля. Здание...

И это, конечно, было все. Здание.

Никто не испугался невинно выглядевшей машины, потому что она была маленькой и дружелюбной. Она так красиво светилась, так приятно щелкала и раздавала подарки. Это было нечто, что можно было распознать поверхностно, и у него была цель, которая была понятна, если не заглядывать слишком далеко.

Но здание было большим и могло стать еще больше, и его возводили изнутри. И кто во всем мире когда—либо видел здание, построенное так быстро - пять этажей за одну ночь?

“ Как они это делают, Питер? Спросила Мэри тихим голоском.

“Я не знаю”, - сказал он. “Какой-то принцип, который нам совершенно чужд, какой-то процесс, о котором люди никогда даже не думали, возможно, способ ведения дел, который исходит из совершенно иных предпосылок, чем человеческий путь”.

“Но это именно то здание, которое построили бы сами мужчины”, - возразила она. “Возможно, не из такого камня — может быть, во всем мире нет такого камня, — но во всем остальном в нем нет ничего странного. Это похоже на большую среднюю школу или универмаг”.

“Мой нефрит был нефритом, - сказал Питер, - а твои духи были духами, а удочка и катушка, которые подарил Джонни, были обычными удочкой и катушкой”.

“ Это значит, что они знают о нас. Они знают все, что можно знать. Питер, они следили за нами!

- Я в этом не сомневаюсь.

Он увидел ужас в ее глазах и протянул руку, чтобы притянуть ее ближе, и она оказалась в его объятиях, и он крепко обнял ее, одновременно думая, как странно, что именно он может утешить и заверить.

- Я глупая, Питер.

- Ты замечательная, - заверил он ее.

- На самом деле я не боюсь.

“ Конечно, нет. Он хотел сказать: “Я люблю тебя”, но знал, что этих слов он никогда не сможет произнести. "Хотя боль, — подумал он, - боль не пришла этим утром".

- Я принесу молоко и яйца, - сказала Мэри.

“ Дай мне все, что сможешь. Мне нужно накормить целую толпу.

Возвращаясь назад, он думал о том, что соседи сейчас напуганы, и гадал, сколько времени пройдет, прежде чем мир тоже испугается — сколько времени пройдет, прежде чем артиллерия встанет в строй, сколько времени пройдет, прежде чем упадет атомная бомба.

Он остановился на подъеме холма над домом и впервые заметил, что амбара больше нет. Она была срезана так чисто, как будто ее срезали ножом, причем обрубок основания был срезан под углом.

Он подумал, есть ли еще у шерифа пистолет, и предположил, что так оно и есть. И еще он подумал, что шериф будет с ним делать и почему он ему достался. Ибо из всех даров, которые он видел, это был единственный, который не был знаком Земле.

На пастбище, которое вчера было пустым, на котором были только деревья, трава и старые, заросшие травой канавы, окаймленные зарослями дикой сливы, орешника и ежевичного винограда, возвышалось здание. Ему показалось, что она стала больше, чем тогда, когда он видел ее менее часа назад.

Вернувшись домой, газетчики сидели во дворе и смотрели на здание.

Один из них сказал ему: “Прибыло начальство. Они ждут тебя там”.

- Интеллект? - спросил Питер.

Репортер кивнул. - Трусливый полковник и майор.

Они ждали в гостиной. Полковник был молодым человеком с седыми волосами. Майор носил усы, очень военные.

Полковник представился. “ Я полковник Уитмен. Это майор Рокуэлл.

Питер поставил на стол яичницу с молоком и кивнул в знак согласия.

- Вы нашли эту машину, - сказал полковник.

- Совершенно верно.

“Расскажите нам об этом”, - попросил полковник, и Питер рассказал им об этом.

“ Этот нефрит, ” сказал полковник. - Не могли бы мы взглянуть на него?

Питер сходил на кухню и принес нефрит. Они передавали его от одного к другому, внимательно рассматривая, снова и снова вертя в руках, относясь к нему с некоторым подозрением, но восхищаясь им, хотя Питер видел, что они ничего не знали о нефрите.

Полковник, словно догадавшись, что у Питера на уме, оторвал взгляд от нефрита и посмотрел на него.

- Ты знаешь джейд, - сказал полковник.

- Очень хорошо, - сказал Питер.

- Вы работали с этим раньше?

“В музее”.

- Расскажи мне о себе.

Питер поколебался — потом рассказал о себе.

“ Но почему вы здесь? - спросил полковник.

“ Вы когда-нибудь были в госпитале, полковник? Вы когда-нибудь задумывались, каково это - умереть там?

Полковник кивнул. “ Я понимаю вашу точку зрения. Но здесь у вас не будет...

- Я не буду ждать так долго.

“ Да, да, ” сказал полковник. - Понимаю.

“Полковник”, - сказал майор. “Взгляните на это, сэр, если хотите. Этот символизм тот же...”

Полковник выхватил его у него из рук и посмотрел.

“То же, что и на фирменном бланке!” - крикнул он.

Полковник поднял голову и уставился на Питера, как будто видел его впервые, как будто был удивлен, увидев его.

Внезапно в руке майора появился пистолет, направленный на Питера, его дуло было холодным и пристальным взглядом.

Питер попытался отбежать в сторону.

Он опоздал.

Майор застрелил его.

Питер миллион лет падал сквозь шерстисто-серое ничто, которое кричало, и он знал, что это, должно быть, сон, бесконечный атавистический сон о падении, доставшийся ему на протяжении всех лет от невероятно далеких предков, которые жили на деревьях и боялись упасть. Он попытался ущипнуть себя, чтобы очнуться от сна, но не смог этого сделать, так как у него не было рук, чтобы ущипнуть, а через некоторое время стало очевидно, что у него нет тела, которое можно ущипнуть. Он был бестелесным сознанием, несущимся через пропасть, у которой, казалось, не было границ.

Миллион лет он падал сквозь пустоту, которая, казалось, кричала на него. Сначала крик впитался в него и наполнил его душу, поскольку у него не было тела, ужасной агонией, которая продолжалась и продолжалась, так и не достигнув той критической точки, которая привела бы его к освобождению от безумия. Но через некоторое время он привык к этому, и как только он это сделал, крики прекратились, и он нырнул вниз сквозь пространство в тишине, которая была еще ужаснее, чем крик.

Он падал вечно, и потом казалось, что вечность закончилась, потому что он успокоился и больше не падал.

Он увидел лицо. Это было лицо из невероятно далекого прошлого, лицо, которое он когда-то видел и давно забыл, и он порылся в своей памяти, пытаясь идентифицировать его.

Он не мог разглядеть ее слишком отчетливо, потому что она, казалось, продолжала подпрыгивать, так что он не мог ее определить. Он пытался, и не мог, и закрыл глаза, чтобы не видеть этого лица.

“ Чейи, ” произнес чей-то голос. - Питер Чейи.

- Уходи, - сказал Питер.

Голос затих.

Он снова открыл глаза, и лицо было на месте, теперь более четкое и больше не дергающееся.

Это было лицо полковника.

Он снова закрыл глаза, вспоминая твердый взгляд пистолета, который держал майор. Он отпрыгнул в сторону или попытался это сделать, но оказался слишком медлительным. Что-то случилось, и он падал миллион лет, и вот он здесь, и полковник смотрит на него.

В него стреляли. Это, конечно, был ответ. Майор застрелил его, и он был в больнице. Но куда его ранили? В руку? Обе руки, казалось, были в порядке. Нога? Обе ноги тоже были в порядке. Боли не было. Никаких повязок. Никаких гипсов.

Полковник сказал: “Он пришел в себя всего на минуту, док, а теперь снова отключился”.

“С ним все будет в порядке”, - сказал Док. “Просто дайте ему время. Вы дали ему слишком большую дозу, вот и все. Это займет немного времени.

- Мы должны поговорить с ним.

- Тебе придется подождать.

На мгновение воцарилась тишина.

Затем: “Вы абсолютно уверены, что он человек?”

“Мы исследовали каждый дюйм его тела”, - сказал Док. “Если он и не человек, то слишком хорошая имитация, чтобы мы когда-либо могли это выяснить”.

“Он сказал мне, что у него рак”, - сказал полковник. “Утверждал, что умирает от рака. Разве ты не видишь, если бы он не был человеком, если бы что-то было не так, он всегда мог бы попытаться представить это так, чтобы ...”

“У него нет никакого рака. Никаких признаков этого. Никаких признаков того, что у него когда-либо был рак. Никаких признаков того, что он когда-либо будет”.

Даже с закрытыми глазами Питер чувствовал, что разинул рот от недоверия и изумления. Он заставил себя оставаться с закрытыми глазами, боясь, что это уловка.

“ Тот другой врач, - сказал полковник, - четыре месяца назад сказал Питеру Чейзу, что ему осталось жить еще шесть месяцев. Он сказал ему ... ”

Док сказал: “Полковник, я даже не буду пытаться это объяснять. Все, что я могу вам сказать, это то, что у человека, лежащего на этой кровати, нет рака. Он такой здоровый мужчина, какого вы хотели бы видеть.

“ Значит, это не Питер Чей, - упрямым голосом заявил полковник. “Это что-то, что заменило Питера Чейя, или дублировало Питера Чейя, или ...”

- Ну-ну, полковник, - сказал Док. Давайте придерживаться того, что нам известно.

- Вы уверены, что это мужчина, Док?

- Я уверен, что он человек, если ты это имеешь в виду.

“ Никаких мелких различий? Всего одно, казалось бы, незначительное отклонение от человеческой нормы?

“ Никаких, ” сказал Док, - и даже если бы они были, это не доказало бы того, что вам нужно. Незначительные мутационные различия могут быть у любого человека. Человеческое тело не всегда работает по плану ”.

“Были различия во всем том, что выдавала машина. Небольшие различия, которые выявлялись только при внимательном рассмотрении, но различия, которые определяли разницу между человеческим и инопланетным производством ”.

“Хорошо, тогда, значит, были различия. Итак, эти штуки были сделаны инопланетянами. Я все еще говорю вам, что этот человек - человеческое существо”.

“Все так четко увязывается”, - заявил полковник. “Шайе выходит и покупает это место — эту старую, заброшенную ферму. Он чертовски эксцентричен по меркам этого района. Самим фактом своей эксцентричности он привлекает к себе внимание, что может быть нежелательным, но в то же время его эксцентричность может быть использована для сокрытия и сглаживания всего, что он совершил необычного. Это был бы просто кто-то вроде него, кто предположительно нашел бы странную машину. Это было бы...”

“ Вы раздуваете дело, ” сказал Док, “ не имея зацепок. Вы спросили об одном маленьком отличии в нем, на котором можно было бы основать свою дурацкую теорию — без обид, но именно так я, как врач, это вижу. Ну, а теперь давайте приведем один маленький факт — заметьте, факт, а не догадку, — чтобы поддержать эту вашу идею ”.

“ Что было в том сарае? требовательно спросил полковник. “ Вот что я хочу знать. Это Шайе построил ту машину, которая стояла там? Именно поэтому он был уничтожен?

“Шериф разрушил сарай”, - сказал доктор. “Шайе не имеет к этому никакого отношения”.

“ Но кто дал пистолет шерифу? Машина Чейи, вот кто. И это было бы простым делом внушения, контроля сознания, гипноза, называйте как хотите ... ”

Давайте вернемся к фактам. Вы применили к этому человеку пистолет с анестетиком. Вы держали его в плену. По вашему приказу он был подвергнут интенсивному допросу, явному вторжению в его личную жизнь. Молю Бога, чтобы он никогда не привлек вас к суду. Он мог бы швырнуть в тебя книгой.

“ Я знаю, ” неохотно признал полковник. “ Но мы должны уничтожить эту штуку. Мы должны выяснить, что это такое. Мы должны вернуть эту бомбу!”

- Тебя беспокоит бомба.

“Вешаю трубку”, - сказал полковник таким тоном, словно его передернуло. “Просто вешаю трубку!”

“Мне нужно идти дальше”, - ответил доктор. “Успокойтесь, полковник”.

Шаги доктора удалились за дверь и дальше по коридору, затихая вдали. Полковник некоторое время расхаживал взад-вперед, затем тяжело опустился на стул.

Питер лежал в постели, и одна мысль проносилась в его мозгу, одна мысль снова и снова:

Я буду жить!

Но его там не было.

Он был готов к тому дню, когда боль, наконец, станет невыносимой.

Он выбрал свою землю, чтобы провести свои последние дни, занять свою последнюю позицию.

И теперь он получил отсрочку. Теперь, каким-то образом, ему вернули его жизнь.

Он лежал в постели, борясь с возбуждением, с растущим напряжением, пытаясь притвориться, что все еще находится под воздействием того, чем в него стреляли.

Анестезирующий пистолет, сказал доктор. Что-то новое, о чем он никогда не слышал. И все же где-то был намек на это. Что—то, вспомнил он, о стоматологии - новый метод, который стоматологи использовали для снижения чувствительности десен: тонкая струя анестетика распылялась на десны. Что-то вроде этого, только в сотни или тысячи раз сильнее?

Застрелен, доставлен сюда и обследован из-за какой-то дикой фантазии, таящейся в голове полковника G-2.

Фантазия? Интересно, подумал он. Мог ли он, сам того не подозревая, сыграть какую-то роль? Конечно, это было нелепо. Ибо он не помнил ничего из того, что он сделал, сказал или даже подумал, что дало бы ему ключ к разгадке какой-либо роли, которую он мог сыграть в появлении машины на Земле.

Может ли рак быть чем-то иным, кроме болезни? Возможно, каким-то незваным гостем, который пришел и поселился в человеческом теле? Умный инопланетный гость, прилетевший издалека, за неизведанные световые годы?

И он знал, что это была фантазия, соответствующая фантазии полковника, злобный кошмар недоверия, поселившийся в человеческом разуме, инстинктивный защитный механизм, заставляющий расу ожидать худшего и вооружаться против него.

Ничего не боялись так сильно, как неизвестного фактора, ничего, от чего нужно было бы так сильно остерегаться, как необъяснимого.

Мы должны уничтожить эту штуку, сказал полковник. Мы должны выяснить, что это такое.

И в этом, конечно, был весь ужас происходящего — у них не было возможности узнать, что это было.

Наконец он пошевелился, очень осторожно, и полковник заговорил.

- Питер Чей, - представился он.

- Да, в чем дело, полковник?

- Мне нужно с тобой поговорить.

“Хорошо, поговори со мной”.

Он сел на кровати и увидел, что находится в больничной палате. Комната была чистой, антисептической, кафельный пол, бесцветные стены, утилитарный вид — и кровать, на которой он лежал, была больничной.

“ Как вы себя чувствуете? - спросил полковник.

- Не очень, - признался Питер.

“Мы были немного грубы с тобой, но мы не могли рисковать. Видите ли, там было письмо, и игровые автоматы, и штамповочные машины, и все остальное, и ...

- Вы что-то говорили о фирменном бланке.

- Что ты знаешь об этом, Чай?

- Я ничего не знаю.

“ Это дошло до президента, ” сказал полковник. “ Примерно месяц назад. И такое же письмо было адресовано каждому другому административному руководителю на всей Земле”.

-Говоришь?

“ В этом-то все и дело. Это было написано на языке, неизвестном нигде на Земле. Но там была одна строчка — одна строчка из всех букв, — которую можно было прочесть. В нем говорилось: "К тому времени, когда вы это расшифруете, вы будете готовы действовать логически’. И это было все, что любой мог прочитать — по одной строчке на родном языке каждой страны, получившей копию письма. Остальное было полной тарабарщиной, насколько мы могли из этого понять.

- Вы еще не расшифровали это?

Он видел, как вспотел полковник. - Ни единого символа, не говоря уже о слове.

Питер протянул руку к прикроватному столику и, взяв графин, наклонил его над стаканом. В нем ничего не было.

Полковник тяжело поднялся со стула. - Я принесу вам воды.

Он взял стакан и открыл дверь ванной.

“Я немного подожду, пока оно остынет”, - сказал он.

Но Питер едва ли слышал его, потому что не сводил глаз с двери. На ней был засов, и если...

Начала течь вода, и полковник повысил голос, чтобы его было слышно поверх шума.

“Примерно в то же время мы начали находить машины”, - сказал он. “Вы можете себе это представить? Автомат по продаже сигарет, в котором можно было купить сигареты, но это было нечто большее. Это было нечто, наблюдающее за тобой. Нечто, изучающее людей и то, как они живут. И штамповочные машины, и игровые автоматы, и все другие механические приспособления, которые мы установили. Не машины, а наблюдатели. Наблюдаем все время. Наблюдаю и учусь ...”

Питер спустил ноги с кровати и коснулся пола. Он быстро и бесшумно подошел босиком и захлопнул дверь, затем протянул руку и задвинул засов. Он аккуратно встал на место.

- Эй! - крикнул полковник.

Одежда?

Они могут быть в шкафу.

Питер ухватился за нее, распахнул дверь, и вот они уже висели на вешалках.

Он сорвал с себя больничный халат, схватил брюки и натянул их.

Рубашку, живо! В ящик.

А туфли? Там, на полу в шкафу. Не тратьте время на их завязывание.

Полковник толкал и колотил в дверь, пока не крича. Позже он это сделает, но прямо сейчас он был полон решимости сохранить лицо, насколько это возможно. Он бы не захотел немедленно афишировать тот факт, что его обманули.

Питер пошарил по карманам. Бумажник исчез. Как и все остальное — нож, часы, ключи. Более чем вероятно, что они забрали все это и положили в сейф в кабинете, когда его привезли.

Ни о ком из них не было времени беспокоиться. Теперь оставалось только убраться восвояси.

Он вышел за дверь и пошел по коридору, осторожно, не слишком быстро. Он прошел мимо медсестры, но она едва взглянула на него.

Он нашел дверь на лестницу и открыл ее. Теперь он мог еще немного поторопиться. Он спустился по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз, гремя шнурками.

Лестницы, сказал он себе, были довольно безопасными. Почти никто не стал бы ими пользоваться, когда были лифты. Он остановился, на мгновение наклонился и завязал шнурки.

Над каждой дверью были написаны номера этажей, так что он знал, где находится. На первом этаже он снова вышел в коридор. Пока, казалось, тревоги не было, хотя в любую минуту полковник мог начать поднимать шум.

Попытаются ли они остановить его у двери? Найдется ли кто-нибудь, чтобы допросить его? Будет ли...

Возле двери стояла корзина с цветами. Он оглядел коридор. Там было несколько человек, но они не смотрели на него. Он сгреб цветы в охапку.

У двери он сказал служащему, сидевшему за стойкой: “Ошибка. Не те цветы”.

Она кисло улыбнулась, но не сделала ни малейшего движения, чтобы остановить его.

Выйдя на улицу, он поставил цветы на ступеньки и быстро зашагал прочь.

Час спустя он знал, что находится в безопасности. Он также знал, что находится в городе, расположенном в тридцати милях от того места, куда он хотел попасть, и что у него нет денег, и что он голоден, и что у него болят ноги от ходьбы по твердому и неподатливому бетону тротуаров.

Он нашел парк и сел на скамейку. Чуть поодаль группа стариков играла за столом в шашки. Мать катала своего ребенка. Молодой человек сидел на ближайшей скамейке, слушая крошечное радио.

По радио сообщили: “... очевидно, строительство завершено. За последние восемнадцать часов не было никаких признаков того, что оно растет. На данный момент он имеет высоту в тысячу этажей и занимает более ста акров. Бомба, сброшенная два дня назад, все еще парит над ним, удерживаемая во взвешенном состоянии какой-то странной силой. Артиллерия стоит наготове, ожидая приказа открыть огонь, но приказа так и не поступило. Многие думают, что, поскольку бомба не смогла пробиться, у снарядов не будет больше шансов, если они вообще будут.

“Военный представитель, по сути, сказал, что крупнокалиберные орудия - это просто меры предосторожности, что, возможно, и правильно, но это, конечно, не объясняет, почему была сброшена бомба. Растет шумиха не только в Конгрессе, но и во всем мире, требующая выяснить, почему была предпринята попытка взрыва. Из здания пока не было предпринято никаких враждебных действий. Единственным ущербом, о котором пока сообщалось, было затопление здания фермерского дома Питера Чайе, человека, который нашел машину.

“Все следы Чайе были потеряны три дня назад, когда он перенес какой-то приступ и был увезен из своего дома. Считается, что он может находиться под стражей в армии. Существует множество предположений о том, что Чайе может знать, а может и не знать. Вполне вероятно, что он единственный человек на Земле, который может пролить хоть какой-то свет на то, что произошло на его ферме.

“Тем временем вокруг места происшествия была усилена военная охрана, и коридор глубиной около восемнадцати миль вокруг него был эвакуирован. Известно, что две делегации ученых прошли через очереди. Хотя официального объявления сделано не было, есть веские основания полагать, что они мало что узнали из своих визитов. Что это за здание, кто или что спроектировало его возведение, если можно назвать вывернутым наизнанку процессом, с помощью которого оно выросло, или чего можно ожидать дальше, - все это области беспочвенных спекуляций. Естественно, этого предостаточно, но никто еще не придумал того, что можно было бы назвать объяснением.

“Мировая пресса продолжает накапливать тонны копий, но даже при этом реальных, конкретных знаний мало — мало фактов, которые можно перечислить один, два, три сразу.

“Других новостей практически нет, и, возможно, это даже к лучшему, поскольку в данный момент в интересах общественности нет места ни для чего другого, кроме этого таинственного здания. Однако, как ни странно, других новостей почти нет. Как это часто бывает, когда появляются важные новости, все остальные события, похоже, ждут своего часа. Эпидемия полиомиелита быстро идет на убыль; серьезных криминальных новостей нет. В столицах мира, конечно, все законодательные действия полностью приостановлены, и правительства внимательно следят за развитием событий в здании.

“Во многих из этих столиц растет ощущение, что это здание представляет интерес не только для страны, что решения относительно него должны приниматься на международном уровне. Попытка взрыва привела к некоторым аргументам в пользу того, что нам, как наиболее заинтересованной нации, нельзя доверять в том, что мы будем действовать спокойно и бесстрастно, и что объективная точка зрения на мир необходима для разумного разрешения ситуации ”.

Питер встал со скамейки и пошел прочь. По радио сообщили, что его забрали из дома три дня назад. Неудивительно, что он умирал с голоду.

Три дня — и за это время здание выросло на тысячу этажей и теперь занимало сотню акров.

Он пошел дальше, уже не слишком торопясь, ноги у него сильно болели, живот сводило от голода.

Он должен был вернуться в здание — каким-то образом он должен был туда вернуться. Это была внезапная потребность, осознанная и признанная сейчас, но причина этого, ее источник, еще не были очевидны. Как будто было что-то, что он оставил позади, и он должен был пойти и найти это. Что-то, что я оставил позади, подумал он. Что он мог оставить позади? Ничего, кроме боли и сознания того, что он шел с темным спутником, и маленькой капсулы, которую он носил в кармане на то время, когда боль становилась слишком сильной.

Он порылся в кармане, но капсулы там больше не было. Она исчезла вместе с бумажником, карманным ножом и часами. "Теперь это неважно", - подумал он. Мне больше не нужна капсула.

Он услышал торопливые шаги позади себя, и в них была такая настойчивость, что он резко обернулся.

“ Питер! Мэри закричала. “ Питер, мне показалось, я узнала тебя. Я спешила, чтобы догнать тебя.

Он стоял и смотрел на нее так, словно не совсем верил, что видит именно ее.

“ Где ты был? - спросила она.

- В больницу, ” сказал Питер. “ Я сбежал от них. Но ты...

“Нас эвакуировали, Питер. Они пришли и сказали нам, что мы должны уехать. Некоторые из нас в лагере на другом конце парка. Папа занимается чем—то ужасным, и я не могу его винить - ему приходится уезжать прямо в разгар сенокоса, когда мелкое зерно почти готово к скошиванию ”.

Она запрокинула голову и посмотрела ему в лицо.

“ У тебя такой измученный вид, ” сказала она. - Тебе снова стало хуже?

“Это?” — спросил он, затем понял, что соседи, должно быть, знали - что причина его приезда на ферму, должно быть, была общеизвестна, поскольку в фермерском районе не было таких вещей, как секреты.

“ Мне жаль, Питер, ” сказала Мэри. “ Ужасно жаль. Я не должна была...

“ Все в порядке, ” сказал Питер. “ Потому что его больше нет, Мэри. У меня его больше нет. Я не знаю, как и почему, но я каким-то образом избавился от этого ”.

- В больницу? - предположила она.

“ Больница тут ни при чем. Все прояснилось до того, как я туда поехал. Они только что узнали об этом в больнице, вот и все.

“Возможно, диагноз был неправильным”.

Он покачал головой. - В этом не было ничего плохого, Мэри.

И все же, как он мог быть уверен? Как мог он или медицинский мир с уверенностью сказать, что это были злокачественные клетки, а не что—то другое - какой-то странный паразит, которому он сыграл роль ничего не подозревающего хозяина?

- Ты сказал, что сбежал, - напомнила она ему.

“ Они будут искать меня, Мэри. Полковник и майор. Они думают, что я имею какое-то отношение к машине, которую я нашел. Они думают, что я мог ее создать. Они отвезли меня в больницу, чтобы выяснить, человек ли я.

“Из всех глупостей!”

“Я должен вернуться на ферму”, - сказал он. “Я просто обязан вернуться туда”.

“Ты не можешь”, - сказала она ему. “Повсюду солдаты”.

“ Если придется, я проползу на брюхе по канавам. Путешествую ночью. Пробираюсь сквозь строй. Бороться, если меня обнаружат и попытаются помешать мне. Альтернативы нет. Я должен попытаться”.

- Ты болен, - сказала она, с тревогой вглядываясь в его лицо.

Он улыбнулся ей. “ Не заболел. Просто проголодался.

“ Тогда пошли. Она взяла его за руку.

Он сдержался. “ Только не в лагерь. Я не могу, чтобы кто-то меня увидел. Пройдет совсем немного времени, и на меня начнут охотиться — если я еще не стал таковым ”.

- В ресторан, конечно.

“ Они забрали мой бумажник, Мэри. У меня совсем нет денег.

- У меня есть деньги на покупки.

“Нет”, - сказал он. “Я справлюсь. Теперь ничто не сможет победить меня”.

- Ты действительно это имеешь в виду, не так ли?

“Это только что пришло мне в голову”, - признался Питер, сбитый с толку и все же почему-то уверенный, что сказанное им было не безрассудной бравадой, а прямым фактом.

- Ты собираешься возвращаться?

- Я должен, Мэри.

- И ты думаешь, у тебя есть шанс?

Он кивнул.

- Питер, - нерешительно начала она.

-Да?

- Насколько сильно я буду беспокоиться?

“ Ты? Что ты имеешь в виду? Беспокойство в каком смысле?

- Если бы я согласился.

“ Но ты не можешь. У тебя нет причин для этого.

Она чуть приподняла подбородок. - На это есть причина, Питер. Как будто меня позвали туда. Как будто колокол звенит у меня в голове — школьный звонок, зовущий детей ...”

— Мэри, - сказал он, - этот флакон духов... на нем был какой-то символ, не так ли?

“Вырезанный на стекле”, - сказала она ему. “Тот же символ, Питер, который был вырезан на нефрите”.

И тот же символ, подумал он, который был на фирменных бланках.

“ Пошли, - внезапно решил он. - Ты не будешь никому мешать.

“Сначала поедим”, - сказала она. “Мы можем потратить деньги на покупки”.

Они шли по дорожке, держась за руки, как два влюбленных подростка.

“ У нас еще много времени, ” сказал Питер. - Мы не можем отправиться домой до темноты.

Они поели в маленьком ресторанчике на безвестной улочке, а после этого отправились за продуктами. Они купили буханку хлеба, два круга болонской колбасы и ломоть сыра, на что ушли все деньги Мэри, а на сдачу бакалейщик продал им пустую бутылку, в которую можно было носить воду. Это могло бы служить столовой.

Они дошли до окраины города, миновали пригороды и вышли на открытую местность, двигаясь не быстро, потому что не было смысла пытаться уйти слишком далеко до наступления ночи.

Они нашли ручей и уселись у него, ни дать ни взять супружеская пара на пикнике. Мэри сняла туфли и поболтала ногами в воде, и они обе почувствовали себя несоразмерно счастливыми.

Наступила ночь, и они отправились в путь. Луны не было, но небо было усыпано звездами. Хотя они несколько раз падали и иногда недоумевали, где находятся, они продолжали двигаться дальше, держась подальше от дорог, проходя через поля и пастбища, огибая фермерские дома, чтобы избежать лая собак.

Вскоре после полуночи они увидели первый из лагерных костров и широко развернулись вокруг них. С вершины хребта они посмотрели вниз на лагерь и увидели очертания палаток и тусклые очертания крытых брезентом грузовиков. А позже они чуть не наткнулись на артиллерийский расчет, но благополучно ушли, не встретив часовых, которые наверняка были расставлены по периметру бивуака.

Теперь они знали, что находятся внутри эвакуированной зоны, что они продвигаются сквозь внешнее кольцо солдат и орудий, окруживших здание.

Они двигались более осторожно и замедлили время. Когда на востоке забрезжил первый неверный луч зари, они укрылись в густых зарослях сливы на краю пастбища.

“ Я устала, ” вздохнула Мэри. “Я не чувствовала усталости всю ночь, а если и чувствовала, то не знала об этом, но теперь, когда мы остановились, я чувствую себя измотанной”.

- Мы поедим и ляжем спать, - сказал Питер.

“ Сон превыше всего. Я слишком устал, чтобы есть.

Питер оставил ее и пополз через заросли к опушке.

В разгорающемся утреннем свете стояло Здание - огромная, окутанная голубым туманом масса, возвышавшаяся над горизонтом, как тупой палец, указывающий в небо.

“ Мэри! - прошептал Питер. - Мэри, вот оно! - воскликнул я.

Он услышал, как она пробирается к нему сквозь заросли.

- Питер, до этого еще далеко.

“ Да, я знаю, что это так. Но мы идем туда.

Они присели на корточки, наблюдая за происходящим.

“Я не вижу бомбы”, - сказала Мэри. “Бомбу, которая висит над ним”.

“Это слишком далеко, чтобы что-то разглядеть”.

“Почему это мы? Почему именно мы возвращаемся? Почему мы единственные, кто не боится?”

“ Я не знаю, ” сказал Питер, озадаченно нахмурившись. “ То есть никакой реальной причины. Я возвращаюсь, потому что хочу ... нет, потому что я должен. Видишь ли, это было место, которое я выбрал. Место смерти. Как слоны, уползающие умирать туда, где умирают все остальные слоны”.

- Но сейчас с тобой все в порядке, Питер.

“Это не имеет значения - или кажется, что не имеет. Именно там я обрел покой и понимание”.

“ И там были символы, Питер. Символы на бутылке и нефрите.

“ Давай вернемся, ” сказал он. - Здесь нас кто-нибудь заметит.

“Символы были только у наших подарков”, - настаивала Мэри. “Ни у кого из остальных их не было. Я поспрашивала вокруг. На других подарках вообще не было никаких символов”.

“ Сейчас нет времени размышлять об этом. Пошли.

Они поползли обратно к центру зарослей.

Солнце уже поднялось над горизонтом и посылало ровные лучи света в чащу, и тишина раннего утра повисла над ними, как благословение.

“ Питер, ” сказала Мэри, - я просто больше не могу бодрствовать. Поцелуй меня, прежде чем я лягу спать.

Он поцеловал ее, и они прижались друг к другу, закрытые от мира зазубренными, искривленными, низко растущими ветвями сливовых деревьев.

“ Я слышу звон колоколов, ” выдохнула она. - Ты тоже их слышишь?

Питер покачал головой.

“Как школьные звонки”, - сказала она. “Как звонки в первый школьный день — в первый день, когда ты вообще пошел”.

- Ты устала, - сказал он ей.

“ Я слышал их раньше. Это не в первый раз.

Он снова поцеловал ее. - Иди спать, - сказал он, и она заснула, почти сразу, как только легла и закрыла глаза.

Он тихо сидел рядом с ней, и его разум погрузился в собственные скрытые глубины, ища боль внутри себя. Но боли не было. Это ушло навсегда.

Боль прошла, заболеваемость полиомиелитом снизилась, и думать об этом было безумием, но он все равно так думал:

Миссионер!

Когда человеческие миссионеры отправились в языческие земли, что они сделали в первую очередь?

Они, конечно, проповедовали, но были и другие вещи. Они боролись с болезнями, они занимались санитарией, трудились над улучшением благосостояния людей и пытались приучить их к лучшему образу жизни. И таким образом они не только выполняли свои религиозные предписания, но и завоевали доверие язычников.

И если бы инопланетный миссионер прибыл на Землю, что было бы среди первых вещей, которые он обязательно сделал бы? Разве не было бы разумно, если бы он тоже боролся с болезнями и пытался улучшить благосостояние выбранных им подопечных? Таким образом, он завоевал бы их доверие. Хотя поначалу он не мог ожидать слишком многого. Он мог ожидать враждебности и подозрительности. Только жалкая горстка людей не будет обижаться на него или бояться его.

А если миссионер—

А если ЭТОТ миссионер...

Питер заснул.

Рев разбудил его, и он сел прямо, сон полностью выветрился из его сознания.

Рев все еще был слышен где-то за пределами чащи, но он удалялся.

“ Питер! Питер!

“ Тише, Мэри! Там что-то есть!

Рев развернулся и вернулся снова, нарастая, пока не превратился в раскаты грома, и Земля не затряслась от этого звука. Оно снова отступило.

Полуденный солнечный свет проникал сквозь ветви и превращал их укрытие в пестрое пятно Солнца и тени. Питер почувствовал мускусный запах теплой земли и увядших листьев.

Они осторожно пробрались сквозь заросли и, добравшись до опушки, где листва поредела, увидели мчащийся танк далеко по полю. До них донесся его рев, когда он мчался вперед, подпрыгивая и раскачиваясь на неровностях земли, огромное дуло его пушки было воинственно выставлено перед ним, как у футболиста с негнущимися руками.

Прямо через поле тянулась дорога - дорога, которой, Питер был уверен, прошлой ночью здесь не было. Это была прямая дорога, абсолютно прямая, ведущая к зданию, и сделана она была из какого-то металлического материала, который поблескивал на солнце.

А далеко слева была еще одна дорога, и справа - другая, и вдалеке три дороги, казалось, сходились вместе, как сходятся рельсы, когда смотришь на железнодорожное полотно.

Другие дороги, идущие под прямым углом, пересекают три дороги, пересекая их так, что создается впечатление трех далеко идущих лестниц, плотно прижатых друг к другу.

Танк мчался к одной из пересекающихся дорог, на расстоянии казавшийся совсем маленьким, и его рев донесся до них не громче жужжания рассерженной пчелы.

Он добрался до дороги и съехал с нее, резко развернувшись боком и продолжая вращаться, как будто врезался во что-то гладкое и твердое, сквозь которое не мог пробиться, как будто мог врезаться в намыленную металлическую стену. Был момент, когда он накренился и чуть не перевернулся, но удержался на ногах и, наконец, попятился, затем развернулся и с грохотом покатился по полю, возвращаясь в чащу.

На середине поля он развернулся и остановился, так что дуло было направлено назад, на пересекающуюся дорогу.

Дуло орудия опустилось вниз, сверкнуло, и на пересекающейся дороге снаряд взорвался со вспышкой света и клубом дыма. Звук выстрела сильно отдался в ухе.

Снова и снова пушка изрыгала снаряды в упор. Над танком и дорогой висела дымка — и снаряды все еще рвались на дороге — по эту сторону дороги, а не за ней.

Танк снова с лязгом двинулся вперед, пока не выехал на дорогу. На этот раз он приближался осторожно и подталкивал себя локтем, как будто искал способ переправиться.

Откуда-то издалека донесся треск артиллерийских залпов. Казалось, стреляла целая батарея орудий. Некоторое время они стреляли, затем неохотно уволились.

Танк все еще обнюхивал дорогу, как собака, вынюхивающая под поваленным деревом спрятавшегося кролика.

- Там есть что-то, что их останавливает, - сказал Питер.

“Стена”, - догадалась Мэри. “Какая-то невидимая стена, но через которую они не могут пробиться”.

“ Или простреливать. Они пытались прорваться с помощью огнестрельного оружия, но даже не помяли его.

Он присел там, наблюдая, как танк движется по дороге. Он дошел до того места, где дорога слева спускалась вниз и пересекалась с перекрестком. Танк отклонился в сторону, чтобы последовать за левым, натыкаясь передней броней на невидимую стену.

Загнанный в угол, подумал Питер, — эти дороги разбиты и загнаны во все воинские части. Танк в одном загоне и дюжина танков в другом, артиллерийская батарея в другом, автопарк в третьем. Загнанный в угол и запертый; загнанный и бесполезный.

А мы, подумал он, — мы тоже загнаны в угол?

По дороге справа топала группа солдат. Питер заметил их издалека - черные точки двигались по дороге на восток, прочь от здания. Когда они подошли ближе, он увидел, что у них не было оружия, и они плелись в малейшем подобии строя, и по тому, как они шли, он понял, что они устали как собаки.

Он не знал, что Мэри отошла от него, пока она не вернулась, пригибая голову, чтобы волосы не зацепились за низко свисающие ветви.

Она села рядом с ним и протянула толстый ломоть хлеба и ломоть болонской колбасы. Она поставила бутылку с водой между ними.

“Это было здание, - сказала она, - которое построило дороги”.

Питер кивнул с набитым хлебом и мясом ртом.

“Они хотят упростить доступ к зданию”, - сказала Мэри. “Здание хочет, чтобы людям было легко приходить и посещать его”.

- Опять колокола? - спросил он.

Она улыбнулась и сказала: “Колокольчики”.

Теперь солдаты подошли достаточно близко, чтобы разглядеть танк. Они остановились и стояли на дороге, глядя на него.

Затем четверо из них свернули с дороги и вышли в поле, направляясь к танку. Остальные сели и стали ждать.

- Стена работает только в одну сторону, - сказала Мэри.

“Скорее всего, - сказал ей Питер, - это работает для танков, но не для людей”.

“Здание не хочет впускать людей”.

Солдаты пересекли поле, и танк вышел им навстречу. Он остановился, экипаж выбрался из него и спустился вниз. Солдаты и команда стояли, разговаривая, и один из солдат продолжал жестикулировать руками, указывая то туда,то сюда.

Откуда-то издалека снова донеслись звуки тяжелых орудий.

- Некоторые из них, - сказал Питер, - все еще пытаются разрушить стены.

Наконец солдаты и танковый расчет вернулись к дороге, оставив танк брошенным в поле.

И, должно быть, так было со всеми военными силами, окружившими здание, сказал себе Питер. Дороги и стены разрезали его на куски, отгородили — и теперь танки, большие пушки и самолеты были всего лишь бесполезными игрушками младенческой расы, разбросанными по тысяче манежей.

Выйдя на дорогу, пехотинцы и танковый расчет с трудом продвигались на восток, отступая после столь бесславного провала осады.

Мэри и Питер сидели в своих зарослях и наблюдали за Зданием.

“ Ты сказал, что они прилетели со звезд, ” сказала Мэри. “ Но зачем они прилетели сюда? Зачем они беспокоились о нас? Зачем они вообще пришли?

“ Чтобы спасти нас, ” медленно произнес Питер. “ Чтобы спасти нас от самих себя. Или чтобы эксплуатировать и поработить нас. Или использовать нашу планету как военную базу. По любой из сотни причин. Возможно, по причине, которую мы не смогли бы понять, даже если бы они сказали нам ”.

“Вы не верите в эти другие причины, те, что о порабощении нас или использовании Земли в качестве военной базы. Если бы ты верил в это, мы бы не пошли в это здание”.

“Нет, я им не верю. Я не верю, потому что у меня был рак, и у меня его больше нет. Я этого не делаю, потому что полиомиелит начал прогрессировать в тот же день, когда они прибыли. Они делают добро для нас, точно так же, как миссионеры делали добро среди примитивных, измученных болезнями людей, к которым они были приставлены. Я надеюсь...

Он сидел и смотрел через поле, на загнанный и покинутый танк, на сияющую лестницу дорог.

“Я надеюсь, ” сказал он, - что они не сделают того, что делали некоторые миссионеры. Я надеюсь, что они не разрушат наше самоуважение из-за инопланетной Матери Хаббардс. Я надеюсь, они не спасут нас от стригущего лишая и не обрекают на чувство расовой неполноценности. Я надеюсь, они не будут рубить кокосы и вручать нам...”

Но они знают о нас, сказал он себе. Они знают все, что можно знать. Они изучали нас — как долго? Сидит на корточках в углу аптеки, маскируясь под автомат по продаже сигарет. Наблюдает за нами из-за прилавка в обличье автомата по продаже марок.

И они написали письма — письма всем главам государств по всему миру. Письма, которые, возможно, когда их наконец расшифруют, объяснят, о чем они. Или это может предъявлять определенные требования. Или, вполне возможно, это могут быть не более чем заявки на получение разрешений на строительство миссии, церкви, больницы или школы.

Они знают нас, подумал он. Например, они знают, что мы падки на все бесплатное, поэтому раздавали бесплатные подарки — совсем как в викторинах и конкурсах, проводимых радио, телевидением и Торговыми палатами, за исключением того, что там не было конкуренции и победили все.

В течение всего дня Питер и Мэри наблюдали за дорогой, и за это время по ней, прихрамывая, прошли небольшие группы солдат. Но вот уже час или больше на дороге никого не было.

Они отправились в путь незадолго до наступления темноты, пересекли поле, прошли сквозь стену, которой там не было, и вышли к дороге. И они направились по дороге на запад, к пурпурному облаку здания, возвышавшемуся на фоне красного заката.

Они ехали всю ночь, и им не нужно было уворачиваться и прятаться, как в ту первую ночь, потому что на дороге не было никого, кроме единственного солдата, которого они встретили.

К тому времени, когда они увидели его, они отошли достаточно далеко, так что огромная шахта здания вырисовывалась на полпути к небу - туманное пятно в ярком свете звезд.

Солдат сидел посреди дороги, сняв ботинки и аккуратно поставив их рядом с собой.

“У меня болят ноги”, - сказал он вместо приветствия.

Итак, они сели с ним за компанию, и Питер достал бутылку воды, буханку хлеба, сыр и болонскую колбасу и разложил их на тротуаре, обернув оберточной бумагой в качестве скатерти для пикника.

Некоторое время они ели молча, и, наконец, солдат сказал: “Ну, вот и конец”.

Они не задали этого вопроса, а терпеливо ждали, поедая хлеб и сыр.

“Это конец солдатской службы”, - сказал им солдат. “Это конец войне”.

Он указал на загоны, устроенные у дорог, в одном из которых стояли три самоходные артиллерийские установки, в другом - склад боеприпасов, а в другом - военная техника.

“Как вы собираетесь вести войну, ” спросил солдат, - если твари там, сзади, могут поделить ваши армии на шахматные доски?" Танк ни черта не стоит того, чтобы охранять десять акров, по крайней мере, если он не в состоянии выбраться с этих десяти акров. Большое ружье тебе ни к чему, если ты не можешь стрелять больше чем на полмили.

“ Ты думаешь, они захотят? ” спросила Мэри. - Я имею в виду, где угодно?

“Они сделали это здесь. Почему не где-нибудь еще? Почему не в любом месте, где они хотели? Они остановили нас. Они хладнокровно остановили нас и не пролили ни капли крови. Среди нас ни одного пострадавшего”.

Он проглотил кусок хлеба с сыром, который был у него во рту, и потянулся за бутылкой с водой. Он пил, его адамово яблоко подпрыгивало вверх-вниз.

“Я возвращаюсь”, - сказал он. “Я ухожу за своей девушкой, и мы оба возвращаемся. Вещи в этом здании, возможно, нуждаются в некоторой помощи, и я собираюсь помочь им, если есть способ сделать это. И если им не нужна никакая помощь, что ж, тогда я собираюсь придумать какой-нибудь способ сообщить им, что я благодарен за то, что они пришли ”.

“ Вещи? Ты что-то видел?

Солдат уставился на Питера. - Нет, я вообще ничего не видел.

“ Но это дело, когда ты уезжаешь за своей девушкой, а вы оба возвращаетесь? Как тебе пришла в голову эта идея? Почему бы тебе не вернуться прямо сейчас с нами?”

“Это было бы неправильно”, - запротестовал солдат. “Или это кажется неправильным. Я должен был сначала увидеть ее и сказать, что я чувствую. Кроме того, у меня есть для нее подарок.

“ Она будет рада тебя видеть, ” мягко сказала Мэри. - Ей понравится подарок.

“Она обязательно это сделает”. Солдат гордо ухмыльнулся. “Это было то, чего она хотела”.

Он сунул руку в карман и достал кожаную коробочку. Повозившись с замком, он открыл ее. Звездный свет мягко падал на ожерелье, лежавшее внутри шкатулки.

Мэри протянула руку. - Можно? - спросила она.

“Конечно”, - сказал солдат. “Я хочу, чтобы ты взглянул на это. Ты бы знал, понравится ли это девушке”.

Мэри достала его из коробки и подержала в руке - струю звездного огня.

- Бриллианты? - спросил Питер.

“Я не знаю”, - сказал солдат. “Может быть. Выглядит очень дорого. Внизу есть что—то вроде кулона из зеленого камня, который почти не блестит, но...

- Питер, - перебила Мэри, - у тебя есть спички?

Солдат сунул руку в карман. “ У меня есть зажигалка, мисс. Эта штука дала мне зажигалку. Красота!

Он открыл его, и пламя погасло. Мэри крепко прижала кулон к себе.

“Это символ”, - сказала она. “Точно такой же, как на моем флаконе духов”.

“Эта резьба?” - спросил солдат, указывая. “Она есть и на зажигалке”.

“ Что-то дало тебе это? Питер срочно захотел знать.

“ Шкатулка. За исключением того, что на самом деле это было больше, чем просто шкатулка. Я наклонился, чтобы прикоснуться к нему, и он чиркнул зажигалкой, и когда это произошло, я подумал о Луизе и зажигалке, которую она мне подарила. Я потерял его и сожалел об этом, а здесь был точно такой же, за исключением резьбы сбоку. И когда я подумала о Луизе, шкатулка издала забавный звук и оттуда выскочила коробочка с ожерельем”.

Солдат наклонился вперед, его молодое лицо стало серьезным в свете пламени зажигалки.

“Знаешь, что я думаю?” сказал он. “Я думаю, что эта коробка была одной из них. Есть истории, но нельзя верить всему, что слышишь...”

Он переводил взгляд с одного на другого. - Вы не смеетесь надо мной, - удивленно заметил он.

Питер покачал головой. - Это последнее, что мы могли бы сделать, Солдат.

Мэри вернула ожерелье и зажигалку. Солдат положил их в карман и начал обуваться.

“ Мне пора, - сказал он. - Спасибо за еду.

- Мы еще увидимся, - сказал Питер.

- Я надеюсь на это.

“Я знаю, что так и будет”, - уверенно заявила Мэри.

Они посмотрели ему вслед, потом побрели в другом направлении.

Мария сказала Петру: “Этот символ - их знак. Те, кто получит символ, вернутся назад. Это паспорт, печать одобрения.

- Или, - поправил Питер, - клеймо владельца.

“Они бы искали людей определенного типа. Они бы не хотели никого, кто их боялся. Им нужны были бы люди, которые хоть немного верили в них”.

“ Зачем мы им нужны? Питер забеспокоился. “ Вот это-то меня и беспокоит. Какую пользу мы можем им принести? Солдат хочет помочь им, но им не нужна наша помощь. Им не нужна помощь ни от кого”.

“ Мы никогда не видели ни одного из них, - сказала Мэри. - Если только ящик не был одним из них.

И автоматы с сигаретами, подумал Питер. Автоматы с сигаретами и Бог знает с чем еще.

“ И все же, - сказала Мэри, - они знают о нас. Они наблюдали за нами и изучали нас. Они знают нас вдоль и поперек. Они могут проникнуть глубоко в нас и узнать, чего может хотеть каждый из нас, а затем дать нам это. Удочка и катушка для Джонни и кусочек нефрита для тебя. И удочка, и катушка были человеческими удочкой и катушкой, а нефрит был земным нефритом. Они даже знают о девушке солдата. Они знали, что ей понравится блестящее ожерелье, и они знали, что она из тех людей, к которым они хотели бы вернуться снова и ... ”

“ Блюдца, ” сказал Питер. “Интересно, были ли это, в конце концов, ”Блюдца", наблюдавшие за нами в течение многих лет, узнавшие все о нас".

Сколько лет потребуется, подумал он, с самого начала, чтобы узнать все, что нужно знать о человеческой расе? Ибо это было бы с самого начала; для них все человечество было бы сложной инопланетной расой, и им пришлось бы прокладывать свой путь на ощупь, узнавая один факт здесь, а другой там. И они совершали ошибки; временами их выводы оказывались неверными, и это отбрасывало их назад.

“ Я не знаю, ” сказал Питер. - Я вообще ничего не могу понять.

Они шли по блестящей металлической дороге, мерцавшей в свете звезд, и здание превращалось из туманного призрака в гигантскую стену, которая вздымалась на фоне неба, заслоняя звезды. Высотой в тысячу этажей и занимая более ста акров, это было сооружение, от которого кружилась голова, до боли в шее и кружился мозг от его великолепия.

И даже когда вы приближались к нему, вы не могли разглядеть сброшенную бомбу, покоящуюся в пустоте над ним, потому что бомба была слишком далеко, чтобы ее можно было разглядеть.

Но вы могли видеть маленькие кабинки, отрезанные дорогами, а внутри кабинок - разрушительные игрушки жестокой расы, сейчас заброшенные, просто бездействующие куски старомодного металла.

Наконец, перед самым рассветом, они подошли к огромной лестнице, ведущей к центральной двери. Проходя по плоскому каменному подъезду к лестнице, они почувствовали тишину и глубину покоя, царившего в тени здания.

Рука об руку они поднялись по лестнице, подошли к огромной бронзовой двери и остановились. Обернувшись, они молча посмотрели назад.

Дороги расходились, как колесные спицы, от ступицы здания, насколько хватало глаз, а пересекающиеся дороги шли концентрическими кругами, так что казалось, они находятся в центре паутины.

Заброшенные фермерские дома с их группами построек — амбарами, зернохранилищами, гаражами, силосохранилищами, загонами для свиней, навесами для машин — стояли в секторах, обозначенных дорогами, а в других секторах стояли боевые машины, годные сейчас разве что на птичьи гнезда или убежище для кроликов. С пастбищ и полей доносились птичьи трели, и вы чувствовали запах свежести и прохлады сельской местности.

“ Это хорошо, ” сказала Мэри. - Это наша страна, Питер.

“ Это была наша страна, ” поправил ее Питер. - Ничто уже никогда не будет таким, как прежде.

- Ты не боишься, Питер?

“ Ни капельки. Просто сбит с толку.

- Но раньше ты казался таким уверенным.

“Я все еще уверен”, - сказал он. “Эмоционально я, как всегда, уверен, что все в порядке”.

“Конечно, все в порядке. Была эпидемия полиомиелита, и теперь она прекратилась. Армия была разгромлена без единого погибшего. Атомную бомбу поймали и остановили до того, как она смогла взорваться. Разве ты не видишь, Питер, они уже делают этот мир лучше. Рак и полиомиелит исчезли — две вещи, с которыми Человек боролся годами и был далек от победы. Прекратились войны, прекратились болезни, прекратились атомные бомбы — вещи, которые мы не могли решить сами, были решены за нас”.

“ Я все это знаю, ” сказал Питер. “Они, несомненно, также положат конец преступности, взяточничеству, насилию и всему остальному, что мучило и унижало человечество с тех пор, как оно слезло с деревьев”.

- Чего еще ты хочешь? - спросил я.

“ Думаю, ничего больше — просто это косвенные улики. Это не настоящее доказательство. Все, что мы знаем или думаем, что знаем, мы извлекли из умозаключений. У нас нет доказательств — никаких реальных, весомых доказательств ”.

“У нас есть вера. У нас должна быть вера. Если вы не можете верить в кого-то или во что-то, что уничтожает болезни и войны, во что вы можете верить?”

- Именно это меня и беспокоит.

“Мир построен на вере”, - сказала Мэри. “Вере в Бога, в самих себя и в порядочность человечества”.

- Ты великолепен! - воскликнул Питер.

Он крепко обнял ее и поцеловал, она прижалась к нему, и когда они наконец отпустили друг друга, огромная бронзовая дверь открылась.

Молча, обнявшись, они переступили порог и вошли в вестибюль, сводчатый потолок которого находился высоко над головой. Высокий сводчатый потолок украшали фрески, стены были обшиты панелями, а наверх вели четыре огромных лестничных пролета.

Но лестницы были перегорожены тяжелыми бархатными шнурами. Другой шнур, прикрепленный к сверкающим штандартам, и знаки со стрелками указывали им, в какую сторону идти.

Послушно, ступая в тишине, близкой к благоговейному трепету, они прошли через фойе к единственной открытой двери.

Они вошли в большую комнату с большими, высокими, узкими окнами, через которые проникал утренний солнечный свет, и он падал на новенькие атласные доски, классные стулья с широкими подлокотниками, тяжелые столы для чтения, стеллажи с книгами и кафедру на лекционном помосте.

Они стояли и смотрели на это, и Мэри сказала Питеру: “Я была права. В конце концов, это были школьные звонки. Мы пришли в школу, Питер. В первый день, когда мы пошли в школу.

- Детский сад, - сказал Питер, и его голос дрогнул, когда он произнес это слово.

Все было правильно, подумал он, так по-человечески правильно: солнечный свет и тень, дорогие переплеты книг, темная патина дерева, тяжелая тишина над всем. Это была земная аудитория в самых научных традициях. Это был Кембридж, Оксфорд, Сорбонна и колледж Восточного плюща в одном лице.

Пришельцы не пропустили ни одной ставки — ни единой.

“ Мне нужно идти, ” сказала Мэри. - Подожди меня здесь.

“Я буду ждать здесь”, - пообещал он.

Он смотрел, как она пересекла комнату и открыла дверь. Сквозь нее он увидел коридор, который тянулся, казалось, на многие мили. Потом она закрыла дверь, и он остался один.

Он постоял там мгновение, затем стремительно развернулся. Почти бегом пересекая фойе, он достиг огромной бронзовой двери. Но двери не было, по крайней мере, он ничего не мог разглядеть. Не было даже щели там, где должна была быть дверь. Он осмотрел стену дюйм за дюймом и не нашел никакой двери.

Он отвернулся от стены и стоял в фойе, обнаженный душой, и чувствовал, как огромная пустота здания громом отдается в его мозгу.

Там, наверху, на тысячу этажей, здание уходило в небо, подумал он. А внизу был детский сад, а на втором этаже, без сомнения, первый класс, и вы поднимались все выше и выше, и каков был бы конец — и цель этого конца?

Когда ты закончил школу?

Или ты когда-нибудь заканчивал школу?

А когда ты закончишь школу, кем бы ты стал?

Кем бы ты хотела стать? - спросил он.

Ты бы все еще оставался человеком?

Они будут приходить в школу еще несколько дней, те, кого выбрали, те, кто сдал странный вступительный экзамен, необходимый для поступления в эту школу. Они спускались по металлическим дорожкам, поднимались по ступенькам, и огромная бронзовая дверь открывалась, и они входили. И другие тоже приходили из любопытства, но если бы у них не было символа, двери для них не открылись бы.

А те, кто все-таки входил, когда и если у них возникало желание сбежать, обнаруживали, что дверей нет.

Он вернулся в класс и встал там, где стоял раньше.

Эти книги, подумал он. Что в них? Пройдет совсем немного времени, и он наберется смелости взять одну и посмотреть. А кафедра? Что могло бы стоять за кафедрой?

Что, не кто.

Дверь открылась, и Мэри подошла к нему через комнату.

“Там есть квартиры”, - сказала она. “Самые милые квартиры, которые вы когда-либо видели. И на одном из них наши имена, и есть другие, у которых другие имена, а у некоторых вообще нет имен. Приходят другие люди, Питер. Мы просто пришли немного раньше. Мы были теми, кто начал первыми. Мы добрались сюда до того, как прозвенел школьный звонок”.

Питер кивнул. - Давай сядем и подождем, - сказал он.

Они сели бок о бок, ожидая Учителя.

OceanofPDF.com

Воссоединение на Ганимеде

Написанный как часть первой волны рассказов, которые Клиффорд Д. Саймак написал для Astounding Science Fiction после назначения Джона У. Кэмпбелла—младшего новым редактором этого журнала, “Воссоединение на Ганимеде” отражает желание Клиффа писать научно-фантастические рассказы, в которых фигурировали обычные люди - в данном случае пожилой ветеран с поразительным сходством с Грэмпом Стивенсом, первым персонажем, появившимся в “Городе”, написанном вскоре после этого рассказа.

Этот рассказ был впервые опубликован в ноябрьском номере журнала Campbell's magazine за 1938 год.

—dww

Я

“ Черт возьми, ” заорал Грэмп Паркер, “ ты пытаешься спутать все мои планы. Ты пытаешься удержать меня от похода на эту встречу выпускников.

“Ты же знаешь, что это неправда, папа”, - запротестовала его дочь Селия. “Но я заявляю, что ты - предостережение. Я буду волноваться каждую минуту, когда тебя не будет”.

“Кто когда-нибудь слышал, чтобы солдат ходил куда-нибудь без нарукавников?” - бушевал Грэмп. “Если я не могу носить эти нарукавники, я никуда не пойду. Они будут у всех остальных мальчиков.

- Возразила его дочь. “ Ты знаешь, что произошло, когда ты попытался показать Гарри, как работает тот старый огнемет, ” напомнила она ему. - Просто чудо, что вы оба не погибли.

“Я не собираюсь с ними стрелять”, - заявил Грэмп. “Я просто хочу носить их со своей формой. Безних не чувствуешь себя одетой”.

Его дочь сдалась. Она знала, что спор может продолжаться весь день. “Хорошо, папа, - сказала она, - но ты будь осторожен”.

Она встала и пошла в дом. Грэмп растянул свои старые кости на солнышке. Здесь было приятно июньским утром сидеть на скамейке перед домом.

Маленький Гарри вышел из-за угла и направился к старику. “Что ты делаешь, дедушка?” - требовательно спросил он.

“Ничего”, - ответил ему Грэмп.

Мальчик забрался на скамейку. - Расскажи мне о войне, - попросил он.

“Иди поиграй”, - сказал ему Грэмп.

“Ой, дедушка, расскажи мне о той большой битве, в которой ты участвовал!”

- Битва при Ганимеде? - спросил Грэмп.

Гарри кивнул. “Ага, это тот самый”.

“Ну, - сказал Грэмп, - я помню это так, как будто это было вчера. И это было сорок лет назад, сорок лет назад, в середине следующего месяца. Марши собирали свой большой флот там, на Ганимеде, рассчитывая подкрасться к нам, когда мы их не ожидаем поблизости...

- Кто такие Марши? - спросил мальчик.

“ На Болотах? - переспросил Грэмп. “ Почему мы так называли марсиан? Что-то вроде прозвища для них.

- Ты сражался с ними?

Грэмп усмехнулся. “ Ты чертовски прав, мы подходим им. Мы заставили их остановиться, а потом облизали их прямо там, на Ганимеде. После этого был подписан мир, и с тех пор не было никакой войны”.

“ И ты туда направляешься? спросил мальчик.

“ Конечно, у них большое воссоединение на Ганимеде. Первое. Может быть, отныне у них будет по одному раз в год или два ”.

- А марсианские солдаты, которых ты выпорол, тоже будут там?

Грэмп свирепо нахмурился. “Их попросили прийти”, - сказал он. “Я не знаю почему. У них нет права быть там. Мы победили их, и у них нет никакого права приходить”.

- Гарри! - раздался голос матери мальчика.

Мальчик спрыгнул со скамейки и потрусил к дому.

- Чем ты занимался? - спросила его мать.

- Дедушка рассказывал мне о войне.

“Ты иди прямо сюда”, - крикнула его мать. “Если твой дедушка не знает, что лучше рассказать тебе о войне, тебе следует знать, что лучше не слушать. Разве я не говорил тебе не просить его рассказывать тебе об этом?

Грэмп скорчился на скамейке.

“Собака пропала”, - сказал он. “Герою вообще больше не оказывают почестей”.

“Вам не о чем беспокоиться”, - заверил Гарт Митчелл, продавец компании Robots, Inc., Пита Дейла, секретаря Торговой палаты Ганимеда. “Мы создаем роботов, которые чертовски близки к живым. Мы можем точно выполнить все требования. Если вы хотите, чтобы мы изготовили вам набор зверей, которые от природы настолько злобны, что будут загрызать друг друга с первого взгляда, мы можем это сделать. Мы отправим вам самую кровожадную стаю ночных кошмаров, которую вы когда-либо видели”.

Пит наставил карандаш на продавца.

“Я хочу быть уверен”, - сказал он. “Я использую этот большой фиктивный бой, который мы планируем, для большого продвижения. Я хочу, чтобы оно соответствовало тому, что мы обещаем. Мы хотим сделать его самым большим шоу во всей этой чертовой системе. Когда мы выпустим этих ваших роботов на арену, я хочу быть уверен, что они бросятся друг на друга, как пара диких кошек на раскаленную печь. “И я не хочу, чтобы они уходили до тех пор, пока не превратятся в куски сломанного оборудования. Мы хотим дать собравшимся на воссоединении бой, который отодвинет в тень настоящую битву за Ганимед ”.

“Послушайте, ” заявил Митчелл, - мы сделаем этих роботов такими злыми, что они возненавидят самих себя. Это наш секретный процесс, и мы никого не посвящаем в него. Мы используем радиевый мозг в каждом из роботов и знаем, как придать им индивидуальность. Большинство наших заказов предназначены для нежных или трудолюбивых людей, но если вы хотите, чтобы они были подлыми, мы сделаем их подлыми для вас ”.

“Отлично”, - сказал Пит. “Теперь, когда это решено, я хочу быть уверен, что вы точно понимаете, чего мы хотим. Нам нужны роботы, представляющие все виды свирепых зверей во всей системе. У меня здесь список ”.

Он развернул лист бумаги.

“ Они с Марса, Земли и Венеры, и несколько с Титана у Сатурна. Если вспомните еще какие-нибудь, добавьте их. Мы хотим, чтобы они максимально точно изображали настоящих зверей, и я хочу, чтобы они были злобными и подлыми. Мы рекламируем это как величайшую бесплатную битву с дикими животными по принципу "поймай, как сможешь" в истории. Идея взята с римских арен в далеком прошлом истории Земли, когда они выпускали слонов, львов, тигров и людей - всех на одну арену и смотрели, что они делали друг с другом. Только здесь мы используем роботов вместо настоящего товара, и если ваши роботы так хороши, как вы говорите, им следовало бы показать себя получше ”.

Митчелл ухмыльнулся и пристегнул свой портфель.

“Просто забудьте об этом, мистер Дейл”, - посоветовал он. “Мы изготовим их на нашем заводе на Марсе и доставим вам в кратчайшие сроки. До встречи выпускников осталось еще шесть недель, и это даст нам время проделать отличную работу ”.

Они пожали друг другу руки, и Митчелл ушел.

Пит откинулся на спинку стула и посмотрел наружу сквозь кварцевый купол толщиной в ярд, окружавший Сателлит-Сити, единственное обитаемое место на Ганимеде. Это если не считать тюрьмы на Ганимеде, которая, с технической точки зрения, вероятно, была местом обитания. Однако, за исключением купола, окружавшего Город-Спутник, и купола, окружавшего тюрьму, на всей Луне не было никаких признаков жизни, бесполезного, безжизненного шара, лишь немного меньшего, чем планета Марс.

Он мог видеть вершину тюремного купола, едва поднимавшуюся над западным горизонтом. В этот Космический Алькатрас отправляли только самых отчаянных преступников Солнечной системы. Самая жесткая тюрьма во всей системе, ее гордая традиция заключалась в том, что ни один заключенный не сбежал с момента ее создания двадцать лет назад. Зачем рисковать побегом, когда за пределами купола скрываются только страдание и смерть?

Офисы Торговой палаты располагались на вершине городского купола, и из своего внешнего офиса, на фоне кварцевого, Питу было хорошо видно, как идут приготовления к встрече выпускников, которая должна была отпраздновать сороковую годовщину битвы при Ганимеде.

Далеко внизу, у подножия купола с магнитным заякорением, шла работа над огромной открытой ареной, которая будет заключена в отдельный купол, а тепло и атмосфера будут поступать из большего купола.

На одном из самых высоких заснеженных холмов, недалеко от арены, возвышалась массивная мраморная глыба, кишащая скульпторами в космических доспехах. Это был Памятник Битве, который должен был быть посвящен на церемонии открытия.

Снежные заносы, гонимые слабыми ветрами, которые всегда беспокойно кружились над поверхностью этого спутника, с которого почти исчезла атмосфера, проносились над коричневыми пологими холмами и кружились вокруг купола. Снаружи было холодно. Пит непроизвольно поежился. Температура упала почти до 180 градусов по Фаренгейту. Снег состоял из замерзшего углекислого газа.

Негостеприимное место для жизни, но Сателлит-Сити был одним из величайших курортов во всей Системе. На него каждый год приезжали тысячи знаменитостей, десятки тысяч обычных туристов. Списки гостей лучших отелей читались как социальный реестр, и каждый концертный зал и кафе, каждый ночной клуб, каждая концессия, каждое заведение приносили деньги.

А теперь встреча на Ганимеде!

Это была умная идея. Потребовалось немного потянуть за ниточки в Лондоне, чтобы заставить Солнечный конгресс принять резолюцию о воссоединении и выделить необходимые деньги. Но это было не так уж трудно сделать. Просто небольшая шумиха об укреплении дружбы Земля-Марс на всю вечность. Просто небольшая умная тренировка в вестибюлях.

В этом году Город-спутник соберет их, получит общесистемную огласку, станет нарицательным на каждой планете.

Он откинулся на спинку стула и уставился в небо. Величайшее зрелище во всей Солнечной системе! Туристы преодолевали миллионы миль, чтобы в изумлении полюбоваться этим небом.

Там на фоне черноты космоса возвышался Юпитер - гигантский оранжево-красный диск, сплюснутый у полюсов и выпуклый на экваторе. Справа от Юпитера находилось солнце, маленький белый шар, его обжигающий свет и чудовищный жар ослабевали почти на 500 миллионах миль космического пространства. Ни Луны, ни Европы не было видно, но на фоне бархатного занавеса космоса сверкали яркие, холодные острия далеких звезд.

Пит раскачивался взад-вперед на своем стуле, радостно потирая руки.

“В этом году мы нанесем Ганимед на карту”, - ликовал он.

II

“Но я не хочу лететь на Ганимед”, - запротестовал сенатор Шерман Браун. “Я ненавижу космические путешествия. Всегда болеешь”.

Иззи Ньюман чуть не задохнулась от раздражения.

“Послушайте, сенатор, ” взмолился он, “ не будьте чертовым дураком всю свою жизнь. Через два года мы выставляем вашу кандидатуру на пост президента, и вам нужны голоса марсиан. Вы можете собрать множество из них, отправившись на Ганимед и посвятив этому памятнику битву. Ты можешь сказать несколько приятных слов о марсианах, а потом, быстро, пока земные парни на тебя не разозлились, ты можешь сказать что-нибудь хорошее о Земле. И тогда вы можете восхвалить храбрость людей, сражавшихся в той битве, а затем, просто чтобы успокоить пацифистов, восхвалить сорок лет мира, которые у нас были. И если ты сделаешь это, то сделаешь всех счастливыми, и все будут думать, что ты на их стороне. Ты получишь много голосов ”.

“Но я не хочу уезжать”, - запротестовал сенатор. “Я не поеду. Вы не сможете раздавить меня бульдозером”.

Иззи развел руками.

“Послушайте, сенатор”, - сказал он. “Я ваш менеджер, не так ли? я когда-нибудь давал вам неверные указания? Разве я когда-нибудь не делал для тебя ничего хорошего? Разве не я вытащил тебя из захудалого окружного центра и сделал одним из величайших людей твоего времени?”

“Что ж, ” сказал сенатор, “ я и сам неплохо справился, если можно так выразиться. И отчасти это заслуга вас. Я ненавижу лететь на Ганимед. Но если ты думаешь, что я должен сделать...

“ Отлично, ” сказал Иззи, потирая руки. “ Я все устрою для тебя. Я дам несколько интервью газетчикам. Я попрошу лучшего сценариста-призрака подготовить для тебя речь. Мы получим полмиллиона голосов от этой поездки ”.

Он сурово посмотрел на сенатора Брауна.

“Есть только две вещи, которые ты должен сделать”, - предупредил он.

- Что это? - спросил я.

“Выучи свою речь. Я не хочу, чтобы ты забыл ее, как в тот раз, когда освящал здание связи на Луне. И оставь эту чертову скрытую камеру дома.

Сенатор Браун выглядел несчастным.

Ганимед погружался в тень Юпитера. На какое-то время на спутник опустилась “ночь”. Часть времени Европа будет находиться в небе, но свет Европы сделает немногим больше, чем сделает тени на поверхности более глубокими и темными.

“Спайк” Карди подождал, пока Ганимед скроется в тени. Потому что Спайк собирался сделать то, чего раньше не делал ни один человек. Он собирался сбежать из тюрьмы на Ганимеде, из этого гордого Космического Алькатраса, начальник которого хвастался, что ни один человек не покидал его купола живым, пока не отбудет свой срок.

Но Спайк уходил до того, как ему отсидели положенный срок. Он собирался выйти из северо-западного порта и раствориться в ночи Ганимеда так бесследно, как будто его стерли с лица земли. Все было спланировано. Планирование было тщательным и заняло много времени. Спайк ждал, пока не убедился, что нет ни малейшего шанса на ошибку.

План стоил денег, требовал оказания давления в нужных местах, требовал помощи извне, которую было трудно получить. Но то, чего не смогли сделать другие, сделал Спайк Карди. Ибо разве он не был прежним Спайком Карди, прославившимся космическим рэкетом? Разве он годами не взимал пошлину с межпланетных линий? Разве его люди все еще не взимали пошлину с космических кораблей? Спайк Карди был лидером в бандитизме, и даже сейчас его слово было законом для многих людей.

Спайк подождал, пока охранник пройдет мимо его камеры. Затем он быстро подошел к своей койке, взобрался на нее и ухватился за почти невидимую проволоку из тонкого крученого стекла, которая была привязана к одной из вентиляционных решеток. Быстро, но осторожно он потянул за проволоку, стараясь не производить шума. На конце провода, там, где он свисал с вентиляционной трубы, висел огнеметный пистолет.

Словно кошка, выслеживающая добычу, Спайк двинулся к двери камеры с тяжелой решеткой. Он сунул пистолет за пазуху и привалился к решетке. Он услышал, как охранник возвращается на свой пост.

Спайк тихо заскулил, как будто ему было очень больно. Охранник услышал звук, его шаги ускорились.

“ В чем дело, Карди? Тебе плохо? - спросил охранник.

Главарь гангстеров просунул слабую руку сквозь решетку, судорожно вцепившись в плечо охранника. Охранник наклонился ближе. Левая рука Карди дернулась, как нападающая змея, стальные пальцы сомкнулись на горле мужчины. В то же мгновение огнеметный пистолет, заряженный на малую мощность и диаметром с острие карандаша, пронзил пространство между рубашкой Карди и сердцем охранника. Всего лишь небольшая вспышка раскаленного добела пламени, умело направленная. Всего лишь один негромкий смешок из теплового пистолета, как человек может хихикнуть над шуткой. Вот и все.

Охранник плотнее прижался к решетке. Мертвая хватка на его горле заглушила его крик. Любой, кто смотрел на эту сцену, подумал бы, что он разговаривает с заключенным.

Карди действовал быстро. Все было спланировано. Он точно знал, что делать.

Правой рукой он сорвал связку ключей с пояса убитого. Пальцы нащупали нужный ключ и вставили его в замок. Дверь камеры распахнулась.

Сейчас был единственный опасный момент во всем плане. Но Карди не дрогнула.

Он быстро распахнул дверь и втащил охранника внутрь. Ему придется рискнуть, чтобы никто не увидел.

Ловко работая, он снял с мертвеца брюки, натянул их; сорвал со спины пальто и надел его. Затем фуражка и огнеметный пистолет охранника.

Карди вышел наружу, закрыл и запер дверь своей камеры, прошелся по кошачьей дорожке тюремного блока. Его сердце пело от ликования. Трудная часть была позади. Но его губы были сжаты в мрачную, жесткую линию; глаза прищурены, предупреждающие об опасности, готовые к действию.

Только благодаря суровой железной воле он сохранил свой темп ходьбы. Охранник в соседнем квартале увидел его, мгновение смотрел на него, а затем развернулся и снова зашагал обратно вдоль квартала.

Только когда охранник скрылся из виду, Спайк ускорил шаг.

Вниз по лестнице на первый этаж, через этаж и из секций камер на прогулочный двор и в северо-западный порт.

В караульном помещении порта горел тусклый свет.

Карди постучала в дверь.

Охранник открыл дверь.

“ Космический скафандр, ” сказал Карди. - Я ухожу.

“Где ваш пропуск?” - спросил охранник.

- Вот, - сказала Карди, наводя огнемет.

Рука охранника метнулась к кобуре на боку, но у него не было ни единого шанса. Пистолет Спайка коротко сверкнул, и охранник обмяк.

Едва взглянув на тело, Спайк снял с вешалки скафандр, надел его и вышел в иллюминатор. Войдя в порт, он закрыл за собой внутренний шлюз, повернул внешний. Дверь открылась, и Спайк вышел наружу.

Огромными прыжками, благодарный меньшей силе тяжести, он поспешил прочь. На востоке он увидел сияющий купол города-Спутника. На северо-западе вырисовывались темные, окутанные тенью холмы.

Спайк исчез в направлении холмов.

III

Сенатор Шерман Браун был счастлив. К тому же слегка пьян.

Ему удалось ускользнуть от Иззи Ньюмана, и вот он здесь, сидит на корточках в "Фонаре Юпитера", одном из самых шумных ночных клубов во всем Сателлит-Сити, фотографирует двух старых ветеранов, спорящих о битве за Ганимед.

Послушать спор собралась толпа. Он будоражил воображение, и всегда был шанс, что дело может перерасти в драку.

Сенатор Браун прижал к глазу видоискатель своей скрытой камеры и радостно работал. Здесь была серия фотографий, которые отдали бы должное его альбомам.

Грэмп Паркер стукнул кулаком по столу.

“Мы подходим тебе и обыгрываем тебя, - завопил он, - и мне, черт возьми, наплевать, как мы это делаем. Если бы ваши генералы были такими чертовски умными, как получилось, что мы вылизали из вас все дерьмо?”

Юрг Тек, дряхлый старый марсианин, стукнул кулаком по столу в ответ Грэмпу.

“ Вы, земляне, выиграли ту битву благодаря чистой удаче, ” пропищал он, и его писк был полон искренней ярости. “ Вы не имели права побеждать. По всем правилам ведения войны вы были побеждены с самого начала. Ваша стратегия была неверной. Ваше космическое подразделение было неправильным, вы выбрали неправильный момент. Александр, когда он вывел свои крейсеры, чтобы атаковать наш лагерь, должен был быть уничтожен.

- Но его там не было, - взвизгнул Грэмп.

“Просто удача”, - пропищал в ответ Юрг Тек. “Начни эту битву снова, и марсиане победили бы. Что-то пошло не так. Нечто, чего историки не могут объяснить. Изложите это на бумаге, и Марс каждый раз побеждает ”.

Грэмп стукнул по столу обоими кулаками. Его борода воинственно задергалась.

“Но, черт бы побрал твою злобную шкуру, ” завопил он, “ сражения не помещаются на бумаге. Для них нужны люди, корабли и пушки. А люди важнее всего. Побеждают те, у кого есть мужество. И сражения тоже не заканчиваются. На войне второго шанса не бывает. Ты либо выигрываешь, либо проигрываешь, и никаких дополнительных выплат не будет ”.

Марсианин, казалось, задыхался от ярости. Он что-то бормотал, пытаясь обрести дар речи.

Дедушка злорадствовал, как кот, только что разделавшийся с канарейкой.

- То же, что я тебе говорил, - подтвердил он. - Один хороший землянин может облизать десять Болот в любое время дня и ночи.

Юрг Тек зашипел в бессильном гневе.

Грэмп продолжил свое хвастовство. “В любое время дня и ночи, - сказал он, - с завязанными глазами и со связанной за спиной рукой”.

Кулак Юрга Тека ударил без предупреждения и угодил Грэмпу прямо в бороду. Грэмп пошатнулся, а затем издал пронзительный вой и бросился к марсианину. Толпа одобрительно закричала.

Юрг Тек, отступая перед размахивающими кулаками Грэмпа, споткнулся о коленопреклоненного сенатора Брауна. Грэмп прыгнул на него в тот же миг, и все трое оказались на полу в вихре хлещущих рук и ног.

- Возьми это! - крикнул Грэмп.

“Эй, берегись моей камеры”, - взвизгнул сенатор.

Марсианин ничего не сказал, но приставил к левому глазу сенатора красотку. Он целился в Грэмпа.

С грохотом опрокинулся стол. Толпа заулюлюкала от восторга.

Сенатор заметил свою камеру на полу, протянул руку и схватил ее. Кто-то наступил ему на руку, и он закричал. Юрг Тек схватил Грэмпа за бороду.

“ Прекратите! - прогремел чей-то голос, и двое полицейских пробились сквозь толпу. Они рывком подняли Грэмпа и Юрга Тека на ноги. Сенатор встал сам.

- Из-за чего вы, ребята, подрались? - спросил рослый полицейский.

“Он - собака, ушедшая в Болото”, - завопил Грэмп.

- Он сказал, что один землянин может разделаться с десятью марсианами, - пропищал Юрг Тек.

Рослый полицейский пристально посмотрел на сенатора. “ Что вы можете сказать в свое оправдание? - спросил он.

Сенатор внезапно потерял дар речи. - Да ничего, офицер, совсем ничего, - пробормотал он, запинаясь.

- Полагаю, вы не были там, внизу, и не катались с ними? - прорычал полицейский.

“Видите ли, офицер, дело было вот в чем”, - объяснил сенатор. “Я пытался разнять их. Пытался заставить их прекратить драку. И один из них ударил меня.

Полицейский усмехнулся. “Миротворец, да?” - сказал он.

Сенатор с несчастным видом кивнул.

Офицер переключил свое внимание на Грэмпа и Юрга Тека. “Мы снова ведем войну”, - сказал он. “Неужели вы, ребята, не можете забыть об этом? Война закончилась сорок лет назад.

- Он оскорбил меня, - пропищал Юрг Тек.

“Конечно, я знаю, - сказал офицер, - и вас довольно легко оскорбили”.

“ Послушайте меня, офицер, ” сказал сенатор. “Если я заберу этих двух мальчиков и пообещаю тебе, что они больше не будут устраивать беспорядков, ты просто забудешь об этом?”

Большой полицейский посмотрел на маленького полицейского.

- Выкто такой? - спросил маленький полицейский.

“ Ну, я— я Джек Смит. Я знаю этих двух парней. Я сидел и разговаривал с ними до того, как это случилось.

Двое полицейских снова посмотрели друг на друга.

Затем они оба посмотрели на сенатора.

“ Ну, я думаю, все было бы в порядке, ” согласился маленький полицейский. “Но вы смотрите, чтобы они сохраняли мир, или мы бросим вас всех троих в карцер”.

Они сурово посмотрели на него. Сенатор беспокойно заерзал. Затем он шагнул вперед и взял Грэмпа и Юрга Тека за руки.

- Давайте, ребята, выпьем, - предложил он.

— Я все еще говорю, - запротестовал Грэмп, - что один землянин может вылизать десять Болот...

“ Ну-ну, - предупредил сенатор, - ты помолчи. Я обещал полиции, что вы двое будете друзьями.

- Ты с ним дружишь? - спросил Грэмп.

“Почему бы и нет?” - спросил сенатор. “В конце концов, это воссоединение призвано продемонстрировать мир и дружбу, существующие между Марсом и Землей. Из пыли и грохота битвы поднимается новое и ясное понимание. Понимание, которое приведет к вечному миру — ”

- Слушай, - сказал Грэмп, - будь ты проклят, если не будешь говорить так, словно произносишь речь.

“Хм”, - сказал сенатор.

“Как будто ты произносил речь”, - сказал Грэмп. “Как будто ты был одним из тех политических заклинателей, которые добиваются голосов”.

“Что ж, - сказал сенатор, - может быть, и так”.

“С таким твоим глазомером, - заметил Грэмп, - ты не в той форме, чтобы произносить какие-либо речи”.

Сенатор Браун поперхнулся своим напитком. Он поставил стакан и закашлялся.

“Что с тобой?” - спросил Юрг Тек.

“Я кое-что забыл”, - объяснил сенатор. “Кое-что очень важное”.

“Это может подождать”, - сказал Юрг Тек. “Я куплю следующий раунд”.

“Конечно, - согласился Грэмп, - нет ничего настолько важного, чтобы нельзя было еще выпить”.

“Вы знаете, - сказал сенатор, - я собирался произнести речь”.

Два старых солдата уставились на него, не веря своим ушам.

“Это факт, ” сказал им сенатор, “ но я не могу с таким глазом. И попаду ли я в ад за то, что не произнес эту речь! Вот что я получаю за то, что сбегаю тайком со своим фотоаппаратом ”.

“Может быть, мы сможем тебе помочь”, - предложил Грэмп. “Может быть, мы могли бы уладить все за тебя”.

- Может, и смогли бы, - пропищал марсианин.

“Послушайте, ребята, - сказал сенатор, - если бы я отправился на корабле в путешествие по поверхности, и если бы корабль сломался, и я не смог бы вернуться вовремя, чтобы произнести свою речь, никто бы не обвинил меня в этом, не так ли?”

- Ты чертовски прав, что они не стали бы, - сказал Грэмп.

- А как насчет глаза? - спросил Юрг Тек.

“Черт возьми, - сказал Грэмп, - мы могли бы сказать, что он на что-то наткнулся”.

- Мальчики, не хотите ли пройти со мной? - спросил сенатор.

“Ставлю на кон свою жизнь”, - сказал Грэмп.

Юрг Тек кивнул.

“Там есть несколько старых боевых корпусов, на которые я хотел бы взглянуть”, - сказал он. “Корабли, которые были подбиты во время сражения и просто ушли оттуда. Подбито слишком сильно, чтобы его можно было спасти. Пилот, вероятно, приземлится и позволит нам взглянуть на одно или два из них ”.

“ Лучше возьми с собой фотоаппарат, ” предложил Грэмп. - Тебе бы следовало сделать несколько потрясающих снимков на одной из этих старых ванн.

IV

Штурман рывком распахнул дверь рубки управления, захлопнул ее за собой и прислонился к ней спиной. Его пальто было разорвано, и кровь капала из уродливой раны на лбу.

Пилот оторвался от управления.

“ Роботы! ” завопил штурман. - Роботы вырвались на свободу!

Пилот побледнел. - Свободен! - крикнул он в ответ.

Штурман кивнул, тяжело дыша.

В наступившей тишине они могли слышать скрежет стальных когтей по всему кораблю.

“ Они добрались до экипажа, ” тяжело дыша, сказал штурман. - Разорвали их на части там, в машинном отделении.

Пилот посмотрел в иллюминатор. Поверхность Ганимеда была прямо под ним. Он выравнивался короткими, опытными ракетными залпами, чтобы легко добраться до города-спутника.

“ Достань пистолет! ” крикнул он. “ Задержи их! Может, у нас получится.

Штурман бросился к стойке, где висели тяжелые огнеметные ружья. Но было слишком поздно.

Дверь прогнулась под сокрушительным весом. Свирепые стальные когти подхватили ее и разорвали на части.

Пилот, оглянувшись через плечо, увидел кошмарный сон о безумных монстрах, врывающихся в рубку управления. Монстры, произведенные на заводе Robots, Inc. на Марсе, направляются в город-спутник для показа на встрече выпускников во время битвы на Ганимеде.

Вспыхнуло огнеметное ружье, расплавив отвратительную голову одного монстра, но щупальца другого метнулись вперед, поймав пилота в ловушку со сверхъестественной легкостью. Пилот вскрикнул, один раз — крик, оборванный удушающими стальными полосами.

Затем корабль, потеряв управление, бешено завертелся к поверхности.

“Прямо за тем хребтом находится корпус старого крейсера”, - сказал пилот сенатору. “Он в довольно хорошем состоянии, но при падении нос был вдавлен в землю и плотно вжат в скалу, так что никакой ад и высокая вода не смогли его сдвинуть”.

- Землянин или маршиец? - спросил Грэмп.

Пилот покачал головой. “ Я не уверен, - сказал он. - Кажется, Земля.

Сенатор с трудом влезал в свой космический скафандр.

“ Ты помнишь сделку, которую мы заключили? - спросил он пилота. - Ты должен сказать, что твой корабль сломался. Ты знаешь, как это объяснить. Так что вы не смогли вернуть меня вовремя, чтобы произнести речь ”.

Пилот ухмыльнулся. “Конечно, сенатор”, - сказал он.

Грэмп остановился, подняв шлем над головой. - Сенатор! - крикнул он.

Он посмотрел на сенатора.

“Кто же ты, черт возьми, такой?” - спросил он.

“Я сенатор Шерман Браун”, - представился ему сенатор. “Предполагается, что я посвящу битве памятник”.

“Ну, я буду веснушчатой лягушкой!” - сказал Грэмп.

Юрг Тек усмехнулся.

Грэмп резко повернулся к нему. - Без острот, Марши, - предупредил он.

“Сюда, сюда!” - закричал сенатор. “Вы, ребята, успокойтесь. Больше никаких драк”.

Облаченные в космические доспехи, они вчетвером покинули корабль и зашагали вверх по склону к вершине хребта.

В наушниках на шлемах Грэмп слабо слышал хруст снега из углекислого газа под их ногами, его шипение на скафандрах.

Заходил Юпитер - огромный красно-оранжевый шар с массивным гребешком, обглоданным с верхней половины. На фоне этого затемненного, невидимого сегмента звезды сияла четверть луны крошечной Ио, а чуть выше, на фоне черноты космоса, висел сияющий серп Европы.

Солнце село много часов назад.

“Хорошенькая, как рождественская елка”, - сказал Грэмп.

“Туристы сходят по этому поводу с ума”, - заявил пилот. “Мое такси работает до изнеможения с самого начала сезона. В старине Юпитере есть что-то такое, что их заводит.

“Я помню, ” сказал Юрг Тек, “ что точно так же было перед битвой. Мы с моим приятелем вышли из лагеря, чтобы посмотреть на это”.

“ Я и не знал, что вы, Марши, когда-нибудь подружитесь, ” сказал Грэмп. - Решил, что вы слишком опасны.

“Мой приятель, - сказал Юрг Тек, - был убит на следующий день”.

- О, - сказал Грэмп.

Некоторое время они шли молча.

“Мне очень жаль твоего приятеля”, - сказал тогда Грэмп Марсианину.

Они достигли вершины хребта.

- Вон он, - сказал пилот, указывая.

Под ними виднелись темные очертания огромного космического корабля, причудливо покоящегося на поверхности, с кормой, наклоненной под гротескным углом, носом, зарытым в твердую, как камень, почву.

- Земля, все в порядке, - сказал Грэмп.

Они спустились по склону холма к кораблю.

В боку брошенного корабля зияла огромная дыра, проделанная выстрелом давным-давно, выстрелом, который отозвался эхом в смутных воспоминаниях о той битве сорок лет назад.

“Давайте войдем”, - сказал сенатор. “Я хочу сделать несколько снимков. Захватил с собой оборудование для ночного видения. Делайте снимки в кромешной тьме”.

Что-то двигалось внутри корабля, что-то, что сверкало красным в свете заходящего Юпитера.

Пораженные, все четверо отступили на шаг.

Человек в космических доспехах стоял прямо внутри корабля, наполовину в тени, наполовину на свету. В руках он держал два огнеметных пистолета, и они были направлены на Грэмпа и троих других.

“Хорошо”, - сказал мужчина, и его голос был диким, злобным, с легкой ноткой безумия в нем. “Я прикрою тебя. Просто достаньте свои пистолеты и оставьте их в покое.

Они не двигались, пораженные, едва веря тому, что видели.

“ Вы что, не слышали меня? - взревел мужчина. - Бросьте оружие на землю.

Пилот потянулся за своим огнеметом быстрым размытым движением, которое почти обманывало глаз.

Но пистолет был только наполовину вытащен из кобуры, когда один из пистолетов в руках человека, находившегося внутри корабля, взорвался яркой струей пламени. Заряд ударил в скафандр пилота, расколов его от ярости своей энергии. Пилот скорчился и покатился, странно размахивая руками, вниз по склону, чтобы упереться в старый космический корабль. Его костюм отливал вишнево-красным.

“Может быть, теперь ты знаешь, что я не дурачусь”, - сказал мужчина.

Грэмп одним пальцем осторожно вынул пистолет из кобуры и уронил его на землю. Юрг Тек и сенатор сделали то же самое. Не было смысла быть глупым. Не тогда, когда убийца прикрывал тебя двумя пистолетами.

Мужчина осторожно вышел из корабля и помахал им рукой в ответ. Он убрал в кобуру один из своих пистолетов, наклонился и подобрал с земли все три вида оружия.

-Что все это значит? - требовательно спросил сенатор.

Мужчина усмехнулся.

“Я Спайк Карди”, - представился он. “Может быть, вы слышали обо мне. Единственный человек, сбежавший из тюрьмы на Ганимеде. Сказал, что никто не сможет сломать эту кроватку. Но Спайк Карди это сделал.

“Что вы собираетесь с нами делать?” - спросил сенатор.

“ Оставлю тебя здесь, - сказал Спайк. - Я заберу твой корабль и оставлю тебя здесь.

“Но это же убийство!” - закричал сенатор. “Мы умрем. У нас воздуха всего около четырех часов”.

Спайк снова хихикнул. “Ну вот, - сказал он, - разве это не чертовски плохо”.

Заговорил Юрг Тек.

“ Но ты как-то жил здесь. Прошло три недели с тех пор, как ты сбежал. Все это время ты не был в скафандре. У тебя недостаточно воздушных баллонов, чтобы продержаться так долго.

- К чему ты клонишь? - спросил Спайк.

“ Почему, ” сказал Юрг Тек, “ только это. Почему вы не даете нам шанс выжить? Почему бы вам не рассказать нам, как вы это сделали? Мы могли бы сделать то же самое, остаться в живых, пока нас кто-нибудь не найдет. В конце концов, вы забираете наш корабль. Убивать нас не имеет смысла. Мы ничего не сделали против вас”.

“Итак, ” сказал Спайк, “ для этого есть какая-то причина. И я скажу тебе. Мои друзья отремонтировали часть этого старого корабля, отгородили ее стеной и установили шлюз и небольшой генератор атмосферы. Скорее атмосферный конденсатор. Потому что здесь достаточно воздуха, только он недостаточно плотный. Когда я сбежал, я приехал сюда и стал ждать корабль, который должен был меня забрать. Но корабль не пришел. Что-то пошло не так, и он не пришел. Так что я забираю твою.

“Это забавно с вашей стороны”, - сказал сенатор. “Не могли бы вы сообщить нам, где на корабле у вас есть это убежище?”

“Почему бы и нет”, - сказал Спайк. “Рад. Чем угодно, лишь бы помочь тебе”.

Но было что-то в том, как он это сказал, в уродливом изгибе его рта, в насмешке в его словах, что Грэмпу не понравилось.

“Просто спустись в нос корабля”, - сказал Спайк. “Ты не можешь пропустить это”.

Зловещая улыбка тронула губы Спайка.

“ Только, ” сказал он, “ тебе от этого не будет ни капли пользы. Потому что конденсатор сломался примерно полчаса назад. Починить его невозможно. Я пытался. Я уже готовился вернуться в Сателлит-Сити и попытать счастья там, когда появился ты.

“Это нельзя исправить?” - спросил сенатор.

Спайк внутри скафандра покачал головой.

“Не-а, - бодро сказал он, “ там сломалась пара деталей. Я пытался сварить их с помощью моего огнемета, но это не сработало. Я полностью разрушил их.

V

Спайк попятился к вершине хребта.

“ Отойди, ” предупредил он, все еще держа пистолет на прицеле. “ Не пытайся преследовать. Я отдам тебе его, если ты это сделаешь.

“Но, ” взвизгнул сенатор, “ вы же не собираетесь бросить нас здесь? Мы умрем!”

Бандит махнул пистолетом на юго-восток.

“ Город-спутник находится вон там. Вы сможете сделать это за четыре часа эфира. Я сделал.

Его смех эхом отдался в их шлемах.

“ Но ты этого не сделаешь. Не такие скрипучие старые пугала, как ты.

Затем он перевалил через гребень.

Грэмп, внезапно придя в себя, прыгнул к безжизненному телу пилота. Он потянул фигуру в скафандре на себя, протянул руку и выхватил огнемет.

Один быстрый взгляд сказал ему, что она не повреждена.

“ Ты не можешь этого сделать! Юрг Тек заорал на него.

“ Уйди с дороги, Марши! ” взвизгнул Грэмп. - Я иду за ним.

Грэмп начал подниматься на холм.

Поднявшись на гребень, он увидел Спайка на полпути к кораблю.

“ Возвращайся и сражайся! ” завопил Грэмп, размахивая пистолетом. - Возвращайся и сражайся, ты, злобное подобие хорька.

Спайк развернулся, выпустил по своему следу дикую струю пламени, а затем нелепыми прыжками помчался к космическому кораблю.

Грэмп остановился, тщательно прицелился из огнемета и выстрелил. Спайк сделал сальто в воздухе и растянулся на земле. Грэмп увидел, как пистолеты, которые забрал у них Спайк, ярко вспыхнули в свете Юпитеров, когда пламя добралось до цели.

“ Он выронил оружие! Грэмп завопил.

Но Спайк снова поднялся и побежал, хотя его левая рука безвольно свисала с плеча, свободно раскачиваясь, когда он подпрыгивал над поверхностью.

- Слишком далеко, - проворчал Юрг Тек, догоняя Грэмпа.

“Я попал точно в центр, - завопил дедушка, - но дистанция была немного большой”.

Спайк добрался до корабля и прыгнул в иллюминатор.

Выругавшись, Грэмп выпустил струю пламени по кораблю, когда бандит открыл внешний шлюз.

- Черт возьми, - взвизгнул Грэмп, - он сбежал.

Два старых ветерана удрученно стояли и смотрели на корабль.

“Я думаю, на этом для нас все заканчивается”, - сказал Юрг Тек.

“ Ни в коем случае, ” заявил Грэмп. - Мы легко доберемся до Сателлит-Сити.

Но он не верил в это. Он знал, что они не поверят.

Он услышал звук шагов, спускающихся с холма, и обернулся. Сенатор спешил к ним.

- Что с тобой случилось? - спросил Юрг Тек.

“Я упал и подвернул лодыжку”, - объяснил сенатор.

“Конечно, - сказал Грэмп, “ парню очень легко растянуть лодыжку. Особенно в такое время, как это.

Земля содрогнулась у них под ногами, когда корабль выпрыгнул в космос, взревев ракетами.

Грэмп упрямо брел вперед. Он слышал, как снег шуршит о его скафандр. Слышал, как он хрустит под ногами. Услышал спотыкающиеся шаги двух других позади себя.

Юпитер был ниже в небе. Объект сдвинулся со своего положения на фоне затемненного сегмента звезды и свободно раскачивался в пространстве.

Перед собой Грэмп увидел горькие холмы, покрытые снежными заносами, отливавшими мертвенно-красным в потоках света Юпитера.

Одна нога вперед, теперь другая. Так и надо было делать. Продолжай отталкиваться.

Но он знал, что это бесполезно. Он знал, что умрет на Ганимеде.

“Сорок лет назад я вписался сюда и прошел без единой царапины”, - сказал он себе. “И теперь я возвращаюсь, чтобы умереть здесь”.

Он вспомнил тот день сорокалетней давности. Вспомнил, как небо было пронизано огненными лентами и колющими лучами. Как корабли с заглушенными орудиями таранили вражеские суда и уносили их с собой на поверхность.

- У нас ничего не получится, - простонал сенатор.

Грэмп яростно замахнулся на него, угрожающе подняв кулак в стальных ножнах.

“ Прекрати реветь! ” крикнул он. - Ты кричишь, как больной теленок. Я сбью тебя с ног, если услышу от тебя еще хоть один писк.

“Но что толку обманывать самих себя?” воскликнул сенатор. “У нас почти закончился воздух. Мы даже не знаем, в правильном ли направлении движемся”.

Грэмп зарычал на него.

“ Соберись, бесхребетный осел. Ты большой человек. Сенатор. Помни это. Тебе нужно возвращаться. Кого бы они наняли произносить все эти речи, если бы ты не вернулся?

В шлеме Грэмпа зашипел голос Юрга Тека. “Слушай!”

Грэмп замер и прислушался.

Но ничего не было слышно. Только шорох снега под его костюмом.

- Я ничего не слышу, - сказал Грэмп.

И тут он услышал это — странный раскат грома, который, казалось, нес с собой неопределимую угрозу опасности. Гром, подобный топоту множества ног, как размеренный топот копыт.

- Ты когда-нибудь слышал что-нибудь подобное, Землянин? - спросил марсианин.

“Это ничего не значит”, - взвизгнул сенатор. “Совсем ничего. Мы просто воображаем это. Мы все сходим с ума”.

Раскаты грома звучали все ближе и ближе — все отчетливее и отчетливее.

“ На Ганимеде не должно быть живых существ, ” сказал Грэмп. “ Но там что-то есть. Что-то живое.

Он почувствовал, как мурашки страха пробежали по спине и взъерошили волосы у основания черепа.

Длинная вереница предметов выдвинулась из дымки горизонта и превратилась в неясное видение — кошмарная вереница предметов, которые сияли и переливались в лучах Юпитера.

- Милорд, - спросил Грэмп, - что это такое?

Он огляделся по сторонам.

Слева от них был глубокий изрезанный берег, где эрозия давно минувших веков образовала глубокую, но узкую впадину в склоне холма.

- Сюда! - крикнул Грэмп и отскочил в сторону, направляясь к берегу.

Линия атакующих ужасов была ближе, когда они достигли естественной крепости.

Грэмп посмотрел на Юрга Тека.

- Марши, - прохрипел он, - если ты никогда раньше не подходил, приготовься к этому сейчас.

Юрг Тек мрачно кивнул, сжимая в кулаке огнемет.

Сенатор захныкал.

Грэмп замахнулся на него, занес кулак и нанес удар, который пришелся сенатору в центр нагрудника и отбросил его назад.

Грэмп зарычал на него.

- Достань свой пистолет, черт бы тебя побрал, - взвизгнул он, - и притворись мужчиной.

Сбившиеся в кучу монстры приближались — прыгающая, ужасающая масса тварей, которые странно поблескивали в лунном свете. Массивные челюсти, жестокие, заостренные когти и хлещущие щупальца.

Грэмп навел свой огнемет.

“ А теперь, - крикнул он, - дайте им это! ” Из пасти среза вырвался поток испепеляющего огня, который охватил атакующих монстров и, казалось, расплавил их дотла. Но те, кто стоял позади, перелезли через них и бросились сквозь тех, кого остановило пламя, прямо к людям, притаившимся в тени холма.

Ружье Грэмпа нагревалось. Он знал, что через мгновение оно превратится в искореженную и бесполезную вещь. Что он может даже взорваться у него в руке и убить их всех троих. Ведь огнемет не рассчитан на непрерывный огонь.

И все же события продолжались.

Перед обрывом лежала груда тел, отливавших металлически-красным там, где их коснулась пистолетная очередь.

Грэмп бросил ружье и попятился к стене забора.

Юрг Тек все еще сидел на корточках и наносил короткие, резкие удары пистолетом, пытаясь не допустить его перегрева.

В углублении поменьше скорчился хнычущий сенатор, его пистолет все еще был в кобуре.

Проклиная его, Грэмп прыгнул на него, выхватил огнемет и оттолкнул сенатора в сторону.

- Остынь, Марши, - крикнул Грэмп.

Он нацелил новое оружие на неуклюжее существо, которое переползало через баррикаду из тел. Он спокойно ударил его прямо между глаз.

- Твой пистолет нам понадобится позже, - крикнул Грэмп Юргу Теку.

Нечто темное, с шипами вокруг морды и жестоким клювом прямо под глазами, перемахнуло через баррикаду, и Грэмп разнес его одной короткой очередью.

Атака ослабевала.

Грэмп держал пистолет наготове и ждал продолжения. Но больше ничего не последовало.

- Что это за твари, пропавшие без вести? - спросил Грэмп, тыча пистолетом в сторону груды тел.

“ Не знаю, ” ответил марсианин. - На Ганимеде не должно быть никаких зверей.

“Они вели себя странно, как собаки, ” заявил Грэмп. “Не совсем как животные. Как что-то, что сворачивают и бросают на пол. Как игрушки. Как игрушечные зверюшки, которых я подарил своему внуку на Рождество год или два назад. Ты заводишь их, и маленькие негодяи бегают кругами ”.

Юрг Тек вышел за пределы выемки, поближе к куче тел.

- Будь осторожен, Марши, - крикнул Грэмп.

- Смотри сюда, Землянин! - крикнул марсианин.

Грэмп шагнул вперед и посмотрел. И то, что он увидел — вместо плоти и костей, вместо каких—либо животных структур - были металлические пластины, расплавленная проволока и шестеренки самых разных форм и размеров.

“Роботы”, - сказал он. “Будь я кривоногим Марши, если они не такие. Ничего, кроме исчезнувших собак-роботов-животных.

Два старых солдата посмотрели друг на друга.

“При этом нам пришлось туго”, - сказал Юрг Тек.

“Мы здорово их отделали”, - ликовал Грэмп.

“ Послушайте, - сказал Юрг Тек, “ они должны были устроить бой роботов с дикими животными в Сателлит-Сити. Вы не думаете, что эти твари были роботами? Каким-то образом освободился?”

“Черт возьми, - сказал Грэмп, - может быть, это все объясняет”.

Он оторвался от изучения груды искореженного, покрытого шрамами пламени металла и посмотрел на небо. Юпитер почти исчез.

- Нам лучше поторопиться, - решил Грэмп.

VI

- Это, должно быть, они, - сказал пилот.

Он указал вниз, и Иззи Ньюман посмотрела туда, куда он указывал.

Он увидел две фигуры.

Один из них стоял прямо, но пошатывался на ходу. Рядом с ним прихрамывал другой, закинув руку на плечо первого, чтобы не упасть.

- Но их всего двое, - сказала Иззи.

“Нет, их трое”, - заявил пилот. “Этот парень держит второго, а третьего тащит за руку. Посмотрите на него. Просто скользит по земле, как на салазках.

Пилот выровнял самолет, ударился о землю и подрулил поближе.

Грэмп, увидев самолет, остановился. Он отпустил руку сенатора и помог Юргу Теку спуститься на землю. Затем, пошатываясь на ногах, хватая ртом то немногое, что оставалось в его кислородном баллоне, он стал ждать.

Из самолета вышли двое мужчин. Грэмп, пошатываясь, пошел им навстречу.

Они помогли ему забраться внутрь и привели двух других.

Грэмп сорвал шлем и глубоко вздохнул. Он помог Юргу Теку снять шлем. Он увидел, что сенатор приходит в себя.

“Черт возьми, - сказал Грэмп, - я сегодня сделал то, чего поклялся никогда не делать”.

“Что это?” - спросил Юрг Тек.

“Я поклялся, - сказал Грэмп, - что, если у меня когда-нибудь будет возможность помочь Марши, я и пальцем не пошевелю. Я бы просто стоял в стороне и смотрел, как он выкидывает все из головы”.

Юрг Тек улыбнулся.

- Ты, должно быть, забылась, - сказал он.

“Пропал пес, - сказал Грэмп. - У меня не осталось силы воли, вот что со мной.”

Встреча подходила к концу. Собравшись на внеочередной съезд, ветераны проголосовали за создание Ассоциации ветеранов Земли и Марса. Все, что оставалось, - это избрать офицеров.

Слово взял Юрг Тек.

“Господин председатель, - сказал он, - я не буду произносить речь. Я просто собираюсь выдвинуть кандидатуру на пост командующего. Никаких речей не требуется”.

Он сделал драматическую паузу, и в зале воцарилась тишина.

“Я выдвигаю кандидатуру, - сказал Юрг Тек, - капитана Джонни Паркера, более известного как Грэмп”.

Зал взорвался шумом. председательствующий постучал, призывая к порядку, но стук его молотка был едва слышен в волнах буйного шума, который прокатился по залу.

“ Грэмп! ” завыли десять тысяч глоток. - Нам нужен Грэмп.

Чьи-то руки подняли протестующего Грэмпа и понесли его на платформу.

“Прекрати, проклятый пес”, - заорал Грэмп, но они только хлопали его по спине, орали на него и оставили стоять там в полном одиночестве возле стола председателя.

Перед ним конференц-зал взлетел на воздух и закружился от грохота. Играли оркестры, и их музыка была не более чем фоном для неистовых приветствий. Репортеры сновали взад и вперед, делая снимки. Мужчина у микрофона погрозил старику пальцем, и Грэмп, сам не зная, зачем он это делает, спотыкаясь, прошел вперед и встал перед микрофоном.

Он не мог так хорошо видеть толпу. Что-то было не так с его глазами. Вроде как затуманились. Забавный у них способ вести себя. И его сердце бешено колотилось. Слишком сильное волнение. Вредно для сердца.

“ Речь! ” взревели десять тысяч человек внизу. “ Речь! Речь!

Они хотели, чтобы он произнес речь! Они хотели, чтобы старый Грэмп Паркер говорил в микрофон, чтобы они могли услышать, что он скажет. Он никогда в жизни не произносил речей. Он не знал, как произносить речи, и был напуган.

Грэмп смутно задавался вопросом, что бы Селия подумала обо всем этом. Наверное, сошла с ума. И маленький Гарри. Но Гарри считал бы своего дедушку героем. И компания в магазине бакалейщика Уайта.

“Речь”, - прогремело в конференц-зале.

Из тумана лиц Грэмп выбрал одно лицо — то, которое он видел ясно как день. Юрг Тек, улыбающийся ему, улыбающийся той кривой улыбкой, какой улыбаются марсиане. Юрг Тек, его друг. Собака, ушедшая в болото. Марши, который стоял с ним плечом к плечу на поверхности. Марши, который выстоял с ним против металлических тварей. Марши, который с трудом преодолел эти горькие мили рядом с ним.

Для этого было слово. Грэмп знал, что такое слово есть. Он лихорадочно искал в своем мозгу единственное слово, которое могло бы рассказать всю историю.

И тут до него дошло. Это было забавное слово. Грэмп прошептал его. Это прозвучало неправильно. Не то слово, которое он бы произнес. Это не то, что кто-либо ожидал бы услышать от старого Грэмпа Паркера. Слово, которое больше подошло бы к устам сенатора Шермана Брауна.

Может быть, они посмеялись бы над ним за эти слова. Может быть, они подумали бы, что он просто чертов старый дурак.

Он придвинулся ближе к микрофону, и шум затих в ожидании.

—Товарищи... - начал Грэмп и замолчал.

Вот подходящее слово. Теперь они были товарищами. Обитатели болот и Земли. Они сражались в лютой ненависти, каждый за то, что считал правильным. Возможно, им пришлось сражаться. Возможно, эта война была чем-то, что было необходимо. Но это было сорок лет назад, и вся та жестокость была лишь шепотом на ветру — смутным старым воспоминанием, доносившимся с поля боя, где ненависть и насилие сгорели в одном зловещем взрыве силы.

Но они ждали. И они не смеялись.

OceanofPDF.com

Галактический Сундук

Возможно, предоставляя нам сатирический портрет работы газеты большого города шестидесятилетней давности, этот рассказ был отвергнут редакторами Х. Ф. Голдом, Джоном У. Кэмпбеллом-младшим, Энтони Буше и Лео Маргулисом, прежде чем, наконец, был куплен Робертом А. В. Лондесом более года спустя после того, как он был впервые представлен в январе 1955 года. Затем она увидела свою первую публикацию в сентябрьском номере журнала "Научно-фантастические рассказы" за 1956 год.

Без сомнения, это легковесная история, но в ней есть ценность, не в последнюю очередь потому, что она напоминает Америку времен холодной войны (к чему Клифф относился с сожалением, даже тревогой, в ряде рассказов, написанных в тот период). Но я всегда слегка посмеиваюсь, когда Клифф — как он делал в нескольких предыдущих статьях — повторяет журналистскую традицию давать прозвище “Молния” газетному копировальщику.

—dww

Я только что закончил писать статью для daily Community Chest, и каждый день, когда я писал эту статью, меня это раздражало; в офисе было полно панков, которые могли бы напечатать подобную статью. Даже копировальщики могли бы написать это, и никто бы не заметил разницы; никто никогда не читал это — за исключением, может быть, некоторых председателей drive, но я даже не уверен, что они это читали.

Я выразил протест Барнаклу Биллу по поводу того, что еще год буду распоряжаться Общественным фондом. Я протестовал громко. Я сказал: “Знаешь, Барнакл, я писал эту вещь три или четыре года. Я пишу ее с закрытыми глазами. Тебе следует влить в нее немного свежей крови. Дайте одному из детенышей шанс; они могут вдохнуть в него немного жизни. Что касается меня, то я полностью в этом уверен ”.

Но толку от этого было немного. Барнакл записал меня в книгу заданий для Общественной организации, и он ничего не изменил, как только занес это в книгу.

Хотел бы я знать настоящую причину, по которой у него такое имя. Я слышал много историй о том, как это было возложено на него, но не думаю, что в них есть хоть капля правды. Я думаю, он получил это просто из-за того, что умеет держаться за перекладину.

Я только что закончил писать статью для журнала Community Chest и сидел там, убивая время и ненавидя себя, когда появилась Джо Энн. Джо Энн была рыдающей сестрой в газете; ей пришлось написать несколько паршивых историй, и это печальный факт. Я думаю, именно потому, что я по натуре отзывчивый человек, и сжалился над ней, и позволил ей поплакать у меня на плече, мы так хорошо узнали друг друга. К настоящему времени, конечно, мы считаем, что влюблены друг в друга; время от времени мы говорим о женитьбе, как только я получу работу иностранного корреспондента, о которой мечтал.

- Привет, малыш, - сказал я.

И она говорит: “Знаешь, Марк, какая гадость свалилась на меня сегодня?”

“Он наконец-то нашел однорукого газетчика, - догадался я, - и хочет, чтобы ты снял очерк ...”

“Это еще хуже”, - стонет она. “Это пожилая леди, которая празднует свой сотый день рождения”.

“Может быть, - сказал я, - она подарит тебе кусочек своего праздничного торта”.

“Я не понимаю, как даже ты можешь шутить о подобных вещах”, - сказала мне Джо Энн. “Это просто ужасно”.

Как раз в этот момент Ракушка взревела в мою сторону. Поэтому я взял статью для общественного фонда и подошел к городскому бюро.

Барнакл Билл по локоть в копиях; звонит телефон, а он его игнорирует, и для этого раннего утра он довел себя до состояния, превышающего обычную пену. - Ты помнишь старую миссис Клейборн?

“ Конечно, она мертва. Я написал о ней некролог дней десять назад или около того.

- Ну, я хочу, чтобы ты сходил в дом и немного пошарил там.

“Зачем?” Я спросил. “Она не вернулась, не так ли?”

“ Нет, но там происходит кое-что забавное. Я получил наводку, что кто-то, возможно, ее немного поторопил.

“На этот раз, ” сказал я ему, “ ты превзошел самого себя. Ты насмотрелся слишком много телевизионных триллеров”.

“Я получил это из надежных источников”, - сказал он и вернулся к своей работе.

Поэтому я пошел за своей шляпой и сказал себе, что мне плевать на то, как я провел день; мне все равно заплатят!

Но я уже начал немного уставать от некоторых погонь за дикими гусями, которым Барнакл поручал заниматься не только мне, но и остальным сотрудникам. Иногда они окупались; обычно - нет. А когда они не окупались, у Барнакла была неприятная привычка создавать впечатление, что погоню придумал человек, которого он послал, а не он сам. Его “хороший авторитет”, вероятно, был не более чем случайной болтовней кого-то рядом с ним в последнем баре, который он удостоил своими деньгами.

Старая миссис Клейборн была одной из последних представительниц увядшего аристократизма, который когда-то украшал Дуглас-авеню. Семья иссякла, и она была последней из них; она умерла в большом и одиноком доме, где было всего несколько слуг и сиделка, ухаживавшая за ней, и не было достаточно близких родственников, чтобы лично переждать ее последние часы.

Маловероятно, сказал я себе, что кто-то мог извлечь выгоду, дав ей передозировку наркотиков или иным образом ускорив ее смерть. И даже если бы это было правдой, было бы мало шансов, что это можно было бы доказать; а это была та история, которую вы не стали бы публиковать, если бы не записали ее черным по белому.

Я пошел к дому на Дуглас-авеню. Это было тихое и милое местечко, стоявшее в своем огороженном дворе среди деревьев осеннего цвета.

Там был старый садовник, сгребавший листья, и он не заметил меня, когда я поднимался по дорожке. Это был пожилой человек, который ковылял куда-то и, скорее всего, бормотал что-то себе под нос, и позже я узнал, что он был немного глуховат.

Я поднялся по ступенькам, позвонил и замер в ожидании, чувствуя холод на сердце и гадая, что скажу, когда войду внутрь. Я не мог сказать, что у меня на уме; так или иначе, мне пришлось бы действовать окольным путем.

К двери подошла горничная.

“ Доброе утро, мэм, ” сказал я. - Я из “Трибюн". Могу я войти и поговорить?

Она даже не ответила; мгновение смотрела на меня, а потом хлопнула дверью. Я сказал себе, что мог бы предвидеть, что так оно и будет.

Я повернулся, спустился по ступенькам и пересек территорию, туда, где работал садовник. Он не замечал меня, пока я не поравнялся с ним; когда он увидел меня, его лицо как бы просветлело. Он бросил грабли и сел на тачку. Полагаю, я был для него таким же хорошим предлогом, как и любой другой, чтобы сделать передышку.

- Привет, - сказал я ему.

“Хороший день”, - сказал он мне.

- Действительно, это так.

“Тебе придется говорить громче, - сказал он мне. - Я ничего не слышу из того, что ты говоришь”.

“Очень жаль, что так получилось с миссис Клейборн”, - сказал я ему.

“ Да, да, ” сказал он. “ Вы живете где-то поблизости? Я не помню вашего лица.

Я кивнул; это была не такая уж большая ложь, всего миль двадцать или около того.

“Она была милой пожилой леди. Проработал на нее почти пятьдесят лет. Счастье, что она ушла”.

- Полагаю, что так.

“Она тяжело умирала”, - сказал он.

Он сидел, кивая в лучах осеннего солнца, и вы почти слышали, как его мысли путешествуют назад, через те пятьдесят лет. Я уверен, что на мгновение он забыл о моем присутствии.

“ Медсестра рассказывает забавную историю, - сказал он наконец, обращаясь больше к самому себе, чем ко мне. “Возможно, это просто воображение; Медсестра устала, вы же знаете”.

- Я слышал об этом, - подбодрил я его.

“ Медсестра оставила ее всего на минуту, и она клянется, что, когда она вернулась, в палате что-то было. Говорит, что это вылетело в окно, как только она вошла. Слишком темно, чтобы хорошо разглядеть, говорит она. Я сказал ей, что у нее разыгралось воображение. Хотя случаются забавные вещи; вещи, о которых мы не знаем ”.

“Это была ее комната”, - сказал я, указывая на дом. “Я помню, много лет назад...”

Он усмехнулся, поймав меня на ошибке. “ Ты ошибаешься, сынок. Это был тот, что на углу, вон тот.

Он медленно поднялся с тачки и снова взялся за грабли.

“Было приятно поговорить с вами”, - сказал я. “У вас красивые цветы. Не возражаешь, если я пройдусь и взгляну на них?

“ С таким же успехом можно. Мороз настигнет их примерно через неделю.

Итак, я прошлась по саду, ненавидя себя за то, что мне пришлось сделать, и, глядя на цветы, приблизилась к углу дома, на который он мне указал.

Под окном стояла клумба с петуниями, и выглядели они жалко. Я присел на корточки и притворился, что любуюсь ими, хотя все это время искал какие-нибудь доказательства того, что кто-то мог выпрыгнуть из окна.

Я не ожидал найти это, но нашел.

Там, на маленьком клочке мягкой земли, где отцвели петунии, был отпечаток ноги — ну, может быть, и не отпечаток ноги, но, во всяком случае, отпечаток. Это было что—то вроде утиного следа, за исключением того, что утка, оставившая его, должна была быть размером с крупную собаку.

Я присел на корточки на дорожке, уставился на нее и почувствовал, как по моему позвоночнику поползли мурашки. Наконец я встал и пошел прочь, заставляя себя идти неторопливой походкой, хотя мое тело кричало бежать.

За воротами я все-таки выбежал.

Я как можно быстрее добрался до телефона в аптеке на углу и некоторое время сидел в будке, чтобы восстановить дыхание, прежде чем позвонить в городскую службу.

- Рявкнул на меня Ракушка. - Что у тебя? - спросил я.

“ Не знаю, ” сказал я. - Может, и ничего. Кто был врачом миссис Клейборн?

Он сказал мне. Я спросил его, знает ли он, кто был ее сиделкой, и он спросил, откуда, черт возьми, ему знать, поэтому я повесил трубку.

Я пошел к врачу, и он вышвырнул меня вон.

Я потратил остаток дня на поиски медсестры; когда я наконец нашел ее, она тоже вышвырнула меня вон. Таким образом, целый рабочий день пошел насмарку.

Было уже далеко за полдень, когда я вернулся в офис. Барнакл Билл сразу набросился на меня. “Что ты получил?”

“Ничего”, - сказал я ему. Не было смысла рассказывать ему о том следе под окном. К тому времени я уже начал сомневаться, что когда-либо видел это, это казалось таким невероятным.

“Насколько большими бывают утки?” Я спросил его. Он зарычал на меня и вернулся к своей работе.

Я просмотрел страницу с заданиями на следующий день. Он попросил меня обратиться в Общественный фонд и: Обратиться к доктору Томасу в Университете —магнетизм.

“Что это?” Спросил я. “Эта история с магнетизмом?”

“Парень работал над этим много лет”, - сказал Ракушка. “Я получил это из достоверных источников, он собирается чем-то отравиться”.

Снова был этот “авторитетный источник”. И почти такой же туманный, как большинство его горячих советов.

И вообще, я не люблю брать интервью у ученых. Чаще всего они увлекаются вязанием крючком и склонны смотреть на газетчиков свысока. Десять к одному, что газетчик зарабатывает больше, чем они, и, по—своему, более чем вероятно, выполняет свою работу так же хорошо и с меньшей неуклюжестью.

Я увидел, что Джо Энн собирается домой, поэтому подошел к ней и спросил, как все прошло.

“У меня странное предчувствие, Марк”, - сказала она мне. - Купи мне выпить, и я тебе все расскажу.

Итак, мы спустились в бар на углу и заняли кабинку в глубине зала.

Подошел Джо и что-то проворчал по поводу бизнеса, что было для него необычно. “Если бы не вы, ребята из газеты, ” сказал он, “ я бы закрыл магазин и пошел домой. Должно быть, этим занимаются все мои клиенты; они точно сюда не придут. Можешь ли ты придумать что-нибудь более отвратительное, чем идти с работы прямо домой?”

Мы сказали ему, что не можем, и, чтобы показать, что он ценит наше отношение, он вытер со стола то, чего почти никогда не делал.

Он принес напитки, и Джо Энн рассказала мне о пожилой леди и ее сотый день рождения. “Это было ужасно. Там она сидела в своем кресле-качалке в этой пустой гостиной и раскачивалась взад-вперед, мягко, изящно, как раскачиваются старые леди. И она была рада меня видеть, и она так мило улыбнулась, и представила меня всем”.

“Что ж, это было прекрасно”, - сказал я. “Там было много людей?”

- Ни единой живой души.

Я поперхнулся своим напитком. - Но ты сказал, что она представила...

“ Она так и сделала. За свободные стулья.

“Божемой!”

“Они все были мертвы”, - сказала она.

- А теперь давайте разберемся...

“ Она сказала: ‘Мисс Эванс, я хочу познакомить вас с моей старой подругой, миссис Смит. Она живет чуть дальше по улице. Я вспоминаю день, когда она переехала в этот район, в 33-м году. Говорю тебе, это были трудные времена.’Болтала без умолку, как и большинство пожилых леди. И я, стоящий там и смотрящий на пустой стул, не зная, что делать. И, Марк, я не знаю, правильно я поступил или нет, но я сказал: ‘Здравствуйте, миссис Смит. Я рад познакомиться с вами”. И знаете ли вы, что произошло потом?"

“Нет”, - сказал я. “Как я мог?”

Пожилая леди сказала так небрежно, как только могла, просто так, как будто это была самая естественная вещь на свете— ‘Знаете, мисс Эванс, миссис Смит умерла три года назад. Тебе не кажется, что это мило, что она заглянула ко мне?“

“Она разыгрывала тебя”, - сказал я. “Некоторые из этих старичков иногда бывают довольно хитрыми”.

“ Не думаю, что она была. Она представила меня всем присутствующим; их было шестеро или семеро, и все они были мертвы.

“Она была счастлива, думая, что они рядом. Какая разница?”

“Это было ужасно”, - сказала Джо Энн.

Итак, мы выпили еще по стаканчику, чтобы прогнать этот ужас.

Джо все еще был во рту. “ Ты когда-нибудь видел подобное? В этом заведении можно стрелять из пушки и не тронуть ни единой души. Обычно к этому времени они выстраивались в очередь у бара, и вечер был бы скучным, если бы кто—нибудь не ткнул пальцем в кого-нибудь другого - хотя, как вы понимаете, я управляю приличным заведением.

“Конечно, хочешь”, - сказал я. “Садись и выпей с нами”.

“Это неправильно, что я должен это делать”, - сказал Джо. “Бармену никогда не следует пить, когда он ведет бизнес. Но я чувствую себя так подавленно, что, если ты не возражаешь, я поддержу тебя в этом”.

Он вернулся к бару, взял бутылку и стакан, и мы выпили немало.

Угол, по его словам, всегда был хорошим местом — постоянно работающий бизнес, с притоком посетителей в полдень и хорошей толпой вечером. Но бизнес начал сворачиваться шесть недель назад, и теперь все пошло прахом.

“По всему городу одно и то же, - сказал он, “ одни места хуже других. Это место - одно из худших; я просто не знаю, что вселяется в людей”.

Мы сказали, что тоже не знаем. Я выудил немного денег и оставил их на выпивку, и мы сбежали.

Выйдя на улицу, я пригласил Джо Энн поужинать со мной, но она сказала, что это был вечер заседания ее бридж-клуба, поэтому я отвез ее домой, а сам поехал к себе.

В офисе меня часто подшучивают над тем, что я живу так далеко от города, но мне это нравится. Коттедж достался мне дешево, и это лучше, чем жить в паре тесных комнатушек в третьеразрядном отеле для постоянного проживания - это было бы лучшее, что я мог бы себе позволить, останься я в городе.

Приготовив на ужин стейк и немного жареной картошки, я спустился к причалу и немного поплавал на лодке по озеру. Я посидел там некоторое время, наблюдая за освещенными окнами, мерцающими по всему берегу, и прислушиваясь к звукам, которые вы никогда не услышите днем: плаванию ондатры, тихому кудахтанью уток и случайному шлепанью выпрыгивающей рыбы.

Было немного прохладно, и через некоторое время я снова поплыл обратно, думая, что до наступления зимы еще многое предстоит сделать. Лодку следовало бы конопатить и покрасить; самому коттеджу потребовался бы слой краски, если бы у меня хватило на это времени. Там была пара штормовых окон, которые нуждались в замене стекол, и по всем правилам я должен был зашпаклевать их все. Для дымохода потребовалось несколько кирпичей взамен тех, которые унесло ветром ранее в этом году, а на двери должна быть новая уплотнительная прокладка.

Я немного посидел и почитал, а потом лег спать. Перед тем как лечь спать, я немного подумал о двух пожилых леди — одна из них счастлива, а другая мертва.

На следующее утро я первым делом разобрался с историей Общественного фонда; затем взял в библиотеке энциклопедию и немного почитал о магнетизме. Я подумал, что мне следует кое-что узнать об этом до того, как я увидел этот взрыв в университете.

Но мне не стоило так сильно волноваться; этот доктор Томас оказался обычным Парнем. Мы посидели и неплохо поговорили. Он рассказал мне о магнетизме, а когда узнал, что я живу на озере, заговорил о рыбной ловле; потом мы обнаружили, что знаем одних и тех же людей, и все было в порядке.

За исключением того, что у него не было истории.

“Возможно, оно появится примерно через год”, - сказал он мне. “Когда появится, я посвящу тебя в это”.

Я, конечно, слышал это раньше, поэтому попытался раскусить его.

“Это обещание, - сказал он. - ты получишь его первым, раньше всех”.

На этом я остановился. Вы не могли попросить человека подписать контракт на это.

Я ждал возможности отвертеться, но видел, что ему еще есть что сказать. Так что я остался; приятно найти кого-то, кто хочет с тобой поговорить.

“Я думаю, что будет статья”, - сказал он с озабоченным видом, как будто боялся, что ее может и не быть. “Я работал над этим годами. Магнетизм по-прежнему остается одним из явлений, о которых мы знаем не слишком много. Когда-то мы ничего не знали об электричестве, и даже сейчас мы не совсем понимаем его; но мы узнали о нем, и когда мы узнали о нем достаточно, мы применили его в работе. Возможно, мы могли бы сделать то же самое с магнетизмом, если бы только смогли определить его первые основы ”.

Он остановился и посмотрел прямо на меня. - Когда ты был ребенком, ты верил в брауни?

Этот тип швырнул меня и, должно быть, видел, как это произошло.

“Ты помнишь — маленькие полезные люди. Если ты им нравился, они делали для тебя все, что угодно; и все, чего они ожидали от тебя, это того, что ты оставишь для них миску молока”.

Я сказал ему, что читал эти истории и предположил, что когда—то, должно быть, верил в них, хотя в тот момент не мог поклясться, что верил.

“Если бы я не знал тебя лучше, ” сказал он, - я бы подумал, что в этой лаборатории у меня есть пирожные. Кто—то — или что-то - перетасовал мои записи за меня. Я оставил их на рабочем столе, придавив пресс-папье; на следующее утро они были разбросаны повсюду, и часть из них свалилась на пол”.

- Уборщицей, - предположил я.

Он улыбнулся моему предложению. - Я здесь уборщица.

Я думала, что он закончил, и недоумевала, к чему все эти разговоры о записках и пирожных. Я уже потянулся за шляпой, когда он рассказал мне остальное.

“ Под пресс-папье все еще оставались два листка с записями, ” сказал он. “ Один из них был аккуратно сложен. Я уже собирался поднять их и положить к другим листам, чтобы потом разобрать, когда случайно прочитал, что было на этих листах под пресс-папье.

Он глубоко вздохнул. “Это были два раздела моих заметок, которые, если бы я был предоставлен самому себе, я, вероятно, никогда бы не связал воедино. Иногда у нас бывают странные слепые пятна; иногда мы смотрим на что-то так пристально, что не замечаем этого. И вот оно — два листка, случайно оказавшиеся там. Два листа, один из которых сложен, чтобы связать с другим, чтобы показать мне возможность, о которой я никогда бы не подумал иначе. С тех пор я работаю над этой возможностью; у меня есть надежда, что это может сработать ”.

“ Когда это произойдет... - Сказал я.

“Это твое”, - сказал он мне.

Я взял свою шляпу и ушел.

И всю обратную дорогу в офис я лениво думала о пирожных.

Я только что вернулся в офис и устроился на часок—другой бездельничать, когда старина Дж. Х. — наш издатель — совершил одно из своих нерегулярных паломничеств доброй воли в редакцию. Дж. Х. - напыщенный пустозвон, в нем нет ни капли искренности; он знает, что мы это знаем, и мы знаем, что он знает, - но он и все остальные из нас доводят комедию доброго товарищества до ее горького конца.

Он остановился у моего стола, похлопал меня по плечу и сказал голосом, который прогремел на весь отдел новостей: “Это огромная работа, которую ты выполняешь на благо Общества, мой мальчик”.

Чувствуя себя немного больным и глупым, я поднялся на ноги и сказал: “Спасибо, Джей Эйч; очень мило с твоей стороны так сказать”.

Именно этого от меня и ожидали. Это был почти ритуал.

Он схватил меня за руку, положил другую руку мне на плечо, энергично потряс мою руку и сильно сжал плечо. И будь я проклят, если в его глазах не было слез, когда он сказал мне: “Ты просто останься, Марк, и продолжай работать. Ты ни на минуту не пожалеешь об этом. Возможно, мы не всегда это показываем, но мы ценим хорошую работу и лояльность, и мы всегда наблюдаем за тем, что вы здесь делаете ”.

Затем он бросил меня, как горячую картофелину, и продолжил свои приветствия.

Я снова сел; остаток дня был для меня испорчен. Я сказал себе, что если я и заслуживаю какой-либо похвалы, то мог бы надеяться, что это будет за что-то другое, а не за истории из Общественной жизни. Это были паршивые истории; я знал это, так же как и Барнакл и все остальные. Никто не винил меня за то, что они были паршивыми — вы не можете написать ничего, кроме паршивой истории о благотворительной акции. Но они не подбадривали меня.

И у меня возникло неприятное ощущение, что каким—то образом старина Дж. Х. узнал о заявках, которые я подложил вместе с полудюжиной других бумаг, и что это был его мягкий способ дать мне понять, что он в курсе, и что мне лучше быть осторожнее.

Незадолго до полудня Стив Джонсон, который занимается медицинским обслуживанием и всем остальным, что Барнакл может найти для него, подошел к моему столу. В руке у него была пачка вырезок, и вид у него был встревоженный. “Мне неприятно просить тебя об этом, Марк, - сказал он, - но не мог бы ты мне помочь?”

- Конечно, Стив.

“ Это операция. Я должен проверить, как там, но у меня не будет времени. Мне нужно сбегать в аэропорт и успеть на собеседование”.

Он положил вырезки на мой стол. - Все здесь.

Затем он отправился на собеседование.

Я взял вырезки и перечитал их; это была история, которая разбила бы вам сердце.

Там был один маленький мальчик, около трех лет, которому предстояла операция на сердце. Это была операция, которую до этого делали всего раз или два, да и то только в крупных восточных больницах с известными медицинскими именами — и никогда в возрасте трех лет.

Я терпеть не мог поднимать трубку и звонить; я был почти уверен, что получу именно такой ответ.

Но я это сделал и, естественно, столкнулся с неприятностями, с которыми всегда сталкиваешься, когда пытаешься вытянуть какую—то информацию из персонала больницы - как будто они сияют чистотой, а ты грязная маленькая дворняжка, пытающаяся проникнуть внутрь. Но в конце концов я связался с кем-то, кто сказал мне, что с мальчиком, похоже, все в порядке и что операция прошла успешно.

Поэтому я позвонил хирургу, который выполнил эту работу. Должно быть, я застал его в один из лучших моментов, потому что он поделился со мной кое-какой информацией, которая вписывалась в эту историю.

“Вас можно поздравить, доктор”, - сказал я ему, и он немного вспылил.

“Молодой человек, - сказал он мне, - в такой операции, как эта, хирург - не более чем отдельный фактор. Есть так много других факторов, которые никто не может приписать себе”.

Затем внезапно его голос прозвучал устало и испуганно. “Это было чудо”, - сказал он.

“Но не смей цитировать меня по этому поводу”, - буквально накричал он на меня.

“Я бы и не подумал об этом”, - сказал я ему.

Затем я снова позвонил в больницу и поговорил с матерью мальчика.

Это была хорошая история. Мы взяли с собой домашнее издание с заголовком на четыре колонки в левой части первой страницы, и "Барнакл" вставил пару винтиков и дал мне подпись к нему.

После обеда я вернулся к столу Джо Энн; она была в возбуждении. "Барнакл" подбросил ей программу церковного съезда, и она была в разгаре написания предварительной статьи, в которой перечислялись все выступающие, члены комитета, специальные группы и мероприятия. Это самая смертоносная история, которую вам могут предложить написать; это даже хуже, чем Общественная касса.

Я довольно долго слушал ее горечь; потом спросил, как она думает, останутся ли у нее хоть какие-то силы, когда день закончится.

“Я вся извелась”, - сказала она.

“Причина, по которой я спросил, - сказал я ей, - заключается в том, что я хочу вытащить лодку из воды и мне нужна чья-нибудь помощь”.

- Марк, - сказала она, - если ты ожидаешь, что я отправлюсь туда и буду кататься на лодке...

“Тебе не придется поднимать”, - сказал я ей. “Может, просто потянешь немного. Мы используем блок и снасти, чтобы поднять его на блоки, чтобы я мог покрасить его позже. Все, что мне нужно, это чтобы кто-то поддерживал его, пока я буду поднимать ”.

Она все еще не купилась на это, поэтому я приготовил немного наживки.

“Мы могли бы заехать в центр и купить пару омаров”, - предложил я ей. “Ты хорошо готовишь омаров. Я могла бы приготовить соус Рокфор, и мы могли бы ...

“Но без чеснока”, - сказала она. Поэтому я пообещал отказаться от чеснока, и она согласилась прийти.

Так или иначе, нам так и не удалось вытащить эту лодку из воды; нужно было сделать так много других дел.

После ужина мы развели огонь в камине и сели перед ним. Она положила голову мне на плечо, и нам было удобно. “Давай поиграем в притворство”, - сказала она. “Давай представим, что у тебя есть та работа, которую ты хочешь. Допустим, это в Лондоне, а это домик на английских болотах ...”

“Болото, - сказал я, - чертовски подходящее место для вигвама”.

“Ты всегда все портишь”, - пожаловалась она. “Давай начнем сначала. Давай представим, что у тебя есть та работа, которую ты хочешь ...”

И она осталась на своих болотах.

Возвращаясь на озеро после того, как отвез ее домой, я задавался вопросом, получу ли я когда-нибудь эту работу. Прямо сейчас все выглядело не так радужно. Не то чтобы я не смог бы справиться с этим, потому что я знал, что смогу. У меня были стеллажи с книгами по мировым событиям, и я внимательно следил за тем, что происходило. Я хорошо владел французским, практически владел немецким, и время от времени у меня возникали проблемы с испанским. Это было то, чего я хотел всю свою жизнь — почувствовать себя частью того сказочного газетного братства, которое следит за новостями по всему миру.

Я проспал и утром опоздал на работу. Барнакл посмотрел на это кисло. “Зачем ты вообще потрудился войти?” - зарычал он на меня. “Зачем ты вообще потрудился войти? За последние два дня я отправил тебя на два задания, и где же рассказы?

“Там не было никаких историй”, - сказал я ему, пытаясь сдержаться. “Это были просто еще одни несбыточные мечты, которые ты откопал”.

“Когда-нибудь, - сказал он, - когда ты станешь настоящим репортером, ты сам будешь придумывать истории. Вот в чем проблема с этим персоналом, ” сказал он во внезапном порыве гнева. “ Вот в чем проблема с тобой. Никакой инициативы; сидите без дела и ждите; ждите, пока я не откопаю что-нибудь, на что смогу вас направить. Никто никогда не удивляет меня и не рассказывает историю, которую я им не рассылал ”.

Он пронзил меня взглядом. - Почему бы тебе хотя бы раз не удивить меня?

- Я удивлю тебя, приятель, - сказал я и подошел к своему столу.

Я сидел и думал. Я думал о старой миссис Клейборн, которая умирала тяжело, а потом внезапно умерла легко. Я вспомнил, что сказал мне садовник, и отпечаток ноги, который я нашел под окном. Я подумал о другой пожилой леди, которой было сто лет, и о том, как все ее старые, умершие друзья приходили навестить меня. И о физике, у которого в лаборатории были пирожные. И о мальчике и его успешной операции.

И у меня появилась идея.

Я подошел к файлам и просмотрел их трехнедельной давности, страницу за страницей. Я сделал много заметок и немного испугался, но сказал себе, что это не что иное, как совпадение.

Потом я сел за пишущую машинку и сделал с полдюжины фальстартов, но в конце концов у меня получилось.

Брауни снова вернулись, - написал я.

Вы знаете, эти маленькие люди, которые делают для вас всевозможные добрые дела и ничего не ожидают взамен, кроме того, что вы поставите им миску молока.

В то время я не осознавал, что использую почти точные слова, сказанные физиком.

Я не писал ни о миссис Клейборн, ни о пожилой леди с ее посетителями, ни о физике, ни о маленьком мальчике, которому сделали операцию; об этих вещах нельзя было писать с насмешкой, и я написал это именно так.

Но я написал о небольших заметках на два-три абзаца, которые нашел спрятанными в выпусках, которые я просматривал, — об историях удачи; маленьких счастливых историях, не имеющих значения, за исключением тех, с которыми они случались — о людях, нашедших вещи, которые они потеряли месяцы или годы назад, о возвращении домой бездомных собак, о детях, выигравших конкурсы эссе, и о соседе, помогающем соседу. Все эти маленькие добрые новости, которые мы вбросили только для того, чтобы заполнить неудобные пробелы.

Их было много — гораздо больше, как мне показалось, чем вы обычно ожидаете найти. Все это произошло в нашем городе за последние три недели, я написал в конце.

И я добавил последнюю строчку: Ты поставила миску с молоком?

После того, как она была закончена, я некоторое время сидел там, размышляя, стоит ли мне ее сдавать. И, поразмыслив над этим, я решил, что Ракушка сама напросилась на это, после того, как он разинул рот.

Поэтому я бросил его в корзину на столе муниципалитета и вернулся к написанию статьи для "Комьюнити Сундук".

Барнакл ничего не сказал мне, и я ничего не сказал ему; вы могли бы выколоть мне глаза палкой, когда парнишка принес газеты из пресс-центра, и там была моя история о брауни, растянутая на первой странице в восемь колонок.

Никто не упоминал об этом при мне, кроме Джо Энн, которая подошла, погладила меня по голове и сказала, что гордится мной, хотя одному Богу известно, почему она должна была гордиться.

Затем Барнакл отправил меня в очередную из своих авантюрных погонь за кем-то, кто, как предполагалось, строил самодельную атомную электростанцию у себя на заднем дворе. Оказалось, что этот парень - старый чудак, который в свое время построил вечный двигатель, который не работал. Как только я узнал об этом, мне стало так противно, что я даже не вернулся в офис, а вместо этого отправился прямо домой.

Я соорудил блок и снасти, у меня возникли некоторые проблемы из-за того, что мне некому было помочь, но в конце концов я поднял лодку на блоки. Потом я поехал в маленькую деревушку на берегу озера и купил краску не только для лодки, но и для коттеджа. Я чувствовал себя довольно хорошо из-за того, что так хорошо начал всю работу, которую мне предстояло сделать этой осенью.

На следующее утро, придя в офис, я застал его в смятении. Коммутатор был забит всю ночь и все еще выглядел как рождественская елка. Одна из операторов потеряла сознание, и они пытались привести ее в себя.

У Ракушки был дикий блеск в глазах, а галстук сбился набок. Увидев меня, он крепко взял за руку, подвел к моему столу и усадил. “А теперь, черт бы тебя побрал, за работу!” - заорал он и бросил передо мной кипу банкнот.

“ Что происходит? - Спросил я.

“Это твоя сделка с брауни”, - заорал он. “Тысячи людей звонят. У всех них есть брауни; им помогали брауни; некоторые из них даже видели брауни”.

“ А как насчет молока? - Спросила я.

“ Молоко? Какое молоко?

- Ну, молоко, которое они должны были бы приготовить для них.

“Откуда я знаю?” - спросил он. “Почему бы тебе не позвонить в какие-нибудь молочные компании и не выяснить?”

Именно это я и сделал — и, да поможет мне Ханна, молочные компании медленно сходили с ума. Каждый водитель мчался обратно, чтобы купить побольше молока, потому что большинство их клиентов заказывали дополнительную кварту или около того. Они выстроились в очередь за несколько кварталов перед станциями в ожидании новых партий, и запасы молока были на исходе.

В то утро в редакции не было никого из нас, кто занимался бы чем-либо, кроме написания статьи для "брауни". Мы заполнили этим газету — всевозможными историями о том, как брауни помогали людям. За исключением, конечно, того, что они не знали, что брауни помогали им, пока не прочитали мою историю. Они просто думали, что это удача.

Когда вышло первое издание, мы откинулись на спинки кресел и вроде как перевели дыхание — хотя звонки все еще поступали, — и, клянусь, моя пишущая машинка все еще была горячей от отпечатанного мной экземпляра.

Принесли бумаги, и каждый из нас взял свой экземпляр и начал просматривать его, когда мы услышали рев из кабинета Дж. Эйч. Секундой позже Дж. Эйч вышел сам, размахивая зажатой в кулаке газетой, его лицо было на три тона краснее новенькой пожарной машины.

Он практически галопом подскочил к редакции, швырнул газету перед "Ракушкой" и ударил по ней кулаком. “Что вы имеете в виду?” - крикнул он. “Объяснись. Выставляешь нас на посмешище!”

— Но, Джей Эйч, я подумал, что это хорошая шутка и...

- Пирожные! - фыркнул Дж. Х.

“ Мы получили все эти звонки, ” сказал Барнакл Билл. “ Они все еще поступают. И...

“ Хватит, ” прогремел Дж.Х.. - Ты уволен!

Он оторвался от городского стола и посмотрел прямо на меня. “Ты тот, кто это начал”, - сказал он. - Ты тоже уволен.

Я встал со стула и подошел к городскому бюро. “Мы вернемся чуть позже, - сказал я Дж. Х., - чтобы забрать наше выходное пособие”.

Он слегка вздрогнул при этих словах, но не отступил ни на шаг.

Ракушка взял со стола пепельницу и уронил ее. Она упала на пол и разбилась. Он отряхнул руки. “Пойдем, Марк, - сказал он, - я угощу тебя выпивкой”.

Мы отошли на угол. Джо принес нам бутылку и пару стаканов, и мы приступили к делу.

Довольно скоро к нам начали заглядывать другие парни. Они выпивали с нами по стаканчику-другому, а затем возвращались к работе. Это был их способ показать нам, что они сожалеют о том, как все обернулось. Они ничего не говорили, но продолжали заходить. За весь день не было ни разу, чтобы с нами кто-нибудь не выпил. Мы с Барнаклом взвалили на себя немалую ношу.

Мы обсуждали эту историю с пирожными и сначала отнеслись к ней немного скептически, списав ситуацию более или менее на легковерие публики. Но чем больше мы думали об этом и чем больше пили, тем больше начинали верить, что брауни действительно могут быть. Во-первых, удача просто не приходит кусками, как, казалось, она пришла в наш город за последние несколько недель. Удача склонна немного рассеиваться — и хотя она может течь полосами, обычно она довольно тонкая. Но здесь, казалось, удача посетила сотни — если не тысячи — людей.

К середине дня мы почти пришли к единому мнению, что в этом деле с брауни что-то есть. Потом, конечно, мы попытались выяснить, кто такие брауни и почему они помогают людям.

“Ты знаешь, что я думаю”, - сказал Барнакл. “Я думаю, что они пришельцы. Люди со звезд. Может быть, это они летали на всех этих тарелках”.

“Но зачем инопланетянам помогать нам?” Я возразил. “Конечно, они захотели бы понаблюдать за нами и выяснить все, что могли; и через некоторое время они могли бы попытаться установить с нами контакт. Возможно, они даже захотят помочь нам, но если бы это было так, они хотели бы помочь нам как расе, а не как отдельным людям ”.

“Может быть, - предположил Ракушка, - они просто назойливы. Такие люди есть. Психопатические благодетели, вечно сующие свой нос не в свое дело, никогда не оставляющие нас в покое”.

“Я так не думаю”, - возразил я ему. “Если они пытаются помочь нам, я бы предположил, что для них это религия. Как старые монахи, которые странствовали по всей Европе в первые дни. Как Добрый самаритянин. Как Армия спасения”.

Но он бы так не поступил. “Они слишком назойливы”, - настаивал он. “Возможно, они происходят из избыточной экономики, с планеты, где всю работу выполняют машины и всего более чем достаточно для всех. Может быть, никому больше нечем заняться — и ты сам знаешь, что мужчине нужно чем-то занять себя, чем-то заняться, чтобы он мог думать, что он важен ”.

Затем около пяти часов пришла Джо Энн. У нее был выходной, и она не знала, что случилось, пока ей не позвонил кто-то из офиса. Так что она сразу же подошла.

Она была очень зла на меня и не слушала, когда я пытался объяснить, что в такое время мужчине необходимо пропустить стаканчик-другой. Она вытащила меня оттуда, вернула к моей машине и отвезла к себе домой. Она напоила меня черным кофе и, наконец, дала что-нибудь поесть, а часов в восемь или около того решила, что я достаточно протрезвел, чтобы попытаться доехать домой.

Я отнесся к этому спокойно, и у меня получилось, но голова у меня была ужасная, и я вспомнил, что у меня нет работы. Хуже всего то, что на меня, вероятно, навесили пожизненный ярлык человека, придумавшего мистификацию с брауни. Не было никаких сомнений, что телеграфные службы подхватили эту историю и что она попала на первые полосы большинства газет от побережья до побережья. Без сомнения, радио- и телекомментаторы много посмеивались над этим.

Мой коттедж стоит на небольшом возвышении над озером, что-то вроде свиной спины между озером и дорогой, и дороги к нему нет. Мне пришлось оставить свою машину у дороги у подножия холма и дойти до места пешком.

Я шел, слегка наклонив голову, чтобы видеть тропинку в лунном свете, и был почти у коттеджа, когда услышал звук, заставивший меня поднять голову.

И вот они появились.

Они соорудили строительные леса, и на них стояло четверо, безумно раскрашивая коттедж. Трое из них были на крыше, заменяя кирпичи, выбитые из дымохода. Они разбросали повсюду штормовые окна и яростно замазывали их шпаклевкой. И вы едва могли разглядеть лодку, так много их было, наносящих на нее краску.

Я стоял, уставившись на них, с отвисшей челюстью, когда внезапно услышал свист и быстро шагнул в сторону. Около дюжины из них промчались мимо, наматывая шланг и сбегая с ним вниз по склону. Почти за меньшее время, чем требуется для описания, они вымыли машину.

Казалось, они меня не заметили. Может быть, это было потому, что они были так заняты, что у них не было на это времени, а может быть, просто не соответствовало этикету обращать внимание на кого—то, когда они помогали ему.

Они были очень похожи на брауни, которые вы видите на картинках в детских книжках, но были и отличия. Да, на них были остроконечные шапочки, но когда я подошел поближе к одному из них, который был занят шпаклевкой, я увидел, что это была вовсе не шапочка. Его голова была заострена, и кисточка на макушке была не кисточкой шапочки, а пучком волос или перьев — я не мог разобрать, что именно. На них были пальто с большими причудливыми пуговицами, но у меня сложилось впечатление — не знаю почему, — что это были не пуговицы, а что-то совершенно другое. И вместо больших неряшливых клоунских ботинок, в которых их обычно изображают, на ногах у них ничего не было.

Они работали усердно и быстро, не теряя ни минуты. Они не шли, а бежали. И их было так много.

Внезапно они закончили. Лодка была покрашена, как и коттедж. Зашпаклеванные, покрашенные штормовые окна были прислонены к деревьям. Шланг втащили на холм и снова аккуратно свернули.

Я увидел, что они заканчивают, и попытался собрать их всех вместе, чтобы поблагодарить, но они не обратили на меня никакого внимания. А когда они закончили, то ушли. Я остался стоять в полном одиночестве — со свежевыкрашенным коттеджем, сияющим в лунном свете, и тяжелым запахом краски в воздухе.

Полагаю, я был не совсем трезв, несмотря на ночной воздух и количество кофе, которое Джо Энн влила в меня. Если бы я был трезв, как стеклышко, я мог бы сделать это лучше; я мог бы что-нибудь придумать. А так, боюсь, я все испортил.

Я, пошатываясь, вошел в дом, и наружная дверь, казалось, с трудом закрывалась. Когда я стал искать причину, то увидел, что она пострадала от непогоды.

Включив свет, я огляделся — и за все время, что я здесь пробыл, здесь никогда не было так опрятно. Ни на чем не было ни пылинки, и весь металл сиял. Все кастрюли и сковородки были аккуратно сложены на своих местах; вся одежда, которую я оставила разбросанной вокруг, была убрана; все книги стояли ровными рядами на полках, а журналы были там, где им следовало быть, а не просто разбросаны где попало.

Мне удалось забраться в постель, и я попытался подумать об этом; но кто-то подошел с тяжелым молотком и ударил меня по голове, и это было последнее, что я помнил, пока меня не разбудил ужасный грохот.

Я добрался до него так быстро, как только смог.

“ Что теперь? Я зарычала, что не подобает отвечать на телефонные звонки, но именно так я себя чувствовала.

Это был Дж. Х. “Что с тобой?” - заорал он. “Почему ты не в офисе?" Что вы имеете в виду под ...”

“ Минутку, Джей Эйч, разве ты не помнишь? Ты уволил меня вчера.

“Итак, Марк, - сказал он, - ты ведь не станешь держать на меня зла за это, правда? Мы все были взволнованы...”

“Я не был взволнован”, - сказал я ему.

“Послушай, - сказал он, - ты мне нужна. Здесь кое-кто хочет тебя видеть”.

“Хорошо”, - сказал я и повесил трубку.

Я ничуть не торопился; я не торопился. Если Дж. Эйч нуждался во мне, если там был кто-то, кто хотел меня увидеть, они оба могли подождать. Я включил кофеварку и принял душ; после душа и кофе я почувствовал себя почти человеком.

Я пересекал двор, направляясь к дорожке, ведущей к машине, когда увидел нечто, что остановило меня, как выстрел.

В пыли были следы, следы повсюду — точно такие же следы я видела на клумбе под окном в поместье Клейборн. Я присел на корточки и внимательно рассмотрел их, чтобы убедиться, что ошибки нет и быть не могло. Это были те же самые следы.

Это были следы брауни!

Я долго оставался там, сидя на корточках рядом с рельсами и думая, что теперь все это стало правдоподобным, потому что больше не было места для неверия.

Медсестра была права: в ту ночь, когда умерла миссис Клейборн, в комнате что-то было. "Это было милосердие", - сказал старый садовник, его мысли и речь были полны усталости и элементарной простоты очень древних времен. Акт милосердия, доброе дело, потому что старая леди тяжело умирала, у нее не было надежды.

И если в смерти были добрые дела, то они были и при жизни. Хирург сказал мне, что при такой операции, как эта, действует так много факторов, что никто не может взять на себя ответственность. Это было чудо, сказал он, но не смей цитировать меня по этому поводу.

И кто—то — не уборщица, но кто—то или что-то другое - перепутал записи физика и в результате перепутал две страницы из нескольких сотен - две страницы, которые были связаны друг с другом и имели смысл.

Совпадение? Спросил я себя. Совпадение, что женщина умерла, а мальчик выжил, и что исследователь получил подсказку, которую иначе упустил бы? Нет, это не совпадение, когда под окном была дорожка и бумаги, разбросанные из-под пресс-папье.

И — я чуть не забыл — старушка Джо Энн, которая сидела, счастливо раскачиваясь, потому что все ее старые умершие друзья пришли навестить ее. Были даже времена, когда старческий маразм мог превратиться в настоящую доброту.

Я выпрямился и спустился к машине. Пока я ехал в город, я продолжал думать о волшебном прикосновении доброты со звезд или о том, может ли быть на этой земле, сосуществующая с человеческой расой, другая раса, у которой другое мировоззрение и другой образ жизни. Возможно, раса, которая снова и снова пыталась вступить в союз с людьми и каждый раз была отвергнута и вынуждена скрываться — иногда из-за невежества и суеверий, а снова из-за слишком хрупкого знания того, что невозможно. Возможно, раса, которая могла бы попытаться еще раз.

Джей Эйч ждал меня, выглядя точь-в-точь как кот, безмятежно сидящий в птичьей клетке, с перьями на усах. С ним был высокий бронзовый летун, на куртке которого была россыпь украшений, а на плечах - орлы. Они сияли так ярко и искренне, что почти искрились.

- Марк, это полковник Дункан, - представил Дж. Х. - Он хотел бы перекинуться с тобой парой слов.

Мы пожали друг другу руки, и полковник был более приветлив, чем можно было от него ожидать. Затем Дж. Х. оставил нас в своем кабинете и закрыл за собой дверь. Мы сели вдвоем, и каждый из нас как бы оценивал другого. Не знаю, что чувствовал полковник, но я был готов признать, что мне было неловко. Я задавался вопросом, что я мог натворить и каким могло быть наказание.

“ Я хотел бы знать, Лэтроп, - сказал полковник, - не могли бы вы рассказать мне в точности, как это произошло. Как ты узнал о брауни?

- Я ничего о них не узнал, полковник; это была просто шутка.

Я рассказал ему о Моллюсках, слетающих с его губ, о том, что никто из персонала никогда не проявлял никакой инициативы, и о том, как я придумал историю о брауни, чтобы поквитаться с ним. И как Ракушка поквиталась со мной, запустив его.

Но полковника это не удовлетворило. “Должно быть, за этим кроется нечто большее”, - сказал он.

Я видел, что он все равно будет приставать ко мне, пока я не расскажу об этом; и хотя он ни словом не обмолвился об этом, я продолжал видеть изображения Пентагона, и начальников штабов, и проекта "Блюдце" — или как там это теперь называется — и ФБР, и множества других неприятных вещей прямо за его левым плечом.

Поэтому я признался ему во всем. Я рассказал ему все, и многое из этого, я согласен, звучало совершенно глупо.

Но он, похоже, не считал это глупым. - И что ты обо всем этом думаешь?

“Я не знаю”, - сказал я ему. “Они могут прилететь из космоса или...”

Он спокойно кивнул. “Мы уже некоторое время знаем, что были посадки. Это первый раз, когда они намеренно привлекли к себе внимание ”.

“ Чего они хотят, полковник? К чему они стремятся?

- Хотел бы я знать.

Затем он сказал очень тихо: “Конечно, если вы напишете что-нибудь об этом, я просто буду это отрицать. В лучшем случае это поставит вас в весьма странное положение.

Я не знаю, сколько еще он мог бы мне рассказать — может быть, совсем немного. Но тут зазвонил телефон. Я поднял трубку и ответил; это было для полковника.

Он сказал “Да” и выслушал. Больше он не сказал ни слова. У него немного побелели жабры, потом он повесил трубку.

Он сидел там с больным видом.

- В чем дело, полковник? - спросил я.

“Это было поле”, - сказал он мне. “Это случилось совсем недавно. Они появились из ниоткуда и заполонили весь самолет - полировали его, чистили и придавали ему безупречный вид, как внутри, так и снаружи. Мужчины ничего не могли с этим поделать. Они просто должны были стоять и смотреть”.

Я ухмыльнулся. “ В этом нет ничего плохого, полковник. Они просто были добры к вам.

“Ты и половины всего не знаешь”, - сказал он. “Когда они все это приукрасили, они нарисовали на носу брауни”.

Это практически все, что касается брауни. Работа, которую они выполняли в самолете полковника, была, по сути, единственным их публичным выступлением. Но этого было достаточно, чтобы послужить их цели, если публичность была тем, чего они хотели, — своего рода визуальным доводом, так сказать. Один из наших фотографов — чудаковатый персонаж по имени Чарльз, который никогда не оказывался там, где вы хотели, когда вы этого хотели, но, тем не менее, казалось, был точно на месте, когда случалось необычное или катастрофа, — в то утро был в аэропорту. Его там не должно было быть; он должен был прикрывать пожар, который, к счастью, оказался не более чем небольшим возгоранием. Как ему удалось очутиться в аэропорту, даже он сам так и не смог объяснить. Но он был там и получил фотографии брауни, полирующих самолет, — не только одну или две фотографии, но и пару дюжин, все тарелки, которые у него были. И еще одно — он сделал снимки с помощью телескопа. В то утро он по ошибке положил его в сумку; раньше он никогда его не носил. После того единственного раза он больше никогда не расставался с ним, и, насколько мне известно, у него больше не было случая им воспользоваться.

На этих фотографиях была куча лулу. Мы использовали лучшие из них на первой странице — целую страницу - и поместили еще две страницы с остальными внутри. AP заполучило их, передало, и ими воспользовался ряд других газет-членов, прежде чем кто-то в Пентагоне услышал об этом и немедленно взорвал свою стопку. Но что бы ни говорили в Пентагоне, снимки были просмотрены, и какой бы вред — или пользу— они ни принесли, вспомнить было невозможно.

Я полагаю, что если бы полковник знал о них, он предупредил бы нас, чтобы мы ими не пользовались, и, возможно, конфисковал бы их. Но никто не знал, что снимки были сделаны, пока полковник не уехал из города и, вероятно, не вернулся в Вашингтон. Чарли каким—то образом подстерегли — скорее всего, в пивной - и он вернулся в офис только к середине дня.

Услышав об этом, Дж. Х. расхаживал взад-вперед, рвал на себе волосы и угрожал уволить Чарли; но кое-кто из нас успокоил его и вернул в его кабинет. Мы напечатали фотографии в нашем последнем уличном выпуске, на следующий день разобрали страницы для первых тиражей, и продавцы несколько дней таращили глаза от того, как продавались эти газеты.

На следующий день, после того как улеглось самое сильное возбуждение, мы с Барнаклом спустились на угол, чтобы выпить по стаканчику. Я никогда раньше не слишком заботился о Барнакле, но тот факт, что нас уволили вместе, установил между нами своего рода связь; и, в конце концов, он казался не таким уж плохим человеком.

Джо был печален, как всегда. “Это все брауни”, - сказал он нам и описал их в манере, которую никто никогда не должен использовать, говоря о брауни. “Они ушли и сделали всех такими счастливыми, что им больше не нужно пить”.

- И ты, и я, Джо, - сказал Ракушка. - для меня они тоже ничего не сделали.

“Ты снова получил свою работу”, - сказал я ему.

“ Марка, ” торжественно произнес он, наливая еще. - Я не уверен, хорошо это или нет.

Это могло бы перерасти в плач первоклассника, если бы в этот самый момент не появился Лайтнинг, наш самый многообещающий переписчик.

- Мистер Лэтроп, - сказал он, - вам звонят по телефону.

“Что ж, это просто замечательно”.

“Но это из Нью-Йорка”, - сказал малыш.

Это сделало свое дело. Впервые в жизни я покинул заведение так быстро, что забыл свой напиток.

Позвонили из одной из газет, в которую я подал заявление, и человек в нью-йоркском отделе сказал мне, что в лондонском отделе есть вакансия и что он хотел бы поговорить со мной об этом. Сам по себе это, вероятно, было ничуть не лучше той работы, которая у меня была, сказал он, но это дало бы мне шанс попробовать себя в той работе, которую я хотел.

Когда я могу прийти? он спросил, и я ответила, что завтра утром.

Я повесил трубку и откинулся на спинку стула, и весь мир сразу стал розовым. Я сразу понял, что эти пирожные все еще работают на меня.

Во время перелета в Нью-Йорк у меня было много времени на размышления; и хотя я потратил часть его на размышления о новой работе и Лондоне, большую часть я также потратил на брауни.

Они приходили на Землю раньше, по крайней мере, это было ясно. И мир не был готов к их появлению. Это окутало их туманом фольклора и суеверий, и у них не было возможности использовать то, что они предлагали. Теперь они попытались снова. На этот раз мы не должны подвести их, потому что третьего раза может и не быть.

Возможно, одной из причин, по которой они потерпели неудачу раньше, — хотя и не единственной — было отсутствие средств массовой коммуникации. История о них, об их деяниях передавалась из уст в уста и была искажена при пересказе. Фантазия того времени привязывалась к истории о брауни, пока они не стали не более чем волшебным маленьким народцем, который был очень забавным и при случае помогал, но относился к той же категории, что и людоед, или дракон, и другие им подобные.

Сегодня все было по-другому. Сегодня было больше шансов, что о брауни расскажут объективно. И хотя всю историю нельзя было рассказать сразу, люди все еще могли догадываться.

И это было важно — известность, которую они получили. Люди должны знать, что они снова вернулись, и должны верить в них и доверять им.

И почему, интересно, один город среднего размера на среднем западе Америки был выбран в качестве места, где они могли бы заявить о своем присутствии и продемонстрировать свою ценность? Я много ломал голову над этим вопросом, но так и не смог в нем разобраться, даже по сей день.

Джо Энн ждала меня в аэропорту, когда я вернулся из Нью-Йорка с работой в кармане. Я искал ее, когда спускался по трапу, и увидел, что она миновала ворота и бежит к самолету. Я выбежал ей навстречу, подхватил ее на руки и поцеловал, а какой-то чертов идиот запустил в нас лампочкой-фонариком. Я хотела подтереться к нему, но Джо Энн мне не позволила.

Был ранний вечер, и на небе, несмотря на слепящий свет прожекторов, сияло несколько звезд; издалека было слышно, как другой самолет только что взлетел; а на дальнем конце поля прогревался еще один. Там были здания, и огни, и люди, и огромные машины, и на долгое мгновение все это показалось мне столом, построенным для того, чтобы представлять силу и стремительность, компетентность и уверенность нашего мира.

Джо Энн, должно быть, тоже это почувствовала, потому что внезапно сказала: “Это мило, Марк. Интересно, изменят ли они это”.

Я понял, кого она имела в виду, даже не спрашивая.

“Кажется, я знаю, что это такое, - сказал я ей. - Кажется, я разобрался. Ты же знаешь, что сейчас проводится общественная операция по грудному вскармливанию. Что ж, это то, что они тоже делают — своего рода Галактический Сундук. За исключением того, что они не тратят деньги на бедных и нуждающихся; их благотворительность совсем другого рода. Вместо того, чтобы тратить на нас деньги, они тратят любовь и доброту, добрососедство и братство. И я думаю, что все в порядке. Я бы не удивился, но из всех людей во вселенной мы нуждаемся в этом больше всего. Они пришли не для того, чтобы решить за нас все наши проблемы — просто помочь устранить некоторые мелкие проблемы, которые каким-то образом мешают нам полностью посвятить себя важной работе или смотреть на нее правильным образом ”.

Это было больше лет назад, чем мне нравится думать, но я до сих пор помню, как будто это было вчера.

Вчера произошло нечто такое, что снова заставило меня вспомнить все это.

Мне случилось быть на Даунинг-стрит, недалеко от дома № 10, когда я увидел маленького человечка, которого сначала принял за какого-то карлика. Когда я повернулся, чтобы посмотреть на него, я увидел, что он наблюдает за мной; он поднял руку в выразительном жесте, сложив большой и безымянный пальцы в виде круга — хороший, солидный американский сигнал о том, что все в порядке.

Затем он исчез. Вероятно, он нырнул в переулок, хотя я не могу с уверенностью сказать, что действительно видел, как он уходил.

Но он был прав. Все в порядке.

Мир прекрасен, и холодная война почти закончилась. Возможно, мы вступаем в первый настоящий мир, который когда-либо знала человеческая раса.

Джо Энн собирает вещи и плачет, потому что ей приходится оставлять так много вещей. Но дети с выпученными глазами предвкушают великое приключение, которое только предстоит. Завтра утром мы вылетаем в Пекин, где я буду первым аккредитованным американским корреспондентом почти за тридцать лет.

И я не могу не задаться вопросом, не увижу ли я где—нибудь в этом древнем городе — возможно, на многолюдной грязной улице; возможно, вдоль имперского тракта; может быть, когда-нибудь за городом, у Великой китайской стены, построенной так устрашающе много лет назад, - другого маленького человечка.

OceanofPDF.com

Сцена Смерти

В итоге этот рассказ был впервые опубликован в октябрьском номере журнала "Научная фантастика бесконечности" за 1957 год, который в то время редактировал Ларри Шоу, но это произошло только потому, что рассказ был отвергнут Х. Ф. Голдом, Джоном У. Кэмпбеллом—младшим и Энтони Баучером (в своем журнале Клифф обычно называл свои рынки по именам их редакторов - возможно, это указывает на важность, которую он придавал личным отношениям).

Это история о том, как мир находит способ достичь полного мира, но ценой этого становится мир, отличный от того, который все знали. И это отрезвляет - размышлять о том, как человек мог бы пережить этот переход. Были бы вы готовы заплатить любую цену за такой мир?

—dww

Она ждала на крыльце дома, когда он свернул на подъездную дорожку, и, когда он вывел машину на бетон и остановил ее, он был уверен, что она тоже знает.

Она только что вернулась из сада, держа в одной руке букет цветов, и улыбалась ему чуть чересчур серьезно.

Он тщательно запер машину, убрал ключи в карман куртки и еще раз напомнил себе: “Давай по существу, друг. Потому что так будет лучше”.

И это была правда, успокоил он себя. Это было намного лучше, чем старый способ. Это давало человеку немного времени.

Он был не первым и не будет последним, и для некоторых из них это было тяжело, а для других, которые подготовились, это было не так тяжело, и со временем, возможно, это станет ритуалом, таким прекрасным и полным достоинства, что его будут ждать с нетерпением. Это было более цивилизованно и достойно, чем старый уклад, и лет через сто или около того можно было не сомневаться, что он станет вполне приемлемым. Все, что было не так с этим сейчас, сказал он себе, это то, что это было слишком ново. Потребовалось немного времени, чтобы привыкнуть к такому способу ведения дел после того, как на протяжении всей истории человечества все делалось по-другому.

Он вышел из машины и направился по дорожке туда, где она ждала его. Он наклонился и поцеловал ее, и поцелуй был немного дольше, чем это было в их обычае, — и немного нежнее. Целуя ее, он почувствовал запах летних цветов, которые она несла, и подумал, как уместно, что в это время он должен вдыхать аромат цветов из сада, который они оба любили.

- Ты знаешь, - сказал он, и она кивнула ему.

“Совсем недавно”, - сказала она. “Я знала, что ты вернешься домой. Я вышла и нарвала цветов”.

- Полагаю, дети скоро придут.

“Конечно, - сказала она, - они приедут прямо сейчас”.

Он посмотрел на часы, скорее по привычке, чем из потребности узнать время. “ Время еще есть, ” сказал он. “У них уйма времени, чтобы добраться сюда. Надеюсь, они привезут детей”.

“Конечно, они позвонят”, - сказала она. “Однажды я пошла звонить им, а потом подумала, как глупо”.

Он кивнул. “ Мы принадлежим к старой школе, Флоренс. Даже сейчас трудно принять это — знать, что дети узнают и придут почти сразу же, как узнаем мы. Все еще немного трудно быть уверенным в подобных вещах ”.

Она похлопала его по руке. “ Семья будет вся в сборе. У нас будет время поговорить. Мы прекрасно проведем время в гостях.

“Да, конечно”, - сказал он.

Он открыл перед ней дверь, и она вошла внутрь.

- Какие красивые цветы, - сказал он.

“В этом году они были самыми красивыми за всю историю”.

“ Вон та ваза, ” сказал он. - Та, что тебе подарили на прошлый день рождения. Голубая с золотом. Вот та, которой можно пользоваться.

“ Именно так я и думал. На обеденном столе.

Она пошла за вазой, а он стоял в гостиной и думал, насколько он был частью этой комнаты, а эта комната - частью его. Он знал здесь каждый дюйм, и оно тоже знало его, и это было дружелюбное место, потому что он потратил годы, чтобы подружиться с ним.

Здесь он гулял ночами с детьми, когда они были младенцами и страдали от резавшихся зубов, крупа или колик, ночами, когда свет в этой комнате был единственным во всем квартале. Здесь семья провела много вечерних часов в счастье и покое — и это была прекрасная вещь, покой. Ибо он помнил то время, когда нигде в мире не было мира, не было ни мысли, ни надежды на мир, а на его месте были вездесущий страх и угроза войны, страх, который был настолько обыденным, что вы едва замечали его, страх, который вы привыкли считать нормальной частью жизни.

Затем, внезапно, страха больше не было, потому что вы не могли бы вести войну, если бы ваш враг мог заглядывать вперед на целый день и видеть, что вот-вот произойдет. Вы не могли бы вести войну, и вы не могли бы играть в бейсбол или в какую-либо другую игру, вы не могли бы грабить, или обманывать, или убивать, вы не могли бы совершать убийства на рынке. Было много вещей, которые ты больше не мог делать, и были моменты, когда это портило массу удовольствия, потому что неожиданность и предвкушение становились невозможными. Потребовалось много времени, чтобы привыкнуть и перестроиться, но, по крайней мере, вы были в безопасности, потому что войны не могло быть — не только в данный момент, но и навсегда, и вы знали, что в безопасности не только вы, но и ваши дети, и их дети, и дети детей ваших детей, и вы были готовы заплатить почти любую цену за такую полную уверенность.

Так будет лучше, сказал он себе, стоя в дружественной комнате. Так будет намного лучше. Хотя временами это трудно.

Он пересек комнату, прошел через нее на веранду и остановился на ступеньках крыльца, глядя на цветы. Флоренс была права, подумал он; в этом году они были красивее, чем в любом предыдущем. Он попытался вспомнить какой-нибудь год, когда они могли быть красивее, но не был до конца уверен. Может быть, осенью, когда юный Джон был младенцем, в тот год мамонты и астры были особенно хороши. Но это несправедливо, сказал он себе, потому что сейчас была не осень, а лето. Невозможно было сравнить летние цветы с осенними. Или год, когда Мэри так долго болела — сирень была такой темно-фиолетовой и так сладко пахла; он помнил, как каждый вечер приносил ей огромные букеты, потому что она их так любила. Но это не шло ни в какое сравнение, потому что весной цвела сирень.

Соседка проходила мимо по тротуару за частоколом, и он серьезно обратился к ней: “Добрый день, миссис Абрамс”.

“ Добрый день, мистер Уильямс, - сказала она, и так было всегда, за исключением тех случаев, когда она останавливалась на минутку, и они говорили о цветах. Но сегодня она не остановится, пока он не даст понять, что хотел бы, чтобы она остановилась, потому что в противном случае она не захотела бы ему мешать.

Именно так все и было в офисе, вспомнил он.

Он выполнял свою работу уверенными руками — настолько уверенно, насколько мог ими управлять. Он подошел к вешалке и снял шляпу, и никто с ним не заговорил, ни один из них не пошутил по поводу того, что он рано уволился, потому что все догадались — или знали — так же хорошо, как и он. Конечно, не всегда можно было сказать наверняка, поскольку способность к предвидению была более выражена у одних, чем у других, хотя отставание даже у наименее эффективных из них составляло не более четверти часа.

Он часто жалел, что не может понять, как это было вызвано, но были задействованы факторы, которые он не мог даже отдаленно постичь. Конечно, он знал эту историю, потому что помнил ту ночь, когда это произошло, и то волнение, которое там царило, и тот ужас. Но знать, как это произошло и по какой причине, было совсем не то же самое, что понимать это.

Это был козырь в рукаве, отчаянный ход, который следовало использовать только в качестве последнего средства. Страна уже давно была готова, все передатчики были установлены, и никто не задавал никаких вопросов, потому что все считали само собой разумеющимся, что они являются частью радиолокационной сети, и в этом случае, чем меньше о них говорят, тем лучше.

Никто не хотел использовать эти передатчики, или, по крайней мере, таково было официальное объяснение после того, как они были использованы, — но все лучше, чем еще одна война.

Итак, пришло время, время последнего средства, день отчаяния, и щелкнули выключатели, накрыв нацию излучениями, которые что—то сделали с мозгом — “стимулирование скрытых способностей” было самым близким общим объяснением, какое кто-либо предлагал, - и внезапно все смогли заглянуть на двадцать четыре часа вперед.

За это, конечно, пришлось немало поплатиться, но через некоторое время все утихло, и люди успокоились, чтобы извлечь из этого максимум пользы, адаптироваться и жить со своими странными новыми способностями.

Президент выступил по телевидению, чтобы рассказать миру о случившемся, и предупредил потенциальных врагов, что мы будем знать за двадцать четыре часа до этого, что именно они предпримут. Вследствие чего они ровно ничего не сделали, кроме как отменили ряд компрометирующих действий, которые они уже предприняли, — некоторые из которых президент предсказал, что они отменят, назвав время, место и способ своих действий.

Он сказал, что этот процесс не является секретом и что другие страны могут воспользоваться ноу-хау, если они этого захотят, хотя это не имеет большого значения, захотят они этого или нет, поскольку излучение со временем распространится по всему миру и затронет всех людей. Это было постоянное изменение, сказал он, поскольку способность передавалась по наследству и будет передаваться от одного поколения к следующему, и никогда больше, ни к добру, ни ко злу, человеческая раса не будет слепа, как это было в прошлом.

Итак, наконец-то воцарился мир, но за это пришлось заплатить определенную цену. Хотя, возможно, не слишком высокую цену, сказал себе Уильямс. Он вспоминал, что ему нравился бейсбол, но теперь о бейсболе не могло быть и речи, потому что бессмысленно играть в игру, исход которой ты знаешь на день вперед. Ему нравилось иногда приглашать мальчиков поиграть в покер, но теперь покер был таким же бессмысленным и невозможным занятием, как бейсбол, или футбол, или скачки, или любой другой вид спорта.

Произошло много изменений, некоторые из них были довольно нелепыми. Возьмем, к примеру, газеты, а также репортажи новостей по радио и телевидению. Политическая тактика была вынуждена претерпеть изменения, несколько к лучшему, а азартные игры и преступность в значительной степени исчезли.

По большей части, это было к лучшему. Хотя даже некоторые из лучших поначалу были немного трудноваты, а к некоторым из них требовалось много времени, чтобы полностью привыкнуть.

Взять хотя бы его собственное положение, подумал он.

Намного цивилизованнее, чем в старые времена, но все равно довольно трудно воспринимается. Особенно жестоко по отношению к Флоренс и детям, вынуждая их к новому и странному отношению, которое со временем превратилось бы в обычай, но сейчас это было просто что-то новое и странное. Но Флоренс выдержала это превосходно, подумал он. Они часто говорили об этом, особенно в последние несколько лет, и сошлись на том, что независимо от того, кто из них это сделает, они сохранят спокойствие и достоинство, потому что это единственный способ справиться с этим. Это была одна из тех выплат, которые вы вносили за мир, хотя иногда было немного трудно смотреть на это с такой точки зрения.

Но были и определенные компенсации. Они с Флоренс могли долго разговаривать до прихода детей. Был бы шанс обсудить некоторые заключительные детали — финансы, страховку и другие вопросы подобного рода. При старом способе, сказал он себе, для этого не было бы вообще никаких шансов. Была бы возможность совершить все маленькие стоящие поступки, все последние сентиментальные жесты, в которых, за исключением способности к предвидению, было бы отказано.

Были бы разговоры с детьми, соседи приносили бы еду и присылали большой букет цветов из офиса - цветов, которые при других обстоятельствах он бы никогда не увидел. Священник заглядывал на минутку и умудрялся тихо вставить одно-два слова утешения, все время делая вид, что это не более чем дружеский визит. Утром почта приносила множество маленьких открыток и дружеских записок, присланных людьми, которые хотели, чтобы он знал, что они думают о нем и хотели бы быть с ним, если бы было время. Но они не стали бы вторгаться, потому что оставшееся время было семейным.

Семья сидела и разговаривала, вспоминая счастливые дни — собаку, которая была у Эдди, и тот раз, когда Джон убежал из дома на час или два, и то, как Мэри впервые в жизни пошла на свидание, и платье, которое она надела. Они доставали альбомы со снимками и смотрели на фотографии, вспоминая все те горько-сладкие дни, и понимали, что у них была хорошая жизнь — и особенно у него. И сквозь все это слышался бы радостный топот внуков, играющих в доме, забирающихся дедушке на колени, чтобы он рассказал сказку.

Все так цивилизованно, подумал он.

Давая им всем шанс доказать, что они цивилизованные люди. Теперь ему нужно было вернуться в дом, потому что он слышал, как Флоренс расставляет цветы в сине-золотой вазе на день рождения. И им так много нужно было сказать друг другу — даже спустя сорок лет им все еще так много нужно было сказать друг другу.

Он обернулся и бросил взгляд на сад.

Самые красивые цветы, которые они когда-либо выращивали, подумал он.

Он выходил утром, когда на них была роса, когда они были самыми красивыми, чтобы попрощаться со всеми.

OceanofPDF.com

Перепись

Отправленный в Astounding Science Fiction в январе 1944 года, “Перепись населения”, третий рассказ из серии, ставшей циклом "City“, был возвращен автору ”для повторной отправки" — предположительно, после доработки. Она действительно была отправлена повторно в начале апреля, а позже в том же месяце была приобретена за 175 долларов и опубликована в сентябрьском номере за 1944 год. Именно эта история определила темы, которые лягут в основу цикла "Город"; и это может объяснить очень необычный для Клиффа Саймака промежуток времени, затраченный на внесение правок.

Были те, кто высказывал мнение, что “Перепись населения” была настолько важной историей, что заслуживала издания "Хьюго" с обратной силой. Но для меня эту историю с первой же страницы украл маленький черный пес, который заставляет меня улыбаться всякий раз, когда я думаю о нем.

—dww

Ричард Грант отдыхал у маленького ручейка, который бил из склона холма и сверкающим потоком падал поперек извилистой тропы, когда белка промчалась мимо него и взобралась на высокое дерево гикори. Следом за белкой, в вихре шуршащих осенних листьев, появилась маленькая черная собачка.

Увидев Гранта, пес резко остановился и стал наблюдать за ним, виляя хвостом, в глазах плясали веселые огоньки.

Грант ухмыльнулся. “ Привет, ” сказал он.

“ Привет, ” сказал пес.

Грант резко вышел из своей легкой сутулости, челюсть безвольно отвисла. Собака рассмеялась в ответ, из ее пасти высунулся язык, похожий на красную посудную тряпку.

Грант ткнул большим пальцем в орешник. - Твоя белка там, наверху.

“Спасибо”, - сказал пес. “Я знаю это. Я чувствую его запах”.

Пораженный, Грант быстро огляделся по сторонам, подозревая розыгрыш. Возможно, чревовещание. Но поблизости никого не было. Лес был пуст, если не считать его самого и собаки, журчащего источника и белки, стрекочущей на дереве.

Собака подошла ближе.

“Меня зовут, - сказал он, - Натаниэль”.

Слова были там. В этом не было сомнений. Почти как человеческая речь, за исключением того, что они произносились осторожно, как мог бы произносить их тот, кто изучал язык. И резкий акцент, который невозможно было определить, некоторая эксцентричность интонации.

- Я живу за холмом, - заявил Натаниэль, - у Вебстеров.

Он сел, забил хвостом по земле, разбрасывая листья. Он выглядел чрезвычайно счастливым.

Грант внезапно щелкнул пальцами.

“ Брюс Вебстер! Теперь я знаю. Следовало подумать об этом раньше. Рад познакомиться с тобой, Натаниэль.

“ Кто вы? ” спросил Натаниэль.

“ Я? Я Ричард Грант, счетчик.

— Что такое перечисление... enumer...

“Переписчик - это тот, кто считает людей”, - объяснил Грант. “Я провожу перепись населения”.

- Есть много слов, - сказал Натаниэль, - которые я не могу произнести.

Он встал, подошел к источнику и шумно напился. Закончив, он плюхнулся рядом с мужчиной.

“ Хочешь подстрелить белку? - спросил он.

- Хочешь, чтобы я это сделал?

“ Конечно, ” сказал Натаниэль.

Но белка исчезла. Они вместе обошли дерево, обыскивая его почти голые ветви. Из-за ствола не торчал пушистый хвост, на них не смотрели глазки-бусинки. Пока они разговаривали, белка сбежала.

Натаниэль выглядел немного удрученным, но он сделал все возможное.

“Почему бы тебе не переночевать у нас?” пригласил он. “Тогда утром мы могли бы отправиться на охоту. Потрать на это весь день”.

Грант усмехнулся. “ Я бы не хотел вас беспокоить. Я привык жить в палатках.

Натаниэль настаивал. “Брюс был бы рад тебя видеть. И дедушка не возражал бы. Все равно он не знает и половины того, что происходит.

“Кто такой дедушка?”

“ Его настоящее имя Томас, ” сказал Натаниэль, “ но мы все зовем его дедушкой. Он отец Брюса. Сейчас он ужасно старый. Просто сидит весь день и думает о том, что произошло давным-давно”.

Грант кивнул. “ Я знаю об этом, Натаниэль. Джувейн.

“ Да, именно так, ” согласился Натаниэль. - Что это значит?

Грант покачал головой. “ Хотел бы я сказать тебе, Натаниэль. Хотел бы я знать.

Он вскинул рюкзак на плечо, наклонился и почесал собаку за ухом. Натаниэль скривился от удовольствия.

“ Спасибо, ” сказал он и зашагал вверх по тропинке.

Грант последовал за ним.

Томас Вебстер сидел в своем кресле-каталке на лужайке и смотрел на вечерние холмы.

Завтра мне будет восемьдесят шесть, думал он. Восемьдесят шесть. Это чертовски долгий срок для мужчины. Может быть, даже слишком долгий. Особенно когда он больше не может ходить и у него ухудшается зрение.

Элси приготовит для меня дурацкий торт с множеством свечей, и все роботы принесут мне подарок, и собаки Брюса придут пожелать мне счастливого возвращения и помахать хвостами. И будет несколько звонков по телевидению — хотя, возможно, их будет немного. И я буду бить себя в грудь и говорить, что собираюсь дожить до ста лет, и все будут ухмыляться, прикрыв рот руками, и говорить: “Послушайте старого дурака”.

Восемьдесят шесть лет, и я собирался сделать две вещи. Одну из них я сделал, а другую - нет.

Каркающая ворона пролетела над далеким хребтом и косо опустилась в тень долины. Издалека, у реки, донеслось кряканье стаи крякв.

Скоро должны были появиться звезды. В это время года они появлялись рано. Ему нравилось смотреть на них. Звезды! Он похлопал по подлокотникам кресла с неистовой гордостью. Звезды, клянусь Господом, были его пищей. Навязчивая идея? Возможно — но, по крайней мере, что-то, что могло бы стереть это клеймо давних времен, щит, защищающий семью от сплетен любопытных историков. И Брюс тоже помогал. Эти его собаки...

В траве позади него послышались шаги.

“ Ваше виски, сэр, ” сказал Дженкинс.

Томас Вебстер уставился на робота, взял стакан с подноса.

“ Спасибо тебе, Дженкинс, ” сказал он.

Он покрутил стакан в пальцах. - Как давно, Дженкинс, ты таскаешь напитки этой семье?

“ Ваш отец, сэр, ” сказал Дженкинс. - И его отец до него.

“ Есть какие-нибудь новости? ” спросил старик.

Дженкинс покачал головой. - Новостей нет.

Томас Вебстер пригубил напиток. “ Тогда это означает, что они находятся далеко за пределами Солнечной системы. Слишком далеко даже для станции на Плутоне, чтобы передавать информацию. На полпути или даже лучше к Альфе Центавра. Если только я проживу достаточно долго...

“ Так и будет, сэр, ” заверил его Дженкинс. - Я чувствую это нутром.

- У тебя, - заявил старик, - совсем нет костей.

Он медленно потягивал напиток, пробуя его опытным языком. Снова полил слишком много. Но говорить ничего не стоило. Нет смысла срываться на Дженкинсе. Этот доктор. Посоветовал Дженкинсу побольше поливать. Лишать человека нормального питья в последние годы жизни —

“ Что это там, внизу? - спросил он, указывая на тропинку, взбирающуюся на холм.

Дженкинс обернулся посмотреть.

- Похоже, сэр, - сказал он, - что Натаниэль кого-то привел домой.

Собаки гурьбой зашли пожелать спокойной ночи и снова ушли.

Брюс Уэбстер ухмыльнулся им вслед.

“Отличная банда”, - сказал он.

Он повернулся к Гранту. - Полагаю, Натаниэль сегодня здорово тебя встряхнул.

Грант поднял бокал с бренди и, прищурившись, посмотрел сквозь него на свет.

“ Да, ” сказал он. “ Только на минутку. И тут я вспомнил то, что читал о том, чем вы здесь занимаетесь. Это, конечно, не по моей части, но ваша работа была популяризирована, написана более или менее нетехническим языком ”.

“ Ваша реплика? ” спросил Вебстер. — Я думал...

Грант рассмеялся. “ Я понимаю, что ты имеешь в виду. Переписчик. Счетовод. Все это я тебе разрешаю”.

Вебстер был озадачен, даже немного смущен. — Я надеюсь, мистер Грант, что я не...

“Вовсе нет”, - сказал ему Грант. “Я привык, что ко мне относятся как к человеку, который записывает имена и возраст, а затем переходит к следующей группе людей. Конечно, это была старая идея переписи. Подсчет по носу, не более. Вопрос статистики. В конце концов, последняя перепись проводилась более трехсот лет назад. И времена изменились”.

“ Вы меня заинтересовали, ” сказал Вебстер. - В ваших устах пересчет по носу звучит почти зловеще.

- В этом нет ничего зловещего, ” запротестовал Грант. “ Это логично. Это оценка человеческой популяции. Не только сколько их, но и каковы они на самом деле, что они думают и делают?”

Вебстер еще глубже ссутулился в кресле, вытянув ноги к огню в камине. - Только не говорите мне, мистер Грант, что вы собираетесь подвергнуть меня психоанализу?

Грант осушил бокал с бренди и поставил его на стол. “ Мне не нужно, ” сказал он. “Всемирный комитет знает все, что ему нужно знать о таких людях, как вы. Но это другие — бегуны с хребта, как вы их здесь называете. На севере они дикари-джекпайны. Дальше на юг они становятся чем-то другим. Скрытое население - почти забытое население. Те, кто ушел в леса. Те, кто сбежал, когда Всемирный комитет ослабил нити правления.

Вебстер хмыкнул. “Правительственные нити должны были быть ослаблены”, - заявил он. “История докажет это любому. Еще до того, как возник Всемирный комитет, государственное устройство мира было обременено остатками запряженных волами повозок. Триста лет назад у городского правительства было не больше причин, чем сегодня у национального правительства ”.

“Вы абсолютно правы, ” сказал ему Грант, “ и все же, когда хватка правительства ослабла, его влияние на жизнь каждого человека ослабло. Человек, который хотел ускользнуть и жить вне своего правительства, лишившись его льгот и избежав его обязательств, обнаружил, что это легко сделать. Всемирный комитет не возражал. У него было больше поводов для беспокойства, чем безответственные и недовольные. А их было много. Например, фермеры, которые потеряли свой образ жизни с появлением гидропоники. Многим из них было трудно вписаться в индустриальную жизнь. Ну и что? Поэтому они ускользнули. Они вернулись к примитивной жизни. Они выращивали несколько урожаев, охотились на дичь, ставили капканы, рубили дрова, время от времени немного воровали. Лишенные средств к существованию, они вернулись в землю, до самого конца, и земля позаботилась о них”.

“Это было триста лет назад”, - сказал Вебстер. “Тогда Всемирный комитет не обращал на них внимания. Конечно, он делал, что мог, но, как вы сказали, на самом деле не возражал, если несколько штук ускользнут у него из рук. Так откуда же этот внезапный интерес сейчас?”

“Просто, я полагаю, - сказал ему Грант, - что у них нашлось время для этого”.

Он внимательно посмотрел на Вебстера, изучая этого человека. Расслабленный перед огнем, он сохранял властность, тени от прыгающих языков пламени очерчивали черты его лица, делая их почти сюрреалистичными.

Грант порылся в кармане, нашел трубку, набил табаком миску.

- Есть кое-что еще, - сказал он.

“А”, - спросил Вебстер.

В этой переписи есть что-то еще. Возможно, они все равно ее проведут, потому что картина населения Земли всегда должна быть ценным ресурсом, частью полезных знаний. Но это еще не все.

- Мутанты, - сказал Вебстер.

Грант кивнул. “ Совершенно верно. Я не ожидал, что кто-нибудь догадается об этом.

“Я работаю с мутантами”, - отметил Вебстер. “Вся моя жизнь связана с мутациями”.

“Появляются странные элементы культуры”, - сказал Грант. “Материал, не имеющий прецедента. Литературные формы, несущие на себе безошибочный отпечаток свежих личностей. Музыка, оторвавшаяся от традиционного самовыражения. Искусство, не похожее ни на что, когда-либо виденное прежде. И по большей части анонимное или, по крайней мере, скрытое под псевдонимами ”.

Вебстер рассмеялся. “Подобные вещи, конечно, являются полной загадкой для Всемирного комитета”.

“Дело не столько в этом, сколько в чем-то другом”, - объяснил Грант. “Комитет озабочен не столько искусством и литературой, сколько другими вещами — вещами, которые не проявляются. Если и происходит захолустный ренессанс, то, естественно, в первую очередь на него обращают внимание благодаря новым художественным и литературным формам. Но ренессанс связан не только с искусством и литературой”.

Вебстер еще глубже опустился в кресло и сложил руки под подбородком.

“Кажется, я понимаю, - сказал он, - к чему вы клоните”.

Они долго сидели в тишине, нарушаемой только потрескиванием огня и призрачным шепотом осеннего ветра в кронах деревьев за окном.

“ Когда-то был шанс, ” сказал Вебстер, словно разговаривая сам с собой. “Шанс для новых точек зрения, для чего-то, что могло бы стереть путаницу четырех тысячелетий человеческой мысли. Человек упустил этот шанс”.

Грант неловко пошевелился, затем застыл, испугавшись, что Вебстер мог заметить его движение.

- Этот человек, - сказал Вебстер, - был моим дедушкой.

Грант знал, что должен что-то сказать, что он не может продолжать сидеть молча.

“Возможно, Йувейн ошибался”, - сказал он. “Возможно, он не нашел новой философии”.

“Этой мыслью, ” заявил Вебстер, “ мы привыкли утешать себя. И все же это маловероятно. Джувейн был великим марсианским философом, возможно, величайшим из всех, кого когда-либо знал Марс. Если бы он мог выжить, я не сомневаюсь, что он разработал бы эту новую философию. Но он не выжил. Он не выжил, потому что мой дед не смог полететь на Марс.

“ Твой дедушка ни в чем не виноват, ” сказал Грант. “ Он пытался. Агорафобия — это такая штука, с которой человек не может бороться...

Вебстер отмахнулся от этих слов. “С этим покончено. Это то, чего нельзя вернуть. Мы должны принять это и двигаться дальше. И поскольку это была моя семья, поскольку это был дедушка...

Грант уставился на него, потрясенный пришедшей ему в голову мыслью. “ Собаки! Вот почему...

“ Да, собаки, ” сказал Вебстер.

Откуда-то издалека, со дна реки, донесся плачущий звук, похожий на шум ветра в кронах деревьев снаружи.

“Енот”, - сказал Вебстер. “Собаки услышат его и встанут на дыбы, чтобы убежать”.

Крик раздался снова, казалось, ближе, хотя, должно быть, это было плодом воображения.

Вебстер выпрямился в кресле, наклонился вперед и уставился на огонь.

“В конце концов, почему бы и нет?” спросил он. “У собаки есть индивидуальность. Это чувствуется в каждом, кого ты встречаешь. Нет двух абсолютно одинаковых по настроению и темпераменту. Все они в той или иной степени умны. И это все, что нужно, - сознательная личность и некоторая доля интеллекта.

“Им не удалось сравнять счет, вот и все. У них было два гандикапа. Они не могли говорить и не могли ходить прямо, а поскольку они не могли ходить прямо, у них не было возможности развить руки. Если бы не речь и руки, мы могли бы быть собаками, а собаки - людьми ”.

“ Я никогда не думал об этом с такой точки зрения, - сказал Грант. — Не о ваших собаках как о мыслящей расе...

“Нет”, - сказал Вебстер, и в его словах прозвучала горечь. “Нет, конечно, вы этого не делали. Вы думали о них так, как до сих пор думает о них большая часть остального мира. Как о диковинках, как о второстепенных животных, как о забавных домашних животных. Домашние животные, которые могут разговаривать с вами.

“ Но дело не только в этом, Грант. Я клянусь тебе, что так оно и есть. До сих пор Человек шел в одиночку. Одна думающая, разумная раса сама по себе. Подумайте, насколько дальше, насколько быстрее все могло бы пойти, если бы существовали две расы, две думающие, разумные расы, работающие вместе. Потому что, видите ли, они не думали бы одинаково. Они сверяли свои мысли друг с другом. То, до чего не мог додуматься один, мог придумать другой. Старая история о двух головах.

“ Подумай об этом, Грант. Разум, отличный от человеческого, но такой, который будет работать с человеческим разумом. Это позволит увидеть и понять вещи, недоступные человеческому разуму, это разовьет, если хотите, философию, недоступную человеческому разуму”.

Он протянул руки к огню, длинные пальцы с твердыми, безжалостными костяшками.

“Они не могли говорить, и я дал им речь. Это было нелегко, потому что язык и горло собаки не приспособлены для речи. Но хирургия сделала это ... поначалу это было целесообразным ... хирургия и пересадка. Но теперь ... теперь, я надеюсь, я думаю… еще слишком рано говорить...

Грант напряженно наклонился вперед.

“ Вы хотите сказать, что собаки передают внесенные вами изменения. Что существуют наследственные свидетельства хирургической коррекции?

Вебстер покачал головой. “Слишком рано говорить. Может быть, через двадцать лет я смогу вам сказать”.

Он взял со стола бутылку бренди и протянул ей.

“ Спасибо, ” сказал Грант.

“Я плохой хозяин”, - сказал ему Вебстер. “Ты должен был угощаться сам”.

Он поднес стакан к огню. “ У меня был хороший материал для работы. Собака умна. Умнее, чем ты думаешь. Обычная, заурядная собака распознает пятьдесят или более слов. Сотня не является чем-то необычным. Добавьте еще сотню, и у нее будет рабочий словарный запас. Возможно, вы обратили внимание на простые слова, которые использовал Натаниэль. Почти базовый английский”.

Грант кивнул. “ Один и два слога. Он сказал мне, что есть много слов, которые он не может произнести.

“Еще многое предстоит сделать”, - сказал Вебстер. “Еще столько всего предстоит сделать. Например, читать. Собака видит не так, как мы с вами. Я экспериментировал с линзами — корректировал их зрение, чтобы они могли видеть так же, как мы. И если это не удастся, есть еще один способ. Человек должен визуализировать то, как видит собака, — научиться печатать книги, которые собаки могут читать”.

- Собаки, - спросил Грант, - что они об этом думают?

“ Собаки? - переспросил Вебстер. - Хочешь верь, хочешь нет, Грант, но они веселятся вовсю.

Он уставился в огонь.

“Да благословит Господь их сердца”, - сказал он.

Следуя за Дженкинсом, Грант поднялся по лестнице в спальню, но, когда они проходили мимо приоткрытой двери, их окликнул голос.

- Это ты, незнакомец?

Грант остановился и резко обернулся.

“ Это старый джентльмен, сэр, - шепотом сказал Дженкинс. Часто он не может заснуть.

“ Да, ” отозвался Грант.

“Хочешь спать?” - спросил голос.

“ Не очень, ” ответил ему Грант.

“ Зайди ненадолго,” пригласил старик.

Томас Вебстер сидел на кровати, приподнявшись, в полосатом ночном колпаке на голове. Он заметил, что Грант уставился на него.

“ Начинаю лысеть, ” прохрипел он. - Чувствую себя неуютно, если на мне ничего нет. Не могу надеть шляпу в постель.

- Крикнул он Дженкинсу. “ Чего ты там стоишь? Разве ты не видишь, что ему нужно выпить?

“ Да, сэр, ” ответил Дженкинс и исчез.

“ Сядьте, ” сказал Томас Вебстер. “ Сядьте и послушайте немного. Разговор поможет мне заснуть. И, кроме того, мы не каждый день видим новые лица”.

Грант сел.

“Что ты думаешь об этом моем сыне?” спросил старик.

Грант вздрогнул от необычного вопроса. “ Ну, я думаю, он великолепен. Работа, которую он выполняет с собаками...

Старик усмехнулся. “ Он и его собаки! Когда-нибудь рассказывал тебе о том, как Натаниэль сцепился со скунсом? Конечно, не рассказывал. Я сказал тебе всего пару слов.

Он провел руками по покрывалу, нервно теребя ткань длинными пальцами.

“ Знаешь, у меня есть еще один сын. Allen. Зовите его Эл. Сегодня вечером он так далеко от Земли, как никогда не был этот Человек. Направляюсь к звездам”.

Грант кивнул. “ Я знаю. Я читал об этом. Экспедиция на Альфу Центавра.

“Мой отец был хирургом”, - сказал Томас Уэбстер. “Хотел, чтобы я тоже был хирургом. Думаю, чуть не разбил ему сердце, когда мне это не понравилось. Но если бы он мог знать, он бы гордился нами сегодня вечером”.

“ Вы не должны беспокоиться о своем сыне, ” сказал Грант. — Он...

Свирепый взгляд старика заставил его замолчать. “ Я сам построил этот корабль. Проектировал его, наблюдал, как он растет. Если это просто вопрос навигации в пространстве, он попадет туда, куда направляется. И парень хорош. Он может проехать на этом ящике через сам ад ”.

Он выпрямился в постели, сбив набок ночной колпак на груду подушек.

И у меня есть еще одна причина думать, что он доберется туда и вернется. В то время я не особо задумывался об этом, но в последнее время я вспоминал это, обдумывал, задаваясь вопросом, не означает ли это, что… ну, если это не может быть...

Он немного задержал дыхание. - Имейте в виду, я не суеверен.

- Конечно, нет, - сказал Грант.

“Держу пари, что нет”, - сказал Вебстер.

“ Возможно, какой-то знак, - предположил Грант. “ Предчувствие. Догадка.

“Ничего подобного”, - заявил старик. “Я почти уверен, что судьба должна быть со мной. Что мне предназначено построить корабль, который совершит это путешествие. Что кто-то или что-то решило, что Человеку самое время отправиться к звездам, и протянуло руку помощи, чтобы немного помочь ему ”.

“ Вы говорите так, словно рассказываете о реальном инциденте, ” сказал Грант. “Как будто произошло какое-то позитивное событие, которое заставляет вас думать, что экспедиция увенчается успехом”.

“Ставлю на кон свои ботинки”, - сказал Вебстер. “Именно это я и имею в виду. Это случилось двадцать лет назад, на лужайке перед этим самым домом.

Он выпрямился еще больше, хватая ртом воздух и хрипя.

“ Ты понимаешь, я был в тупике. Мечта разбилась. Годы, потраченные впустую. Основной принцип, который я разработал, чтобы получить скорость, необходимую для межзвездного полета, просто не сработал. И хуже всего было то, что я знал, что это почти правильно. Я знал, что нужно внести всего одну маленькую деталь, одно теоретическое изменение. Но я не мог его найти.

Итак, я сидел там на лужайке, жалея себя, с наброском плана передо мной. Понимаете, я жил с этим. Я носил его с собой повсюду, куда бы ни пошел, полагая, что, возможно, просто взглянув на него, я пойму, что было не так. Ты знаешь, как это иногда бывает ”.

Грант кивнул.

“Пока я там сидел, подошел мужчина. Один из бегунов по хребту. Ты знаешь, что такое бегун по хребту?”

- Конечно, - сказал Грант.

“Ну, тут появился этот парень. Такой гибкий парень, шагающий неторопливо, как будто у него нет никаких проблем в этом мире. Он остановился, заглянул мне через плечо и спросил, что у меня есть.

“Привод космического корабля’, ‘ сказал я ему.

“ Он наклонился и взял ее, и я позволила ему взять. В конце концов, какой от этого был прок? Он ничего не мог в этом понять, и в любом случае это было ни к чему хорошему.

А потом он вернул его мне и ткнул пальцем в одно место. "В этом твоя проблема", - сказал он. А потом он повернулся и ускакал, а я сидела и смотрела ему вслед, слишком подавленная, чтобы вымолвить хоть слово, даже позвать его обратно”.

Старик резко выпрямился на кровати, уставившись в стену, ночной колпак безумно съехал набок. Снаружи ветер с глухим свистом гулял по карнизу. И в этой хорошо освещенной комнате, казалось, были тени, хотя Грант знал, что их там не было.

“ Вы когда-нибудь находили его? ” спросил Грант.

Старик покачал головой. “Ни пряди волос”, - сказал он.

В дверях появился Дженкинс со стаканом и поставил его на прикроватный столик.

- Я вернусь, сэр, - сказал он Гранту, - чтобы показать вам вашу комнату.

“ В этом нет необходимости, ” сказал Грант. - Просто скажи мне, где это.

“ Как пожелаете, сэр, ” сказал Дженкинс. “ Это третий раненый. Я включу свет и оставлю дверь приоткрытой.

Они сидели, прислушиваясь к топоту робота по коридору.

Старик взглянул на стакан с виски и откашлялся.

“Теперь я жалею, - сказал он, - что не попросил Дженкинса принести мне один”.

“ Ничего страшного, ” сказал Грант. “ Возьми это. На самом деле мне это не нужно.

- Уверен, что нет?

- Вовсе нет.

Старик протянул руку, сделал глоток и порывисто вздохнул.

“Вот это я называю правильной смесью”, - сказал он. “Доктор делает воду Дженкинс моей”.

В этом доме было что-то, от чего бросало в дрожь. Что—то, что заставляло чувствовать себя чужаком - неуютным и обнаженным в тихом шепоте его стен.

Сидя на краю кровати, Грант медленно расшнуровал ботинки и сбросил их на ковер.

Робот, служивший семье на протяжении четырех поколений, который говорил о людях, давно умерших, так, словно только вчера принес им стакан виски. Старик, который беспокоился о корабле, скользящем сквозь космическую тьму за пределами солнечной системы. Еще один человек, который мечтал о другой расе, расе, которая могла бы идти рука об руку с человеком по тропе судьбы.

И над всем этим, почти невысказанная, но безошибочно узнаваемая, тень Джерома А. Вебстера — человека, который подвел друга, хирурга, который не оправдал его доверия.

Джувейн, марсианский философ, умер накануне великого открытия, потому что Джером А. Вебстер не мог покинуть этот дом, потому что агорафобия приковала его к участку площадью в несколько квадратных миль.

На ногах в носках Грант подошел к столу, на который Дженкинс положил свой рюкзак. Ослабив ремни, он открыл его и достал толстую папку. Вернувшись к кровати, он сел, достал пачки бумаг и пролистал их.

Записи, сотни листов записей. История сотен человеческих жизней, записанная на бумаге. Не только то, что они ему рассказали, или вопросы, на которые они ответили, но и десятки других мелочей — вещей, которые он записал, наблюдая, сидя и наблюдая, прожив с ними час или день.

Потому что люди, которых он разыскал в этих запутанных холмах, приняли его. Это было его делом, чтобы они приняли его. Они приняли его, потому что он пришел пешком, поцарапанный шиповником и усталый, с рюкзаком за плечами. В нем не было ничего от современности, что отличало бы его от них, заставляло их относиться к нему с подозрением. Это был утомительный способ проведения переписи, но это был единственный способ сделать ее такой, какой хотел Всемирный комитет — и в которой он нуждался.

Ибо где-нибудь, когда-нибудь, изучая подобные простыни, лежащие на кровати, какой-нибудь мужчина, подобный ему, найдет то, что искал, найдет ключ к какой-нибудь жизни, которая отклоняется от человеческого образца. Какая-то предательская причуда бихевиоризма, которая противопоставила бы одну жизнь всем остальным.

Человеческие мутации, конечно, не были редкостью. Многие из них были известны, люди, занимавшие высокое положение в мире. Большинство членов Всемирного комитета были мутантами, но, как и у других, их мутационные качества и способности были изменены и дополнены устройством мира, бессознательной обусловленностью, которая сформировала их мысли и реакции в некотором соответствии с другими собратьями-людьми.

Мутанты были всегда, иначе раса не продвинулась бы вперед. Но до последней сотни лет или около того их не признавали таковыми. До этого они были просто великими бизнесменами, или великими учеными, или великими мошенниками. Или, возможно, эксцентричными людьми, которые не заслужили ничего, кроме презрения или жалости со стороны расы, которая не потерпит отклонений от нормы.

Те, кто добился успеха, приспособились к окружающему миру, направили свои большие умственные способности в русло приемлемых действий. И это притупляло их полезность, ограничивало их возможности, ограждало их способности ограничениями, установленными для менее выдающихся людей.

Даже сегодня способности известного мутанта были подсознательно защищены установленным шаблоном — логической цепочкой, которая была ужасной вещью.

Но где-то в мире были десятки, возможно, сотни других людей, которые были лишь немногим больше, чем люди, — людей, чьи жизни не были затронуты жесткостью сложной человеческой жизни. Их способности нельзя было бы подстраховать, они не знали бы никакой логики.

Грант достал из портфеля жалкую тонкую пачку бумаг, скрепленных вместе, почти благоговейно прочитал название сценария:

“Незаконченное философское предложение и связанные с ним заметки Джувейна”.

Нужен был ум, не знающий логики, ум, не скованный образцом четырехтысячелетней человеческой мысли, чтобы нести факел, который на мгновение подняла мертвая рука марсианского философа. Факел, который осветил путь к новой концепции жизни и цели, который указал путь, который был проще и прямее. Философия, которая продвинула бы человечество вперед на сто тысяч лет за два коротких поколения.

Йувейн умер, и в этом самом доме человек прожил годы, наполненные призраками, слушая голос своего умершего друга, уклоняясь от осуждения обманутой расы.

В дверь тихонько поскреблись. Пораженный Грант напрягся, прислушался. Звук повторился. Затем тихий шелковистый скулеж.

Грант быстро засунул бумаги обратно в папку и направился к двери. Когда он открыл ее, Натаниэль просочился внутрь, словно скользящая черная тень.

“Оскар, - сказал он, - не знает, что я здесь. Оскар отдал бы его мне, если бы знал, что я здесь”.

-Ктотакой Оскар?-спросиля.

“Оскар - робот, который заботится о нас”.

Грант ухмыльнулся собаке. - Чего ты хочешь, Натаниэль?

“ Я хочу поговорить с тобой, ” сказал Натаниэль. “ Ты говорил со всеми остальными. С Брюсом и дедушкой. Но ты не поговорил со мной, и это я нашел тебя.

“ О'кей, ” пригласил Грант. - Продолжай и говори.

“ Ты волнуешься, ” сказал Натаниэль.

Грант наморщил лоб. “ Совершенно верно. Возможно, так оно и есть. Человечество всегда обеспокоено. Тебе уже следовало бы это знать, Натаниэль.

“ Ты беспокоишься о Джувейне. Совсем как дедушка.

“ Я не беспокоюсь, ” запротестовал Грант. “ Просто интересуюсь. И надеюсь.

“ Что случилось с Йувейном? ” спросил Натаниэль. — А кто он такой и...

“На самом деле он никто”, - заявил Грант. “То есть когда-то он кем-то был, но умер много лет назад. Сейчас он просто идея. Проблема. Вызов. Есть о чем подумать”.

“ Я могу думать, ” торжествующе заявил Натаниэль. “ Иногда я много думаю. Но я не должен думать, как люди. Брюс говорит мне, что я не должен. Он говорит, что я должен думать собачьими мыслями и оставить человеческие мысли в покое. Он говорит, что собачьи мысли так же хороши, как человеческие, может быть, намного лучше.

Грант серьезно кивнул. “ В этом что-то есть, Натаниэль. В конце концов, ты, должно быть, думаешь иначе, чем мужчина. Ты должен...

“Собаки знают много такого, чего не знают люди”, - похвастался Натаниэль. “Мы можем видеть и слышать то, чего не видят и не слышат люди. Иногда мы воем по ночам, и люди проклинают нас. Но если бы они могли видеть и слышать, что мы делаем, они были бы слишком напуганы, чтобы пошевелиться. Брюс говорит, что мы... мы...

“ Экстрасенс? ” спросил Грант.

“ Вот и все, ” объявил Натаниэль. - Я не могу запомнить все эти слова.

Грант взял со стола свою пижаму.

“ Как насчет того, чтобы провести ночь со мной, Натаниэль? Можешь занять место в изножье кровати.

Натаниэль уставился на него круглыми глазами. - Боже, ты хочешь, чтобы я это сделал?

“ Конечно, хочу. Если мы собираемся быть партнерами, собаками и мужчинами, нам лучше начать с равных прямо сейчас.

“ Я не стану пачкать постель, ” сказал Натаниэль. - Честное слово, не стану. Оскар искупал меня сегодня вечером.

Он дернул ухом.

“За исключением того, - сказал он, - что, по-моему, он упустил пару блох”.

Грант в недоумении уставился на атомный пистолет. Удобная вещь, она выполняла множество функций, начиная от зажигалки и заканчивая смертоносным оружием. Построенный на тысячу лет, он был надежен, по крайней мере, так говорилось в рекламе. Он никогда не выходил из строя — за того, что теперь он не будет работать.

Он направил его на землю и энергично потряс, но тот по-прежнему не работал. Он осторожно постучал им по камню, но безрезультатно.

Темнота опускалась на осыпавшиеся холмы. Где-то в далекой долине реки иррационально засмеялась сова. Первые звезды, маленькие и тихие, появились на востоке, а на западе зеленоватое сияние, отмечавшее заход солнца, постепенно переходило в ночь.

Перед валуном была сложена куча веток, а другие дрова лежали под рукой, чтобы поддерживать огонь в костре всю ночь. Но если бы пистолет не сработал, огня бы не было.

Грант выругался себе под нос, подумав о холодном сне и холодных пайках.

Он снова постучал пистолетом по камню, на этот раз сильнее. Мыла по-прежнему не было.

В темноте хрустнула ветка, и Грант рывком выпрямился.

Рядом с тенистым стволом одного из лесных великанов, возвышавшегося в сгущающихся сумерках, стояла фигура, высокая и нескладная.

“ Привет, ” сказал Грант.

- Что-то не так, незнакомец?

“ Мой пистолет— ” ответил Грант, затем оборвал фразу. Нет смысла показывать этой темной фигуре, что он безоружен.

Мужчина шагнул вперед, протягивая руку.

“Не сработает, да?”

Грант почувствовал, как пистолет выхватили у него из рук.

Посетитель присел на корточки, издавая смешливые звуки. Грант напряг зрение, чтобы разглядеть, что он делает, но наползающая темнота превратила руки противника в чернильное пятно, обвивающее блестящий металл пистолета.

Металл щелкнул и заскрежетал. Мужчина втянул воздух и рассмеялся. Металл заскрежетал снова, и мужчина поднялся, протягивая пистолет.

“Все улажено”, - сказал он. “Может быть, лучше, чем было раньше”.

Снова хрустнула ветка.

“ Эй, подождите! ” крикнул Грант, но мужчина исчез, черным призраком двигаясь среди призрачных стволов.

Холод, который не был ночным, просачивался от земли и медленно поднимался по телу Гранта. Холод, от которого у него заныли зубы, от которого зашевелились короткие волоски у основания черепа, от которого мурашки побежали по рукам.

Не было слышно ни звука, кроме журчания воды в темноте, крошечного ручейка, протекавшего прямо под лагерем.

Дрожа, он опустился на колени рядом с кучей веток, нажал на спусковой крючок. Вспыхнуло тонкое голубое пламя, и ветки загорелись.

Грант нашел старого Дейва Бакстера взгромоздившимся на верхнюю перекладину забора, дым валил из трубки с коротким чубуком, почти скрытой в его бакенбардах.

“ Привет, незнакомец, ” поздоровался Дейв. - Залезай наверх и немного посиди на корточках.

Грант взобрался наверх и окинул взглядом засеянное кукурузой поле, пестревшее золотом тыкв.

“ Просто гуляешь? ” спросил старина Дейв. - Или подглядываешь?

“Вынюхиваю, ” признался Грант.

Дэйв вынул трубку изо рта, сплюнул и снова вставил ее обратно. Бакенбарды обвились вокруг нее ласково и опасно.

“Копаешься? ” спросил старина Дейв.

“Нет”, - сказал Грант.

“ Четыре-пять лет назад здесь проходил парень, - сказал Дэйв, - который копал хуже собаки-кролика. Нашел место, где раньше был старый город, и просто разнес его в пух и прах. Донимал меня до смерти, чтобы я рассказал ему о городе, но я почти ничего не помнил. Слышал, как мой дедушка однажды упоминал название этого города, но будь я проклят, если я его не забыл. У этого парня была куча старых карт, которыми он все время размахивал и изучал, пытаясь понять, что к чему, но, думаю, он так и не узнал.

“Охочусь за антиквариатом, ” сказал Грант.

“Может быть”, - сказал ему старина Дейв. “Держался от него подальше, как мог. Но он был ничуть не хуже того, кто пытался проследить какую-то старую дорогу, которая когда-то проходила здесь. У него тоже было несколько карт. Ушел, полагая, что нашел это, а у меня не хватило духу сказать ему, что он нашел тропинку, проложенную коровами ”.

Он хитро покосился на Гранта.

- Ты ведь не собираешься искать старые дороги, не так ли?

“Нет”, - сказал Грант. “Я переписчик”.

- Ты кто? - спросил я.

“ Переписчик, ” объяснил Грант. - Запишите свое имя, возраст и где вы живете.

- Для чего? - спросил я.

“Правительство хочет знать”, - сказал Грант.

“Мы вообще не беспокоим правительство”, - заявил старина Дейв. “Какой призыв правительства беспокоит нас?”

“Правительство вас нисколько не побеспокоит”, - сказал ему Грант. “Возможно, когда-нибудь вам даже придет в голову что-нибудь заплатить. Никогда не могу сказать наверняка.

“В таком случае, - сказал старина Дейв, - все по-другому”.

Они взгромоздились на забор, глядя на поля. Из трубы, спрятанной в солнечной лощине, вился дымок, желтый от пламени берез. Ручей безмятежно извивался по бурому осеннему лугу, а за ним поднимались холмы, ярус за ярусом заросшие золотистыми кленами.

Сгорбившись на перилах, Грант чувствовал, как жар осеннего солнца проникает ему в спину, вдыхал запах скошенного поля.

Хорошая жизнь, сказал он себе. Хороший урожай, дрова для костра, много дичи для охоты. Счастливая жизнь.

Он взглянул на старика, съежившегося рядом с ним, увидел морщины доброго возраста, избороздившие его лицо, попытался на мгновение представить себе подобную жизнь — простую, пасторальную, похожую на исторические дни старой американской границы, со всеми ее преимуществами и без всяких опасностей.

Старина Дейв отнял трубку от лица и помахал ею в сторону поля.

“Предстоит еще много работы, - объявил он, - но она еще не закончена. Эти дети не стоят того, чтобы их взрывать. Все время охотился. И рыбачил. Машины ломались. Джо не появлялся довольно долго. Джо отлично разбирается в технике”.

- Джо, твой сын?

“ Нет. Сумасшедший парень, который живет где-то в лесу. Приходит и все чинит, потом уходит. Почти никогда не разговаривает. Не жди, пока мужчина поблагодарит его. Просто встает и уходит. Делаю это уже много лет. Дедушка рассказал мне, как он впервые пришел сюда, когда был маленьким. Все еще иду сюда.

Грант ахнул. “ Подожди секунду. Это не может быть один и тот же человек.

“Так вот, ” сказал старина Дейв, - в том-то и дело. Не поверишь, незнакомец, но сейчас он ни на йоту не старше, чем когда я впервые увидел его. Забавная ругань. О нем ходит множество диких историй. Дедушка всегда рассказывал, как он дурачился с муравьями.

“Муравьи!”

“ Конечно. Построил дом — стеклянный домик, знаете ли, - над муравейником и обогревал его зимой. Так всегда говорил дедушка. Утверждал, что видел это. Но я не верю ни единому слову. Дедушка был самым большим лжецом в семи округах. Сам в этом признался.

Из залитой солнцем лощины, где дымила труба, донесся звон колокольчика с медным язычком.

Старик слез с забора, выбил трубку, щурясь на солнце.

В осенней тишине снова прогремел звонок.

“Это мама”, - сказал старина Дейв. “Ужин готов. Скорее всего, клецки с белками. Вкусно поесть, как никогда в жизни. Давайте поторопимся”.

Сумасшедший, который пришел и все починил, не дожидаясь благодарности. Человек, который выглядел так же, как и сто лет назад. Парень, который построил теплицу над муравейником и отапливал ее, когда наступала зима.

В этом не было никакого смысла, и все же старина Бакстер не лгал. Это не было еще одной из тех длинных историй, которые возникли и до сих пор идут своим чередом здесь, в лесной глуши, превратившись теперь в нечто очень близкое к фольклору.

У всего фольклора был знакомый оттенок, определенное сходство, определенная схема скрытого остроумия, которая определяла его таким, какой он есть. И это было не то. В обустройстве и обогреве муравейника не было ничего смешного, даже на взгляд провинциала. Чтобы претендовать на юмор, в рассказе, подобном этому, должен был быть люциан, а в этом рассказе его не было.

Грант беспокойно пошевелился на матрасе из кукурузной лозы, плотнее натянув тяжелое одеяло до горла.

Забавные, подумал он, места, в которых я сплю. Сегодня вечером матрас из кукурузной стружки, прошлой ночью открытый костер, а позапрошлой ночью мягкий матрас и чистые простыни в доме Вебстеров.

Ветер засасывал лощину, задерживался на пути, чтобы взмахнуть расшатавшейся черепицей на доме, возвращался, чтобы взмахнуть ею еще раз. Где-то в затемненном помещении прошуршала мышь. С кровати на другом конце чердака доносилось ровное дыхание — там спали двое из младшей братии Бакстера.

Человек, который пришел и все починил, не дожидаясь благодарности. Именно это и произошло с пистолетом. Именно это годами происходило с неисправной сельскохозяйственной техникой Бакстеров. Сумасшедший парень по имени Джо, который не старел и умел мастерить.

Гранту в голову пришла мысль; он отогнал ее, подавил. Не было необходимости пробуждать надежду. Разведай немного, задавай осторожные вопросы, держи ухо востро, Грант. Не задавай слишком резких вопросов, иначе они заткнутся как моллюски.

Забавный народ, эти бегуны по хребтам. Люди, которые не участвовали в прогрессе, которые не хотели участвовать в нем. Люди, которые повернулись спиной к цивилизации, возвращаясь к спокойной жизни на земле и в лесу, под солнцем и дождем.

Здесь, на Земле, для них достаточно места, много места для всех, поскольку население Земли сократилось за последние двести лет, истощенное первопроходцами, которые устремились заселять другие планеты, чтобы приспособить другие миры системы к экономике человечества.

Много места, почвы и дичи.

Может быть, в конце концов, это был лучший способ. Грант вспомнил, что часто думал об этом за те месяцы, что бродил по этим холмам. В такие моменты, как сейчас, с комфортом стеганого одеяла ручной работы, грубой практичностью матраса из кукурузной стружки, шепотом ветра на черепичной крыше. Такие времена, как тогда, когда он сидел на верхней перекладине забора и смотрел на группы золотистых тыкв, нежащихся на солнце.

Из темноты до него донесся шорох, шорох матраса из кукурузной лозы, на котором спали двое мальчиков. Затем шаги босых ног, мягко ступающих по доскам.

“ Вы спите, мистер? ” послышался шепот.

“ Неа. Хочешь заползти ко мне?

Юноша нырнул под одеяло, прижал холодные ступни к животу Гранта.

- Дедушка рассказывал тебе о Джо?

Грант кивнул в темноте. - Сказал, что в последнее время его здесь не было.

- Рассказать тебе о муравьях?

“ Конечно. Что ты знаешь о муравьях?

Мы с Биллом нашли их совсем недавно, держа это в секрете. Мы никому не говорили, кроме тебя. Но, я думаю, мы должны тебе сказать. Вы из правительства”.

- За холмом действительно была теплица?

“ Да, и... и— ” голос мальчика задыхался от волнения, “ и это еще не все. У тех муравьев были тележки, а из холма торчали трубы, и из труб шел дым. И... и...

- Да, что еще?

“Мы не стали ждать, чтобы увидеть что-нибудь еще. Мы с Биллом испугались. Мы побежали”.

Мальчик поглубже зарылся в кукурузные хлопья. “ Ого, когда-нибудь слышал о чем-нибудь подобном? Муравьи тянут тележки!

Муравьи тянули тележки. А из холма торчали трубы, изрыгавшие крошечные едкие клубы дыма, говорившие о плавке руды.

С пульсирующей от волнения головой Грант присел на корточки рядом с гнездом, глядя на повозки, которые катились по дорогам, ведущим в низовые земли. Пустые тележки уезжают, груженые тележки возвращаются — нагруженные семенами и тут и там расчлененными тельцами насекомых. Крошечные тележки, быстро движущиеся, подпрыгивающие за запряженными муравьями!

Гласситовый щит, который когда-то прикрывал гнездо, все еще был там, но он был сломан и пришел в негодность, как будто им больше не пользовались, как будто он служил цели, которой больше не существовало.

Долина представляла собой дикую, изрезанную местность, спускавшуюся к обрывистым берегам реки, усеянную валунами, чередующимися с крошечными участками лугов и зарослями могучих дубов. Тихое место, в котором, можно было поверить, никогда не было слышно ни единого голоса, кроме шума ветра в верхушках деревьев и тонких голосов диких существ, которые следовали тайными тропами.

Место, где муравьи могли бы жить, не потревоженные плугом или чьей-нибудь ногой, продолжая миллионы лет бессмысленной судьбы, которая началась за день до того, как появилось что—то похожее на человека, - за день до того, как на Земле родилась хоть одна абстрактная мысль. Замкнутая и застойная судьба, у которой не было никакой цели, кроме того, чтобы муравьи могли жить.

И теперь кто-то изменил угол наклона этой судьбы, направил ее по другому пути, открыл муравьям секрет колеса, секрет обработки металлов — сколько других культурных препятствий было устранено из этого муравейника, преодолев препятствие на пути прогресса?

Давление голода, возможно, было бы одним из культурных препятствий, которое было бы устранено для муравьев. Обеспечение обильной пищей, которая давала им досуг для других вещей, помимо постоянных поисков средств к существованию.

Еще одна раса на пути к величию, развивающаяся на социальной основе, которая была построена в те давно минувшие дни, еще до того, как существо, называемое Человеком, познало волну величия.

К чему это приведет? Каким будет муравей через миллион лет? Смогут ли муравей и Человек — смогут ли муравей и Человек найти какой-либо общий знаменатель, как нашли бы собака и Человек для совместной выработки судьбы?

Грант покачал головой. Шансы были против этого. Ибо в собаке и Человеке текла общая кровь, в то время как муравей и Человек были разными существами, формами жизни, которые никогда не были предназначены для понимания друг друга. У них не было общей основы, которая была объединена во времена палеолита, когда собака и Человек дремали у костра и наблюдали за глазами, блуждающими в ночи.

Грант скорее почувствовал, чем услышал шорох ног в высокой траве позади себя. Выпрямившись, он резко обернулся и увидел перед собой мужчину. Долговязый мужчина с сутулыми плечами и руками, почти похожими на окорока, но с чувствительными пальцами, заостренными, белыми и гладкими.

“ Вы Джо? ” спросил Грант.

Мужчина кивнул. - А вы тот человек, который охотился за мной.

Грант ахнул. - Ну, может быть, и так, возможно, не вы лично, а кто-то вроде вас.

“Кто-то другой”, - сказал Джо.

“ Почему ты не остался на ту ночь? ” спросил Грант. “ Почему ты сбежал? Я хотел поблагодарить вас за починку пистолета.

Джо просто смотрел на него, не говоря ни слова, но за безмолвными губами Грант почувствовал веселье, огромное и тайное веселье.

“ Как, черт возьми, - спросил Грант, - вы узнали, что пистолет сломан? Вы наблюдали за мной?

- Я слышал, ты так думаешь.

- Ты слышал мои мысли?

“ Да, ” сказал Джо. - Теперь я слышу, о чем ты думаешь.

Грант рассмеялся, немного неловко. Это сбивало с толку, но было логично. Именно этого ему и следовало ожидать — этого и многого другого.

Он указал на холм. - Эти муравьи твои? - спросил я.

Джо кивнул, и веселье снова заиграло у него на губах.

“ Чему ты смеешься? ” рявкнул Грант.

“Я не смеюсь”, - сказал ему Джо, и Грант почему-то почувствовал себя упрекаемым, маленьким, как ребенок, которого отшлепали за то, чего он не должен был делать.

“Вам следует опубликовать свои заметки”, - сказал Грант. “Они могут быть связаны с работой, которой занимается Вебстер”.

Джо пожал плечами. “У меня нет записей”, - сказал он.

“Никаких записок!”

Долговязый мужчина подошел к муравейнику и остановился, глядя на него сверху вниз. “Возможно, - заявил он, - вы поняли, почему я это сделал”.

Грант серьезно кивнул. “ Я мог бы поинтересоваться этим. Скорее всего, из экспериментального любопытства. Возможно, из сострадания к низшей форме жизни. Возможно, такое ощущение, что только потому, что человек сам получил преимущество, это не дает ему монополии на продвижение ”.

Глаза Джо блеснули на солнце. — Может быть, из любопытства. Я об этом не подумал.

Он присел на корточки рядом с холмом. “Вы когда-нибудь задумывались, почему муравей продвинулся так далеко, а затем остановился? Почему он построил почти идеальную социальную организацию и на этом остановился? Что же именно остановило его на полпути?

“Во-первых, давление от голода”, - сказал Грант.

“Это и зимняя спячка”, - заявил долговязый мужчина. “Зимняя спячка, видите ли, стерла шаблон памяти от одного сезона к следующему. Каждую весну они начинали все сначала, с нуля. Они так и не смогли извлечь выгоду из прошлых ошибок, нажиться на накопленных знаниях”.

— Значит, вы их накормили...

“ И нагрели холм, - сказал Джо, - чтобы им не пришлось впадать в спячку. Чтобы им не приходилось начинать все заново с приходом каждой весны ”.

- Повозки?

“Я сделал пару, оставил их там. На это ушло десять лет, но они, наконец, поняли, для чего они нужны”.

Грант кивнул на дымовые трубы.

“Они сделали это сами”, - сказал ему Джо.

- Что-нибудь еще?

Джо устало пожал плечами. - Откуда мне знать?

“Но, чувак, ты же наблюдал за ними. Даже если ты не вел записей, ты наблюдал”.

Джо покачал головой. “ Я не видел их почти пятнадцать лет. Я пришел сегодня только потому, что услышал, что ты здесь. Эти муравьи, видите ли, меня больше не забавляют.

Рот Гранта открылся, затем снова плотно закрылся. Наконец, он сказал: “Так вот и ответ. Вот почему ты это сделал. Развлечение”.

На лице Джо не было ни стыда, ни оправдания, только страдальческое выражение, говорившее, что он хотел бы, чтобы они совсем забыли о муравьях. Его губы произнесли: “Конечно. Зачем же еще?

“ Это мой пистолет. Полагаю, тебя это тоже позабавило.

- Только не пистолет, - сказал Джо.

Не пистолет, сказал мозг Гранта. Конечно, не пистолет, болван, а ты сам. Это ты его позабавил. И ты забавляешь его прямо сейчас.

Починить сельскохозяйственную технику старого Дейва Бакстера, а затем уйти, не сказав ни слова, несомненно, было вопиющей шуткой. И, вероятно, он обхватил себя руками и несколько дней раскачивался в беззвучном веселье после того случая в доме Вебстеров, когда указал на то, что было не так с космическим двигателем старого Томаса Вебстера.

Как умник, подшучивающий над неуклюжим щенком.

Голос Джо прервал его размышления.

“ Вы ведь счетчик, не так ли? Почему вы не задаете мне вопросы? Теперь, когда вы нашли меня, вы не можете уйти и не записать это на бумаге. Особенно мой возраст. Мне сто шестьдесят три, и я едва ли подросток. По крайней мере, еще тысячу лет.

Он прижал узловатые колени к груди и медленно раскачивался взад-вперед. — Еще тысяча лет, и если я буду хорошо заботиться о себе...

“ Но это еще не все, - сказал Грант, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. “ Есть кое-что еще. Кое-что, что ты должен сделать для нас”.

- Для нас?

“ Для общества, ” сказал Грант. - Для человеческой расы.

-Почему? - спросиля.

Грант вытаращил глаза. - Ты хочешь сказать, что тебе все равно.

Джо покачал головой, и в этом жесте не было ни бравады, ни пренебрежения условностями. Это была просто грубая констатация факта.

“ Деньги? ” предположил Грант.

Джо махнул рукой в сторону окружающих их холмов, в сторону расстилающейся речной долины. “У меня есть это”, - сказал он. “Я не нуждаюсь в деньгах”.

- Может быть, слава?

Джо не плюнул, но лицо у него было такое, словно он плюнул.

-Благодарность человеческой расы?

“Это ненадолго”, - сказал Джо, и в его словах прозвучала старая насмешка, а за губами скрывалось безмерное веселье.

— Послушай, Джо, - сказал Грант, и, как он ни старался скрыть это, в его голосе слышалась мольба. - То, что я должен для тебя сделать, важно ... важно для грядущих поколений, важно для человечества, это веха в нашей судьбе...

“А почему я должен, ” спросил Джо, - что-то делать для того, кто еще даже не родился? Почему я должен заглядывать за пределы своей собственной жизни?" Когда я умру, я умру, и все крики и слава, все знамена и горны будут ничем для меня. Я так и не узнаю, прожил ли я великую жизнь или очень бедную”.

“ Гонка, ” сказал Грант.

Джо громко рассмеялся. “Сохранение расы, ее развитие. Вот к чему ты клонишь. Почему тебя это должно волновать? Или я?”

Морщинки от смеха разгладились вокруг его рта, и он покачал пальцем в шутливом предостережении. “Сохранение расы - это миф… миф, по которому вы все жили - отвратительная вещь, возникшая из вашей социальной структуры. Гонка заканчивается каждый день. Когда человек умирает, гонка для него заканчивается — с его точки зрения, никакой гонки больше не существует”.

“ Тебе просто все равно, ” сказал Грант.

- Именно об этом я вам и говорил, - заявил Джо.

Он покосился на рюкзак, лежащий на земле, и на его губах появилось подобие улыбки. — Возможно, - предположил он, - если это меня заинтересует...

Грант открыл пачку, достал папку. Почти неохотно он вытащил тонкую пачку бумаг, взглянул на название:

“Незаконченный философский...”

Он протянул его Джо, сел, наблюдая, как Тот быстро читает, и даже пока он смотрел, почувствовал, как тошнотворный комок ужасного провала сжимается в его мозгу.

Там, в доме Вебстеров, он думал об уме, не знающем логики, об уме, не скованном четырьмя тысячами лет заплесневелого человеческого мышления. Это, сказал он себе, могло бы сработать.

И вот оно. Но этого все равно было недостаточно. Чего—то не хватало - чего-то, о чем он никогда не думал, о чем люди в Женеве тоже никогда не думали. Что-то, часть человеческого облика, что все до этого момента считали само собой разумеющимся.

Социальное давление, то, что удерживало человеческую расу вместе на протяжении всех тысячелетий - удерживало человеческую расу как единое целое точно так же, как давление голода удерживало муравьев в рабстве социальной модели.

Потребность одного человека в одобрении своих собратьев, потребность в определенном культе товарищества - психологическая, почти физиологическая потребность в одобрении своих мыслей и действий. Сила, которая удерживала людей от антиобщественных поступков, сила, которая способствовала социальной безопасности и человеческой солидарности, совместной работе человеческой семьи.

Люди умирали за это одобрение, приносили себя в жертву ради этого одобрения, проживали жизни, которые они ненавидели, ради этого одобрения. Ибо без этого человек был предоставлен самому себе, изгоем, животным, изгнанным из стаи.

Конечно, это привело к ужасным вещам — к психологии толпы, к расовым преследованиям, к массовым зверствам во имя патриотизма или религии. Но точно так же именно размерность сплачивала расу, то, что с самого начала сделало возможным человеческое общество.

А у Джо этого не было. Джо было наплевать. Его не волновало, что кто-то думает о нем. Его не волновало, одобрят его кто-нибудь или нет.

Грант чувствовал, как солнце припекает ему спину, слышал шепот ветра, гуляющего в кронах деревьев над ним. А в какой-то чаще птица затянула песню.

Была ли это тенденция мутации? Это отшелушивание основного инстинкта, который сделал человека членом расы?

Нашел ли этот человек перед ним, читающий наследие Йувейна, внутри себя, благодаря своей мутантности, настолько полноценную жизнь, что мог бы обойтись без необходимости одобрения своих собратьев? Неужели он, наконец, после всех этих лет, достиг той стадии цивилизации, когда человек стоит независимо, презирая всю искусственность общества?

Джо поднял голову.

“Очень интересно”, - сказал он. “Почему он не пошел дальше и не закончил это?”

“ Он умер, ” сказал Грант.

Джо пощелкал языком за щекой. “ Он ошибся в одном месте. Он перелистал страницы, ткнул пальцем. “ Вот здесь. Вот тут-то и всплыла ошибка. Вот что сбило его с толку ”.

Грант запнулся. “ Но... но ошибки быть не должно. Он умер, вот и все. Он умер, так и не закончив ее.

Джо аккуратно сложил рукопись и сунул ее в карман.

“Это даже хорошо”, - сказал он. “Он, вероятно, все равно бы все испортил”.

“ Значит, ты сможешь закончить это? Ты можешь...

Грант знал, что продолжать бесполезно. Он прочел ответ в глазах Джо.

- Ты действительно думаешь, - сказал Джо, и его слова были краткими и взвешенными, - что я передам это дело вам, вопящим людишкам?

Грант пожал плечами, признавая поражение. “ Полагаю, что нет. Полагаю, я должен был догадаться. Такой человек, как вы...

“Я сам могу пользоваться этой штукой”, - сказал Джо.

Он медленно поднялся, лениво взмахнул ногой, пропахивая борозду в муравейнике, опрокидывая дымящиеся трубы, погребая под собой труженические тележки.

С криком Грант вскочил на ноги, его охватил слепой гнев, слепой гнев двигал рукой, выхватившей пистолет.

“ Подожди! ” сказал Джо.

Рука Гранта замерла с пистолетом, все еще направленным в землю.

“ Полегче, малыш, ” сказал Джо. “ Я знаю, ты хотел бы убить меня, но я не могу позволить тебе сделать это. Потому что, видишь ли, у меня есть планы. И, в конце концов, ты бы не стал убивать меня по той причине, о которой думаешь.

“ Какая разница, почему я убил тебя? ” прохрипел Грант. “ Ты был бы мертв, не так ли? Ты бы не стал вольничать с философией Йувейна.

“ Но, ” сказал ему Джо почти мягко, “ ты бы убил меня не за это. Ты сделал бы это, потому что злишься на меня за то, что я разворошил муравейник.

“ Сначала это могло быть причиной, ” сказал Грант. — Но не сейчас...

“Даже не пытайся”, - сказал Джо. “Прежде чем ты нажмешь на курок, ты сам превратишься в мясо”.

Грант колебался.

“Если ты думаешь, что я блефую, - поддразнил его Джо, - давай, звони мне”.

Долгое мгновение они стояли лицом к лицу, пистолет по-прежнему был направлен в землю.

“Почему ты не можешь присоединиться к нам?” - спросил Грант. “Нам нужен такой человек, как ты. Ты был тем, кто показал старому Тому Вебстеру, как построить космический двигатель. Работа, которую ты проделал с муравьями...

Джо быстро шагнул вперед, и Грант вскинул пистолет. Он увидел надвигающийся на него кулак, похожий на окорок, мощный кулак, который буквально свистел от своей чудовищной скорости.

Кулак, который оказался быстрее, чем его палец на спусковом крючке.

Что-то влажное и горячее скользнуло по лицу Гранта, и он поднял руку и попытался стряхнуть это.

Но это продолжалось, облизывая его лицо.

Он открыл глаза, и Натаниэль сплясал перед ними джигу.

“ С тобой все в порядке, ” сказал Натаниэль. — Я так боялся...

“ Натаниэль! ” прохрипел Грант. - Что ты здесь делаешь?

“Я сбежал”, - сказал ему Натаниэль. “Я хочу пойти с тобой”.

Грант покачал головой. “ Ты не можешь пойти со мной. Мне далеко идти. У меня есть работа.

Он встал на четвереньки и пошарил по земле. Когда его рука коснулась холодного металла, он поднял его и сунул в кобуру.

“Я позволил ему уйти, - сказал он, - и я не могу его отпустить. Я дал ему то, что принадлежало всему человечеству, и я не могу позволить ему воспользоваться этим”.

“Я умею выслеживать”, - сказал ему Натаниэль. “Я выслеживаю белок, как и все остальное”.

“У тебя есть дела поважнее, чем выслеживать”, - сказал Грант собаке. “Видишь ли, сегодня я кое-что выяснил. Уловил проблеск определенной тенденции — тенденции, которой может следовать все человечество. Ни сегодня, ни завтра, ни даже через тысячу лет. Может быть, никогда, но это то, чего мы не можем не замечать. Джо, возможно, продвинулся чуть дальше по пути, чем все мы, и мы, возможно, следуем быстрее, чем думаем. Возможно, мы все закончим так же, как Джо. И если это то, что происходит, если на этом все закончится, у вас, собак, впереди работа ”.

Натаниэль уставился на него снизу вверх, на его лице появились озабоченные морщинки.

“ Я не понимаю, ” взмолился он. - Ты используешь слова, которые я не могу разобрать.

“ Послушай, Натаниэль. Мужчины не всегда могут быть такими, как сегодня. Они могут измениться. И, если они это сделают, вы должны продолжать; вы должны принять мечту и продолжать ее воплощать. Вам придется притворяться, что вы мужчины ”.

“Мы, собаки, - пообещал Натаниэль, - сделаем это”.

“Это произойдет не раньше, чем через тысячи и тысячи лет”, - сказал Грант. “У вас будет время подготовиться. Но вы должны знать. Вы должны передать слово дальше. Ты не должен забывать”.

“Я знаю”, - сказал Натаниэль. “Мы, собаки, расскажем щенкам, а щенки расскажут своим щенкам”.

- В том-то и идея, - сказал Грант.

Он наклонился и почесал Натаниэля за ухом, а пес, замерев, вилял хвостом и смотрел, как он взбирается на холм.

OceanofPDF.com

Auk House

В самом первом абзаце этой истории Клиффорд Саймак использует названия трех городов, которые были частью его жизни, но он использует только названия, поскольку города, о которых он упоминал, на самом деле расположены далеко от Восточного побережья.

Но это не важно, это всего лишь деталь. Дело в том, что эта история, хотя и явно о злоупотреблении экономической властью богатыми корпорациями, на самом деле является исследованием реакции жертв этого злоупотребления. И финал этого исследования - тот, который заставил меня моргнуть.

“Auk House” изначально был написан для Джуди-Линн дель Рей, редактора Stellar 3, оригинальной антологии, которая была опубликована в 1977 году. Джуди-Линн и ее муж Лестер были давними друзьями Клиффа, а также редакторами, которые выполняли большую часть работы, которую он выполнял для Ballantine Books.

Это глубокая и вдумчивая история. И она для взрослых.

—dww

Дэвид Латимер был потерян, когда нашел этот дом. Он отправился в Вьялузинг, город, о котором только слышал, но никогда не бывал, и, очевидно, свернул не на ту дорогу. Он проехал через две маленькие деревушки, Эксельсиор и Наварру, и, если придорожные указатели были верны, еще через несколько миль он должен был въехать в Монфор. Он надеялся, что кто-нибудь в Монфоре сможет снова привести его в порядок.

Дорога представляла собой окружное шоссе, кривое и узкое, с небольшим движением. Она петляла по скалистым мысам, спускавшимся к побережью, по бокам заросла березами и вечнозелеными растениями и редко оказывалась вне пределов досягаемости приглушенного грохота прибоя, разбивавшегося о гигантские валуны, валявшиеся на берегу.

Машина взбиралась на длинный крутой холм, когда он впервые увидел дом, расположенный между побережьем и дорогой. Это была обширная груда кирпича и камня, по обоим концам которой красовались массивные двойные дымовые трубы, расположенная перед рощей древних берез и расположенная так высоко над землей, что, казалось, парила на фоне неба. Он сбавил скорость, съехал на обочину и остановился, чтобы получше рассмотреть его.

Полукруглая подъездная дорожка, вымощенная кирпичом, изгибалась ко входу в дом. На ухоженной лужайке росло несколько огромных дубов, а в их тени стояли изящные каменные скамейки, которые выглядели так, словно ими никогда не пользовались.

Латимеру показалось, что это место имело приятный, затравленный вид — ощущение уединенности, былого достоинства, ухода от мира. На лужайке перед домом, портя ее, оскверняя, стояла большая вывеска:

СДАЕТСЯ В АРЕНДУ Или ПРОДАЕТСЯ

Посмотрите недвижимость Кэмпбелла —В полумиле вниз по дороге

И стрелка, указывающая, в какую сторону двигаться дальше по дороге.

Латимер не сделал ни малейшего движения, чтобы продолжить путь. Он тихо сидел в машине, глядя на дом. Море, подумал он, было совсем рядом; из окна второго этажа в задней части дома его, вероятно, можно было увидеть.

Именно слух о подобном убежище заставил его отправиться на поиски Вайалусинга — места, где он мог бы спокойно провести несколько месяцев за рисованием. Возможно, более скромное место, чем это, хотя описание, которое ему дали, было довольно отрывочным.

Слишком дорого, подумал он, глядя на дом; скорее всего, больше, чем он мог себе позволить, хотя после последних двух продаж, которые он совершил, он на мгновение покраснел. Однако, сказал он себе, это может оказаться не так дорого, как он думал; такое место, как это, вряд ли привлекло бы большинство людей. Слишком большой, но для него самого это не имело бы значения; он мог бы разбить лагерь в паре комнат на те несколько месяцев, которые пробудет там.

Странно, подумал он, что этот дом так сильно привлекает его, инстинктивно, спонтанно, с мгновенным осознанием того, что это именно то место, которое он имел в виду. Не зная до сих пор, что это было именно то место, которое он имел в виду. Старое, сказал он себе — столетие, два столетия, более чем вероятно. Построено каким-то ныне забытым лесопромышленным бароном. Возможно, в нем не жили уже несколько лет. Там будут летучие мыши. Он включил передачу и медленно выехал на дорогу, оглядываясь через плечо на дом. В полумиле вниз по дороге, на окраине того, что, вероятно, было Монфортом, хотя и не было никакой вывески, указывающей, что это был именно он, с правой стороны, покосившаяся вывеска на старой покосившейся лачуге, объявляла "Недвижимость Кэмпбелла". Едва намереваясь это сделать, так как еще не принял решения, он свернул машину с дороги и припарковался перед лачугой.

Внутри, закинув ноги на заваленный бумагами стол, сидел мужчина средних лет, одетый в брюки и водолазку с высоким воротом.

“ Я заскочил, “ сказал Латимер, - чтобы справиться о доме дальше по дороге. Тот, с кирпичной подъездной дорожкой.

“Ах, этот”, - сказал мужчина. “Ну, говорю тебе, незнакомец, я не могу показать его тебе сейчас. Я жду кое-кого, кто хочет взглянуть на дом Фергюсона. Но вот что я тебе скажу. Я мог бы дать тебе ключ.

- Не могли бы вы дать мне некоторое представление о том, какова будет арендная плата?

“Почему бы тебе сначала не взглянуть на это. Посмотри, что ты об этом думаешь. Прочувствуй это. Посмотри, впишешься ли ты в это. Если тебе нравится, мы можем поговорить. Трудное место для переезда. Не соответствует потребностям многих людей. Во-первых, слишком большой, во-вторых, слишком старый. Я мог бы заключить с тобой сделку по этому поводу.

Мужчина снял ноги со стола и опустил их на пол. Порывшись в ящике стола, он достал ключ с прикрепленной к нему биркой и бросил его на крышку стола.

“Взгляни на это, а потом возвращайся”, - сказал он. “Это дело с Фергюсоном не должно занять больше часа или двух”.

- Спасибо, - сказал Латимер, беря ключ.

Он припарковал машину перед домом и поднялся по ступенькам. Ключ легко повернулся в замке, и дверь распахнулась на хорошо смазанных петлях. Он вошел в холл, который тянулся спереди назад, с лестницей, ведущей на второй этаж, и дверями, открывающимися по обе стороны в комнаты первого этажа.

В зале было полутемно и прохладно, это было благодатное место. Когда он шел по коридору, половицы не скрипели у него под ногами, как в таком старом доме, как он ожидал. Не было ни запаха духоты, ни запаха сырости или плесени, ни малейших признаков летучих мышей.

Дверь справа от него была открыта, как и все двери, идущие по коридору. Он заглянул в комнату — большую комнату, свет заходящего солнца лился через окна, расположенные по обе стороны от мраморного камина. Через холл находилась комната поменьше, с камином в одном углу. Библиотека или кабинет, подумал он. Большая комната, несомненно, при строительстве дома задумывалась как гостиная. За большой комнатой, с правой стороны, он обнаружил то, что могло быть кухней с большим кирпичным камином, имевшим утилитарный вид — возможно, в старину его использовали для приготовления пищи, а напротив - гораздо большую комнату с еще одним мраморным камином, окнами по обе стороны от него и продолговатыми зеркалами, вделанными в стену, с потолка свисала богато украшенная люстра. Он знал, что это, должно быть, столовая, подходящее место для неторопливых официальных обедов.

Он покачал головой от того, что увидел. Это было слишком грандиозно для него, намного больше, намного элегантнее, чем он думал. Если бы кто-то хотел жить так, как подобает жить в подобном месте, одна только мебель обошлась бы в целое состояние. Он говорил себе, что во время летней резиденции мог бы разбить лагерь в паре комнат, но разбивать лагерь в таком месте, как это, было бы святотатством; дом заслуживал жильца получше.

Тем не менее, он по-прежнему сохранял свою привлекательность. В нем было ощущение открытости, воздушности, непринужденности. Здесь человеку не было бы тесно; у него было бы место для передвижения. Это передавало ощущение благополучия. По сути, это было не жилое помещение, а место для жизни.

Мужчина сказал, что его было трудно перевезти, что для большинства людей он не привлекателен — слишком большой, слишком старый — и что он мог бы заключить с ним выгодную сделку. Но с упавшим чувством Латимер понял, что то, что сказал этот человек, было правдой. Несмотря на свою привлекательность, она была слишком большой. Потребовалось бы слишком много мебели даже для летнего кемпинга. И все же, несмотря на все это, тяга — почти физическая тяга — к нему все еще сохранялась.

Он вышел через заднюю дверь из холла и оказался на широкой веранде, тянувшейся во всю длину дома. Под ним лежал поросший вековыми березами склон, сбегающий по гладкой зеленой лужайке к морскому берегу, усеянному обвалившимися валунами, которые вздымали белые облака пены, когда о них разбивались набегающие волны. Стаи мяукающих птиц висели над бушующим прибоем, как белые призраки, а за ними до самого горизонта простиралась серо-голубая полоса океана.

Он знал, что это было то место, за которым он охотился, — место свободы, которое освободило бы его кисть от условностей, которые, как временами казалось любому художнику, давят на него. Здесь лежала эта удаленность от всего остального, барьер, воздвигнутый против перенаселенного мира. Не объекты для рисования, а место, где он мог бы воплотить на своих холстах ту отчаянную жажду самовыражения, которую чувствовал внутри себя.

Он пересек длинную лужайку среди полосатых от времени берез и вышел на берег. Он нашел валун и сел на него, чувствуя дикое возбуждение от ветра и воды, неба и одиночества.

Солнце село, и по земле поползли тихие тени. "Пора уходить", - сказал он себе, но продолжал сидеть, зачарованный нежным сгущением сумерек, едва уловимыми изменениями цвета воды.

Когда он наконец пришел в себя и начал подниматься по лужайке, огромные березы приобрели призрачный вид, мерцая в сумерках. Он не стал возвращаться в дом, а обошел его, чтобы выйти с парадного входа.

Он добрался до выложенной кирпичом подъездной дорожки и пошел дальше, вспомнив, что ему нужно вернуться в дом и запереть заднюю дверь из холла.

Только почти дойдя до главного входа, он понял, что его машины нет. Сбитый с толку, он остановился как вкопанный. Он припарковал ее там; он был уверен, что припарковал. Возможно ли, что он припарковал ее в стороне от дороги и пошел пешком по подъездной дорожке, теперь забыв, что сделал это?

Он повернулся и зашагал по подъездной дорожке, стуча ботинками по кирпичам. Нет, черт возьми, сказал он себе, я действительно ехал по подъездной дорожке - я помню, как это делал. Он оглянулся, но никакой машины не было ни перед домом, ни на повороте подъездной дорожки. Он сорвался с места и помчался по подъездной дорожке к дороге. Какие-то дети подошли и столкнули его на дорогу — должно быть, это и есть ответ. Детская шалость, проказники где-то прятались, хихикая про себя, наблюдая, как он бежит, чтобы найти его. Хотя это было неправильно, подумал он — он оставил ее в положении ‘Припарковаться’ и запертой. Если они не разбили окно, они никак не могли его открыть.

Кирпичная подъездная дорожка закончилась, и никакой дороги не было. Лужайка и подъездная дорожка спускались туда, где они заканчивались, и в этом месте загораживал путь лес. Дикий и запутанный лес, очень темный и густой, там, где раньше проходила дорога, росли огромные деревья. До его ноздрей донесся влажный запах лесной плесени, и где-то в темноте деревьев ухнула сова.

Он повернулся лицом к дому и увидел освещенные окна. Этого не может быть, сказал он себе вполне разумно. В доме никого не было, некому было включить свет. По всей вероятности, электричество отключили.

Но освещенные окна сохранялись. Не могло быть никаких сомнений, что там горел свет. Позади себя он услышал странный шелест деревьев, и теперь там были две совы, отвечающие друг другу.

Неохотно, не веря своим ушам, он двинулся по подъездной дорожке. Должно же быть какое-то объяснение. Возможно, когда он получит объяснение, все покажется довольно простым. Возможно, его каким-то образом развернули, как его каким-то образом развернули ранее в тот же день, когда он свернул не на ту дорогу. Возможно, у него случился провал в памяти, по какой-то неизвестной и пугающей причине он потерял сознание. Возможно, это был не тот дом, на который он ходил смотреть, хотя, твердил он себе, он определенно выглядел так же.

Он прошел по выложенной кирпичом подъездной дорожке и поднялся по ступенькам, ведущим к двери, и пока он еще был на ступеньках, дверь открылась, и человек в ливрее отступил в сторону, чтобы впустить его.

“Вы немного опоздали, сэр”, - сказал мужчина. “Мы ожидали вас некоторое время назад. Остальные ждали тебя, но только что ушли обедать, думая, что ты поневоле задержался. Твое место ждет тебя”.

Латимер колебался.

“Все в порядке, сэр”, - сказал мужчина. “За исключением особых случаев, мы не переодеваемся к ужину. С тобой и так все в порядке.

Зал был освещен короткими свечами, установленными в настенных подсвечниках. Здесь также висели картины, а вдоль стены стояли небольшие диванчики и несколько стульев. Из столовой доносились звуки разговора.

Дворецкий закрыл дверь и направился по коридору. - Прошу вас следовать за мной, сэр.

Конечно, все это было безумием. Этого не могло быть на самом деле. Это было то, что он вообразил. Он стоял там, на кирпичной дорожке, а за спиной у него был лес и ухали совы, воображая, что он здесь, в этом тускло освещенном коридоре, а из столовой доносятся разговоры и смех.

- Сэр, - сказал дворецкий, - если вы не возражаете.

“ Но я не понимаю. Час назад в этом месте...

“ Все остальные ждут тебя. Они с нетерпением ждали тебя. Ты не должен заставлять их ждать.

“ Тогда ладно, ” сказал Латимер. - Не буду заставлять их ждать.

У входа в столовую дворецкий посторонился, чтобы он мог войти.

Остальные сидели за длинным, элегантно обставленным столом. В люстре горели свечи. У одной стены стояли служанки в униформе. Сервант сверкал фарфором и граненым стеклом. На столе стояли букеты цветов.

Мужчина, одетый в зеленую спортивную рубашку и вельветовый пиджак, поднялся из-за стола и сделал ему знак рукой.

“ Латимер, сюда, - позвал он. - Вы Латимер, не так ли?

- Да, я Латимер.

“ Твое место здесь, между мной и Инид. Не будем сейчас утруждать себя представлениями. Мы можем сделать это позже.

Едва ощущая, как его ноги касаются пола, двигаясь словно в тумане, Латимер спустился по столу. Мужчина, который встал, остался стоять, протянув мускулистую руку. Латимер пожал ее, и рукопожатие собеседника было теплым и крепким.

“Я Андервуд”, - представился он. “Вот, присаживайтесь. Не соблюдайте формальности. Мы только что приступили к супу. Если ваш холодный, мы можем принести вам другой.

“ Спасибо, ” сказал Латимер. - Я уверен, что все в порядке.

С другой стороны от него Инид сказала: “Мы ждали тебя. Мы знали, что ты придешь, но ты так долго не появлялся”.

“На некоторые, ” сказал Андервуд, - уходит больше времени, чем на другие. Просто так уж заведено”.

“Но я не понимаю”, - сказал Латимер. “Я не знаю, что происходит”.

“Ты поймешь”, - сказал Андервуд. “На самом деле в этом нет ничего особенного”.

“ Ешь свой суп, ” настаивала Инид. “ Он действительно вкусный. У нас здесь получается такая великолепная похлебка.

Она была маленькой, с темными волосами и глазами, в которых чувствовалась странная напряженность.

Латимер поднял ложку и окунул ее в суп. Инид была права: похлебка получилась великолепной.

Мужчина напротив представился: “Я Чарли. Мы поговорим позже. Мы ответим на любые вопросы”.

Женщина, сидевшая рядом с Чарли, сказала: “Видишь ли, мы тоже этого не понимаем. Но все в порядке. Я Элис”.

Горничные убирали тарелки с супом и разносили салаты. На буфете фарфор и граненое стекло поблескивали в свете свечей. Цветами на столе были пионы. Кроме него, за столом сидели восемь человек.

- Видите ли, - сказал Латимер, - я пришел только взглянуть на дом.

“Вот так, ” сказал Андервуд, “ это случилось со всеми нами. Не совсем недавно. Разница в годах. Хотя я не знаю, сколько лет. Джонатан, вон там, в конце стола, тот бородатый старик, был первым из нас. Остальные потянулись следом.

“ Дом, ” сказала Инид, - это ловушка с очень искусной наживкой. Мы - мыши, попавшие в мышеловку.

С другого конца стола Элис сказала: “В ее устах это звучит так ужасно. Это совсем не так. О нас тщательно заботятся. Есть персонал, который готовит нам еду и подает ее на стол, который заправляет наши постели, который содержит все в чистоте и опрятности ...”

- Но кому понадобилось заманивать нас в ловушку?

“Это, ” сказал Андервуд, - вопрос, который мы все пытаемся решить, за исключением одного или двух из нас, которые смирились. Но, хотя существует несколько теорий, решения нет. Иногда я спрашиваю себя, какая разница. Чувствовали бы мы себя лучше, если бы знали наших охотников?”

Ловушка с ловко расставленной наживкой, подумал Латимер, и так оно и было на самом деле. Дом вызвал у него мгновенное, инстинктивное влечение — даже когда он проезжал мимо него, это влечение тянулось к нему.

Салат был превосходным, как и стейк и печеный картофель. Рисовый пудинг был лучшим, что Латимер когда-либо ел. Вопреки себе, он обнаружил, что наслаждается едой, яркой и остроумной болтовней, которая лилась за столом.

Покончив с ужином, они сели в гостиной перед огнем в огромном мраморном камине.

“ Даже летом, - сказала Инид, “ с наступлением ночи здесь становится прохладно. Я рада, что так бывает, потому что люблю огонь. Мы разводим костер почти каждую ночь.

“ Мы? ” переспросил Латимер. - Вы говорите так, словно вы целое племя.

“ Банда, ” сказала она. “ Возможно, банда. Коллеги-заговорщики, хотя никакого заговора нет. Мы ладим друг с другом. Это единственное, что в этом так приятно. Мы так хорошо ладим ”.

Мужчина с бородой подошел к Латимеру. “Меня зовут Джонатон”, - представился он. - За ужином мы были слишком далеко друг от друга, чтобы познакомиться поближе.

- Мне сказали, - сказал Латимер, - что вы пробыли здесь дольше всех.

“Сейчас я такой”, - сказал Джонатан. “Еще пару лет назад это был Питер. Старина Пит, как мы его раньше называли.

- Привык?

“ Он умер, ” сказала Инид. - Так получилось, что для тебя нашлось место. Видите ли, в этом доме не так уж много места.

- Ты хочешь сказать, что потребовалось два года, чтобы найти ему замену.

“ У меня такое чувство, ” сказал Джонатон, “ что мы принадлежим к избранной компании. Я бы подумал, что вы, возможно, должны обладать довольно строгой квалификацией, прежде чем вас рассмотрят.

“Это-то меня и озадачивает”, - сказал Латимер. “В группе должен быть какой-то общий фактор. Возможно, из-за того, чем мы занимаемся”.

“ Я уверен в этом, ” сказал Джонатан. - Вы художник, не так ли?

Латимер кивнул. “ Инид - поэтесса, - сказал Джонатон, - и очень хорошая. Я стремлюсь к философии, хотя и не слишком хороша в ней. Дороти — романистка, а Элис - музыкант-пианистка. Она не только играет, но и сочиняет. Ты еще не знаком с Дороти или Джейн.

“ Нет. Мне кажется, я знаю, кто они, но я с ними не встречался.

“ Увидишь, - сказала Инид, - еще до окончания вечера. Наша группа такая маленькая, что мы успеваем хорошо узнать друг друга.

- Могу я предложить вам выпить? - спросил Джонатан.

“ Я был бы вам очень признателен. Случайно, это не скотч?

“ Это может быть все, что угодно, - сказал Джонатан. Лед или вода?

“ Айс, если можно. Но я чувствую, что навязываюсь.

“Здесь никто не навязывается”, - сказал Джонатан. “Мы заботимся друг о друге”.

“ И если ты не возражаешь, - сказала Инид, - мне тоже. Ты знаешь, чего я хочу.

Когда Джонатан ушел за напитками, Латимер сказал Инид: “Я должен сказать, что вы все были добры ко мне. Ты приютил меня, незнакомца ...”

“ О, на самом деле я не незнакомец. Ты никогда не будешь незнакомцем. Неужели ты не понимаешь? Ты один из нас. Было пустое место, и ты его заполнил. И ты будешь здесь всегда. Ты никогда не уйдешь”.

- Ты хочешь сказать, что никто никогда не уходит?

Мы стараемся. Все мы пытались. Для некоторых из нас не по одному разу. Но у нас так и не получилось. Куда же нам идти?”

“ Наверняка должно быть какое-то другое место. Какой-то способ вернуться.

“Ты не понимаешь”, - сказала она. “Нет другого места, кроме этого. Все остальное - дикая местность. Ты можешь заблудиться, если не будешь осторожен. Бывали времена, когда нам приходилось выходить на охоту за заблудшими ”.

Андервуд пересек комнату и сел на диван по другую сторону от Инид.

-Как вы двое ладите? - спросил он.

“ Очень хорошо, ” сказала Инид. - Я как раз говорила Дэвиду, что отсюда никуда не деться.

“Это прекрасно, ” сказал Андервуд, “ но это ничего не изменит. Придет день, когда он попытается”.

“Я полагаю, что он так и сделает, - сказала Инид, - но если он поймет это заранее, будет легче”.

“ Меня больше всего раздражает, ” сказал Латимер, - вот почему. Ты сказал, что за обеденным столом все пытаются найти решение, но никто так и не находит его.

“Не совсем так”, - сказал Андервуд. “Я сказал, что есть несколько теорий. Но суть в том, что у нас нет возможности узнать, какая из них верна. Возможно, мы уже догадались о причине всего этого, но, скорее всего, мы никогда не узнаем. У Инид самые романтические представления. Она думает, что нас удерживает какая-то суперраса из какой-то далекой точки галактики, которая хочет изучать нас. Мы образцы, вы понимаете. Они запирают нас в клетке, напоминающей лабораторию, но не вторгаются к нам. Они хотят понаблюдать за нами в естественных условиях и понять, что движет нами. И в этих условиях, по ее мнению, мы должны вести себя настолько цивилизованно, насколько это возможно”.

“Не знаю, действительно ли я так думаю, ” сказала Инид, “ но это хорошая идея. Она не более безумна, чем некоторые другие объяснения. Некоторые из нас выдвинули теорию, что нам дается шанс сделать работу как можно лучше. Кто-то снимает с нас все экономическое давление, помещает нас в приятную обстановку и дает нам столько времени, сколько нам нужно для развития всех наших талантов. Нас субсидируют ”.

“Но какая от этого польза?” - спросил Латимер. “Я полагаю, мы оторвались от мира, который знали. Неважно, что мы сделали, кто здесь должен знать?”

“Не обязательно”, - сказал Андервуд. “Вещи исчезают. Одно из сочинений Элис, один из романов Дороти и несколько стихотворений Инид.

“ Ты думаешь, кто-то проникает внутрь и забирает их? Проявляет излишнюю избирательность?

“Это просто мысль”, - сказал Андервуд. “Некоторые вещи, которые мы создаем, действительно исчезают. Мы охотимся за ними и никогда не находим.

Джонатан вернулся с напитками. “ Нам нужно успокоиться, “ сказал он, - и прекратить всю эту болтовню. Элис собирается играть. Шопен, кажется, она сказала.

Было уже поздно, когда Андервуд проводил Латимера в его комнату на третьем этаже. “Мы немного передвинулись, чтобы подарить вам этот”, - сказал Андервуд. “Это единственный, в котором есть окно в крыше. У вас не прямой потолок — он нарушен линией крыши, — но я думаю, вам там будет удобно ”.

- Значит, вы знали о моем приезде, очевидно, задолго до того, как я приехал.

“О, да, несколько дней назад. Слухи от персонала; персонал, кажется, знает все. Но только вчера поздно вечером мы точно знали, когда вы приедете.

После того, как Андервуд пожелал ему спокойной ночи, Латимер некоторое время постоял в центре комнаты. Как и сказал Андервуд, в крыше было окно, расположенное так, чтобы пропускать северный свет.

Под ним стоял мольберт, а у стены стопкой были сложены чистые холсты. Он знал, что там будут краски и кисти, а также все остальное, что ему может понадобиться. Кто бы или что бы ни втянуло его в это место, все будет сделано безупречно; ничто не останется незамеченным.

Немыслимо, сказал он себе, что это могло случиться. Стоя сейчас в центре комнаты, он все еще не мог в это поверить. Он попытался представить себе последовательность событий, которые привели его в этот дом, шаги, с помощью которых его заманили в ловушку, если это была ловушка — а, судя по всему, это должна была быть ловушка. Был риелтор из Бостона, который рассказал ему о доме в Вайалусинге. “Это именно то место, которое вы ищете”, - сказал он. “Без ближайших соседей, изолированный. Маленькая деревушка в паре миль вниз по дороге. Если вам нужна женщина, которая приходила бы пару раз в неделю, чтобы содержать дом в порядке, просто спросите в деревне. Обязательно найдется кто-нибудь, кого вы могли бы нанять. Место окружено старыми полями, которые годами не обрабатывались и снова зарастают кустарником. Побережье находится всего в полумиле отсюда. Если вам нравится пострелять, осенью здесь будут перепела и куропатки. А еще порыбачьте, если хотите ”.

“Я мог бы подъехать и взглянуть на это”, - сказал он агенту, который затем дал ему неправильные указания, направив его на дорогу, которая должна была привести его мимо этого места. Или так оно и было? Может быть, его собственная бестолковость толкнула его на ложный путь? Размышляя об этом, Латимер не мог быть абсолютно уверен. Агент дал ему указания, но были ли они неверными? В нынешней ситуации он знал, что склонен относиться ко всем предшествующим обстоятельствам с подозрением. И все же, несомненно, имело место какое-то психологическое давление, какое-то неверное направление, использованное для того, чтобы привести его в этот дом. Это не могло быть простой случайностью, которая привела его сюда, в дом, который стал ловушкой для любителей искусства. Поэт, музыкант, романист и философ — хотя, если подумать, философ, похоже, не совсем соответствовал этому образцу. Возможно, схема была более очевидной, сказал он себе, чем это было на самом деле. Он все еще не знал профессий Андервуда, Чарли и Джейн. Может быть, как только он узнает, схема будет нарушена.

В углу комнаты стояла кровать, рядом с ней прикроватный столик и лампа. В другом углу стояли три удобных кресла, а вдоль небольшого участка стены стояли полки, заполненные книгами. На стене рядом с полками висела картина. Только после нескольких минут разглядывания он узнал ее. Это была его собственная работа, сделанная несколько лет назад.

Он двинулся по покрытому ковром полу к картине. Это была одна из тех вещей, которые ему особенно нравились — та, с которой, по правде говоря, ему не хотелось расставаться, он не продал бы ее, если бы так сильно не нуждался в деньгах.

Субъект сидел на заднем крыльце полуразрушенного дома. Рядом с ним, там, где он его бросил, лежала газета, сложенная в соответствии с объявлениями "Требуется помощь". Из нагрудного кармана его до боли чистой, но поношенной рабочей рубашки торчал конверт, серый конверт, в котором выдавались социальные чеки. Покрытые шрамами от работы руки мужчины вяло лежали на коленях, предплечья покоились на бедрах, обтянутых рваными джинсами. Он не брился уже несколько дней, и седеющие бакенбарды придавали его лицу мертвенно-серый оттенок. Его волосы, нуждавшиеся в стрижке, представляли собой спутанное крысиное гнездо, а в глазах, глубоко посаженных под тяжелыми, корявыми бровями, читалось чувство беспомощности. В углу дома сидел тощий кот, к стене подвала был прислонен сломанный велосипед. Мужчина смотрел на задний двор, заваленный разнообразным мусором, а за ним - на открытую сельскую местность, тускло-серую и коричневую, иссушенную засухой и отсутствием ухода, в то время как на горизонте виднелся намек на промышленные трубы, изможденные и суровые, со слабыми струйками дыма, поднимающимися от них.

Картина была обрамлена тяжелой позолотой — не лучший выбор, подумал он, для такого произведения. Бронзовая табличка с названием была на месте, но он не стал наклоняться, чтобы взглянуть на нее. Он знал, что там будет написано:

БЕЗРАБОТНЫЙ

Дэвид Ллойд Латимер

Как давно это было? интересно, подумал он. Пять лет или шесть? Мужчина по имени Джонни Браун, насколько он помнил, был моделью. Джонни был хорошим человеком, и он использовал его несколько раз. Позже, когда он попытался найти его, он не смог найти. Его уже несколько месяцев никто не видел в его старых убежищах на набережной, и, казалось, никто не знал, куда он подевался.

Пять, шесть лет назад — продан, чтобы набить брюхо хлебом, хотя это было глупо, потому что когда он вообще рисовал, кроме как ради хлеба? И вот оно. Он попытался вспомнить покупателя, но не смог.

Там был шкаф, и когда он открыл его, то обнаружил ряд совершенно новой одежды, ботинки и туфельки, выстроенные в ряд на полу, шляпы, аккуратно расставленные на полке. И все они поместятся — он был уверен, что поместятся. Сеттеры и наживки в этой ловушке позаботились бы об этом. В комоде рядом с кроватью должно быть нижнее белье, рубашки, носки, свитера — все, что он купит.

“О нас позаботятся”, - сказала ему Инид, сидя с ним на диване перед пылающим камином. В этом не может быть никаких сомнений, сказал он себе. Никто не хотел причинить им вреда. С ними, по сути, нянчились.

И вопрос: почему? Почему несколько тщательно отобранных людей были выбраны из многих миллионов?

Он подошел к окну и остановился, глядя в него. Комната находилась в задней части дома, так что он смотрел вниз, на призрачную березовую рощу. Взошла луна и повисла, как шар из молочного стекла, над темным пятном океана. С высоты своего роста он мог видеть, как белые брызги разбиваются о валуны.

У него должно быть время подумать, сказал он себе, время разобраться во всем, разложить по полочкам все, что произошло за последние несколько часов. Ложиться спать не имело смысла; каким бы напряженным он ни был, заснуть ему все равно не удастся. Он не мог думать ни в этой комнате, ни, возможно, в доме. Ему нужно было пойти в какое-нибудь незагроможденное место. Возможно, если бы он вышел на улицу и походил час или около того, хотя бы взад-вперед по подъездной дорожке, он смог бы привести себя в порядок.

Огонь в камине в гостиной был едва заметен, когда он проходил мимо двери.

Чей-то голос окликнул его: “Дэвид, это ты?”

Он развернулся и пошел обратно к двери. Темная фигура скорчилась на диване перед камином.

“ Джонатан? - Спросил Латимер.

“Да, это так. Почему бы тебе не составить мне компанию. Я старая ночная сова и, как следствие, провожу много часов в одиночестве. На столе есть кофе, если хочешь.

Латимер подошел к дивану и сел. На столе стояли чашки и графин с кофе. Он налил себе чашку.

“ Хочешь еще? - спросил он Джонатана.

“ Если вам угодно. Мужчина постарше протянул свою чашку, и Латимер наполнил ее. “ Я пью чудовищное количество этого напитка. ” сказал Джонатан. “ В шкафчике есть ликер. Возможно, в кофе добавим немного бренди.

“Звучит заманчиво”, - сказал Латимер. Он пересек комнату, нашел бренди, принес его обратно и налил по маленькой в обе чашки.

Они уселись и посмотрели друг на друга. Почти сгоревшее полено в камине превратилось в горку углей. Во вспышке его падения Латимер увидел лицо другого мужчины — начинающая седеть борода, угловатое, но утонченное лицо, брови, похожие на острые восклицательные знаки.

- Вы сбитый с толку молодой человек, - сказал Джонатан.

“Чрезвычайно, - признался Латимер. “Я все время спрашиваю, почему и кто”.

Джонатан кивнул. “ Полагаю, большинство из нас до сих пор так думает. Хуже всего, когда ты впервые попадаешь сюда, но ты никогда не уходишь. Ты продолжаешь задавать вопросы. Вы расстраиваетесь и впадаете в депрессию, когда нет ответов. Со временем вы все больше и больше принимаете ситуацию и меньше беспокоитесь по этому поводу. В конце концов, жизнь здесь приятна. Все наши потребности удовлетворены, от нас ничего не ожидают. Мы делаем все, что нам заблагорассудится. Вы, без сомнения, слышали о теории Инид о том, что мы находимся под наблюдением инопланетной расы, которая заперла нас здесь, чтобы изучать.

“Инид сказала мне, - сказал Латимер, - что она не обязательно верит в эту теорию, но считает ее хорошей идеей, четким и драматичным объяснением происходящего”.

“ Так оно, конечно, и есть, ” сказал Джонатан, “ но это не выдерживает критики. Как инопланетяне смогли бы нанять персонал, который так хорошо заботится о нас?”

“Персонал беспокоит меня”, - сказал Латимер. “Неужели его члены заперты здесь вместе с нами?”

“Нет, они не в ловушке”, - сказал Джонатан. “Я уверен, что они работают, возможно, с очень высокой зарплатой. Персонал время от времени меняется, один сотрудник уходит, чтобы его заменил кто-то другой. Как это достигается, мы не знаем. Мы внимательно следили за происходящим в надежде, что сможем что-то узнать и таким образом получить подсказку о том, как нам отсюда выбраться, но все это ни к чему не привело. Иногда мы пытаемся, не слишком явно, заговорить с персоналом, но, выходя за рамки обычной вежливости, они с нами не разговаривают. У меня также есть смутное подозрение, что некоторые из нас, возможно, включая меня, больше не слишком стараются. Как только человек пробудет здесь достаточно долго, чтобы примириться с самим собой, легкость нашей жизни становится для нас все более очевидной. Это было бы то, с чем мы не хотели бы расставаться. Лично я не могу представить, что бы я делал, если бы меня выгнали отсюда, вернув в мир, который я практически забыл. Это порочная часть всего происходящего — то, что наш плен настолько привлекателен, что мы склонны влюбляться в него ”.

“Но, конечно, в некоторых случаях оставались люди — жены, мужья, дети, друзья. В моем случае - без жены и всего с несколькими друзьями”.

“Как ни странно, - сказал Джонатон, - там, где такие связи существовали, они были не слишком прочными”.

- Вы хотите сказать, что были выбраны только люди без прочных связей?

“Нет, я сомневаюсь, что это было бы так. Возможно, среди тех людей, которые здесь собрались, нет тенденции развивать такие прочные связи”.

“ Расскажи мне, что это за люди. Ты сказал, что ты философ, и я знаю некоторых других. А как насчет Андервуда?

“ Драматург. И довольно успешный до того, как пришел сюда.

“ Чарли? Джейн?

“Чарли - карикатурист, Джейн - эссеист”.

- Эссеист?

“ Да, высокая социальная сознательность. Она писала довольно красноречивые статьи для некоторых так называемых маленьких журналов, даже несколько для более престижных изданий. Чарли была знаменитостью на Среднем Западе. Работал в небольшой ежедневной газете, но его карикатуры широко переиздавались. Он создавал репутацию и, вероятно, перешел бы в более важные сферы ”.

“ Значит, мы не все местные. Не все из Новой Англии.

“ Нет. Некоторые из нас, конечно. Я и вы. Остальные из других частей страны.

“Все мы из того, что можно грубо назвать искусством. И из широкой области. Как, черт возьми, им — кем бы они ни были — удалось заманить всех этих людей в этот дом? Потому что, как я понимаю, мы должны были прийти сами, и никого из нас не схватили и не привезли сюда.

“Я думаю, вы правы. Я не могу представить, как это удалось. Я бы предположил, что это своего рода психологическое управление, но я понятия не имею, как это можно сделать.

“Вы говорите, что вы философ. Означает ли это, что вы преподавали философию?”

“ Одно время я так и делал. Но это была неудовлетворительная работа. Преподавать эти старые мертвые философии группе молодых людей, которые уделяли им лишь небольшое внимание, было невыгодно, я могу вам сказать. Хотя, полагаю, я не должен их винить. Философия сегодня в значительной степени мертва. Это примитивно, устарело по большей части. Что нам нужно, так это новая философия, которая позволит нам справиться с современным миром ”.

“И вы пишете такую философию?”

“Пишу об этом. Я обнаружил, что с течением времени у меня получается все меньше и меньше работы. У меня больше нет драйва. Полагаю, эта легкая жизнь. Что-то ушло из меня. Может быть, гнев. Может быть, потеря контакта с миром, который я знал. Я больше не подвержен условиям этого мира, я потерял к нему чувство. Я не чувствую потребности в протесте, я утратил чувство возмущения, и потребность в новой философии отошла на второй план ”.

“ Эта история с персоналом. Ты говоришь, что время от времени он меняется.

Возможно, это довольно просто объяснить. Я говорил вам, что мы следим, но мы не можем постоянно следить за наблюдателем. Персонал, с другой стороны, может следить за нами. Старые сотрудники уходят, другие приходят, когда мы находимся в другом месте ”.

“ И припасы. Они должны доставить припасы. Это было бы не так просто.

Джонатан усмехнулся. - Ты действительно в этом разбираешься.

“ Черт возьми, мне интересно. Есть вопросы о том, как работает операция, и я хочу знать. Как насчет подвала? Возможно, туннелей. Могли ли они доставить персонал и припасы через туннели в подвале? Я знаю, это звучит как маскировка, но...

“ Полагаю, они могли бы. Если бы они это сделали, мы бы никогда не узнали. Подвал используется для хранения припасов, и нам там не рады. Один из сотрудников, дородный грубиян, который является глухонемым или притворяется им, отвечает за подвал. Он живет там, внизу, ест и спит там, заботится о припасах.

- Значит, это возможно?

“ Да, ” сказал Джонатан. - Это возможно.

Костер погас; только несколько угольков еще мерцали в золе. В наступившей тишине Латимер услышал шум ветра в деревьях снаружи.

“ Ты кое-чего не знаешь, - сказал Джонатан. - На пляже ты найдешь отличных птиц.

“ Великие птицы? Это невозможно. Они были...

“ Да, я знаю. Вымерли более ста лет назад. Также киты. Иногда можно увидеть дюжину за день. Иногда белый медведь.

“Тогда это должно означать ...”

Джонатан кивнул. “ Мы находимся где-то в доисторической Северной Америке. Я бы предположил, что на несколько тысяч лет в прошлое. Мы слышим, а иногда и видим лосей. Здесь водится много оленей, время от времени встречаются лесные карибу. Птицы, особенно дичь, обитают здесь в невероятных количествах. Удачной стрельбы, если у вас когда-нибудь возникнет желание. У нас есть оружие и боеприпасы.

Уже начинало светать, когда Латимер вернулся в свою комнату. Он смертельно устал и теперь мог заснуть. Но прежде чем лечь спать, он некоторое время постоял перед окном, выходящим на березовую рощу и берег. От воды поднялся тонкий туман, и все приобрело сказочный, нереальный оттенок.

Доисторическая Северная Америка, сказал философ, и если это было так, то у него было мало шансов сбежать обратно в мир, который он знал. Пока человек не владеет секретом — или технологией, — он не перемещается во времени. Кто, спрашивал он себя, мог взломать технику переноса во времени? И кто, взломав его, стал бы использовать для нелепой цели запирать в нем людей?

Он вспомнил, что в Массачусетском технологическом институте был человек, который потратил двадцать или даже больше лет на попытки дать определение времени и получить некоторое представление о нем. Но это было несколько лет назад, и он исчез из поля зрения или, по крайней мере, из новостей. Время от времени появлялись новостные репортажи (написанные по большей части с насмешкой) об этом исследовании. Хотя, сказал себе Латимер, это не обязательно должен был быть сотрудник Массачусетского технологического института; могли быть и другие люди, занимавшиеся подобными исследованиями, которые, к счастью, избежали внимания прессы.

Думая об этом, он почувствовал, как в нем поднимается возбуждение от перспективы оказаться в первобытной Северной Америке, увидеть землю такой, какой она существовала до прихода белых исследователей — до скандинавов, или Кэботов, или Картье, или кого-либо еще. Хотя поблизости должны быть индейцы — забавно, что Джонатан не упомянул индейцев.

Сам не осознавая, что делает, он обнаружил, что смотрит на некую березовую рощицу. Две березы росли напротив другой, немного позади, но по разные стороны большого валуна, высота которого, по его прикидкам, составляла футов пять или около того. А за валуном, расположенным немного ниже по склону, но между двумя другими березами, был третий. Он знал, что в этом не было ничего необычного; березы часто росли группами по три. Должно быть, в этом скоплении была какая-то особенность, которая привлекла его внимание, но если это и было так, то он больше не осознавал этого, и сейчас это не было очевидно. Тем не менее, он продолжал смотреть на него, озадаченный тем, что увидел, если он вообще что-то видел.

Пока он смотрел, откуда-то слетела птица и села на валун. Певчая птица, но слишком далеко, чтобы ее можно было опознать. Он лениво наблюдал за птицей, пока та не слетела со скалы и не исчезла.

Не потрудившись раздеться, просто сбросив туфли, он пересек комнату, подошел к кровати и рухнул на нее, заснув почти до того, как улегся на нее.

Был почти полдень, когда он проснулся. Он умылся и причесался, не потрудившись побриться, и, спотыкаясь, спустился по лестнице, все еще не совсем оправившись от того, что так крепко выспался. В доме больше никого не было, но в столовой был накрыт стол, а на буфете стояли накрытые тарелки. Он выбрал почки и яичницу-болтунью, налил чашку кофе и вернулся к столу. Запах еды пробудил чувство голода, и, проглотив тарелку с едой, он вернулся за вторым блюдом и еще одной чашкой кофе.

Когда он вышел через заднюю дверь, никого не было видно. Березовый склон тянулся к побережью. Слева от себя он услышал два выстрела, похожих на выстрелы из дробовика. Возможно, кто-то стрелял в утку или перепела. Джонатан сказал, что здесь хорошая охота.

Ему пришлось осторожно пробираться сквозь запутанное нагромождение валунов, чтобы добраться до берега, под ногами скрипела галька. В сотне ярдов от него набегающие волны разбивались о беспорядочно разбросанные камни, и даже там, где он стоял, он чувствовал, как тонкая струйка брызг попадает ему в лицо.

Среди гальки он заметил слабый отблеск и наклонился посмотреть, что это было. Подойдя ближе, он увидел, что это был агат размером с теннисный мячик, его изломанный край, влажный от брызг, отливал восковым полупрозрачным блеском. Он поднял его и отполировал, стряхивая прилипшие песчинки, вспоминая, как мальчишкой охотился за агатами в заброшенных гравийных карьерах. Сразу за тем, который он подобрал, лежал еще один, а немного сбоку от него - третий. Присев, он наклонился вперед и поднял их оба. Один был больше первого, второй немного меньше. Присев там на корточки, он смотрел на них, восхищаясь их текстурой, снова, спустя много лет, испытывая тот трепет, который он испытывал в детстве, находя агаты. Когда он ушел из дома, чтобы поступить в колледж, он вспомнил, что в углу гаража до сих пор хранилась полная ими сумка. Ему стало интересно, что с ними могло случиться.

В нескольких ярдах дальше по пляжу что-то вразвалку вышло из-за скопления валунов, направляясь к воде. Птица была около тридцати дюймов в высоту и отдаленно напоминала пингвина. Верхнее оперение было черным, нижнее - белым, большое белое пятно окружало глаз. Его маленькие крылышки шевелились, когда он переваливался. Клюв был острым и тяжелым, грозное поражающее оружие.

Он знал, что смотрит на огромного аука, птицу, которая в его мире давно вымерла, но которая несколько столетий назад была распространена от Кейп-Кода до крайнего севера Канады. Моряки Картье, изголодавшиеся по свежему мясу в качестве замены морскому пайку, забили сотни человек до смерти, некоторых из них съели сразу, а то, что осталось, положили в бочонки с солью.

За первым большим ауком последовал другой, а затем еще два. Не обращая на него внимания, они вразвалку спустились по гальке к воде, нырнули в нее и поплыли прочь.

Латимер остался сидеть на корточках, зачарованно глядя на птиц. Джонатан сказал, что найдет их на пляже, но знать, что он их найдет, и видеть их на самом деле - это две разные вещи. Теперь он был уверен, как не был уверен раньше, в том, где именно он находится.

Слева от него время от времени стреляли пистолеты, но в остальном не было никаких признаков присутствия в доме остальных. Далеко за водой вереница уток пронеслась совсем близко над волнами. На усыпанном галькой пляже царило умиротворение — такое умиротворение, подумал он, которое люди могли познать много лет назад, когда на земле еще почти не было людей, когда еще оставалось место для такого мира, чтобы поселиться и остаться.

Сидя на корточках на берегу, он вспомнил березовую рощицу и теперь, внезапно и не думая о ней, понял, что привлекло к ней его внимание — аберрация перспективы, которую уловил глаз художника. Нахмурив брови, он попытался точно вспомнить, что именно сделало перспективу неправильной, но что бы это ни было, сейчас от него совершенно ускользнуло.

Он заметил еще один агат и пошел поднять его, а чуть дальше по пляжу нашел еще один. Это, сказал он себе, необработанный рай для охотников за камнями. Он положил агаты в карман и продолжил путь по пляжу. Заметив другие агаты, он не стал их подбирать. Позже, в какое-нибудь другое время, если понадобится, он мог бы часами развлекаться, охотясь на них.

Когда он выбрался на пляж и начал подниматься по склону, то увидел, что Джонатан сидит в кресле на веранде, которая тянулась через заднюю часть дома. Он поднялся туда, где сидел, и устроился в другом кресле.

- Ты видел гагару? - спросил Джонатан.

“Я видел четверых из них”, - сказал Латимер.

“Бывают моменты, ” сказал Джонатон, “ когда пляж переполнен ими. В других случаях вы не увидите ни одного в течение нескольких дней. Андервуд и Чарли ушли охотиться на вальдшнепа. Полагаю, вы слышали, как они стреляли. Если они вернутся вовремя, у нас на ужин будет вальдшнеп. Вы когда-нибудь ели вальдшнепа?”

“ Только один раз. Несколько лет назад. Мы с другом отправились в Новую Шотландию, чтобы успеть на ранний рейс.

“ Полагаю, это верно. Теперь в Новой Шотландии и еще в нескольких местах. Здесь, я полагаю, вы можете поохотиться на них везде, где найдете ольховые болота ”.

- А где все были? ” спросил Латимер. “Когда я вылез из мешка и поел, вокруг никого не было”.

“Девочки отправились собирать ягоды”, - сказал Джонатан. “Они часто это делают. Им есть чем заняться. Поздновато для ежевики, но она где-то есть. Они вернулись как раз вовремя, чтобы отведать сегодня ежевичный пирог. Он причмокнул губами. “ Вальдшнепа и ежевичный пирог. Надеюсь, ты проголодался.

- Ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь, кроме еды?

“Много других вещей”, - сказал Джонатан. “Дело в том, что здесь ты хватаешься за все, о чем можешь подумать. Это не дает тебе скучать. И я могу спросить вас, чувствуете ли вы себя легче, чем прошлой ночью? Получили ответы на все насущные вопросы?”

“Одна вещь все еще беспокоит меня”, - сказал Латимер. “Я оставил свою машину припаркованной возле дома. Кто-нибудь найдет его припаркованным там и будет гадать, что случилось ”.

“Я думаю, это то, о чем вам не нужно беспокоиться”, - сказал Джонатан. “Тот, кто занимается разработкой этого бизнеса, позаботился бы об этом. Имейте в виду, я не знаю, но я бы предположил, что еще до утра ваша машина уехала оттуда и будет найдена брошенной где-нибудь в другом месте, возможно, в сотне миль отсюда. Люди, с которыми мы имеем дело, автоматически позаботились бы о таких мелких деталях. Не стоит собирать слишком много инцидентов вокруг этого дома или в любом другом месте. Вашу машину найдут, вы пропадете, и за вами будет объявлена охота. Когда тебя не найдут, ты станешь просто еще одним из десятков людей, которые ежегодно пропадают без вести”.

“Что заставляет меня задуматься, ” сказал Латимер, “ сколько из этих пропавших людей оказываются в местах, подобных этому. Вполне вероятно, что это не единственное место, где некоторые из них оказались в ловушке”.

“Нет способа узнать наверняка”, - сказал Джонатан. “Люди бросают учебу по очень многим причинам”.

Некоторое время они сидели молча, глядя на лужайку. Белка сбежала вниз по склону. Вдалеке перекликались птицы. Далекий прибой был глухим гулом.

Наконец Латимер заговорил. “Прошлой ночью вы сказали мне, что нам нужна новая философия, что старые больше не действуют”.

“Я так и сделал”, - сказал Джонатан. “Сегодня мы столкнулись с управляемым обществом. Мы живем по строгим правилам, нас свели к цифрам — номерам нашего социального страхования, номерам нашей налоговой службы, номерам наших кредитных карт, наших чековых и сберегательных счетов, к множеству других вещей. Нас дегуманизируют, и в большинстве случаев добровольно, потому что может показаться, что эта игра с числами облегчает жизнь, но чаще всего потому, что никто не хочет поднимать из-за этого шумиху. Мы пришли к убеждению, что человек, который поднимает шум, антисоциальен. Мы - стайка бессмысленных цыплят, которые порхают и снуют, кудахчут и кудахчут, но их гонят туда, куда хотят, чтобы мы шли другие. Рекламные агентства говорят нам, что покупать, специалисты по связям с общественностью говорят нам, что думать, и даже зная это, мы не возмущаемся. Иногда мы проклинаем правительство, когда набираемся смелости проклинать кого бы то ни было вообще. Но я уверен, что мы должны проклинать не правительство, а, скорее, руководителей мирового бизнеса. Мы стали свидетелями роста многонациональных комплексов, которые не обязаны быть лояльными какому-либо правительству, которые мыслят и планируют глобально, которые рассматривают человеческое население как объединенный трудовой коллектив и группу потребителей, некоторые из которых также могут обладать инвестиционным потенциалом. На мой взгляд, это угроза свободе воли и человеческому достоинству, и нам нужен философский подход, который позволит нам справиться с этим ”.

“И если вы напишете эту философию, - сказал Латимер, - это создаст потенциальную угрозу для менеджеров”.

“Не сразу”, - сказал Джонатан. “Возможно, никогда. Но это может оказать некоторое влияние на протяжении многих лет. Это может дать начало новому мышлению. Чтобы ослабить хватку, которую сейчас держат менеджеры, потребовалось бы нечто вроде социальной революции ...”

“Эти люди, эти менеджеры, о которых вы говорите, — они были бы осторожными людьми, не так ли, дальновидными людьми? Они не стали бы рисковать. У них было бы слишком многое поставлено на карту, чтобы вообще рисковать.

-Ты же не хочешь сказать ...

“ Да, я думаю, что это так. По крайней мере, так кажется.

Джонатан сказал: “Я сам думал об этом, но отказался от этого, потому что не мог доверять себе. Это слишком точно соответствует моим предубеждениям. И это не имеет смысла. Если бы были люди, которых они хотели убрать с дороги, были бы другие способы сделать это ”.

“Не так безопасно”, - сказал Латимер. “Здесь нас ни за что не найдут. Мертвыми нас бы нашли...”

- Я не думал об убийстве.

“Ну что ж, - сказал Латимер, - это была всего лишь мысль. Еще одно предположение”.

“Есть одна теория, о которой вам никто не рассказывал, или я не думаю, что рассказывали. Социологический эксперимент. Объединение различных групп людей в необычных ситуациях и измерение их реакции. Изолировать их, чтобы не было влияния современного мира, способного изменить последствия ситуации ”.

Латимер покачал головой. “Похоже, это потребует больших хлопот и затрат. Больше, чем мог бы стоить эксперимент”.

- Я тоже так думаю, - сказал Джонатан.

Он поднялся со стула. “ Прошу меня извинить. У меня есть привычка потягиваться около часа перед ужином. Иногда я дремлю, иногда я сплю, часто я просто лежу. Но это расслабляет ”.

“ Продолжайте, ” сказал Латимер. - Позже у нас будет достаточно времени, чтобы поговорить.

В течение получаса или даже больше после ухода Джонатана он продолжал сидеть в кресле, глядя на лужайку, но едва ли видя ее.

Эта идея о том, что менеджеры несут ответственность за ситуацию, сказал он себе, имеет какой-то смутный смысл. Менеджеры, подумал он с улыбкой, — как легко перенять чей-то жаргон.

Во-первых, идея, если бы она сработала, была бы надежной. Уберите людей, которых вы хотели убрать с дороги, и отправьте их в time, а после того, как вы отправили их в time, продолжайте отслеживать их, чтобы убедиться, что не было никаких промахов. И в то же время не причиняйте им реальной несправедливости, причиняйте им как можно меньше вреда, держите легкий груз на своей совести, оставаясь при этом цивилизованными.

Было два недостатка, сказал он себе. Персонал время от времени менялся. Это означало, что их нужно менять отсюда и до настоящего времени, и они могли представлять угрозу. Нужно было бы придумать какой-то способ, чтобы они никогда не разговаривали, и, учитывая человеческую природу, это было бы проблемой. Второй недостаток заключался в людях, которые были здесь. Философ, если бы он остался в настоящем времени, мог бы представлять угрозу. Но остальные? Какую угрозу мог представлять поэт? Карикатурист, может быть, романист, но музыкант—композитор - какая угроза может таиться в музыке?

Однако, на первый взгляд, это было не так безумно, как звучало, если вы случайно не были на том конце, где это происходило. Мир мог бы избежать многих горя за последние несколько сотен лет, если бы такой план сработал, выявив потенциальных нарушителей спокойствия задолго до того, как они превратились в угрозу, и изолировав их. Трудная часть такого плана — с того места, где он сидел, очевидно, невыполнимая его часть — заключалась бы в точном выявлении потенциальных нарушителей спокойствия до того, как они начнут создавать проблемы. Хотя это, как он предполагал, могло быть возможно. Учитывая современное состояние психологии, это могло бы быть возможно.

Вздрогнув, он понял, что все это время, сам того не осознавая, смотрел на березовую рощицу. И теперь он вспомнил еще кое-что. Как раз перед тем, как, спотыкаясь, отправиться спать, он увидел, как птица села на валун, посидела там некоторое время, затем поднялась в воздух и исчезла — не улетела, а растворилась. Должно быть, он понял это, когда увидел, но был настолько затуманен сном, что значение этого не произвело впечатления. Вспоминая об этом, он был уверен, что не ошибся. Птица исчезла.

Он поднялся со стула и зашагал вниз по склону, пока не остановился напротив валуна, по бокам от которого росли два дерева, а другое росло вплотную за ним. Он достал из кармана один из агатов и осторожно перебросил его через валун, прицелившись так, чтобы он попал в дерево за скалой. Он не ударился о дерево; он не слышал, как он упал на землю. Один за другим он бросил все остальные агаты, как бросил первый. Ни один из них не ударился о дерево, ни один не упал на землю. Чтобы убедиться, он обошел дерево справа и, пригнувшись, заполз за валун. Он осторожно ступал по земле. Агатов там не было.

Потрясенный, в его голове кипела сумятица смешанных сомнений и удивления, он вернулся на холм и снова сел в кресло. Обдумав ситуацию так спокойно, как только мог, он, казалось, не сомневался, что обнаружил какую—то трещину в - как бы вы это назвали? — возможно, временном континууме. И если бы ты протиснулся через разлом или бросился в него сам, тебя бы здесь не было. Он бросил агаты, и их здесь больше не было; они ушли куда-то еще. Но куда бы вы отправились? Скорее всего, в какое-нибудь другое время, и лучшим предположением было бы вернуться в то время, из которого его похитили. Он пришел оттуда сюда, и если бы во временном континууме существовал разлом, то казалось бы разумным полагать, что этот разлом снова приведет обратно в настоящее время. Был шанс, что этого не произойдет, но шанс казался небольшим, потому что в обмене было задействовано всего два раза.

И если бы он вернулся, что бы он мог сделать? Может быть, немного, но он, черт возьми, мог попытаться. Его первым шагом было бы исчезнуть, убраться подальше от этого места и затеряться. Кто бы ни был вовлечен в эту схему захвата, он попытается найти его, но он сделает так, чтобы его было чрезвычайно трудно найти. Затем, как только он это сделает, он начнет копать, чтобы разыскать менеджеров, о которых упоминал Джонатан, или если не их, то того, кто может стоять за всем этим.

Он не мог рассказать присутствующим о своих подозрениях. По неосторожности один из них мог настучать сотруднику или, что еще хуже, попытаться помешать ему сделать то, что он намеревался, не желая менять ровный уклад жизни, которой они здесь наслаждались.

Когда Андервуд и Чарли поднялись на холм со своими ружьями, их охотничьи куртки оттопыривались от добытого ими вальдшнепа, он вошел с ними внутрь, где остальные собрались в гостиной, чтобы пропустить по стаканчику перед ужином.

На ужин, как и сказал Джонатан, были запеченный вальдшнеп и пирог с ежевикой, оба блюда оказались исключительно вкусными, хотя в пироге было очень много семечек.

После ужина они снова собрались у камина и поговорили о несущественных вещах. Позже сыграла Алиса, и снова это был Шопен.

У себя в комнате он пододвинул стул к окну и сел там, глядя на березовую рощицу. Он подождал, пока не стало слышно, что никто не шевелится, а затем еще два часа после этого, чтобы убедиться, что все благополучно в своих кроватях, если не спят. Затем он тихо спустился по лестнице и вышел через заднюю дверь. Полумесяц освещал лужайку, так что ему не составило труда найти березовую рощицу. Теперь, когда он был там, его охватили сомнения. Смешно думать, сказал он себе, о том, о чем он думал. Он взобрался бы на валун и бросился бы к третьему дереву, которое стояло за валуном, и упал бы на землю между деревом и валуном, и ничего бы не случилось. Он снова робко тащился вверх по склону и ложился спать, а через некоторое время ему удавалось забыть о том, что он сделал, и все выглядело так, как будто он никогда этого не делал. И все же, он вспомнил, что выбросил агаты, а когда посмотрел, там не было никаких агатов.

Он вскарабкался на валун и осторожно взгромоздился на его округлую вершину. Он протянул руки, чтобы ухватиться за третью березу и не упасть. Затем он бросился к дереву.

Он пролетел совсем немного, но сильно ударился о землю. Рядом не было березы, за которую можно было бы ухватиться, чтобы смягчить падение.

На него палило жаркое солнце. Земля под ним представляла собой не жирный газон, а песчаный суглинок без всякой травы. Там было несколько деревьев, но ни одной березы.

Он с трудом поднялся на ноги и повернулся, чтобы посмотреть на дом. Вершина холма была голой; дома не было. Позади себя он слышал грохот прибоя, разбивающегося о скалистую береговую линию.

В тридцати футах от него, слева, стоял массивный тополь, его листья шелестели на ветру, дувшем с моря. За ним росла чахлая сосна, а чуть ниже по склону - группа деревьев, которые он принял за ивы. Земля была покрыта — не слишком густо, потому что сквозь нее просвечивала пропитанная дождями почва, — зарослями небольших папоротников и других низкорослых растений, которые он не смог определить.

Он почувствовал, как пот выступил у него на теле, ручейками сбегая из подмышек по ребрам, но от страха или от солнца, он не знал. Потому что он был напуган, окоченевший и изнывающий от страха.

В дополнение к тополю и сосне, низкорослые кустарники были укоренены в земле среди папоротников и других почвопокровных растений. Птицы летали низко, от одной заросли кустарника к другой, щебеча на лету. Снизу, их крики заглушались шумом прибоя, пронзительно кричали другие птицы. Чайки, подумал он, или птицы, похожие на чаек.

Постепенно первый приступ страха прошел, и он смог двигаться. Он сделал осторожный шаг, потом еще один, а затем побежал к вершине холма, где должен был находиться дом, но его там не было.

Впереди него что-то шевельнулось, и он резко остановился, готовый объехать то, что двигалось в зарослях кустарника. Из пятна высунулась голова и уставилась на него немигающими глазами. Нос был тупым и покрытым чешуей, а дальше чешуя уступала место пластинам брони. Существо что-то неодобрительно пробормотало и, пошатываясь, сделало шаг или два вперед, затем остановилось.

Оно стояло там, уставившись на него немигающими глазами. Его спина была покрыта накладывающимися друг на друга пластинами. Передние лапы были изогнуты. В холке оно достигало четырех футов. Это не казалось угрожающим; скорее, это было любопытно.

У него перехватило дыхание. Когда-то, давным-давно, он видел рисунок, концепцию художника, изображающую эту вещь — не совсем похожую, но очень похожую. Анкилозавр, подумал он — что это было?— анкилозавр, вот что это было, понял он, пораженный тем, что смог вспомнить, анкилозавр. Существо, которое должно было быть мертво миллионы лет. Но подпись гласила: шесть футов в холке и пятнадцать футов в длину, а это существо и близко не было таким большим. "Маленький, - подумал он, - может быть, молодой, может быть, другого вида, может быть, младенец, кем бы, черт возьми, это ни было".

Осторожно, почти на цыпочках, он обошел его, в то время как оно продолжало поворачивать голову, наблюдая за ним. Оно не пошевелилось в его сторону. Он все время оглядывался через плечо, чтобы убедиться, что она не сдвинулась с места. Травоядный, уверял он себя, пожиратель растений, вообще ни для чего не представляющий опасности, снабженный броневыми пластинами, отпугивающими мясоедов, которые могли бы поработить его плоть. Он изо всех сил пытался вспомнить, говорилось ли в подписи, что это травоядное, но в его голове на этот конкретный момент было пусто.

Хотя, если бы это было здесь, то он тоже был бы плотоядным — и, ради всего Святого, во что он впал? Почему он больше не задумывался о возможности того, что нечто подобное может произойти, что он не обязательно автоматически вернется в настоящее время, но может быть перенесен в другое время? И почему, просто из предосторожности, он не вооружился перед уходом? В библиотеке были крупнокалиберные ружья, и он мог бы взять одно из них и несколько коробок с патронами, если бы только подумал об этом.

Он признался, что не смог осознать возможность того, что его бросили в подобное место, потому что думал о том, чего хотел добиться, исключая все остальное, используя шаткую логику, чтобы убедить себя в своей правоте. Теперь он знал, что принимал желаемое за действительное и попал в место, которое не выбрал бы ни один здравомыслящий человек.

Он вернулся в эпоху динозавров, и там не было никакого дома. Вероятно, он был единственным человеком на планете, и если ему повезет, он может продержаться день или два, но, вероятно, не намного больше. Он знал, что снова сходит с ума, думая так же нелогично, как и тогда, когда бросился во временной разлом. Вокруг могло быть не так уж много плотоядных, и если человек был наблюдателен и осторожен и дал себе шанс научиться, он мог бы выжить. Хотя были шансы, что он застрял здесь. Могло быть мало надежды на то, что он сможет найти другой разлом во времени, и даже если бы он это сделал, не было бы никакой гарантии, что это приведет его к чему-то лучшему, чем это. Возможно, если бы он смог найти точку, из которой появился в этом мире, у него появился бы шанс снова обнаружить разлом, хотя не было никакой гарантии, что разлом был двусторонним. Он остановился и огляделся, но не было никакой возможности узнать, где он впервые наткнулся на это место. Весь пейзаж выглядел почти одинаково.

Он увидел, что анкилозавр немного выбрался из зарослей кустарника и вполне удовлетворенно грыз почвенный покров. Повернувшись к нему спиной, он потащился вверх по склону.

Прежде чем он достиг вершины, он снова обернулся, чтобы посмотреть. Анкилозавра поблизости больше не было, или, возможно, он не знал, где его искать. Внизу, в болоте, которое раньше было ольховым болотом, где Андервуд и Чарли поймали вальдшнепа, паслось стадо мелких рептилий, обгладывающих низкорослые кустарники и почвенный покров.

Вдоль горизонта холма, за которым паслось стадо, на задних лапах, пошатываясь, двигалось существо покрупнее, его тело было наклонено под углом, сморщенные предплечья свисали по бокам, массивная, жестокая голова подергивалась при ходьбе. Стадо на болоте прекратило кормление, головы повернулись, чтобы посмотреть на надвигающийся ужас. Затем они побежали, дергаясь на тощих задних лапах, как стая огромных, лишенных перьев цыплят, спасающих свои жизни.

Латимер снова повернулся и зашагал к вершине холма. Последний склон был крутым, круче, чем он помнил в том другом, более безопасном мире. Он тяжело дышал, когда добрался до вершины, и на мгновение остановился, чтобы отдышаться. Затем, когда ему стало легче дышать, он повернулся и посмотрел на юг.

Полуобернувшись, он остановился, пораженный тем, что увидел, — последней вещью в мире, которую он ожидал увидеть. В долине, которая лежала между холмом, на котором он стоял, и следующим мысом к югу, стояло здание. Не дом, а постройка. Оно было по меньшей мере тридцатиэтажным и походило на офисное здание, его окна поблескивали на солнце.

Он всхлипнул от удивления и благодарности, но, несмотря на это, не побежал к нему, а постоял мгновение, глядя на него, как будто должен был посмотреть на него некоторое время, чтобы поверить, что он там. Вокруг него раскинулся парк с травой и со вкусом посаженными деревьями. Вокруг парка тянулся высокий проволочный забор, а в заборе у подножия ближайшего к нему холма были ворота, рядом с которыми стояла будка часового. У будки часового стояли двое мужчин с ружьями в руках.

Затем он побежал, безрассудно помчался вниз по склону, бежал большими прыжками, огибая заросли кустарника. Он ушиб палец на ноге и упал, прокатившись вниз по склону. Он врезался в дерево и, наполовину выбитый из него воздух, поднялся на ноги, задыхаясь и хрипя. Люди у ворот не двинулись с места, но он знал, что они заметили его; они смотрели на него с вершины холма.

Двигаясь осторожным, более медленным шагом, он продолжал спускаться с холма. Склон выровнялся, и он нашел едва заметную тропинку, по которой направился к воротам.

Он подошел к двум охранникам и остановился.

“Ты чертов дурак”, - сказал ему один из них. “Что, по-твоему, ты делаешь, выходя на улицу без оружия? Хочешь, чтобы тебя убили?

“Последние несколько дней здесь ошивался старый Тиранно”, - сказал другой охранник. “Его видели несколько человек. Такой старый ублюдок, как этот, может пойти на поводу при виде тебя, и у тебя не будет ни единого шанса.

Первый охранник ткнул винтовкой в сторону ворот. “ Заходи туда, - сказал он. - Радуйся, что ты жив. Если я когда-нибудь снова увижу, что ты выходишь на улицу без оружия, я сдам тебя полиции, так что помоги мне.

- Благодарю вас, сэр, - сказал Латимер.

Он прошел через ворота по дорожке из раздавленных ракушек к главному входу в офисное здание. Но теперь, когда он был там, в безопасности за забором, реакция начала нарастать. У него подкашивались колени, и он пошатывался при ходьбе. Он сел на скамейку под деревом. Он обнаружил, что у него дрожат руки, и крепко прижал их к бедрам, чтобы унять дрожь.

Насколько человеку может повезти? спросил он себя. И что это значит? Дом в более недавнем прошлом, офисное здание в этом месте, которое, должно быть, ушло в прошлое на миллионы лет. Динозавров на земле не было по меньшей мере шестьдесят миллионов лет. А разлом? Как возник разлом? Это могло произойти естественным путем, или это произошло из-за того, что кто-то манипулировал временем? Возникнут ли такие разногласия, когда кто-то, действуя сознательно, используя методы, о которых не было известно общественности, создает нагрузку на паутину времени? Правильно ли было называть время паутиной? Он решил, что это не имеет никакого значения, что терминология не имеет большого значения.

Офисное здание, подумал он. Что значит офисное здание? Возможно ли, что он наткнулся на штаб-квартиру проекта / заговора / программы, которая занималась отловом избранных людей в прошлом? Если подумать, предположение имело смысл. Осторожная группа людей не могла рисковать таким предприятием в настоящее время, когда его могли вынюхать нетерпеливые репортеры, или правительственное расследование, или какими-либо другими способами. Здесь, погребенный в миллионах лет времени, было бы мало шансов, что кто-то разоблачит его.

На дорожке послышались шаги, и Латимер поднял голову. Перед ним стоял мужчина в спортивной рубашке и фланелевых брюках.

- Доброе утро, сэр, - поздоровался Латимер.

Мужчина спросил: “Вы, случайно, не Дэвид Латимер?”

“Я мог бы быть таким”, - сказал Латимер.

“ Я так и думал. Я не помню, чтобы видел вас раньше. И я был уверен, что знаю всех. И охранники сообщили...

- Я приехал всего час назад или около того.

- Мистер Гейл хотел видеть вас, как только вы приедете.

- Ты хочешь сказать, что ждал меня?

“Ну, мы не могли быть абсолютно уверены”, - сказал другой. “Мы рады, что вы пришли”.

Латимер встал со скамейки, и они вдвоем направились к главному входу, поднялись по ступенькам и вошли в дверь. Они прошли через пустынный холл, затем оказались в коридоре, по бокам которого стояли пронумерованные двери без каких-либо названий. На полпути по коридору мужчина, сопровождавший Латимера, постучал в одну из дверей.

- Войдите, - произнес чей-то голос.

Мужчина открыл дверь и просунул голову внутрь. “Мистер Латимер здесь”, - сказал он. “Он добрался”.

“Это прекрасно”, - сказал голос. “Я рад, что он пришел. Пожалуйста, проводите его”.

Мужчина отступил в сторону, пропуская Латимера, затем вернулся в холл и закрыл дверь. Латимер стоял в одиночестве, лицом к лицу с мужчиной в другом конце комнаты.

“Я Донован Гейл”, - представился мужчина, вставая из-за стола и пересекая комнату. Он протянул руку, и Латимер пожал ее. Пожатие Гейла было дружеским корпоративным рукопожатием.

“ Давай сядем вот сюда, ” сказал он, указывая на диван. - Мне кажется, нам, возможно, есть о чем поговорить.

“Мне интересно услышать, что вы хотите сказать”, - сказал Латимер.

“ Думаю, мы оба, ” сказал Гейл. - Я имею в виду, заинтересованы в том, что скажет другой.

Они сели на противоположных концах дивана, повернувшись лицом друг к другу.

“ Итак, вы Дэвид Латимер, ” сказал Гейл. - Знаменитый художник.

“ Не знаменит, ” сказал Латимер. “ Пока нет. И теперь кажется, что я никогда им не стану. Но чего я не понимаю, так это того, как вы ожидали меня увидеть.

- Мы знали, что ты ушла из “Аукхауса”.

“ Так вот как ты это называешь. Дом Оук.

“ И мы подозревали, что ты появишься здесь. Мы не знали точно, где, хотя надеялись, что это будет поблизости. Иначе ты никогда бы не добрался. В тех холмах водятся монстры. Хотя, конечно, мы не могли быть по-настоящему уверены, что вы окажетесь здесь. Не могли бы вы рассказать нам, как вам это удалось?

Латимер покачал головой. “ Не думаю, что смогу. По крайней мере, не сейчас. Может быть, позже, когда я узнаю больше о вашей операции. А теперь вопрос к вам. Почему я? Почему безобидный художник, который всего лишь пытался заработать на жизнь и репутацию, которая могла бы позволить ему зарабатывать лучше?”

- Я вижу, - сказал Гейл, - что вы с этим разобрались.

“ Не все, ” сказал Латимер. “ И, возможно, не все правильно. Но меня возмущает, что ко мне относятся как к плохому парню, как к потенциальной угрозе в некотором роде. У меня нет ни мужества, ни мотива быть плохим парнем. И Инид, ради всего Святого. Инид - поэтесса. И Элис. Все, что Элис делает, - это хорошо играет на пианино”.

“Ты разговариваешь не с тем человеком”, - сказал ему Гейл. “Брин мог бы сказать тебе это, если ты сможешь заставить его сказать тебе. Я всего лишь сотрудник отдела кадров.

- Кто такой Брин? - спросил я

- Он глава группы по оценке.

“Это те, кто решает, кого подхватить и забросить во время”.

“Да, грубо говоря, такова идея. Дело не только в этом. Здесь проделано много работы. Тысячи газет и других периодических изданий, которые необходимо прочитать, чтобы выявить потенциальных субъектов. Предварительные психологические определения. Затем необходимо продолжить изучение prime world. Дальнейшее изучение потенциальных субъектов. Но никто там на самом деле не знает, что происходит. Их просто нанимают время от времени выполнять работу. Настоящая работа идет здесь ”.

“Первичный мир - это настоящее время? Ваш старый мир и мой?”

“Да. Однако, если вы думаете о prime World как о настоящем времени, это неправильно. Это не так. Мы имеем дело не со временем, а с альтернативными мирами. Тот, из которого вы только что пришли, - это мир, где все остальное происходило точно так же, как и в первичном мире, за одним исключением — человек никогда не эволюционировал. Там нет людей и никогда не будет. Здесь, где мы сейчас находимся, произошло нечто более радикальное. Здесь рептилии не вымерли. Меловой период так и не закончился, кайнозой так и не начался. Рептилии по-прежнему являются доминирующим видом, а млекопитающие по-прежнему второстепенны ”.

- Ты рискуешь, не так ли, рассказывая мне все это?

“ Я так не думаю, ” сказал Гейл. “ Ты никуда не пойдешь. Никто из нас никуда не пойдет. Как только мы подпишемся на этот пост, мы поймем, что пути назад нет. Мы застряли здесь. Если у вас нет системы ...”

“ Никакой системы. Мне просто повезло.

“Вы в некотором роде ставите нас в неловкое положение”, - сказал Гейл. “За годы, прошедшие с тех пор, как программа заработала, ничего подобного не происходило ни на одной из станций. Мы не знаем, что с этим делать, и мы не совсем знаем, что делать с вами. На данный момент вы остаетесь в качестве гостя. Позже, если вы пожелаете, мы могли бы найти для вас место. Вы могли бы стать членом нашей команды”.

“В данный момент, - сказал Латимер, - меня это не слишком привлекает”.

“Это потому, что вы не осведомлены ни о фактах, ни об опасностях. При экономических и социальных системах, которые были развиты в prime world, огромной массе человечества никогда не было так хорошо. Конечно, существуют идеологические разногласия, но есть некоторая надежда, что в конечном итоге их удастся сгладить. Существуют неблагополучные районы; этого нельзя отрицать. Но следует также признать, что их единственная надежда заключается в развитии с учетом интересов бизнеса свободного мира. Так называемые интересы крупного бизнеса - единственная надежда мира. С исчезновением нынешней экономической структуры весь мир погрузился бы в еще один Темный век, для выхода из которого потребовалась бы тысяча или более лет, если бы восстановление вообще было возможно ”.

“Итак, чтобы защитить свою драгоценную экономическую структуру, вы помещаете художника, поэта, музыканта в подвешенное состояние”.

Гейл в отчаянии развел руками. “Я уже говорил вам, что не могу объяснить это. Тебе нужно будет повидаться с Брином, если у него найдется время повидаться с тобой. Он очень занятой человек.

- Я бы предположил, что он мог бы быть таким.

“ Возможно, он даже раскопает файлы и расскажет вам, ” сказал Гейл. “ Как я уже сказал, вы никуда не денетесь. Теперь вы не представляете проблемы. Ты застрял с нами, а мы с тобой. Я полагаю, что мы могли бы отправить тебя обратно в Auk House, но, по-моему, это было бы нежелательно. Это только расстроило бы людей, которые там находятся. Как бы то ни было, они, вероятно, решат, что вы просто забрели куда-то и были убиты медведем, или укушены гремучей змеей, или утонули в болоте. Они будут искать тебя, и когда не найдут, на этом все закончится. Ты всего лишь потерялся; они ни на секунду не поверят, что ты сбежал. Я думаю, нам лучше оставить все как есть. Поскольку вы здесь и, будь у вас время, пронюхали бы большую часть нашей операции, у нас нет другого выбора, кроме как быть с вами откровенными. Однако, по понятным причинам, мы бы предпочли, чтобы об этом не знал никто за пределами этой штаб-квартиры ”.

- Там, в доме Оук, в моей комнате висела моя картина.

“Мы подумали, что это приятный штрих”, - сказал Гейл. “Что-то вроде дружеского жеста. Мы могли бы принести его сюда”.

“Я спросил не поэтому”, - сказал Латимер. “Мне было интересно, имеет ли тема картины какое—то отношение к тому, что ты сделал со мной?" Вы боялись, что я буду продолжать рисовать картины, указывающие на провалы вашей драгоценной экономической структуры?”

Гейлу было не по себе. “Я не могу сказать”, - сказал он.

- Я собирался сказать, что если это так, то вы стоите на очень шаткой почве и страдаете глубоким комплексом вины.

“Такие вещи выше моего понимания”, - сказал Гейл. “Я даже не могу ничего прокомментировать”.

“И это все, чего ты от меня хочешь? Стоять на месте? Просто быть гостем всех этих великодушных корпораций?”

-Если только вы не хотите рассказать нам, как вы сюда попали.

“ Я уже говорил тебе, что не сделаю этого. Не сейчас. Полагаю, если ты подвергнешь меня пыткам...

“Мы бы не стали тебя пытать”, - сказал Гейл. “Мы цивилизованные люди. Мы сожалеем о некоторых вещах, которые вынуждены делать, но мы не отступаем от долга. И не долг перед тем, что вы называете великодушными корпорациями, а перед всем человечеством. У человека есть хорошее дело; мы не можем позволить ему быть подорванным. Мы не собираемся рисковать. А теперь, возможно, мне следует позвать кого-нибудь, чтобы показать вам вашу комнату. Я так понимаю, вы плохо спали прошлой ночью.

Комната Латимера находилась на одном из самых верхних этажей и была больше и обставлена несколько со вкусом, чем комната в Auk House. Из окна он увидел, что очертания береговой линии были почти такими же, как в Оук-Хаусе. Грязно-серый океан простирался на восток, и прибой все еще накатывал, разбиваясь о валуны. На некотором расстоянии от берега в воде резвилась стая длинношеих существ. Присмотревшись к ним повнимательнее, Латимер понял, что они ловят рыбу. Рассеянные чудовища-рептилии бродили по холмам, тянувшимся от моря, некоторые небольшими стадами, некоторые поодиночке. На расстоянии ни одно из них не казалось необычно большим. Деревья, которые он увидел, не сильно отличались от тех, которые он знал. Единственное, что было не так, - это отсутствие травы.

Он стал жертвой упрощенного мышления, поверив, сказал он себе, что, когда он бросится в разлом, его перенесет в настоящее время, или в первичный мир, или как там это можно назвать. В глубине его сознания также, хотя он на самом деле не осмеливался думать об этом, была идея, что если бы он мог вернуться в реальный мир, то смог бы выследить людей, которые были вовлечены в это, и положить этому конец.

Теперь у него не было на это никаких шансов, он знал, и никогда не было. Там, в прайм-ворлде, не было бы никаких подтверждающих доказательств, только высокооплачиваемые лакеи, которые выполняли необходимую работу по дому. Частные детективы, теневые агенты вроде бостонского риэлтора и Кэмпбелла, которые выставили дом Auk на продажу или аренду. Несомненно, табличка, извещающая о том, что дом свободен, была вывешена только тогда, когда мимо проезжал потенциальный так называемый клиент. Кэмпбеллу хорошо заплатили бы, возможно, из средств, которые невозможно было бы отследить, за ту роль, которую он сыграл, предложив дом, а затем, возможно, уехав на машине, оставленной клиентом. Он, конечно, шел на некоторый риск, но он был минимальным. Даже если бы его задержали, его никак нельзя было бы связать с проектом. Сам он не имел бы ни малейшего представления о проекте. Несколько человек в prime World, конечно, должны были знать, поскольку между этим оперативным центром и prime World должна была поддерживаться какая-то связь. Но люди из прайм-мира, несомненно, были бы солидными гражданами, не слишком известными, все вне подозрений или упреков. Они будут очень осторожны при малейшем подозрении, и связь между ними и этим местом должна быть такого рода, которую невозможно отследить и которая не будет зафиксирована.

Эти несколько честных людей, возможно, несколько наемных рабочих, которые понятия не имели о том, что делается, будут единственными в prime world, кто сыграет какую-либо роль в проекте. Сердце операции находилось в этом здании. Здесь операции были безопасны. Добраться до них было невозможно. Гейл даже не потрудился отрицать то, что было сделано, просто направил его к Брину за дальнейшими объяснениями. И Брин, если бы он поговорил с ним, вероятно, тоже не стал бы ничего отрицать.

И вот он стоял передо мной, Дэвид Латимер, художник, единственный человек за пределами организации, который, возможно, и не осознавал всего масштаба проекта, но все же знал, что происходит. Знал и ничего не мог с этим поделать. Он прокручивал в голове факты, которые к настоящему времени приобрел, взад и вперед, ища какую-нибудь слабость, и, казалось, ее не было.

Глупо, подумал он, одному человеку выступать против группы, которая держала ресурсы земли в пределах своей досягаемости, группы одновременно безжалостной и фанатичной, которая командовала лучшими мозгами планеты, высокомерными в своей вере, что то, что хорошо для группы, хорошо и для всех, не терпящими вмешательства, бдительными даже к малейшей угрозе, даже к воображаемой угрозе.

Глупо, возможно, абсурдно донкихотски — и все же, что он мог поделать? Чтобы сохранить свое самоуважение, хотя бы на словах воздать должное достоинству человечества, он должен приложить хотя бы символическое усилие, даже зная, что вероятность его достижения чего-либо была очень близка к нулю.

Что уж говорить о них, подумал он, они не были жестокими людьми. Во многих отношениях они были сострадательны. Их воображаемых врагов не убивали и не заключали в зловонные тюрьмы, как это было в случае с историческими тиранами. Их содержали в наилучших условиях, удовлетворяли все их потребности, их не унижали. Делалось все, чтобы им было комфортно и счастливо. Единственное, что у них отняли, - это свободу выбора.

Но человек, думал он, на протяжении горьких столетий боролся за эту самую свободу. Это не то, за что следует легкомысленно держаться или от чего легко отказаться.

В данный момент, подумал он, все это бессмысленно. Если он и сможет что-то сделать, то только после нескольких месяцев наблюдений и обучения. Он мог часами оставаться в комнате, погрязая в своих сомнениях и некомпетентности, и ничего от этого не добиться. Пора было начинать знакомиться со своим новым окружением.

Территория, похожая на парк, окружавшая здания, была окружена забором высотой двенадцать футов или больше, с четырехфутовым забором внутри. Там были деревья и кустарники, клумбы с цветами и травой — единственной травой, которую он видел с тех пор, как приехал сюда, ухоженной лужайкой.

Дорожки из измельченной скорлупы вились между деревьями, а под ними царили прохлада и покой. Несколько садовников работали на цветочных клумбах, у дальних ворот стояли стражники, но в остальном людей вокруг было немного. Вероятно, это все еще были рабочие часы; позже там могло быть много людей.

Он наткнулся на мужчину, сидевшего на скамейке, когда дорожка резко обогнула группу кустарников высотой в голову. Латимер остановился, и мгновение они смотрели друг на друга так, словно каждый был удивлен появлением другого.

Затем мужчина на скамейке сказал с огоньком в глазах: “Похоже, мы двое - единственные, у кого нет дел в этот прекрасный день. Не могли бы вы, возможно, быть беженкой из Auk House?”

“ На самом деле так и есть, - ответил Латимер. - Меня зовут Дэвид Латимер, как будто ты не знаешь.

“ Честное слово, - сказал другой, “ я не знал вашего имени. Я только слышал, что кто-то сбежал из Дома Оук и оказался у нас. Новости здесь распространяются быстро. Это место - мельница слухов. Происходящее так мало имеет последствий, что, как только происходит какое-то заметное событие, его разжевывают на мелкие кусочки.

“ Кстати, меня зовут Гораций Саттон, и я палеонтолог. Можете ли вы представить себе лучшее место для работы палеонтолога?”

“Нет, я не могу”, - сказал Латимер.

“ Пожалуйста, разделите со мной эту скамейку, ” пригласил Саттон. - Я так понимаю, нет ничего срочного, что требовало бы вашего внимания.

“ Ничего, ” ответил Латимер. - Абсолютно ничего.

“Что ж, это прекрасно”, - сказал Саттон. “Мы можем немного посидеть и поговорить или прогуляться, как вы пожелаете. Потом, как только солнце поднимется над реей, если к тому времени ты не будешь полностью разочарован во мне, мы сможем побаловать себя какой-нибудь необычной выпивкой.

Волосы Саттона начали седеть, а лицо избороздили морщины, но в нем было что-то юношеское, что компенсировало седину и морщины.

Латимер сел, и Саттон спросил его: “Что вы думаете об этой планировке? Действительно, очаровательное место. Высокий забор, как вы, наверное, догадались, под напряжением, а нижний забор не дает таким глупым людям, как вы и я, наткнуться на него. Хотя были времена, когда я был рад, что забор есть. Приходит время, когда одно или два хищника чуют здешнее мясо и намереваются попировать, и ты скорее рад, что оно здесь есть ”.

“ Они часто собираются вместе? Я имею в виду плотоядных.

“ Не так сильно, как они делали когда-то. Через некоторое время знание того, от чего следует держаться подальше, проникает даже в мозг рептилии ”.

- Как палеонтолог, вы изучаете здешнюю дикую природу.

“За последние десять лет”, - сказал Саттон. “Я думаю, что немного меньше. Сначала это было странно; это все еще кажется немного странным. Палеонтолог, как вы понимаете, обычно работает с костями, ископаемыми следами и другими приводящими в бешенство доказательствами, которые почти говорят вам то, что вы хотите знать, но всегда не достигают цели.

Здесь возникает еще одна проблема. С точки зрения первичного мира, многие рептилии, включая динозавров, вымерли шестьдесят три миллиона лет назад. Здесь они не вымерли. В результате мы смотрим на них не такими, какими они были миллионы лет назад, а такими, какими они стали после миллионов дополнительных лет эволюционного развития. Некоторые из старых видов исчезли, другие эволюционировали во что-то другое, в чем вы можете увидеть следы их происхождения, и возникли некоторые совершенно новые формы ”.

“Вы говорите так, словно очень усердно их изучаете”, - сказал Латимер. “При других обстоятельствах вы, вероятно, писали бы книгу ...”

“Но я пишу книгу”, - сказал Саттон. “Я усердно работаю над ней. Здесь есть человек, который очень хорошо рисует, и он делает для меня схемы, и там будут фотографии ...”

“Но какой в этом смысл?” - спросил Латимер. “Кто это опубликует? Когда это будет опубликовано?" Гейл сказал мне, что отсюда никто никогда не уезжает, что в прайм-уорлд нет пути назад.

“Это верно”, - сказал Саттон. “Мы изгнаны из прайм-уорлда. Я часто думаю о нас как о римском гарнизоне, расквартированном, скажем, на северной границе Британии или в дебрях Дакии, с пониманием того, что мы не вернемся в Рим ”.

“ Но это означает, что ваша книга не будет опубликована. Я полагаю, что это можно было бы передать обратно в prime world и напечатать там, но публикация этого разрушила бы секретность проекта ”.

“ Как много вам точно известно об этом проекте? - Спросила Саттон.

“ Возможно, немного. Просто цель этого — удерживать людей во времени — нет, не во времени, я думаю. Скорее, альтернативные миры.

- Значит, вы не знаете всего этого?

- Возможно, и нет, - сказал Латимер.

“Вопрос об удалении потенциально опасного персонала из prime world, “ сказал Саттон, ” является лишь частью этого. Конечно, если бы вы вообще думали об этом, вы могли бы увидеть и другие возможности ”.

“У меня не было времени как следует поразмыслить над этим”, - сказал Латимер. “На самом деле, совсем не было времени. Ты же не имеешь в виду эксплуатацию этих других миров?

“Это именно то, что я имею в виду”, - сказал Саттон. “Это так очевидно, так логично. У Prime World заканчиваются ресурсы. В этих мирах они лежат нетронутыми. Эксплуатация альтернативных миров не только открыла бы новые ресурсы, но и обеспечила бы занятость, новые земли для колонизации, новое пространство для экспансии. Это определенно лучшая идея, чем эти глупые разговоры, которые вы слышите о полетах в открытый космос в поисках новых миров, которые можно колонизировать ”.

- Тогда зачем весь этот балаган с использованием этого для избавления от потенциальных врагов?

- Вы говорите так, словно не одобряете эту часть проекта.

“Я не уверен, что одобряю что-либо из этого, и уж точно не то, что я подбираю людей и прячу их подальше. Вы, кажется, игнорируете тот факт, что я был одним из тех, кого подобрали и спрятали. Все это попахивает паранойей. Ради всего Святого, интересы крупного бизнеса prime world настолько прочно удерживают институты Земли и, в значительной степени, людей Земли, что нет никаких оснований полагать, что против них существует какая-либо угроза ”.

“Но они принимают во внимание, ” сказал Саттон, - возможность роста таких угроз в ближайшие годы, вероятно, исходя из событий, которые могут происходить прямо сейчас. У них есть группа психологов, которые проводят исследования, направленные против таких возможностей, группа экономистов и политологов, которые изучают возможные будущие тенденции, которые могут вызвать реакцию, направленную против бизнеса. И, как вы знаете, они точно определяют определенные области и народы, которые могут способствовать, возможно, невольно, либо сейчас, либо в будущем нежелательным реакциям. Но, насколько я понимаю, они надеются, что если они смогут предотвратить тенденции, которые вызовут такую реакцию на несколько столетий, то политический, экономический и социальный климат будет настолько прочно настроен в их пользу, что они смогут продолжить эксплуатацию некоторых альтернативных миров. Однако, прежде чем приступить к делу, они хотят быть уверены, что им не придется постоянно оглядываться через плечо ”.

“ Но сотни лет! К тому времени все люди, занятые в этом проекте, будут уже давно мертвы.

“Вы забываете, что корпорация может жить многие столетия. Корпорации являются движущей силой здесь. И, в то же время, те, кто работает в проекте, получают много преимуществ. Это того стоит”.

— Но они не могут вернуться на Землю, то есть в первичный мир.

“Вы зациклены на prime World”, - сказал Саттон. “Работая в проекте, вы получаете преимущества, которые prime World никогда не смог бы вам дать. Проработайте в проекте, например, двадцать лет, а в возрасте пятидесяти лет — в некоторых случаях даже раньше — у вас может быть широкий выбор выхода на пенсию — поместье где-нибудь в мире Auk, вилла в мире paradise, охотничий домик в другом мире, где разнообразие дичи просто невероятное. Со своей семьей, если она у вас есть, со слугами, с исполнением любого вашего желания. Скажите, мистер Латимер, могли бы вы поступить так же, если бы остались на прайм уорлд? Я перечислил лишь несколько возможностей; есть много других.

“ Гейл сказал мне, что можно отправить меня обратно в Auk House. Значит, люди могут перемещаться по этим альтернативным мирам, но не возвращаться в первичный мир?

“ Совершенно верно. Припасы для всех миров доставляются в этот мир, а отсюда отправляются на другие станции.

“ Но как? Как это делается?

“ Понятия не имею. Здесь задействована совершенно новая технология. Когда-то я думал, что это будут передатчики материи, но понимаю, что это не так. Определенные двери существуют. Двери со знаками кавычек вокруг них. Я полагаю, что есть корпус элитных инженеров, которые знают, но подозревают, что никто другой этого не знает ”.

- Вы говорили о семьях.

- Здесь есть семьи.

“Но я не видел...”

“ Дети в школе. Народу сейчас немного. Они придут во время коктейля. Здесь что-то вроде рутины загородного клуба. Вот почему я люблю вставать рано. Здесь не так много народу. Этот парк в моем полном распоряжении ”.

- Саттон, ты говоришь так, словно тебе нравится эта обстановка.

“Я не возражаю”, - сказал Саттон. “Это гораздо предпочтительнее того, что у меня было в prime world. Там моя репутация была разрушена глупым спором, в который я ввязался с несколькими моими коллегами. Моя жена умерла. Мой университет позволил мне остаться в терпении. Поэтому, когда мне предложили достойную работу ... ”

- Не говорить тебе, что это за работа?

“Ну, нет, не совсем. Но условия работы казались хорошими, и я буду единолично отвечать за предстоящее расследование. Честно говоря, я ухватился за это.

- Вы, должно быть, были удивлены.

“ На самом деле, так и было. Мне потребовалось некоторое время, чтобы смириться с ситуацией.

- Но зачем им понадобился палеонтолог? - спросил я.

- Вы имеете в виду, зачем жадным до денег циничным корпорациям нужен палеонтолог?

- Наверное, именно это я и имею в виду.

“Послушай, Латимер, люди, которые составляют корпорации, вовсе не монстры. Они увидели здесь необходимость изучения поистине уникального мира — продолжения мелового периода, который на протяжении многих лет был интригующей частью истории планеты. Они рассматривали это как вклад в развитие человеческих знаний. Моя книга, когда она будет опубликована, покажет этот мир в то время, когда на него еще не обрушились последствия эксплуатации человека человеком ”.

“Когда выйдет ваша книга?”

“Когда будет безопасно объявить, что альтернативные миры обнаружены и открываются для колонизации. Я, конечно, никогда не увижу эту книгу, но, тем не менее, я горжусь ею. Здесь я нашел подтверждение своей позиции, которая вызвала осуждение моих коллег. Нечеткое мышление, говорили они, но они были нечеткими мыслителями. Эта книга оправдает меня ”.

“ И это важно? Даже после твоей смерти?

“ Конечно, это важно. Даже после моей смерти.

Саттон посмотрел на часы. “Я думаю, - сказал он, - что, возможно, уже пора”. Это только что пришло мне в голову. Ты что-нибудь ел?

“ Нет, ” сказал Латимер. “ Я не подумал об этом раньше. Но я голоден.

“ В баре будут закуски, ” сказал Саттон. - Хватит, чтобы продержаться до ужина.

“ Еще один вопрос, прежде чем мы уйдем, ” сказал Латимер. - Вы сказали, что у рептилий наблюдаются некоторые эволюционные тенденции. В каком направлении? Как они изменились?”

“Во многих отношениях”, - сказал Саттон. “Телесные изменения, конечно. Возможно, также экологические изменения — изменения в поведении, хотя я не могу быть в этом уверен. Я не могу знать, каким было их поведение раньше. Некоторые из крупных хищников вообще не изменились. Возможно, в ряде случаев у них немного больше способностей. Их добыча, возможно, стала быстрее, более бдительной, и плотоядным животным пришлось развить большую ловкость или умереть с голоду. Но самое поразительное изменение - в интеллекте. Есть один вид, совершенно новый вид, насколько я знаю, который, кажется, развил ярко выраженный интеллект. Если это интеллект, то он принимает странное направление. Трудно судить правильно. Ты должен помнить, что из всех глупых существ, когда-либо ходивших по земле, некоторым динозаврам не было равных. У них не было ни капли здравого смысла ”.

-Вы сказали, что разум движется в странном направлении.

“Позвольте мне попытаться рассказать вам. Я наблюдал за этими шутниками часами подряд. Я почти уверен, что они управляются со стадами травоядных животных — то есть с травоядными рептилиями. Они не бегают вокруг них, как пастушьи собаки за овцами, но я уверен, что они их контролируют. За стадами всегда наблюдают несколько человек, и пока они за ними наблюдают, стада не разбредаются — они держатся вместе, как стадо овец, за которым ухаживают собаки. Они отходят организованно, когда возникает необходимость перебраться на новое пастбище. И время от времени несколько членов стада отделяются и неторопливо направляются к месту, где обитают другие так называемые разумные динозавры, и там их убивают. Они идут на убой. Я не могу избавиться от ощущения, что травоядные - это мясные стада, домашний скот разумных видов. И еще кое-что. Когда в дом забредают хищники, эти умные шутники вытесняют их оттуда. Не преследуя и не угрожая. Просто уходя туда, где их можно увидеть. Затем они садятся, и после того, как плотоядные осмотрели их, плотоядные, кажется, начинают немного нервничать, и через короткое время они уходят ”.

“ Гипноз? Какая-то ментальная сила?

-Возможно.

“ Это не обязательно должен быть интеллект. Это может быть не более чем приобретенная черта выживания.

“ Почему-то я так не думаю. Кроме наблюдения за стадами и предупреждения хищников — если это то, чем они занимаются, — они много сидят друг с другом. Как предчувствие, что люди разговаривают. У меня такое впечатление, что они разговаривают. Никаких социальных манер, которые наблюдаются у приматов — никакого ухода за собой, игр с лошадьми и тому подобного. Кажется, что личных контактов почти нет — ни прикосновений, ни похлопываний, ни поглаживаний. Как будто ничего из этого не нужно. Но они танцуют. Какой-то ритуальный танец. Без музыки. Нечем создавать музыку. У них нет артефактов. У них нет рук, которые могли бы создавать артефакты. Возможно, им не нужны инструменты, оружие или музыкальные инструменты. Очевидно, у них есть определенные священные места. Места, куда они ходят, поодиночке или небольшими группами, медитировать или поклоняться. Я знаю одно такое место; могут быть и другие. Никаких идолов, ничего физического для поклонения. Уединенное место. По-видимому, это особое место. Они использовали его в течение многих лет. Они проложили к нему тропу, протоптанную веками. Кажется, у них нет никакой формы поклонения, никаких ритуалов, которые необходимо соблюдать. Они просто идут и сидят там. Без особого времени. В этом мире нет воскресений. Я подозреваю, что они уходят только тогда, когда чувствуют необходимость уйти.

“Это пугающая мысль”, - сказал Латимер.

- Да, я полагаю, что это так.

Он снова посмотрел на часы. “ Я начинаю чувствовать потребность выпить, - сказал он. - А как насчет тебя?

- Да, - сказал Латимер, - я бы не отказался от одного.

И теперь, сказал он себе, у него есть еще несколько ответов. Он знал, как сменился персонал в Auk House, откуда берутся припасы. Все и вся, по-видимому, направлялось из этого оперативного центра. Prime World время от времени поставляла припасы и персонал, а затем остальным занимались здесь.

Он обнаружил, что озадачен поведением Саттона. Мужчина казался вполне довольным, не испытывал обиды из-за того, что его сослали сюда. "Они не монстры", - сказал он, подразумевая, что люди, участвовавшие в этой операции, были разумными и преданными делу людьми, работающими в интересах общества. Он был убежден, что когда-нибудь его книга будет опубликована, что послужит его посмертным оправданием. Латимер вспомнил, что были также стихи Инид и роман Дороти. Были ли стихи и роман опубликованы еще в "Прайм уорлд", возможно, под псевдонимами, настолько превосходными произведениями, что было сочтено важным не допустить их утраты?

А как насчет людей, которые провели исследования, приведшие к открытию альтернативных миров, и разработали технику достижения их и заселения? Конечно, не все еще в первичном мире; там они представляли бы слишком большую опасность. Возможно, удалились в поместья на каком-нибудь из альтернативных миров.

Они обошли одну из групп деревьев, которыми был усеян парк, и Латимер Издалека услышал крики детей, довольных своей игрой.

“Занятия в школе закончились”, - сказала Саттон. “Теперь час для детей”.

“ Еще кое-что, ” сказал Латимер, “ если вы не возражаете. Еще один вопрос. Во всех этих альтернативных мирах, которые вы упоминаете, есть ли люди, уроженцы этих миров? Возможно ли, что существуют другие расы людей?”

“Насколько я знаю, ” сказал Саттон, “ человек восстал только один раз, на прайм уорлд. Полагаю, то, что я вам рассказал, - это не вся история. Возможно, за этим кроется гораздо больше. Я был слишком занят, чтобы пытаться узнать больше. Все, что я вам рассказал, - это то, что я узнал в случайном разговоре. Я не знаю, сколько других альтернативных миров было открыто и на скольких из них были созданы станции. Я точно знаю, что на Auk world есть еще несколько станций, кроме Auk House.

- Под станциями вы подразумеваете места, куда помещают нежелательныхлиц.

“ Вы выразились очень грубо, мистер Латимер, но да, вы совершенно правы. Что касается появления людей где-либо еще, я думаю, это маловероятно. Мне кажется, что человек вообще эволюционировал только благодаря стечению ряда счастливых обстоятельств. Если вы внимательно посмотрите на ситуацию, вы должны прийти к выводу, что человек не имел права ожидать эволюции. Он - своего рода эволюционная случайность”.

“ А интеллект? Интеллект вырос на прайм-уорлде, и у вас, кажется, есть доказательства того, что он вырос и здесь. Является ли разум чем-то, к чему может стремиться эволюция и чего она в конечном итоге достигнет, в какой бы форме в каком бы мире? Как вы можете быть уверены, что он не возник в мире Auk? В Auk House исследовано всего несколько квадратных миль. Возможно, на других станциях не намного больше ”.

“ Вы задаете невозможные вопросы, ” коротко сказал Саттон. - Я никак не могу на них ответить.

Они достигли места, откуда открывался полный вид на здание штаб—квартиры, и теперь там было много людей - мужчины и женщины прогуливались или загорали, растянувшись на траве, люди сидели на террасах, сбившись в разговорные группы, в то время как дети весело бегали, играя в детские игры.

Саттон, шедший впереди Латимера, остановился так быстро, что Латимер с трудом увернулся от столкновения с ним.

Саттон указал. - Вот они, - сказал он.

Посмотрев в направлении указующего пальца, Латимер не увидел ничего необычного. “ Что? Где? - спросил он.

- На вершине холма, сразу за северными воротами.

Через мгновение Латимер увидел их, дюжину сидящих на корточках существ на вершине холма, с которого несколько часов назад он бежал к воротам и безопасности. Они были слишком далеко, чтобы их можно было разглядеть отчетливо, но у них был слегка рептильный вид, и они казались угольно-черными, но были ли они естественными черными или черными из-за их положения на фоне силуэтов, он определить не мог.

“ Те, о которых я вам рассказывал, ” сказал Саттон. - В этом нет ничего необычного. Они часто сидят и наблюдают за нами. Я подозреваю, что они проявляют к нам такое же любопытство, как и мы к ним.

- Разумные существа? - спросил Латимер.

“Да, это верно”, - сказал Саттон.

Кто-то на некотором расстоянии громко закричал - слов Латимер не смог разобрать, но это был крик предчувствия, рев ужаса. Затем раздались другие крики, разные люди подхватили этот крик.

Мужчина бежал через парк, направляясь к его северо-восточному углу, бежал отчаянно, размахивая руками взад-вперед, ноги двигались со скоростью ножниц. Он был так далеко, что походил на игрушечного бегуна, направлявшегося к четырехфутовому забору, который находился внутри более высокого забора. За ним бежали другие бегуны, пытаясь обогнать его и повалить на землю.

“ Боже мой, это Брин, ” выдохнул Саттон. Его лицо посерело. Он, спотыкаясь, побежал вперед. Он открыл рот, чтобы закричать, но все, что у него получилось, это задохнуться.

Бегущий человек добрался до внутренней ограды и одним прыжком преодолел ее. Ближайший из его преследователей отставал от него на много футов.

Брин поднял руки в воздух над головой. Он врезался в электрическую изгородь. Вспышка ослепила его. Мерцающие языки пламени побежали вдоль забора — яркие и искрящиеся, как вспышки фейерверка. Затем яркость померкла, и на заборе повисло черное пятно, которое жирно дымилось и имело нечеткую, человекоподобную форму.

Тишина, похожая на затаенный вдох, воцарилась в толпе. Те, кто бежал, остановились и на мгновение застыли на своих местах. Затем некоторые из них, после этого момента, снова побежали, хотя некоторые из них этого не сделали, и голос снова зазвучал, хотя теперь криков было меньше.

Оглянувшись, Латимер увидел, что вершина холма пуста; динозавры, которые там были, исчезли. Саттона нигде не было видно.

Значит, это Брин, подумал Латимер, висел там, на заборе. Брин, глава группы оценки, единственный человек, по словам Гейла, который мог сказать ему, зачем его заманили в Auk House. Брин, человек, который изучал психологические оценки, который был знаком с профилем каждого подозреваемого персонажа, сравнивая эти профили с экономическими таблицами, социальными диагностическими индексами и Бог знает с чем еще, чтобы иметь возможность принять решение, которое позволило бы одному человеку остаться в prime world таким, каким он был, а другому быть исключенным.

И теперь, подумал Латимер, именно Брина вычеркнули, причем эффективнее, чем он вычеркнул любого другого.

Латимер остался стоять там, где он был, когда они с Саттоном впервые увидели бегущего Брина, стоял, потому что не мог решить, что ему делать, неуверенный в отношениях, которые он поддерживал или от которых ожидали, что они установятся с теми другими людьми, которые все еще слонялись вокруг, многие из них, возможно, так же, как и он, не знали, что им делать дальше.

Он начал чувствовать себя заметным из-за того, что просто стоял там, хотя в то же время был уверен, что никто его не замечает, а если и замечают, то почти сразу выбрасывают из головы.

Они с Саттоном шли выпить, когда все это случилось, и, подумав об этом, Латимер понял, что ему не помешало бы выпить. С этой мыслью он направился к зданию. Мало кто обращал на него внимание, некоторые даже незаметно задевали его; другие произносили уклончивые приветствия, некоторые коротко кивали, как кивают человеку, в личности которого не уверены.

Зал ожидания был почти пуст. Трое мужчин сидели за столиком в углу, перед ними стояли напитки; женщина и мужчина вполголоса беседовали на диванчике; еще один мужчина находился в баре самообслуживания и наливал себе выпивку.

Латимер подошел к бару и взял стакан.

Мужчина, который был там, сказал ему: “Вы, должно быть, здесь новенький; я не помню, чтобы где-то вас видел”.

“ Только сегодня, ” ответил Латимер. - Всего несколько часов назад.

Он нашел виски, но его марки среди бутылок не было. Он выбрал второе и щедро разлил его по льду. Там было несколько подносов с бутербродами и другими закусками. Он нашел тарелку и положил на нее два бутерброда.

- Что вы думаете о Брине? - спросил другой мужчина.

“Я не знаю”, - сказал Латимер. “Я никогда не встречал этого человека. Гейл упоминал о нем”.

“ Три, ” ответил другой мужчина. “ Три за последние четыре месяца. Что-то не так.

-Все под контролем?

“ Нет, не на заборе. Это первый на заборе. Один прыгнул с тринадцатого этажа. Господи, что за бардак! Другой повесился.

Мужчина отошел и присоединился к другому мужчине, который только что зашел в гостиную. Латимер стоял в одиночестве с тарелкой и стаканом в руках. Гостиная по-прежнему была почти пуста. Никто не обращал на него ни малейшего внимания. Внезапно он почувствовал себя чужим, нежеланным. Он знал, что чувствовал это все время, но в пустоте гостиной ощущение ненужности ударило с необычной силой. Он мог сесть за стол, или на один из стульев, или на край незанятого дивана, подождать, пока кто-нибудь присоединится к нему. Он содрогнулся от этой мысли. Он не хотел встречаться с этими людьми, разговаривать с ними. В данный момент он не хотел никого из них.

Пожав плечами, он положил на тарелку еще один бутерброд, взял бутылку и доверху наполнил свой стакан. Затем он вышел в коридор и поднялся на лифте на свой этаж.

В своей комнате он выбрал самое удобное кресло и сел в него, поставив тарелку с бутербродами на стол. Он сделал большой глоток и поставил стакан.

“Пусть они все катятся к черту”, - сказал он себе.

Он почувствовал, как его раздробленное "я" собирается воедино, все разрозненные фрагменты снова возвращаются в него, снова делая его целым, всю его сущность целиком. Без малейших усилий он вычеркнул из памяти Брина и Саттон, события последних часов, пока не превратился просто в человека, удобно сидящего в своей комнате.

Такая великая сила, подумал он, такая великая и тайная. Держит в рабстве один мир, планирует удержать другие. Планирование, предусмотрительность, дерзость. Следя за тем, чтобы, когда они переселятся в другие миры, там не было глупых защитников природы, наступающих им на пятки, никаких защитников окружающей среды, требующих заявлений о воздействии на окружающую среду, никаких обманутых фантазеров, вопящих в знак протеста против монополий. Неуклонно придерживаясь простой деловой этики, которая господствовала в те дни, когда высокомерные лесопромышленные бароны строили особняки, такие как Auk House.

Латимер взял стакан и сделал еще глоток. Стакан, как он увидел, был полон меньше чем наполовину. Ему следовало унести бутылку, подумал он; никто бы не заметил. Он потянулся за бутербродом, прожевал его и взял второй. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз ел? Он взглянул на часы и понял, что время, которое они показывали, может быть неподходящим для этого мира мелового периода. Он ломал голову над этим, пытаясь понять, может ли существовать какая-то разница во времени между одним миром и другим. Возможно, этого не было — по логике вещей, этого не должно было быть, — но могли быть факторы ... Он пристально вгляделся в циферблат, но цифры колебались, а стрелки не хотели стоять на одной линии. Он выпил еще.

Он проснулся в темноте, окоченевший и скрюченный, не понимая, где находится. После секундного замешательства он вспомнил, где находится, и все детали последних двух дней обрушились на него, сначала разрозненными кусочками, затем неуловимо выстраиваясь и сплетаясь в узор реальности.

Он заснул в кресле. В лунном свете, льющемся в окно, были видны пустой стакан и тарелка с остатками сэндвича, стоявшая на столе у его локтя. Вокруг было тихо; не было слышно вообще никакого шума. Должно быть, середина ночи, подумал он, и все спят. Или, может быть, вокруг больше никого не было, что каким-то странным образом, по какой-то странной причине вся штаб-квартира была эвакуирована, лишена всякой жизни? Хотя он знал, что это было неразумно.

Он с трудом поднялся со стула и подошел к окну. Пейзаж под ним отливал чистым серебром, испещренный глубокими тенями. Где-то сразу за забором он уловил какое-то движение, но не смог разобрать, что это было. Возможно, какое-то мелкое животное бродило поблизости. Он был уверен, что здесь были млекопитающие, маленькие скиттеры, испуганные существа, которых с трудом удерживали на пути, у которых никогда не было шанса эволюционировать, как у них было в первозданном мире, когда миллионы лет назад произошло нечто, что очистило мир от его рептильных повелителей, создав вакуум, в который они могли расширяться.

В серебряном мире, лежавшем снаружи, чувствовалось волшебство — волшебство совершенно нового мира, еще не запятнанного руками и инструментами людей, чистого места, в котором не было мусора. "Если бы он вышел и прошелся по нему, - подумал он, - разве присутствие его самого, человека, который не имел права находиться здесь, что-нибудь отняло бы у магии?"

Выйдя в холл, он спустился на лифте на первый этаж. Сразу за коридором находился холл, и из холла открывалась наружная дверь. Мягко ступая, хотя он и не мог объяснить, почему ступал так тихо, ведь в этом спальном месте его некому было потревожить, он прошел в гостиную.

Подойдя к двери, он услышал голоса и, остановившись в тени, быстро оглядел комнату, чтобы определить местонахождение говоривших. Их было трое, сидевших за столиком в дальнем конце зала. На столе стояли бутылки и стаканы, но они, казалось, не пили; они наклонились вперед, сблизив головы, увлеченные серьезным разговором.

Пока он наблюдал, один из них откинулся на спинку стула и заговорил в гневе, повысив голос. “Я предупреждал тебя”, - крикнул он. “ Я предупреждал Брина и предупреждал тебя, Гейл. А ты смеялся надо мной.

Это был тот, кто говорил Саттон. Мужчина находился слишком далеко, а свет был слишком тусклым, чтобы Латимер мог разглядеть его черты, но в голосе он был уверен.

- Я не смеялся над тобой, - запротестовал Гейл.

- Возможно, не ты, но Брин это сделал.

“Не знаю, как насчет Брина или смеха, ” сказал третий мужчина, “ но слишком многое пошло не так. Не только три самоубийства. А также другие вещи. Просчеты, ошибочная обработка данных, неверные суждения. Все пошло наперекосяк. Возьмем, к примеру, отказ генератора на днях. Три часа мы были без электричества, забор без электричества. Вы знаете, что это может означать, если несколько крупных хищников ...”

“Да, мы знаем, ” сказал Гейл, “ но это была простая техническая неисправность. Такое случается. Кто меня беспокоит, так это этот парень, Латимер. Это была чистая и незамысловатая ошибка. Не было никаких причин помещать его в заведение Auk. Это стоило чертовски много денег; очень сложная операция. И что происходит, когда он туда попадает? Он убегает. Говорю вам, джентльмены, слишком много неприятностей. Больше, чем может быть учтено в ходе обычной эксплуатации”.

“Нет смысла пытаться скрыть это, делать из этого тайну”, - сказал Саттон. “Ты знаешь, и я знаю, что происходит, и чем скорее мы признаем, что знаем, и начнем пытаться выяснить, что с этим делать, тем будет лучше. Если мы можем что-то с этим сделать. Мы противостоим разуму, который может быть таким же разумным, как и мы, но по-другому. По-другому, с которым мы не можем бороться. Ментальная мощь против технической, и в подобном случае я бы поставил на ментальную мощь. Я предупреждал тебя несколько месяцев назад. Обращайся с этими шутниками в лайковых перчатках, я же говорил тебе. Не делай ничего, что могло бы их расстроить. Относитесь к ним с уважением. Относитесь к ним с добротой, потому что, возможно, они могут сказать, о чем вы думаете. Я верю, что могут. И что тогда происходит? Кучка придурков выходит днем пострелять, а когда они не находят другой дичи, используют этих наших друзей для случайной тренировки в стрельбе по мишеням ... ”

“Но это было несколько месяцев назад”, - сказал третий мужчина.

“Они проводят испытания”, - сказал Саттон. “Выясняют, что они могут сделать. Как далеко они могут зайти. Они могут остановить генератор. Они могут испортить оценки. Они могут заставить людей покончить с собой. Бог знает, на что еще они способны. Дай им еще несколько недель. И, кстати, какой именно вид идиотизма убедил ”прайм Уорлд" разместить операционную базу в таком мире, как этот?"

“Было много соображений”, - сказал Гейл. “Во-первых, это казалось безопасным местом. Если какая-нибудь оппозиция попытается напасть на нас ...”

“Вы сумасшедший", - закричал Саттон. “Нет никакого сопротивления. Как может быть сопротивление?”

Быстро двигаясь, Латимер пересек угол гостиной и вышел за дверь. Оглянувшись через плечо, он увидел, что все трое все еще сидят за столом. Саттон кричал, стуча кулаком по столешнице.

Гейл орал на него, его голос перекрикивал крики Саттона: “Как, черт возьми, мы могли заподозрить, что здесь есть разведка? Мир глупых ящериц ... ”

Латимер, спотыкаясь, пересек вымощенную камнем террасу и спустился по короткой каменной лестнице, которая вывела его на лужайку. Мир по-прежнему был серебряной магией, полная луна плыла по безоблачному небу. В воздухе чувствовалась мягкость, чистота.

Но он едва ли замечал магию и чистоту. Одно гремело в его мозгу. Ошибка! Его не следовало отправлять в Auk House. Произошел просчет. Из-за ментальных махинаций рептильного разума в этом мире, где меловой период еще не закончился, он был похищен из прайм уорлда. Хотя вина, как он понимал, лежала не в этом мире, а в самом prime world — в схеме, которая была разработана, чтобы сделать prime world и альтернативные миры безопасными, вне всякого сомнения, для деловых интересов prime world.

Он пересек лужайку и посмотрел на северную вершину холма. Там сидели, съежившись, фигуры, длинный ряд коренастых рептилий, торжественно взиравших сверху вниз на захватчиков, которые посмели осквернить их мир.

Он задавался вопросом, вспомнил Латимер, как одному человеку в одиночку удалось бы положить конец проекту создания первичного мира, достаточно хорошо зная, что одному человеку это не под силу, возможно, что никакая мыслимая комбинация людей не смогла бы этого сделать.

Но теперь ему больше не нужно было удивляться. Со временем, рано или поздно, этому пришел бы конец. Возможно, к тому времени большая часть здешнего персонала была бы переведена в Auk House или на другие станции, покинув это обреченное место. Возможно, в ближайшие годы в каком-нибудь более безопасном мире будет создан другой операционный центр, и проект продолжится. Но, по крайней мере, для человечества будет выиграно какое-то время; возможно, проект может быть свернут. Это уже стоило неисчислимые миллиарды. Сколько еще готовы были бы вложить в это менеджеры prime-world? Он знал, что в этом была суть, суть всего на прайм уорлд: стоило ли это того?

Он повернулся лицом к вершине холма и тем, кто сидел там на корточках. Дэвид Латимер, торжественно стоявший в волшебном лунном свете, поднял руку в знак приветствия.

Даже делая это, он понимал, что это бесполезный жест, жест скорее для него самого, чем для тех коренастых фигур, сидящих на вершине холма, которые ничего не увидят и не узнают. Но даже в этом случае было важно, чтобы он это сделал, важно, чтобы он, разумный человек, проявил меру искреннего уважения к интеллекту другого вида в знак признания его веры в то, что общий этический кодекс может быть общим.

Фигуры на вершине холма не шевельнулись. Чего, сказал он себе, он от них и не ожидал. Откуда им знать, почему их должно волновать то, что он инстинктивно пытался донести до них, на самом деле не ожидая, что донесет, но, по крайней мере, подаст какой-то знак, пусть и никому другому, кроме самого себя, о чувстве товарищества, которое он в тот момент испытывал к ним?

Когда он думал об этом, он почувствовал, как тепло охватило его, обволакивая, как в детстве, в смутных воспоминаниях, он помнил, как мать уютно укладывала его в постель. Затем он начал двигаться, его поднимали и подталкивали, а под ним была высокая ограда, и поверхность огромного холма скользила под ним. Он не испытывал страха, потому что, казалось, находился в состоянии, подобном сну, вызывая глубоко укоренившуюся веру в то, что происходящее на самом деле не происходит и, следовательно, ему не может быть причинено никакого вреда.

Он повернулся лицом к темным, съежившимся фигурам, сидевшим в ряд, и, хотя он все еще был в замешательстве, он мог ясно видеть их. Смотреть было особенно не на что. Они были такими же приземистыми и бесформенными, какими показались ему, когда он увидел их издалека. Их тела были бесформенными комками, детали расплывались даже в ярком лунном свете, но лица он никогда не забудет. У них был острый треугольник черепа рептилии, жестокость резкости смягчалась сочувствием в глазах.

Глядя на них, он задавался вопросом, действительно ли он здесь, смотрит ли он на них лицом к лицу, как ему казалось, или он все еще стоит на зеленой окраине комплекса, глядя на скрючившиеся фигуры, которые теперь, казалось, были всего в нескольких футах от него. Он попытался нащупать почву под ногами, упереться ступнями в землю, сознательно пытаясь сориентироваться, и, как ни старался, не мог нащупать почву под ногами.

Они не были устрашающими существами, и в них не было ничего ужасного — просто легкое отвращение. Они сидели на корточках в своем неровном ряду и смотрели на него своими мягкими влажными глазами. И он почувствовал — каким-то странным образом, который он не мог распознать, он почувствовал их присутствие. Не так, как если бы они тянулись физически, чтобы прикоснуться к нему — опасаясь, что если они все—таки прикоснутся к нему, он отшатнется от них, - но по-другому, как если бы они вливали в него, как наливают воду в бутылку, свою сущность.

Затем они заговорили с ним, не голосом, не словами, вообще ничем, что он мог бы распознать — возможно, подумал он в отчаянии, они говорили той самой сущностью, которую вливали в него.

“Теперь, когда мы встретились, - сказали они, - мы отправим вас обратно”.

И он вернулся.

Он стоял в конце вымощенной кирпичом подъездной дорожки, ведущей к дому, и слышал позади себя влажный и ветреный шелест первобытного леса, а на деревьях позади него гортанно ухали две совы. Несколько окон в доме были освещены. На обширной лужайке росли огромные дубы, а под деревьями стояли изящные каменные скамейки, которые, казалось, никогда не использовались.

Прекрасный дом, сказал он себе. Они отправили его обратно в Оук-Хаус, а не на заросший травой участок, который находился за забором в том другом мире, где меловой период еще не закончился.

Внутри себя он чувствовал дрожжевое взбивание эссенции, которую вливали в него сидящие на корточках чудовища, и из этого он черпал знание и утешение.

Полицейские, подумал он, или, может быть, судьи? Существа, которые следили бы за усилиями тех предпринимателей, которые стремились к монополии на все альтернативные миры, которые были открыты для людей и, возможно, для многих других рас. Они будут отслеживать и корректировать, следя за тем, чтобы миры не стали жертвой многонациональных финансовых концепций расы, которая их открыла, но стали наследием и правом по рождению тех немногих разумных народов, которые выросли на этом великом множестве миров, следя за тем, чтобы миры использовались в более разумном контексте, чем первичный мир использовался людьми.

Ни на секунду не сомневаясь, что это будет или может быть сделано, зная наверняка, что это произойдет, что в грядущие годы люди и другие разумные существа будут жить в райских мирах, о которых рассказывал ему Саттон, - и во всех других мирах, которые ждут, когда их будут использовать с пониманием, которого не хватало человеческой расе. Всегда с этими странными, коренастыми блюстителями этических норм, которые сидели на вершинах многих холмов и несли свою вахту.

Можно ли им доверять? он задумался и устыдился своих мыслей. Они заглянули ему в глаза, влили в него свою сущность и вернули его сюда, а не обратно в комплекс мелового периода. Они знали, куда ему лучше всего пойти, и они будут знать все остальное.

Он зашагал по подъездной дорожке, стуча каблуками по кирпичам. Когда он поднялся на крыльцо, дверь открылась, и на пороге появился человек в ливрее.

“Вы немного опоздали”, - сказал дворецкий. “Остальные ждали вас, но только что сели ужинать. Я уверена, что суп еще теплый.

“ Прошу прощения, ” сказал Латимер. - Меня неизбежно задержали.

“ Некоторые другие думали, что им следует отправиться на твои поиски, но мистер Джонатон их отговорил. Он сказал, что с тобой все будет в порядке. Он сказал, что ты в здравом уме. Он сказал, что ты вернешься.

Дворецкий закрыл за ним дверь. - Они все будут очень рады узнать, что вы вернулись, - сказал он.

- Спасибо, - сказал Латимер.

Он шел, стараясь не спешить, борясь с нахлынувшим на него счастьем, к двери, из которой доносились звуки веселого смеха и оживленной беседы.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Снова и снова

OceanofPDF.com

Я

Человек вышел из сумерек, когда зеленовато-желтые лучи последнего солнца еще оставались на западе. Он остановился на краю патио и позвал.

- Мистер Адамс, это вы? - спросил я.

Стул скрипнул, когда Кристофер Адамс переступил с ноги на ногу, пораженный голосом. Затем он вспомнил. День или два назад через луг переехал новый сосед. Джонатан рассказал ему ... А Джонатан знал все сплетни в радиусе ста миль. Сплетни людей, а также сплетни андроидов и роботов.

“ Заходите, ” пригласил Адамс. - Рад, что вы заглянули.

И он надеялся, что его голос звучит так же сердечно и по-соседски, как он старался.

Потому что он не был рад. Он был немного раздражен, расстроен этой внезапной тенью, которая появилась из сумерек и прошла через внутренний дворик.

Он мысленно провел рукой по лбу. "Это мой час", - подумал он. "Один час, который я даю себе". Час, когда я забуду ... Забуду тысячи проблем, связанных с другими звездами. Забудь о них и вернись к зелено-черной тьме, тишине и едва уловимому теневому шоу заката, которые принадлежат моей родной планете.

Ибо здесь, в этом патио, нет ни ментофонных отчетов, ни файлов роботов, ни конференций по галактической координации ... Ни психологических интриг, ни графиков реакции инопланетян. Ничего сложного или таинственного … хотя я могу ошибаться, потому что здесь есть тайна, но мягкая, уверенная тайна, которая понятна и остается тайной только потому, что я так хочу. Загадка ночного ястреба на фоне темнеющего неба, загадка светлячка на сиреневой изгороди.

Половиной своего разума он понимал, что незнакомец пересек патио и протягивает руку за стулом, чтобы сесть, а другой половиной снова подумал о почерневших телах, лежащих на берегу реки на далеком Альдебаране XII, и о искореженной машине, обвитой вокруг дерева.

Там погибли три человека ... Три человека и два андроида, а андроиды были почти людьми. И люди не должны умирать от насилия, если только это не было насилием другого человека. Даже тогда это происходило на поле чести со всеми формальностями дуэльного кодекса или в менее отточенных делах мести или казни.

Ибо человеческая жизнь священна ... Она должна была быть, иначе не было бы человеческой жизни. Люди были в таком жалком меньшинстве.

Насилие или несчастный случай?

И случайность была нелепой.

Несчастных случаев было немного, почти ни одного. Почти совершенная механическая работа, почти человеческий интеллект и реакция машин на любую известную опасность давным-давно сократили количество несчастных случаев до почти несуществующей цифры.

Ни одна машина не была бы настолько грубой, чтобы врезаться в дерево. Возможно, более тонкая, менее очевидная опасность. Но только не в дерево.

Значит, это должно быть насилие.

И это не могло быть человеческим насилием, потому что человеческое насилие стало бы рекламой этого факта. Человеческому насилию нечего было бояться ... Не было никакого обращения к закону, вряд ли существовал моральный кодекс, по которому убийца человека нес бы ответственность.

Погибли три человека.

Три человека погибли в пятидесяти световых годах от Нас, и это стало чем-то очень важным для человека, сидящего в своем патио на Земле. Дело первостепенной важности, ибо ни один человек не должен умирать от чьих-либо рук, кроме человеческих, без страшной мести. Человеческая жизнь не должна быть отнята без чудовищной платы нигде в галактике, иначе человеческая раса исчезнет навсегда, а великое галактическое братство разума рухнет во тьму и расстояние, которые рассеяли его раньше.

Адамс еще глубже откинулся на спинку стула, заставляя себя расслабиться, злясь на себя за то, что задумался ... Ведь это было его правилом - в это сумеречное время ни о чем не думать ... или настолько близко ни о чем, насколько это приходило ему в голову.

Голос незнакомца, казалось, доносился откуда-то издалека, и все же Адамс знал, что тот сидит рядом с ним.

- Приятный вечер, - сказал незнакомец.

Адамс усмехнулся. “Вечера всегда приятные. Синоптики предупреждают, что дождь пойдет позже, когда все уснут”.

В зарослях ниже по склону холма дрозд затянул свою вечернюю песню, и текучие ноты, словно успокаивающая рука, пробежали по дремлющему миру. Вдоль ручья пара лягушек пробуют свои глотки. Далеко, в каком-то тусклом другом мире козодой начал свой пыхтящий вопрос. По ту сторону луга и вверх по взбирающимся холмам то тут, то там загорались огни в домах.

“Это лучшая часть дня”, - сказал Адамс.

Он опустил руку в карман, достал кисет с табаком и трубку.

“ Куришь? - спросил он.

Незнакомец покачал головой.

- Собственно говоря, я здесь по делу.

Голос Адама стал резким. “ Тогда увидимся утром. Я не занимаюсь делами в нерабочее время.

- Это по поводу Ашера Саттона, - тихо сказал незнакомец.

Тело Адама напряглось, а пальцы задрожали так, что он неловко набивал трубку. Он был рад, что было темно и незнакомец ничего не мог видеть.

“Саттон вернется”, - сказал незнакомец.

Адамс покачал головой. “ Сомневаюсь. Он ушел двадцать лет назад.

- Вы его не вычеркнули? - спросил я.

“ Нет, ” медленно ответил Адамс. - Он все еще числится в штате, если вы это имеете в виду.

“Почему?” - спросил мужчина. “Почему вы держите его при себе?”

Адамс размешал табак в чашке, раздумывая. “ Сентиментальность, я полагаю, - сказал он. “ Сентиментальность и вера. Вера в Ашера Саттона. Хотя вера на исходе”.

“Всего через пять дней, - сказал незнакомец, - Саттон вернется”.

Он немного помолчал, затем добавил: “Ранним утром”.

- Вы никак не могли знать подобные вещи, - решительно заявил Адамс.

“ Но я знаю. Это зарегистрированный факт.

Адамс фыркнул. “Этого еще не произошло”.

- В мое время так и было.

Адамс резко выпрямился в кресле. - В ваше время!

“ Да, ” спокойно ответил незнакомец. - Видите ли, мистер Адамс, я ваш преемник.

- Послушайте, молодой человек ...

“Немолодой человек”, - сказал незнакомец. “Я вдвое моложе тебя. Я старею”.

- У меня нет преемника, ” холодно сказал Адамс. “ Ни о ком не было и речи. Я протяну еще сто лет. Может быть, даже больше.

“Да, ” сказал незнакомец, “ более ста лет. Гораздо больше”.

Адамс спокойно откинулся на спинку стула. Он сунул трубку в рот и раскурил ее твердой, как скала, рукой.

“Давай отнесемся к этому спокойно”, - сказал он. “Ты говоришь, что ты мой преемник ... Что ты занял мою работу после того, как я уволился или умер. Это значит, что ты пришел из будущего. Не то чтобы я тебе поверил хоть на мгновение, конечно. Но просто для аргументации...”

“На днях была заметка в новостях”, - сказал незнакомец. - О человеке по имени Майклсон, который утверждал, что побывал в будущем.

Адамс фыркнул. “Я читал это. Одну секунду! Откуда человек мог знать, что он переместился на одну секунду во времени? Как он мог измерить это и узнать? Какая бы это имела разница?”

- Никаких, - согласился незнакомец. “ Не в первый раз, конечно. Но в следующий раз он отправится в будущее на пять секунд. Пять секунд, мистер Адамс. Пять ударов часов. Промежуток времени в один короткий вдох. У всего должна быть отправная точка”.

- Путешествие во времени?

Незнакомец кивнул.

“Я в это не верю”, - сказал Адамс.

- Я боялся, что ты этого не сделаешь.

“За последние пять тысяч лет, - сказал Адамс, - мы завоевали галактику...”

- “Завоевывать” - неподходящее слово, мистер Адамс.

“ Что ж, значит, все решено. Переехали. Как бы тебе этого ни хотелось. И мы обнаружили странные вещи. Более странные вещи, чем мы когда-либо мечтали. Но никогда не путешествуй во времени.

Он махнул рукой в сторону звезд.

“Во всем этом открытом космосе, - сказал он, - ни у кого не было путешествий во времени. Ни у кого”.

“Теперь он у вас”, - сказал незнакомец. “С тех пор, как две недели назад. Майклсон переместился во времени, на одну секунду во времени. Начало. Это все, что нужно”.

“ Тогда ладно, ” сказал Адамс. “ Допустим, вы тот человек, который лет через сто или около того займет мое место. Давай представим, что ты путешествовал в прошлое. Что на счет этого?”

- Чтобы сказать тебе, что Саттон вернется.

“Я узнаю это, когда он придет”, - сказал Адамс. “Почему я должен знать сейчас?”

“Когда он вернется, - сказал незнакомец, - Саттон должен быть убит”.

OceanofPDF.com

II

Крошечное потрепанное суденышко опускалось все ниже, медленно, как парящее перышко, дрейфуя к полю в косых лучах утреннего солнца.

Бородатый, оборванный мужчина в кресле пилота сидел напряженный, напрягая каждый нерв.

Хитро, сказал его мозг. Тяжело и хитро управляться с таким весом, оценивать расстояние и скорость ... Трудно заставить тонны металла плыть вниз под действием дикой силы тяжести. Труднее даже, чем поднять его, когда не было никаких соображений, кроме того, что он должен подняться и улететь в космос.

На мгновение корабль дрогнул, и он боролся с этим, боролся каждой частичкой воли и разума ... А затем он снова поплыл, зависнув всего в нескольких футах над поверхностью поля.

Он опустил его, осторожно, так, что тот едва щелкнул, коснувшись земли.

Он неподвижно сидел на сиденье, медленно обмякая, постепенно расслабляя сначала одну мышцу, потом другую. Устал, сказал он себе. Самая тяжелая работа, которую я когда-либо выполнял. Еще несколько миль, и я бы позволил ей разбиться.

Далеко в конце поля виднелась группа зданий, от них отделилась наземная машина и помчалась по полосе прямо к нему.

Ветерок ворвался через разбитый иллюминатор и коснулся его лица, напоминая ему...

Дыши, сказал он себе. Ты должен дышать, когда они придут. Ты должен дышать, и ты должен выйти, и ты должен улыбнуться им. Не должно быть ничего, что они могли бы заметить. По крайней мере, сразу. Борода и одежда немного помогут. Они будут так заняты, разинув рты, что пропустят мелочь. Но не дыхание. Они могли бы заметить, если бы ты не дышал.

Он осторожно втянул в себя воздух, почувствовал, как он обжигает ноздри и проникает в горло, почувствовал его жжение, когда он достиг легких.

Еще один вдох и еще один, и воздух наполнился ароматом, жизнью и странным возбуждением. Кровь пульсировала у него в горле и билась в висках, и он поднес пальцы к запястью и почувствовал, как оно там пульсирует.

Подступила тошнота, кратковременная, с позывами к рвоте, с которыми он боролся, держа свое тело напряженным, вспоминая все, что он должен сделать.

Сила воли, сказал он себе, сила разума ... Сила, которую ни один человек не использует в полную силу. Желание указывать телу, что оно должно делать, сила, позволяющая завести двигатель после многих лет бездействия.

Один вдох, потом другой. И сердце бьется теперь все ровнее, ровнее, пульсирует, как насос.

Успокойся, желудок.

Вперед, печень.

Продолжай качать, сердце.

Это не значит, что ты был старым и заржавевшим, потому что ты никогда им не был. Другая система заботилась о том, чтобы вы поддерживали форму, чтобы вы были готовы по первому требованию в режиме ожидания.

Но переключение стало шоком. Он знал, что так и будет. Он боялся его наступления, потому что знал, что это будет означать. Агония нового вида жизни и обмена веществ.

В своем сознании он держал схему своего тела и всех его работающих частей ... Изменчивую, зыбкую картинку, которая дрожала, расплывалась и перетекала цвет в цвет.

Но это стабилизировалось под воздействием ожесточения его ума, напряжения его воли, и, наконец, план стал спокойным, четким и ярким, и он понял, что худшее позади.

Он вцепился в рычаги управления кораблем, стиснув руки так яростно, что они почти пробили металл, по его телу струился пот, он был вялым и слабым.

Нервы успокоились, кровь забурлила быстрее, и он понял, что дышит, даже не думая об этом.

Еще мгновение он тихо сидел на сиденье, расслабляясь. В разбитый иллюминатор ворвался ветерок и коснулся его щеки. Наземная машина приближалась очень близко.

“ Джонни, ” прошептал он, “ мы дома. Мы сделали это. Это мой дом, Джонни. Место, о котором я говорил.

Но ответа не последовало, только шевельнулось чувство комфорта глубоко в его мозгу, странное, уютное утешение, какое бывает, когда тебе восемь лет и ты уютно устраиваешься в постели.

-Джонни! - закричал он.

И он снова почувствовал шевеление... Уверенное в себе шевеление, похожее на прикосновение собачьей морды к прижатой ладони.

Кто-то колотил в дверь корабля кулаками и кричал.

“ Хорошо, ” сказал Ашер Саттон, “ я иду. Я сейчас подойду.

Он наклонился, поднял с сиденья атташе-кейс и сунул его под мышку. Он подошел к замку, повернул его и вышел на землю.

Там был только один человек.

- Здравствуйте, - сказал Ашер Саттон.

“Добро пожаловать на Землю, сэр”, - сказал мужчина, и слово “сэр” задело за живое. Его взгляд переместился на лоб мужчины, и он увидел едва заметную татуировку с серийным номером.

Он забыл об андроидах. Возможно, и о многом другом. Маленькие привычки, которые исчезли за двадцать лет.

Он увидел, что андроид уставился на него, на обнаженное колено, просвечивающее сквозь поношенную ткань, на отсутствие обуви.

“Там, где я был, - резко сказал Саттон, - вы не могли покупать новый костюм каждый день”.

- Нет, сэр, - ответил андроид.

“А борода, - сказал Саттон, - это потому, что я не мог побриться”.

- Я уже видел бороды раньше, - сказал ему андроид.

Саттон спокойно стоял и смотрел на мир перед собой ... На возвышающиеся башни, сияющие в лучах утреннего солнца, на зелень парков и лугов, на более темную зелень деревьев и голубые и алые вкрапления цветников на наклонных террасах.

Он глубоко вздохнул и почувствовал, как воздух наполняет его легкие, отыскивая все отдаленные мешочки, которым так долго не хватало воздуха. И это возвращалось к нему, возвращалось снова... Воспоминание о жизни на Земле, о раннем утреннем солнце и пылающих закатах, о глубоком синем небе и росе на траве, о стремительных человеческих разговорах и ритме человеческой музыки, о дружелюбии птиц и белок, о покое и уюте.

“ Машина ждет, сэр, - сказал андроид. - Я отведу вас к человеку.

- Я бы предпочел пройтись пешком, - сказал Саттон.

Андроид покачал головой. - Человек ждет, и он очень нетерпелив.

- Ну ладно, - сказал Саттон.

Сиденье было мягким, и он постепенно опустился в него, бережно держа дипломат на коленях.

Машина тронулась, и он уставился в окно, очарованный зеленью Земли. “Зеленые поля Земли”, - сказал он. Или это была “зеленые долины”? Теперь уже неважно. Это была песня, написанная давным-давно. В те времена, когда на Земле были поля, поля вместо парков, когда Человек возделывал почву для более важных вещей, чем цветочные клумбы. В тот день, тысячи лет назад, когда Человек только начал ощущать движение пространства в своей душе. Задолго до того, как Земля стала столицей и центром галактической империи.

В дальнем конце поля взлетал огромный звездолет, скользя по гладкой, как лед, пластиковой дорожке, в трубах которого пенились раскаленные докрасна форсунки. Его нос врезался в восходящий изгиб взлетной рампы, и он улетел прочь - грохочущая серебристая полоса, унесшаяся в синеву. На мгновение он вспыхнул золотисто-красным в лучах утреннего солнца, а затем растворился в лазурной дымке неба.

Саттон снова перевел взгляд на Землю и сидел, наслаждаясь ее видом, как человек наслаждается первым ярким весенним солнцем после нескольких месяцев зимы.

Далеко на севере возвышались шпили-близнецы Инопланетного отделения Бюро правосудия. А на востоке возвышалась груда сверкающего пластика и стекла - Североамериканский университет. И другие здания, которые он забыл ... Здания, для которых, как он обнаружил, у него не было названия. Но здания, которые находились на расстоянии многих миль друг от друга, с парками и домами между ними. Дома были скрыты деревьями и кустарником — ни один не стоял в бесплодном одиночестве, — и сквозь зелень изогнутых холмов Саттон уловил отблески цвета, которые выдавали, где живут люди.

Машина затормозила перед административным зданием, и андроид открыл дверь.

- Сюда, сэр, - сказал он.

Только несколько стульев в вестибюле были заняты, и большинство из них людьми. Люди или андроиды, подумала Саттон. Вы не сможете определить разницу, пока не увидите их лбы.

Знак на лбу, клеймо производителя. Контрольный знак, который гласил: “Этот человек - не человек, хотя и выглядит как человек”.

Это те, кто будет слушать меня. Это те, кто обратит внимание. Это те, кто спасет меня от любой будущей вражды, которую Человек может поднять против меня.

Ибо они хуже, чем лишенные наследства. Они не бывшие, они никогда не были.

Они не были рождены женщиной вне лаборатории. Их мать - контейнер с химикатами, а отец - изобретательность и технология нормальной расы.

Андроид: Искусственный человек. Человек, созданный в лаборатории на основе собственных глубоких знаний Человека о химических веществах, атомной и молекулярной структуре и странной реакции, известной как жизнь.

Человек во всех отношениях, кроме двух — отметины на лбу и неспособности к биологическому размножению.

Искусственные люди, помогающие настоящим людям, биологическим людям, нести бремя галактической империи, делать тонкую грань человечества толще. Но оставленные на своем месте. О да, они определенно хранятся на своем месте.

Коридор был пуст, и Саттон, шлепая босыми ногами по полу, последовал за андроидом.

На двери, перед которой они остановились, было написано:

ТОМАС Х. ДЭВИС

(Человек)

Начальник оперативного отдела

- Там, - сказал андроид.

Саттон вошел, и человек за стойкой поднял глаза и сглотнул.

“Я человек”, - сказал ему Саттон. “Может, я так не выгляжу, но я человек”.

Мужчина указал большим пальцем на стул. - Садись, - сказал он.

Саттон села.

“ Почему вы не отвечали на наши сигналы? - Спросил Дэвис.

“Мой аппарат был сломан”, - сказал ему Саттон.

- У вашего корабля нет опознавательных знаков.

“Дожди смыли его, - сказал Саттон, - и у меня не было краски”.

“Дождь не смывает краску”.

“ Не земной дождь, ” сказал Саттон. - Там, где я был, он идет.

“ Ваши двигатели? ” спросил Дэвис. - Мы ничего не смогли узнать о них.

“Они не работали”, - сказал ему Саттон.

Адамово яблоко Дэвиса задергалось вверх-вниз. “ Не сработало. Как ты ориентировался?

- С энергией, - сказал Саттон.

- Энергия... - Дэвис поперхнулся.

Саттон смерил его ледяным взглядом.

- Что-нибудь еще? - спросил он.

Дэвис был сбит с толку. Бюрократическая волокита запуталась. Все ответы были неправильными. Он вертел в руках карандаш.

“ Полагаю, обычные вещи. Он положил перед собой блокнот с бланками.

-Имя?

“Ашер Саттон”.

“Происхождение fli" … Эй, подождите минутку! Ашер Саттон!”

Дэвис бросил карандаш на блокнот, оттолкнул блокнот.

- Совершенно верно.

- Почему ты не сказал мне об этом сразу?

- У меня не было ни единого шанса.

Дэвис был взволнован.

- Если бы я знал ... - сказал он.

“Все дело в бороде”, - сказал Саттон.

“ Мой отец часто рассказывал о вас. Джим Дэвис. Может быть, вы его помните.

Саттон покачал головой.

“ Большой друг твоего отца. То есть... они знали друг друга.

- Как поживает мой отец? - спросил Саттон.

“Отлично”, - с энтузиазмом сказал Дэвис. “Держусь молодцом. Преуспеваю в годах, но стою на ногах...”

“ Мои отец и мать, ” холодно сказал ему Саттон, “ умерли пятьдесят лет назад. Во время пандемии Аргуса.

Он с трудом поднялся на ноги и посмотрел Дэвису прямо в глаза.

“Если вы закончили, - сказал он, “ я бы хотел поехать в свой отель. Для меня найдут комнату”.

“ Конечно, мистер Саттон, конечно. В каком отеле?

“Герб Ориона”.

Дэвис полез в ящик стола, достал справочник, пролистал страницы, пробежал дрожащим пальцем по колонке.

- Черри 26-3489, - сказал он. - Телепорт вон там.

Он указал на кабинку, встроенную заподлицо в стену.

- Спасибо, - сказал Саттон.

- Насчет вашего отца, мистера Саттона...

“ Я знаю, ” сказал Саттон. - Я рад, что вы предупредили меня.

Он развернулся и направился к телепорту. Прежде чем закрыть дверь, он оглянулся.

Дэвис что-то быстро говорил по видеофону.

OceanofPDF.com

III

Двадцать лет не изменили Герб Ориона.

Для Саттона, вышедшего из телепорта, все выглядело так же, как и в тот день, когда он ушел. Немного потрепаннее и больше отдает старомодностью ... Но это был дом, тихий шепот приглушенной активности, неряшливая мебель, атмосфера "палец к губе", "ходьба на цыпочках", подчеркнутая респектабельность, которую он помнил и о которой мечтал долгие годы отчуждения.

Фреска в натуральную величину на стене была такой же, как всегда. Немного поблекшая от долгого бега, но та самая, которую запомнила Саттон. Тот же козий Пан по прошествии двадцати лет все еще преследовал ту же охваченную ужасом девушку по тем же холмам и долам. И тот же самый кролик выскочил из-за куста и наблюдал за погоней со всей своей обычной скукой, жуя свою вечную жвачку из клевера.

Саморегулирующаяся мебель, купленная в то время, когда руководство подумывало о том, чтобы открыть гостиницу для торговли с инопланетянами, устарела двадцать лет назад. Но он все еще был там. Он был перекрашен в мягкие, благородные пастельные тона, его саморегулирующиеся черты все еще ограничивались человеческими формами.

Губчатое покрытие пола частично утратило свою губчатость, и китийский кактус, должно быть, наконец погиб, потому что теперь его место занимал горшок с откровенно земной геранью.

Служащий отключил визафон и повернулся к кабинету.

- Доброе утро, мистер Саттон, - сказал он своим интеллигентным голосом андроида.

Затем он добавил, словно подумав: “Мы все гадали, когда ты появишься”.

- Двадцать лет, - сухо заметил Саттон, - это долгий срок размышлений.

“Мы сохранили для вас ваш старый номер”, - сказал портье. “Мы знали, что он вам понадобится. Мэри держала его чистым и готовым для тебя с тех пор, как ты уехала.

- Это было мило с твоей стороны, Фердинанд.

“Ты почти не изменился”, - сказал Фердинанд. “Борода - это все. Я узнал тебя в ту же секунду, как обернулся и увидел.

“ Борода и одежда, - сказал Саттон. - Одежда довольно плохая.

- Полагаю, у вас нет багажа, мистер Саттон, - сказал Фердинанд.

-Багажа нет.

“ Тогда, пожалуй, позавтракаем. Мы все еще готовим завтрак.

Саттон заколебался, внезапно осознав, что проголодался. И на мгновение задумался, как еда отразится на его желудке.

- Я мог бы найти экран, - сказал Фердинанд.

Саттон покачал головой. “ Нет. Я лучше приведу себя в порядок и побреюсь. Пришлите мне наверх завтрак и смену одежды.

“ Может быть, яичницу-болтунью. Ты всегда любила яичницу-болтунью на завтрак.

“Звучит неплохо”, - сказал Саттон.

Он медленно повернулся от стола и направился к лифту. Он уже собирался закрыть дверь, когда раздался голос:

- Подождите минутку, пожалуйста.

Девушка бежала через вестибюль ... стройная и медноволосая. Она скользнула в лифт, прижавшись спиной к стене.

“ Большое спасибо, ” сказала она. - Большое спасибо, что подождали.

Ее кожа, как увидела Саттон, была цвета магнолии, а глаза цвета гранита с глубокими тенями внутри.

Он тихо закрыл дверь.

“Я был рад подождать”, - сказал он.

Ее губы чуть дрогнули, и он сказал: “Мне не нравятся туфли. Они слишком сильно стягивают ноги”.

Он яростно нажал на кнопку, и лифт рванулся вверх. На этажах замигали лампочки.

Саттон остановил клетку. “Это мой этаж”, - сказал он.

Он открыл дверь и был уже на полпути к выходу, когда она заговорила с ним.

“Мистер”.

- Да, в чем дело? - спросил я.

“ Я не хотел смеяться. Я действительно... правда не хотел.

- Вы имели право смеяться, - сказал Саттон и закрыл за собой дверь.

Он постоял мгновение, борясь с внезапным напряжением, охватившим его, словно могучий кулак.

Осторожнее, сказал он себе. Успокойся, мальчик. Наконец-то ты дома. Это то место, о котором ты мечтал. Всего несколько дверей - и вы, наконец, дома. Вы протянете руку, повернете ручку и толкнете дверь, и все будет на месте ... точно так, как вы это запомнили. Любимое кресло, картины с натуры на стене, маленький фонтан с русалками с Венеры ... и окна, где можно посидеть и наполнить свои глаза Землей.

Но нельзя поддаваться эмоциям. Нельзя становиться мягким и неженкой.

Потому что тот парень в космопорту солгал. А отели не заставляют номера ждать все двадцать лет.

Что-то не так. Я не знаю что, но что-то. Что-то ужасно не так.

Он сделал медленный шаг ... потом еще один, борясь с напряжением, проглатывая сухость в горле от волнения.

На одной из картин, как он помнил, был изображен лесной ручей с птицами, порхающими на деревьях. И в самое неожиданное время одна из птиц начинала петь, обычно с рассветом или заходом солнца. И вода журчала веселой песней, которую можно было слушать, сидя в кресле, часами.

Он знал, что бежит, и не пытался остановиться.

Его пальцы взялись за дверную ручку и повернули ее. Комната была на месте. … любимое кресло, журчание ручья, плеск русалок...

Переступив порог, он почувствовал запах опасности и попытался развернуться и убежать, но было слишком поздно. Он почувствовал, как его тело подалось вперед и рухнуло на пол.

“ Джонни! ” крикнул он, и крик застрял у него в горле. - Джонни!

Внутренний голос прошептал в ответ. “Все в порядке, Эш. Мы заперты”.

Затем наступила темнота.

OceanofPDF.com

IV

В комнате кто-то был, и Саттон опустил веки, стараясь не дышать.

Кто-то тихо ходит по комнате. Останавливается перед окном, чтобы выглянуть наружу, подходит к каминной полке, чтобы посмотреть на картину с изображением лесного ручья. И в тишине комнаты Саттон услышал смеющееся журчание нарисованного ручья на фоне плеска фонтана, услышал слабые птичьи трели, доносившиеся с нарисованных деревьев, представил, что даже с расстояния, на котором он лежал, он чувствует запах лесной плесени и прохладный, влажный аромат мха, росшего вдоль ручья.

Человек, находившийся в комнате, снова пересек комнату и сел в кресло. Он почти неслышно насвистывал мелодию. Забавная, мелодичная мелодия, которую Саттон раньше не слышала.

Кто-то устроил мне взбучку, сказал себе Саттон. Вырубил меня быстро, газом или порохом, затем устроил мне капитальный ремонт. Кажется, я помню кое-что из этого ... смутное и далекое. Вспыхнувшие огни словно прощупывали мой мозг. И я мог бы бороться с этим, но знал, что это бесполезно. И, кроме того, им рады всему, что они нашли. Он мысленно самодовольно обхватил себя руками. Да, им рады всему, что они вытащили из моего разума.

Но они нашли все, что собирались найти, и ушли. Они оставили кого-то присматривать за мной, и он все еще находится в комнате.

Он пошевелился на кровати и открыл глаза, медленно открыл их, держа остекленевшими и лишь частично сфокусированными.

Мужчина поднялся со стула, и Саттон увидела, что он одет в белое. Он пересек комнату и склонился над кроватью.

- Теперь все в порядке? - спросил он.

Саттон поднял руку и в замешательстве провел ею по лицу.

“ Да, ” сказал он. - Да, наверное, так и есть.

“Ты потерял сознание”, - сказал ему мужчина.

- Я кое-что съел, - сказал Саттон.

Мужчина покачал головой. “ Скорее всего, поездка. Должно быть, она была тяжелой.

“ Да, ” сказал Саттон. - Крутой.

Продолжай, подумал он. Продолжай и спроси еще. Таковы твои инструкции. Поймай меня, пока я слаб, накачай меня, как колодец. Давай, задавай вопросы и зарабатывай свои паршивые деньги.

Но он ошибался.

Мужчина выпрямился.

“ Я думаю, с тобой все будет в порядке, ” сказал он. “ Если нет, позвони мне. Моя визитка на каминной полке.

- Спасибо, доктор, - сказал Саттон.

Он смотрел, как тот пересекает комнату, подождал, пока не услышит щелчок двери, затем сел в кровати. Его одежда грудой лежала в центре на полу. Его чемодан? Да, это было там, лежало на стуле. Без сомнения, разграбленное, вероятно, с фото.

И, скорее всего, шпионские лучи. По всей комнате. Уши слушают, а глаза наблюдают.

Но кто? спросил он себя.

Никто не знал, что он возвращается. Никто не мог знать. Даже Адамс. Узнать было невозможно. Он никак не мог сообщить им об этом.

Смешное.

Забавно, что Дэвис в космопорту узнал его имя и солгал, чтобы скрыть это.

Забавно, что Фердинанд все эти двадцать лет делал вид, что его апартаменты предназначались только для него.

Забавно также, что Фердинанд повернулся и заговорил так, словно двадцать лет ничего не значили.

Организовано, сказал Саттон. Щелкает, как система ретрансляции. Установлено и ждет меня.

Но зачем кому-то ждать? Никто не знал, когда он вернется. И придет ли он вообще.

И даже если бы кто-то знал, зачем было утруждать себя?

Ведь они не могли знать, подумал он. … они не могли знать о том, что у меня есть, они даже не могли догадаться. Даже если бы они знали, что я возвращаюсь, каким бы невероятным ни было то, что они должны были знать, даже это было бы в миллион раз правдоподобнее, чем то, что они должны были знать настоящую причину моего приезда.

И зная, сказал он, что они не поверят.

Его глаза нашли дипломат, лежащий на стуле, и уставились на него.

И зная, он снова сказал, что они не поверят.

Когда они осмотрят корабль, у них, конечно, возникнут некоторые вопросы. Тогда, возможно, найдется какое-то оправдание тому, что произошло. Но у них не было времени осмотреть корабль. Они не стали ждать ни минуты. Они ждали меня и дали мне задание с той секунды, как я приземлился.

Дэвис втолкнул меня в телепорт и как сумасшедший схватился за телефон. И Фердинанд знал, что я уже в пути, он знал, что увидит меня, когда обернется. А девушка — девушка с глазами из гранита?

Саттон встал и потянулся. Прежде всего, принять ванну и побриться, сказал он себе. А потом кое-какая одежда и завтрак, пара визитов в визор.

Не веди себя так, будто ты взвинчен, предупредил он себя. Веди себя естественно. Ковыряй в носу. Разговаривай сам с собой. Сощипни угорь. Почешитесь спиной о дверной косяк. Ведите себя так, как будто вы думаете, что вы один.

Но будь осторожен.

За нами кто-то наблюдает.

OceanofPDF.com

V

Саттон заканчивала завтракать, когда пришел андроид.

- Меня зовут Херкимер, - представился андроид, - и я принадлежу мистеру Джеффри Бентону.

- Вас прислал сюда мистер Бентон?

“ Да. Он посылает вызов.

- Вызов?

“ Да. Ну, знаешь, дуэль.

- Но я безоружен.

- Вы не можете быть безоружны, - сказал Херкимер.

“Я никогда в жизни не дрался на дуэли”, - сказал Саттон. “И сейчас не собираюсь”.

- Ты уязвим.

“ Что значит "уязвимый"? Если я пойду без оружия...

“Но вы не можете ходить без оружия. Код был изменен всего год или два назад. Ни один мужчина моложе ста лет не может ходить безоружным.

- А если кто-то это сделает?

“Ну, тогда, - сказал Херкимер, - любой, кто захочет, может прирезать тебя, как кролика”.

- Вы уверены в этом?

Херкимер порылся в кармане и достал крошечную книжечку. Он смочил палец и принялся листать страницы.

“Это прямо здесь”, - сказал он.

“ Неважно, ” сказал Саттон. - Я поверю вам на слово.

- Значит, ты принимаешь вызов?

Саттон поморщился. - Полагаю, мне придется. мистер Бентон подождет, я полагаю, пока я не куплю пистолет.

“ В этом нет необходимости, ” весело сказал ему Херкимер. “ Я захватил с собой. Мистер Бентон всегда так делает. Просто из вежливости, знаете ли. На случай, если у кого-то его нет.

Он сунул руку в карман и вытащил оружие. Саттон взял его и положил на стол.

- Неуклюжая на вид штука, - сказал он.

Херкимер напрягся. “ Это традиция, ” заявил он. “ Оружие лучшего изготовления. Стреляет пулей 45-го калибра. Патроны ручной зарядки. Прицелы проверяются на расстоянии пятидесяти футов.

“Ты тянешь это?” - спросил Саттон, указывая.

Херкимер кивнул. “ Это называется спусковым крючком. И ты не нажимаешь на него. Ты нажимаешь.

“Почему мистер Бентон бросает мне вызов?” - спросил Саттон. “Я даже не знаю этого человека. Никогда даже не слышал о нем.

- Вы знамениты, - сказал Херкимер.

- Насколько я слышал, нет.

“ Вы исследователь, ” указал Херкимер. “ Вы только что вернулись с долгого и опасного задания. У тебя в руках таинственного вида дипломат. А в вестибюле ждут репортеры.

Саттон кивнул. “Понятно. Когда Бентон кого-то убивает, он хочет, чтобы этот человек прославился”.

“Лучше, если это так”, - сказал Херкимер. “Больше рекламы”.

“ Но я не знаю мистера Бентона. Как я узнаю, в кого я должен стрелять?

- Я покажу вам, - сказал Херкимер, - по телевизору.

Он подошел к столу, набрал номер и отступил назад.

“Это он”, - сказал он.

На экране мужчина сидел за шахматным столиком. Фигуры были в середине игры. Поперек доски стоял прекрасно обработанный робот.

Мужчина протянул руку, задумчиво разыгрывая коня. Робот щелкнул и хихикнул. Он передвинул пешку. Плечи Бентона ссутулились, и он склонился над доской. Одна рука протянулась и почесала его затылок.

“Оскар заставляет его волноваться”, - сказал Херкимер. “Он всегда заставляет его волноваться. Мистер Бентон не выиграл ни одной игры за последние десять лет.

- Тогда почему он продолжает играть?

“ Упрямый, ” сказал Херкимер. - Но Оскар тоже упрямый.

Он сделал движение рукой.

“Машины могут быть намного упрямее людей. Так уж они устроены”.

“Но Бентон, должно быть, знал, когда сфабриковывал Оскара, что Оскар победит его”, - заметил Саттон. “Человек просто не может победить эксперта-робота”.

“Мистер Бентон знал это, - сказал Херкимер, “ но он в это не верил. Он хотел доказать обратное”.

- Эгоистка, - сказал Саттон.

Херкимер спокойно посмотрел на него. “ Полагаю, вы правы, сэр. Я сам иногда думал то же самое.

Саттон снова перевел взгляд на Бентона, который все еще склонился над доской, крепко прижав костяшки пальцев ко рту.

Лицо с прожилками было вымытым, розовым и пухлым, а в задумчивых глазах, какими бы вдумчивыми они ни были, все еще горел огонек культуры и доброжелательности.

- Теперь вы его узнаете? - спросил Херкимер.

Саттон кивнул. “ Да, думаю, я смогу его узнать. Он не выглядит слишком опасным.

“ Он убил шестнадцать человек, ” сухо сказал Херкимер. - Он планирует сложить оружие, когда ему исполнится двадцать пять.

Он посмотрел прямо на Саттона и сказал: “Ты семнадцатый”.

- Я постараюсь облегчить ему задачу, - кротко сказал Саттон.

“ Как бы вы этого хотели, сэр? ” спросил Херкимер. - Официально или неформально?

“Давайте сделаем так, чтобы все шло как по маслу”.

Херкимер отнесся к этому неодобрительно: “Существуют определенные условности...”

- Можете передать мистеру Бентону, - сказал Саттон, - что я не собираюсь устраивать ему засаду.

Херкимер взял свою кепку и надел ее на голову.

- Желаю удачи, сэр, - сказал он.

- Что ж, спасибо, Херкимер, - сказал Саттон.

Дверь закрылась, и Саттон остался один. Он снова повернулся к экрану. Бентон сыграл на удвоение своих ладей. Оскар усмехнулся ему, передвинул слона на три клетки вдоль доски и поставил короля Бентона под шах.

Саттон снял забрало.

Он провел рукой по своему теперь уже выбритому подбородку.

Совпадение или план? Трудно было понять.

Одна из русалок взобралась на край фонтана и с трудом удержала равновесие. Она свистнула Саттон. Он быстро обернулся на звук, и она нырнула в бассейн, плавая кругами, дразня его непристойными знаками.

Саттон наклонился вперед, сунул руку в козырек, достал справочник INF-JAT и быстро перелистал страницы.

ИНФОРМАЦИОННО-Эфирный.

И заголовки:

Кулинарный

Культура

Таможня

Вот и все. Таможня.

Он нашел "ДУЭЛЬ", записал номер и положил книгу обратно. Он переключил набор и щелкнул тумблером для прямой связи.

Тарелку заполняло обтекаемое модернистское лицо робота.

“К вашим услугам, сэр”, - гласила надпись.

“Меня вызвали на дуэль”, - сказал Саттон.

Робот ждал вопроса.

“Я не хочу драться на дуэли”, - сказал Саттон. “Есть ли какой-нибудь законный способ для меня отказаться? Я бы тоже хотел сделать это изящно, но я не буду настаивать на этом ”.

“Выхода нет”, - сказал робот.

- Совсем ни в коем случае?

“ Тебе меньше ста? - спросил робот.

-Да.

-Вы в здравом уме и теле?

- Думаю, да.

“Ты такой или тебя нет. Решай сам”.

- Да, - ответил Саттон.

- Вы не принадлежите к какой-нибудь истинной религии, запрещающей убивать?

“Полагаю, я мог бы причислить себя к христианам”, - сказал Саттон. “Я верю, что есть Заповедь об убийстве”.

Робот покачал головой. - Это не считается.

“Это ясно и конкретно”, - возразил Саттон. “Здесь сказано: ”Ты не должен убивать".

“Все это так, ” сказал ему робот. “Но это было дискредитировано. Вы, люди, сами дискредитировали это. Вы никогда этому не подчинялись. Ты либо подчиняешься, либо лишаешься этого. Ты не можешь забыть об этом на одном дыхании и призвать на следующем ”.

“Тогда, наверное, я пропал”, - сказал Саттон.

“Согласно пересмотренному закону 7990 года, - сказал робот, - принятому в соответствии с соглашением, любой человек мужского пола моложе ста лет, здоровый умом и телом, не связанный религиозными узами или верой, которые подлежат рассмотрению судом по расследованию, должен драться на дуэли, когда ему будет брошен вызов”.

- Понятно, - сказал Саттон.

- История дуэлей, - сказал робот, - очень интересна.

“Это варварство”, - сказал Саттон.

“ Возможно, и так. Но люди все еще остаются варварами и во многих других отношениях.

“Ты дерзок”, - сказал ему Саттон.

“Я сыт по горло этим”, - сказал робот. “Сыт по горло вашим самодовольством, люди. Вы говорите, что объявили войну вне закона, хотя на самом деле это не так. Вы просто сделали так, что никто не осмеливается с вами сражаться. Вы говорите, что отменили преступность, и вы это сделали, за исключением преступлений среди людей. И многие преступления, которые вы отменили, вообще не являются преступлениями, разве что по человеческим меркам ”.

- Ты сильно рискуешь, друг, - мягко сказал Саттон, - говоря таким тоном.

“Ты можешь отключить меня от сети, ” сказал ему робот, - в любое время, когда захочешь. Жизнь того не стоит, такая у меня работа”.

Он заметил выражение лица Саттона и поспешил продолжить.

“ Попробуйте взглянуть на это с другой стороны, сэр. На протяжении всей своей истории Человек был убийцей. Он был умен и жесток с самого начала. Он был тщедушным созданием, но он научился пользоваться дубинкой и камнями, и когда камни были недостаточно острыми, он раскалывал их так, чтобы они были острыми. Поначалу были вещи, которых он по праву не должен был убивать. Они должны были убить его. Но он был умен, и у него были дубинка и кремень, и он убил мамонта, и саблезубого зверя, и других тварей, с которыми не смог бы справиться голыми руками. Так он отвоевал Землю у животных. Он уничтожил их, кроме тех, кому позволил жить за службу, которую они ему оказали. И даже когда он сражался с животными, он сражался с другими себе подобными. После того, как животные исчезли, он продолжал сражаться ... человек против человека, нация против нации”.

“Но это в прошлом”, - сказал Саттон. “Войны не было более тысячи лет. Людям теперь нет нужды сражаться.

“В том-то и дело”, - сказал ему робот. “Больше нет необходимости сражаться, больше нет необходимости убивать. О, возможно, время от времени на какой-нибудь далекой планете, где человек должен убивать, чтобы защитить свою жизнь или поддержать человеческое достоинство и власть. Но, по большому счету, в убийстве нет необходимости.

“ И все же ты убиваешь. Ты должен убивать. В тебе живет старая жестокость. Ты опьянен властью, а убийство - признак власти. Это вошло у вас в привычку ... Вещь, которую вы вынесли из пещер. Убивать больше нечего, кроме друг друга, поэтому вы убиваете друг друга и называете это дуэлью. Вы знаете, что это неправильно, и вы лицемерите по этому поводу. Вы создали прекрасную систему семантики, чтобы это звучало респектабельно, смело и благородно. Вы называете это традиционным и рыцарским ... И даже если вы не называете это так во многих словах, это то, что вы думаете. Ты прикрываешь это атрибутами своего порочного прошлого, ты приукрашиваешь это словами, а слова - всего лишь мишура”.

“Послушайте, - сказал Саттон, - я не хочу драться на этой дуэли. Я не думаю, что это...”

В голосе робота слышалось мстительное ликование.

“Но ты должен бороться с этим. Отступить невозможно. Может быть, тебе нужны какие-то советы. У меня есть всякие хитрости....”

- Я думал, ты не одобряешь дуэли.

“Я - нет”, - сказал робот. “Но это моя работа. Я прикован к ней. Я стараюсь делать это хорошо. Я могу рассказать вам личную историю каждого человека, который когда-либо дрался на дуэли. Я могу часами говорить о преимуществе рапир перед пистолетами. Или, если вы предпочитаете, чтобы я выступал за пистолеты, я тоже могу это сделать. Я могу рассказать тебе об оружейных делишках старого американского Запада, и о чикагских гангстерах, и о сделках с носовыми платками и кинжалами, и ...

- Нет, спасибо, - сказал Саттон.

- Тебе это неинтересно?

- У меня нет времени.

“ Но, сэр, ” взмолился робот, “ у меня не так уж часто бывает такая возможность. Мне не часто звонят. Всего на час или около того ... ”

- Нет, - твердо сказал Саттон.

“ Тогда ладно. Может быть, ты скажешь мне, кто бросил тебе вызов?

“ Бентон. Джеффри Бентон.

Робот присвистнул.

“Он настолько хорош?” - спросил Саттон.

- Все, - ответил робот.

Саттон выключил визор.

Он тихо сидел в своем кресле, уставившись на пистолет. Медленно протянул руку и поднял его. Приклад удобно лег в его ладонь. Его палец лег на спусковой крючок. Он поднял его и прицелился в дверную ручку.

С ним было легко обращаться. Как будто он был частью его самого. В нем чувствовалась сила ... могущество и мастерство. Как будто он внезапно стал сильнее и величественнее... и опаснее.

Он вздохнул и отложил его.

Робот был прав.

Он протянул руку к экрану, нажал кнопку вызова дежурного в вестибюле.

Появилось лицо Фердинанда.

- Кто-нибудь ждет меня там, внизу, Фердинанд?

- Ни единой живой души, - сказал Фердинанд.

-Кто-нибудь спрашивал обо мне?

- Никто, мистер Саттон.

“ Никаких репортеров? Или фотографов?

“ Нет, мистер Саттон. Вы их ожидали?

Саттон не ответил.

Он замолчал, чувствуя себя очень глупо.

OceanofPDF.com

VI

Человек был разбросан по всей галактике. Одинокий человек здесь, горстка там. Тонкие комочки костей, мозга и мышц, чтобы держать галактику в узде. Хрупкие плечи, поддерживающие плащ человеческого величия, раскинувшийся на световые годы.

Ибо Человек летел слишком быстро, превысив свои физические возможности. Не силой удерживал он свои звездные форпосты, а чем-то другим ... Глубиной человеческого характера, его колоссальным самомнением, его свирепой убежденностью в том, что Человек - величайшее живое существо, когда-либо порожденное галактикой. И все это несмотря на множество свидетельств того, что он не был ... Свидетельств, которые он брал, оценивал и отбрасывал в сторону, презирая любое величие, которое не было безжалостным и агрессивным.

Слишком тонкий, сказал себе кристофер Адамс. Слишком тонкий и слишком растянутый. Один человек при поддержке дюжины андроидов и сотни роботов мог бы удержать солнечную систему. Можно было бы продержаться, пока не наберется больше людей или пока что-нибудь не треснет.

Со временем мужчин стало бы больше, если бы уровень рождаемости сохранился. Но пройдет много веков, прежде чем грань станет намного толще, поскольку человек удерживал только ключевые точки ... одну планету во всей системе, и не в каждой системе. Человек совершил прыжок, поскольку людей было недостаточно, создал стратегические сферы влияния, обошел все системы, кроме самых богатых и влиятельных.

Там было место для распространения, место на миллион лет.

Если бы через миллион лет остались люди.

Если бы жизнь на тех других планетах позволила людям жить, если бы никогда не наступил день, когда они были бы готовы заплатить ужасную цену за уничтожение расы.

Цена будет высока, сказал Адамс, разговаривая сам с собой. Но это будет сделано, и это будет легко. Всего несколько часов работы. Люди утром, к ночи не осталось ни одного человека. Что, если бы на каждую человеческую смерть приходилась тысяча других ... или десять тысяч, или сто тысяч? При определенных обстоятельствах такая цена вполне могла бы считаться дешевой.

Даже сейчас существовали островки сопротивления, где нужно было действовать осторожно ... или даже обходить их стороной. Например, 61 Синги.

Для этого потребовались рассудительность ... и некоторая терпимость ... и большая доля скрытой жестокости, но, прежде всего, тщеславие, абсолютная, непоколебимая убежденность в том, что Человек неприкосновенен, что к нему нельзя прикасаться, что он едва ли может умереть.

Но пять человек погибли, трое людей и два андроида, у реки, которая протекала на Альдебаране XII, всего в нескольких милях от Андрелона, столицы планеты.

Они умерли насильственной смертью, в этом не было сомнений.

Глаза Адамса отыскали абзац из последнего отчета Торна:

Сила была приложена извне. Мы обнаружили дыру, прожженную в атомной защите двигателя. Сила, должно быть, была контролируемой, иначе это привело бы к абсолютному разрушению. Автоматика включилась в работу и предотвратила взрыв, но машина вышла из-под контроля и врезалась в дерево. Район был насыщен интенсивной радиацией.

Хороший человек Торн, подумал Адамс. Он не допустит, чтобы что-то было упущено. Он держал там этих роботов еще до того, как это место стало крутым.

Но найти было особо нечего ... Не так уж много того, что давало ответ. Просто набор вопросительных знаков.

Погибло пять человек, и когда об этом было сказано, на этом все и закончилось. Потому что они были сожжены и избиты, и не осталось ни черт лица, ни отпечатков пальцев или глаз, которые можно было бы сравнить с записями.

В нескольких футах от разбросанных по черноте тел машина врезалась в дерево, обвилась вокруг него и наполовину разрубила ствол надвое. Машина, у которой, как и у людей, не было записей. Машина, не имеющая аналогов в известной галактике и, по крайней мере, пока, машина без цели.

Торн постарался бы. Он бы оформил все в виде солидограмм, вплоть до последнего осколка стекла и пластика. Он проанализировал бы его и составил схему, а роботы поместили бы его в сканеры, которые очистили бы его и записали молекулу за молекулой.

И они могут что-нибудь найти. Вполне возможно, что смогут.

Адамс отложил отчет в сторону и откинулся на спинку стула. Он лениво вывел по буквам свое имя, написанное поперек двери кабинета, медленно и с преувеличенным вниманием читая задом наперед. Как будто он никогда раньше не видел этого имени. Как будто он его не знал. Разгадываю это.

А затем строка под ней:

СУПЕРВАЙЗЕР, БЮРО ПО СВЯЗЯМ С ИНОПЛАНЕТЯНАМИ. КОСМИЧЕСКИЙ СЕКТОР 16.

И строчка под этим:

ДЕПАРТАМЕНТ ГАЛАКТИЧЕСКИХ РАССЛЕДОВАНИЙ (ПРАВОСУДИЕ).

Послеполуденный солнечный свет косо падал через окно на его голову, подчеркивая подстриженные серебристые усы и седеющие волосы на висках.

Погибли пять человек....

Ему хотелось выбросить это из головы. У него была другая работа. Например, эта история с Саттоном. Отчеты по этому поводу поступят примерно через час.

Но там была фотография ... фотография Торна, которую он не мог забыть.

Разбитая машина, изуродованные тела и огромная дымящаяся рана, рассекавшая дерн. Серебряная река текла в тишине, которая, как было известно, присутствовала даже на фотографии, а далеко-далеко паутина Андрелона вырисовывалась на фоне розоватого неба.

Адамс тихо улыбнулся про себя. Альдебаран XII, подумал он, должно быть, прекрасный мир. Он никогда там не был и никогда не будет ... Потому что там было слишком много планет, слишком много планет, чтобы один человек мог даже мечтать увидеть все.

Возможно, когда-нибудь, когда телепорты будут работать на расстояния в световые годы, а не на жалкие мили ... возможно, тогда человек сможет просто перенестись на любую планету, какую пожелает, на день или час или просто сказать, что он там был.

Но Адамсу не нужно было там находиться. … у него там были глаза и уши, как и на каждой оккупированной планете во всем секторе.

Там был Торн, и Торн был способным человеком. Он не успокоится, пока не выжмет последнюю крупицу информации из разбитых обломков и тел.

Хотел бы я забыть об этом, сказал себе Адамс. Это важно, да, но не настолько.

У Адамса зажужжал зуммер, и он поднял стакан на своем столе.

- В чем дело? - спросил я.

Голос андроида ответил: “Это мистер Торн, сэр, на ментофоне из Андрелона”.

“Спасибо тебе, Элис”, - сказал Адамс.

Он выдвинул ящик стола, достал кепку, надел ее на голову и поправил твердыми пальцами. Мысли мелькали в его мозгу, разрозненные, случайные мысли, все слабые и далекие. Призрачные мысли, дрейфующие по вселенной — остаточные остатки разумов существ во времени и пространстве, о которых нельзя было догадаться.

Адамс вздрогнул.

Я никогда не привыкну к этому, сказал он себе. Я всегда буду уворачиваться, как ребенок, который знает, что заслуживает подзатыльника.

Призрачные мысли подглядывали за ним и щебетали.

Адамс закрыл глаза и откинулся на спинку стула.

“Привет, Торн”, - подумал он.

Пришла мысль Торна, истонченная и колючая на расстоянии более пятидесяти световых лет.

“ Это ты, Адамс? Здесь довольно слабо.

“ Да, это я. Что случилось?

Высокая, певучая мысль пришла и промелькнула в его мозгу:

Разлей погремушку ... ущипни рыбу ... кислород стоит дорого.

Адамс выбросил эту мысль из головы, усилием воли сосредоточившись.

“ Начни сначала, Торн. Появился призрак и заслонил тебя.

Теперь мысль Торна звучала громче, отчетливее.

“ Я хотел спросить тебя об одном имени. Мне кажется, я уже слышал его однажды, но не уверен.

- Какое имя? - спросил я.

Теперь Торн расставлял свои мысли по местам, излагая их медленно и с ударением, чтобы пробиться сквозь помехи.

- Меня зовут Ашер Саттон.

Адамс резко выпрямился на стуле. Его рот открылся.

- Что? - взревел он.

“Иди на запад”, - сказал голос в его мозгу. - Иди на запад, а потом прямо вверх.

Пришла мысль Торна: “... это было имя, которое было на форзаце...”

“Начни сначала”, - взмолился Адамс. “Начни сначала и не торопись. Нас снова вычеркнули. Я не расслышал ни одной твоей мысли.

Мысли Торна приходили медленно, сила скрывалась за каждым словом:

“Это было так. Ты помнишь ту аварию, которая произошла у нас здесь? Пять человек погибли ...”

“Да. ДА. Конечно, я это помню.

“ Ну, мы нашли книгу, или то, что когда-то было книгой, на одном из трупов. Книга была сожжена, насквозь прожжена радиацией. Роботы сделали с ним, что могли, но это было не так уж много. Слово тут и там. Ничего, из чего можно было бы извлечь какой-либо смысл ....”

Помехи в мыслях урчали и рокотали. Половина мыслей прорвалась наружу. Бессвязные мысли - обрывки, которые не имели смысла, даже если бы они были услышаны в их человеческом понимании, — которые не могли бы иметь человеческой полноты.

“Начни сначала”, - в отчаянии подумал Адамс. “Начни сначала”.

“ Вы знаете об этом крушении. Пятеро мужчин...

“Да. ДА. Это я понял. Вплоть до части о книге. При чем здесь Саттон?”

“Это было все, что смогли выяснить роботехники”, - сказал ему Торн. “Всего три слова: ‘Ашер Саттон’. Как будто он мог быть автором. Как будто книга могла быть написана им. Это было на одной из первых страниц. Возможно, на титульном листе. Такая-то книга Ашера Саттона”.

На мгновение воцарилась тишина, даже голоса призраков замерли. Затем пришла писклявая мысль ... детская мысль, незрелая и жалобная. И мысль эта была лишена контекста, непереводима, почти бессмысленна. Но отвратительна и действует на нервы своим чуждым оттенком.

Адамс почувствовал, как внезапный холодок страха пронзил его до мозга костей, схватился обеими руками за подлокотники кресла и крепко вцепился в них, пока грязные когтистые лапы выворачивали ему внутренности.

Внезапно мысль исчезла. Пятьдесят световых лет космоса засвистели от холода.

Адамс расслабился, почувствовал, как пот стекает у него подмышками по ребрам.

“ Ты здесь, Торн? - спросил он.

“ Да. Я тоже поймал немного этого.

- Довольно скверно, не правда ли?

“Я никогда не слышал ничего хуже”, - сказал ему Торн.

На мгновение воцарилось молчание. Затем мысли Торна снова вернулись к делу.

“ Может быть, я просто теряю время. Но мне показалось, что я вспомнил это имя.

“Так и есть”, - подумал Адамс в ответ. “Саттон отправился в 61 Лебедь”.

“О, это тот самый!”

- Он вернулся сегодня утром.

“ Тогда это не мог быть он. Возможно, кто-то другой с таким же именем.

“Должно быть”, - подумал Адамс.

“Больше сообщить нечего”, - сказал ему Торн. “Просто название меня обеспокоило”.

“Продолжай в том же духе”, - подумал Адамс. “Сообщай мне обо всем, что подвернется”.

“ Я так и сделаю, ” пообещал Торн. - До свидания.

-Спасибо, что позвонили.

Адамс снял крышку. Он открыл глаза, и вид комнаты, обычной и Земной, с солнечными лучами, льющимися в окно, был почти физическим потрясением.

Он обмяк на стуле, размышляя, вспоминая.

Этот мужчина пришел в сумерках, выйдя из тени во внутренний дворик, сел в темноте и заговорил, как любой другой мужчина. За исключением того, что он говорил безумные вещи.

Когда он вернется, Саттон должен быть убит. Я твой преемник.

Безумный разговор.

Невероятно.

Невозможно.

И все же, возможно, мне следовало прислушаться. Возможно, мне следовало выслушать его, а не срываться с места.

За исключением того, что нельзя убивать человека, который возвращается через двадцать лет.

Особенно такой человек, как Саттон.

Саттон - хороший человек. Один из лучших, кто есть в Бюро. Ловок как стеклышко, хорошо разбирается в психологии инопланетян, авторитет в галактической политике. Ни один другой человек не смог бы так хорошо выполнить работу Лебедя.

Если он это сделал.

Я этого, конечно, не знаю. Но он будет завтра и все мне расскажет.

Мужчина имеет право на дневной отдых по истечении двадцати лет.

Адамс медленно убрал менто-колпачок, почти неохотно протянул руку и взял стакан.

ОтветилаАлиса.

- Пришлите мне досье Ашера Саттона.

- Да, мистер Адамс.

Адамс откинулся на спинку стула.

Солнечное тепло приятно ощущалось на плечах. Тиканье часов успокаивало.

Обычное дело и успокаивающее после призрачных голосов, шепчущих в космосе. Мысли, которые невозможно определить, которые нельзя отследить и сказать: “Это началось здесь и тогда”.

Хотя мы пытаемся, подумал Адамс. Человек готов попробовать что угодно, рискнуть чем угодно, вообще не рисковать.

Он усмехнулся про себя. Усмехнулся странности проекта.

Тысячи слушателей вслушиваются в случайные мысли случайного времени и пространства, вслушиваются в подсказки, в намеки, в зацепки. Ищут крупицу смысла в потоке тарабарщины. … охота за словом, предложением или разрозненной мыслью, которые могли бы быть переведены в новую философию, или новую технику, или новую науку ... или что-то новое, о чем человечество даже не мечтало.

Новая концепция, сказал Адамс, разговаривая сам с собой. Совершенно новая концепция.

Адамс нахмурился про себя.

Новая концепция может быть опасной. Сейчас было не время для чего-либо, что не укладывалось в рамки, что не соответствовало образцу человеческих мыслей и действий.

Не могло быть никакой путаницы. Не могло быть ничего, кроме чистой бульдожьей решимости держаться, вцепиться зубами и остаться. Чтобы сохранить статус-кво.

Позже, когда-нибудь, через много столетий, найдется время, место и простор для новой концепции. Когда Мужская хватка была крепче, когда грань не была слишком тонкой, когда одна-две ошибки не привели бы к катастрофе.

Мужчина, в данный момент, контролировал каждый фактор. Он удерживал преимущество в каждой точке ... небольшое преимущество, признаю, но, по крайней мере, преимущество. И так должно оставаться. Не должно быть ничего, что могло бы склонить чашу весов не в ту сторону. Ни слова, ни мысли, ни действия, ни шепота.

OceanofPDF.com

VII

Очевидно, они ждали его уже некоторое время и перехватили, когда он выходил из лифта по пути в столовую на обед.

Их было трое, и они стояли в ряд перед ним, словно твердо решив, что он не должен сбежать.

- Мистер Саттон? - спросил один из них, и Саттон кивнул.

У этого человека был несколько потрепанный вид. Возможно, на самом деле он спал не в одежде, хотя по первому впечатлению так оно и было. Он сжимал потертую кепку короткими, перепачканными пальцами. Ногти были покрыты синевой грязи.

- Чем могу быть полезен? - спросил Саттон.

“Мы хотели бы поговорить с вами, сэр, если вы не возражаете”, - сказала женщина из этой троицы. - Видите ли, мы своего рода делегация.

Она сложила пухлые руки на пухлом животе и изо всех сил улыбнулась ему. Эффект пучка был испорчен тонкими волосами, выбившимися из-под ее безвкусной шляпки.

“Я как раз шел обедать”, - нерешительно сказал Саттон, стараясь, чтобы это прозвучало так, как будто он спешил, пытаясь придать своему голосу немного раздражения, оставаясь при этом в рамках вежливости.

Женщина продолжала сиять.

“ Я миссис Джеллико, ” представилась она, ведя себя так, словно он должен был быть рад получить эту информацию. “ А этот джентльмен, который говорил с вами, - мистер Гамильтон. Другой из нас - капитан Стивенс.

Капитан Стивенс, как отметил Саттон, был мускулистым человеком, одетым лучше, чем двое других. Его голубые глаза сверкнули, глядя на Саттона, как будто он мог сказать: "Я одобряю этих людей не больше, чем ты, Саттон, но я на их стороне и сделаю все, что в моих силах".

“ Капитан? ” переспросил Саттон. - Один из звездолетов, я полагаю.

Стивенс кивнул. - На пенсии, - сказал он.

Он откашлялся. “ Нам не хотелось бы беспокоить вас, Саттон, но мы пытались дозвониться до ваших комнат и не смогли. Мы ждали несколько часов. Я надеюсь, вы нас не разочаруете”.

- Это займет совсем немного времени, - взмолилась миссис Джеллико.

“ Мы могли бы сесть вон там, - предложил Гамильтон, вертя кепку в грязных пальцах. - Мы оставили для вас стул.

- Как пожелаете, - сказал Саттон.

Он последовал за ними обратно в угол, из которого они напали на него, и сел на предложенный стул.

“А теперь, - сказал он, - расскажи мне, что все это значит”.

Миссис Джеллико глубоко вздохнула. “Мы представляем Лигу равноправия андроидов”, - сказала она.

Вмешался Стивенс, успешно завершив длинную речь, которую, казалось, собиралась произнести миссис Джеллико. “Я уверен, ” сказал он, “ что мистер Саттон слышал о нас в то или иное время. Лига существует уже много лет”.

“Я слышал об этой Лиге”, - сказал Саттон.

- Возможно, - сказала миссис Джелико, - вы читали нашу литературу.

“Нет”, - сказал Саттон. “Не могу сказать, что слышал”.

“ Тогда вот кое-что из этого, ” сказал Гамильтон. Он порылся грязной рукой во внутреннем кармане пальто и извлек оттуда пригоршню потрепанных листовок и брошюр. Он протянул их Саттону, и Саттон осторожно взял их и положил на пол рядом со своим стулом.

“Вкратце, - сказал Стивенс, - мы представляем веру в то, что андроидам должно быть предоставлено равенство с человеческой расой. На самом деле они люди по всем параметрам, кроме одного”.

- Они не могут иметь детей, - выпалила миссис Джеллико.

Стивенс коротко приподнял рыжеватые брови и посмотрел на Саттона почти извиняющимся взглядом.

Он откашлялся. “ Совершенно верно, сэр, - сказал он, - как вы, вероятно, знаете. Они стерильны, совершенно стерильны. Другими словами, человеческая раса может химически создать совершенное человеческое тело, но она оказалась неспособной разгадать тайну биологического зачатия. Было предпринято много попыток дублировать хромосомы и гены, оплодотворенные яйцеклетки и сперму, но ни одна из них не увенчалась успехом”.

- Возможно, когда-нибудь, - сказал Саттон.

Миссис Джеллико покачала головой. “ Нам не положено знать все, мистер Саттон, ” ханжески заявила она. “Есть Сила, которая защищает нас от знания всего. Есть...”

Стивенс перебил ее. “Вкратце, сэр, мы заинтересованы в признании равенства между биологической человеческой расой, рожденной человеческой расой и химически произведенной человеческой расой, которую мы называем андроидами. Мы утверждаем, что они в основе своей одинаковы, что оба являются человеческими существами, что каждый имеет право на общее наследие человеческой расы.

“Мы, изначальная биологическая человеческая раса, создали андроидов, чтобы увеличить численность нашего населения, чтобы было больше людей для укомплектования командных пунктов и административных центров, разбросанных по галактике. Возможно, вам хорошо известно, что единственная причина, по которой мы не взяли галактику под свой контроль, - это отсутствие человеческого надзора.

“Мне это хорошо известно”, - сказал Саттон.

И он подумал: неудивительно. Неудивительно, что эту Лигу равенства считают бандой сумасшедших. Взбалмошная старуха, спотыкающийся, грязный олух, космический капитан в отставке, у которого время висит на волоске, а заняться больше нечем.

Стивенс говорил: “Тысячи лет назад было уничтожено рабство между одним биологическим человеком и другим. Но сегодня у нас есть рабство между биологическим человеком и искусственным человеком. Ибо андроиды находятся в собственности. Они не живут как хозяева своей собственной судьбы, но служат по указанию идентичной формы жизни ... идентичной во всем, за исключением того, что одна биологически фертильна, а другая стерильна”.

И это, подумал Саттон, определенно то, что он выучил наизусть из книги. Например, страховой агент или сотрудник энциклопедии.

- И что ты хочешь, чтобы я с этим сделал? - спросил он вслух.

“Мы хотим, чтобы вы подписали петицию”, - сказала миссис Джеллико.

- И внести свой вклад?

“Конечно, нет”, - сказал Стивенс. “Вашей подписи будет достаточно. Это все, о чем мы просим. Мы всегда рады получить доказательства того, что с нами уважаемые люди, что мыслящие мужчины и женщины галактики видят справедливость наших притязаний ”.

Саттон отодвинул стул и встал.

“Мое имя, - сказал он, - не пользовалось бы большим авторитетом”.

- Но мистер Саттон...

“Я одобряю ваши цели, - сказал Саттон, - но я скептически отношусь к вашим методам их достижения”.

Он слегка поклонился им, все еще сидя в креслах.

- А теперь я должен идти обедать, - сказал он.

Он был на полпути через вестибюль, когда кто-то схватил его за локоть. Он развернулся, наполовину сердито. Это был Гамильтон с потертой кепкой в руке.

- Вы кое-что забыли, - сказал Гамильтон, протягивая листовки, которые Саттон оставил на полу.

OceanofPDF.com

VIII

Звонок на столе прорычал Адамсу, и он нажал на него большим пальцем.

“Да”, - сказал он. “Что это?”

Слова Элис перекрывали одно другое. “Дело, сэр. Дело Саттон”.

- А что с досье Саттона? - спросил я.

- Он исчез, сэр.

- Кто-то им пользуется.

“ Нет, сэр, не это. Его украли.

Адамс резко выпрямился.

“Украдено!”

“Украдена”, - сказала Алиса. “Совершенно верно, сэр. Двадцать лет назад”.

- Но двадцать лет ...

“Мы проверили пункты безопасности”, - сказала Элис. “Это было украдено всего через три дня после того, как мистер Саттон отправился на 61-ю.”

OceanofPDF.com

IX

Адвокат сказал, что его зовут Веллингтон. Он нанес на лоб тонкий слой пластикового лака, чтобы скрыть отметину от татуировки, но отметина просвечивала, если присмотреться повнимательнее. И его голос был голосом андроида.

Он очень аккуратно положил шляпу на стол, аккуратно сел в кресло и положил портфель на колено. Он протянул Саттону свернутую бумагу.

“ Ваша газета, сэр, - сказал он. “ Она была за дверью. Я подумал, что она может вам понадобиться.

- Спасибо, - сказал Саттон.

Веллингтон откашлялся. “ Вы Ашер Саттон? - спросил он.

Саттон кивнул.

- Я представляю некоего робота, которого обычно называли Бастер, возможно, вы его помните.

Саттон быстро наклонился вперед. “ Помнишь его? Он был мне вторым отцом. Вырастил меня после смерти обоих родителей. Он был в моей семье почти четыре тысячи лет.

Веллингтон снова откашлялся. - Совершенно верно, - сказал он.

Саттон откинулся на спинку стула, сминая газету в руках.

“Только не говори мне...”

Веллингтон невозмутимо махнул рукой. “ Нет, у него нет проблем. То есть пока нет. Нет, если только ты не решишь сделать это для него.

- Что он сделал? - спросил Саттон.

- Он сбежал.

“ Боже милостивый! Убегай. Куда?

Веллингтон беспокойно заерзал в кресле. - К одной из звезд Тауэра, я полагаю.

“Но, ” запротестовал Саттон, “ это слишком далеко. Почти на краю”.

Веллингтон кивнул. “Он купил себе новое тело и корабль и снабдил их всем необходимым....”

“ На что? ” спросил Саттон. - У Бастера не было денег.

“ О да, у него были. Деньги, которые он копил, как вы сказали, четыре тысячи лет или около того. Чаевые от гостей, рождественские подарки, то одно, то другое. Все это будет подсчитано ... через четыре тысячи лет. Размещено под проценты, вы знаете.

“Но почему?” - спросил Саттон. “Что он намерен делать?”

“ Он снял дом на планете. Он не сбежал тайком. Он подал заявление, так что вы можете отследить его, если хотите. Он назвал фамилию, сэр. Это его немного обеспокоило. Он надеялся, что вы не будете возражать.

Саттон покачал головой. “Вовсе нет”, - сказал он. - Он имеет право на это имя, такое же полное право, как и я сам.

“ Значит, вы не возражаете? ” спросил Веллингтон. “ Я имею в виду, насчет всего этого. В конце концов, он был вашей собственностью.

“Нет”, - сказал Саттон. “Я не возражаю. Но я с нетерпением ждал встречи с ним снова. Я позвонил в "старый дом", но там никто не ответил. Я думал, его, возможно, нет дома.

Веллингтон полез во внутренний карман пальто.

- Он оставил тебе письмо, - сказал он, протягивая его.

Саттон взял ее. На лицевой стороне было написано его имя. Он перевернул ее, но больше там ничего не было.

“Он также, ” сказал Веллингтон, “ оставил мне на хранение старый сундук. Сказал, что в нем хранятся какие-то старые семейные бумаги, которые могут вас заинтересовать.

Саттон сидела молча, уставившись в другой конец комнаты и ничего не видя.

У ворот росла яблоня, и каждый год молодой Эш Саттон ел зеленые яблоки, и Бастер каждый раз нежно ухаживал за ним во время кризиса, а потом хорошенько поколачивал, чтобы научить уважать свой метаболизм. И когда мальчишка, живший дальше по дороге, ударил его по дороге домой из школы, именно Бастер вывел его на задний двор и научил драться не только руками, но и головой.

Саттон бессознательно сжал кулаки, вспомнив прилив удовлетворения, покрасневшие костяшки пальцев. Парень, живший дальше по дороге, вспомнил он, неделю лелеял синяк под глазом и стал его самым близким другом.

“ Насчет сундука, сэр, ” сказал Веллингтон. - Вы хотите, чтобы его доставили?

- Да, - сказал Саттон, - если вы не возражаете.

“Это будет здесь завтра утром”, - сказал ему Веллингтон.

Андроид взял шляпу и поднялся. “Я хочу поблагодарить вас, сэр, за моего клиента. Он сказал мне, что ты будешь вести себя разумно.

“Неразумно”, - сказал Саттон. “Просто справедливо. Он заботился о нас много лет. Он заслужил свою свободу”.

- Добрый день, сэр, - поздоровался Веллингтон.

“ Добрый день, ” сказал Саттон. - И большое вам спасибо.

Одна из русалок свистнула Саттону.

Саттон сказал ей: “Когда-нибудь, красавица моя, ты будешь делать это слишком часто”.

Она показала ему нос и нырнула в фонтан.

Дверь со щелчком закрылась, когда Веллингтон ушел.

Саттон медленно вскрыл письмо, развернул единственную страницу:

Дорогой Эш— сегодня я была у мистера Адамса, и он сказал мне, что боится, что ты не вернешься, но я сказала ему, что знала, что ты вернешься. Так что я делаю это не потому, что думаю, что ты не вернешься и что ты никогда не узнаешь ... потому что я знаю, что ты вернешься. С тех пор, как ты бросил меня и мы стали жить самостоятельно, я чувствовал себя старым и бесполезным. В галактике, где было много дел, я ничего не делал. Ты сказал мне, что просто хотел, чтобы я продолжала жить на старом месте и не волновалась, и я знала, что ты сделал это, потому что был добр и не продал бы меня, даже если бы я была тебе не нужна. Итак, я делаю то, чем всегда хотел заниматься. Я регистрируюсь на планете. Похоже, это довольно хорошая планета, и я должен быть в состоянии что-то с ней сделать. Я приведу все в порядок и построю дом, и, может быть, когда-нибудь ты приедешь навестить меня.

Твой,

Бастер.

P.S. Если я вам когда-нибудь понадоблюсь, вы можете узнать, где я нахожусь, в офисе homestead.

Саттон аккуратно сложил листок и положил его в карман.

Он лениво сидел в кресле, прислушиваясь к журчанию ручья, который струился по картине, висевшей над камином. Запела птица, и рыбка запрыгала в тихом омуте за поворотом, сразу за кадром.

Завтра, подумал он, я увижу Адамса. Может быть, мне удастся выяснить, не он ли стоит за тем, что произошло. Хотя, почему он должен стоять? Я работаю на него. Я выполняю его приказы.

Он покачал головой. Нет, это не мог быть Адамс.

Но это должен быть кто-то. Кто-то, кто подстерегал его, кто даже сейчас наблюдал.

Он мысленно пожал плечами, взял газету и развернул ее.

Это была Галактическая пресса, и за двадцать лет ее формат не изменился. Консервативные колонки серого шрифта бежали вниз по странице, прерываемые только лаконичными заголовками. Земные новости начинались в верхнем левом углу первой полосы, за ними следовали марсианские новости, венерианские новости, колонка с астероидами, полторы колонки с лунами Юпитера ... затем внешние планеты. Он знал, что новости из остальной галактики можно найти на внутренних страницах. Параграф или два к каждой истории. Как старые общественные колонки в деревенских газетах много веков назад.

И все же, подумал Саттон, разглаживая бумагу, это был единственный способ справиться со всем этим. Было так много новостей ... новостей со многих миров, из многих секторов … новости о людях, андроидах и роботах, новости об инопланетянах. Материалы приходилось сводить к минимуму, сгущать, компрессировать, чтобы одно слово делало работу за сотню.

Конечно, были и другие газеты, в которых публиковались отдельные разделы, и в них местные новости освещались более подробно. Но на Земле было необходимо освещение событий в галактических новостях ... ибо Земля была столицей галактики ... планетой, которая была не чем иным, как столицей ... планетой, на которой не выращивали пищу, не допускали никакой промышленности, которая делала свой бизнес ничем иным, как правительством. Планета, каждый дюйм которой был благоустроен и ухожен, как лужайка, парк или сад.

Саттон пробежал глазами по столбцу Земли. Землетрясение в Восточной Азии. Новое подводное сооружение для размещения инопланетных сотрудников и представителей водных миров. Начинается доставка трех новых звездолетов в сектор 19. И затем:

Ашер Саттон, специальный агент Департамента галактических расследований, вернулся сегодня с 61 Лебедя, к которому он был прикомандирован двадцать лет назад. Сразу после приземления вокруг его корабля была выставлена охрана, и он оказался в уединении в отеле Orion Arms. Все попытки связаться с ним для получения показаний не увенчались успехом. Вскоре после прибытия его вызвал Джеффри Бентон. Мистер Саттон выбрал пистолет и неформальность.

Саттон перечитал заметку еще раз. Все попытки связаться с ним ...

Херкимер сказал, что в вестибюле были репортеры и фотографы, а десять минут спустя Фердинанд поклялся, что их там не было. Ему никто не звонил. Не было никаких попыток связаться с ним. Или были? Попытки, которые были аккуратно пресечены. Остановленный тем же человеком, который подстерегал его, той же силой, которая была в комнате, когда он переступил порог.

Он уронил газету на пол и задумался.

Ему бросил вызов один из выдающихся дуэлянтов Земли, если не самый выдающийся.

Старый семейный робот сбежал ... или его убедили сбежать.

Попытки прессы связаться с ним были пресечены... хладнокровно.

Визор замурлыкал, и он подпрыгнул.

Звонок.

Первый с тех пор, как он приехал.

Он развернулся в кресле и щелкнул выключателем.

Вошло женское лицо. Глаза цвета гранита, кожа цвета магнолии, волосы цвета меди.

“ Меня зовут Ева Армор, ” представилась она. - Это я попросила вас подождать у лифта.

- Я узнал вас, - сказал Саттон.

- Я позвонил, чтобы загладить свою вину.

“В этом нет необходимости...”

“ Но, мистер Саттон, это так. Вы думали, я смеюсь над вами, а на самом деле это не так.

“Я выглядела забавно”, - сказала ей Саттон. “Смеяться было твоей привилегией”.

“ Ты пригласишь меня поужинать? - спросила она.

“ Конечно, ” сказал Саттон. - С удовольствием.

“А потом куда-нибудь сходим”, - предложила она. “Мы сделаем из этого вечер”.

- С удовольствием, - сказал Саттон.

“ Встретимся в вестибюле в семь, - сказала она. - И я не опоздаю.

Экран исчез, и Саттон напряженно опустился в кресло.

Они отлично проведут вечер, сказала она. И он боялся, что она может быть права.

Они устраивали из этого вечер, и он говорил, разговаривая сам с собой: "Тебе повезет, если завтра ты останешься в живых".

OceanofPDF.com

X

Адамс молча сидел лицом к четырем мужчинам, вошедшим в его кабинет, пытаясь понять, о чем они могли подумать. Но на их лицах были обычные маски.

Кларк, инженер по космическому строительству, сжимал в руке полевой справочник, и лицо его было суровым. В Кларке не было никакой глупости ... никогда.

Андерсон, анатом, большой и грубый, раскуривал трубку, и в тот момент это казалось ему самой важной вещью во всем мире.

Психолог Блэкберн нахмурился, глядя на тлеющий кончик своей сигареты, а Шулкросс, лингвист, небрежно развалился в кресле, как пустой мешок.

Они что-то нашли, сказал себе Адамс. Они нашли много, и кое-что из этого сбивает их с толку.

- Кларк, - сказал Адамс, - полагаю, ты начнешь с нас.

“Мы осмотрели корабль, - сказал ему Кларк, - и обнаружили, что он не может летать”.

“Но это произошло”, - сказал Адамс. “Саттон принес это домой”.

Кларк пожал плечами. “ С таким же успехом он мог бы использовать бревно. Или обломок скалы. И то, и другое подошло бы для этой цели. Любой из них летал бы так же хорошо, как эта куча хлама, или даже лучше.

-Барахло?

“Двигатели были промыты”, - сказал Кларк. “Предохранительная автоматика была единственной вещью, которая удерживала их от распыления. Порты были взломаны, некоторые из них были сломаны. Одна из труб была оторвана и потеряна. Весь корабль был перекручен ”.

- Ты хочешь сказать, что она была искорежена?

“Он обо что-то ударился”, - заявил Кларк. “Ударился сильно и быстро. Швы были открыты, конструктивные пластины погнуты, все было перекручено. Даже если бы вы могли запустить двигатели, корабль никогда бы не справился. Даже с исправными трубами вы не смогли бы проложить курс. Придайте ему любой импульс, и он просто закрутится”.

Андерсон прочистил горло. - Что случилось бы с Саттоном, если бы он был внутри, когда произошло столкновение?

“Он бы умер”, - сказал Кларк.

- Вы уверены в этом?

“ В этом нет сомнений. Даже чудо не спасло бы его. Мы подумали об этом же, поэтому решили. Мы составили диаграмму и использовали самые консервативные силовые коэффициенты, чтобы показать теоретические эффекты ...”

Перебил Адамс. - Но он должен был быть на корабле.

Кларк упрямо покачал головой. “ Если так, то он умер. Наша диаграмма показывает, что у него не было шансов. Если его не убьет одна сила, это сделает дюжина других.

“Саттон вернулся”, - отметил Адамс.

Эти двое уставились друг на друга, наполовину сердито.

Андерсон нарушил молчание. - Он пытался это исправить?

Кларк покачал головой. “ Никаких следов, свидетельствующих о том, что он это сделал. Пытаться было бесполезно. Саттон ничего не смыслил в механике. Ни единой мелочи. Я проверил это. У него не было ни подготовки, ни природных склонностей. А чтобы отремонтировать атомный двигатель, нужен человек сообразительный. Починить его, а не перестраивать заново. И эта установка потребовала бы полной перестройки ”.

Впервые за все время Шулкросс заговорил, мягко, негромко, не переставая неуклюже сутулиться.

“ Может быть, мы неправильно начинаем, - сказал он. “ Начнем с середины. Если бы мы начали с самого начала, заложили основу, то могли бы получить лучшее представление о том, что произошло на самом деле ”.

Они посмотрели на него, все до единого, гадая, что он имеет в виду.

Шулкросс понял, что действовать должен он. Он обратился к Адамсу.

“ У вас есть какие-нибудь идеи о том, каким местом может быть этот лебединый мир? Место, куда отправился Саттон.

Адамс устало улыбнулся. “Мы не уверены. Возможно, очень похоже на Землю. Нам никогда не удавалось подобраться достаточно близко, чтобы узнать. Это седьмая планета из 61 Лебедя. Это могла быть любая из шестнадцати планет системы, но математически было подсчитано, что у седьмой планеты наилучшие шансы на поддержание жизни.

Он сделал паузу, оглядел лица собравшихся и увидел, что они ждут, когда он продолжит.

“ Шестьдесят первое, ” сказал он, “ наше ближайшее соседство. Это было одно из первых солнц, к которому Человек направился, когда покинул Солнечную систему. С тех пор это стало занозой в наших боках”.

Андерсон ухмыльнулся. - Потому что мы не смогли его взломать.

Адамс кивнул. “ Совершенно верно. Секретная система в галактике, которая хранила мало секретов от Человека всякий раз, когда он хотел выйти и взять на себя труд разгадать их.

Конечно, мы сталкивались со всевозможными странностями. Планетарные условия, с которыми мы по сей день не сталкивались. Забавная, опасная жизнь. Экономические системы и психологические концепции, которые сбили нас с толку и до сих пор вызывают у нас головную боль каждый раз, когда мы думаем о них. Но мы всегда могли, по крайней мере, увидеть то, что доставляло нам неприятности, узнать то, что нас облизывало. С Cygni все было по-другому. Мы даже не смогли туда добраться.

“Планеты либо покрыты облаками, либо экранированы, поскольку мы никогда не видели поверхности ни одной из них. И когда вы приближаетесь к системе на несколько миллиардов миль” вы начинаете скользить. Он посмотрел на Кларка. “Это правильное слово, не так ли?”

“Для этого нет подходящего слова, ” сказал ему Кларк, - но скольжение так же близко, как и любое другое. Вас не останавливают и не замедляют, но вас отклоняют. Как будто корабль ударился о лед, хотя это было бы что-то более скользкое, чем лед. Что бы это ни было, это не регистрируется. Нет никаких признаков этого, ничего, что вы могли бы увидеть, или ничего, что вызывало бы даже слабое мерцание на приборах, но вы нажимаете на это и отклоняетесь от курса. Вы корректируете и снова отклоняетесь от курса. В первые дни это сводило людей с ума, когда они пытались добраться до системы и никогда не приближались ни на милю ближе, чем к определенной воображаемой линии ”.

“Как будто, - сказал Адамс, - кто-то взял его за палец и установил крайний срок для всей системы”.

“Что-то вроде этого”, - сказал Кларк.

“Но Саттон справился”, - сказал Андерсон.

Адамс кивнул. “Саттон дозвонился”, - сказал он.

“Мне это не нравится”, - заявил Кларк. “Мне в этом ничего не нравится. У кого-то случился мозговой штурм. Они сказали, что наши корабли слишком большие. Если бы мы использовали корабли поменьше, мы могли бы протиснуться. Как будто то, что нас удерживало, было сеткой или чем-то в этом роде ”.

“ Саттон справился, ” упрямо сказал Адамс. “ Они спустили его на воду в спасательной шлюпке, и он справился. Его маленький корабль прошел там, где не смогли большие.

Кларк так же упрямо покачал головой. “Это не имеет смысла”, - сказал он. “Малость и масштабность не имеют к этому никакого отношения. Где-то есть еще один фактор, о котором мы даже не думали. Саттон благополучно выбрался, но потерпел крушение, и если он был на корабле, когда тот потерпел крушение, он погиб. Но он не справился, потому что его корабль был маленьким. Это было по какой-то другой причине.

Мужчины сидели напряженные, размышляя, ожидая.

“ Почему Саттон? - Наконец спросил Андерсон.

Адамс тихо ответил. “Корабль был маленьким. Мы могли послать только одного человека. Мы выбрали человека, который, по нашему мнению, мог бы лучше всего справиться с работой, если бы он все-таки справился ”.

-И Саттон был шафером?

- Так и было, - решительно ответил Адамс.

“ Ну, очевидно, так оно и было, - дружелюбно сказал Андерсон. Он справился.

- Или его пропустили, - сказал Блэкберн.

- Не обязательно, - сказал Андерсон.

“Отсюда следует”, - утверждал Блэкберн. “Почему мы хотели попасть в систему Лебедя? Чтобы выяснить, опасно ли это. В этом и заключалась идея, не так ли?

“Такова была идея”, - сказал ему Адамс. “Все неизвестное потенциально опасно. Вы не можете списать это со счетов, пока не будете уверены. Таковы были инструкции Саттона: выяснить, опасен ли 61-й”.

“И по той же причине они захотели бы разузнать о нас”, - сказал Блэкберн. “Мы вынюхивали и тыкали в них несколько тысяч лет. Возможно, они хотели узнать о нас так же сильно, как и мы о них.

Андерсон кивнул. “ Я понимаю, что вы имеете в виду. Они бы рискнули одним человеком, если бы смогли вытащить его, но они не позволили бы полностью вооруженному кораблю и полной команде приблизиться на расстояние выстрела.

- Совершенно верно, - подтвердил Блэкберн.

Адамс резко сменил тему разговора, сказав Кларку: “Вы говорили о вмятинах. Они были сделаны недавно?”

Кларк покачал головой. “По-моему, двадцать лет - это нормально. Здесь много ржавчины. Часть проводов стала довольно мягкой ”.

“ Тогда давайте предположим, ” сказал Андерсон, “ что Саттон каким-то чудом сумел починить корабль. Даже тогда ему понадобились бы материалы.

“Их много”, - сказал Кларк.

“Лебедяне могли снабдить его ими”, - предположил Шалкросс.

- Если там вообще есть лебеди, - сказал Андерсон.

“Я не верю, что они могли”, - заявил Блэкберн. “Гонка, которая прячется за ширмой, не была бы механической. Если бы они знали механику, они бы вышли в космос, вместо того чтобы защищаться от космоса. Я предположу, что лебедиане немеханичны ”.

“Но экран”, - подсказал Андерсон.

“Это не обязательно должно быть механическим”, - категорично сказал Блэкберн.

Кларк хлопнул открытой ладонью по колену. “Какой смысл во всех этих домыслах? Саттон не ремонтировал тот корабль. Он каким-то образом вернул его обратно без ремонта. Он даже не пытался его починить. Все покрыто слоями ржавчины, и на нем нет следов гаечного ключа ”.

Шулкросс наклонился вперед. “Я чего-то не понимаю”, - сказал он. “Кларк говорит, что некоторые порты были сломаны. Это означает, что Саттон преодолел расстояние в одиннадцать световых лет в открытом космосе.

“Он использовал костюм”, - сказал Блэкберн.

- Там не было никаких костюмов, - тихо сказал Кларк.

Он оглядел комнату, как будто опасался, что кто-то за пределами маленького кружка может подслушивать.

Он понизил голос. “ И это еще не все. Там не было ни еды, ни воды.

Андерсон выбил трубку о ладонь, и гулкий звук выбивания эхом разнесся по комнате. Осторожно, обдуманно, словно заставляя себя сосредоточиться на этом, он стряхнул пепел с руки в поднос.

“Возможно, у меня есть ответ на этот вопрос”, - сказал он. “По крайней мере, подсказка. Предстоит еще много работы, прежде чем мы получим ответ. И тогда мы не можем быть уверены”.

Он напряженно сидел в кресле, чувствуя на себе взгляды.

“Я не решаюсь высказать то, что у меня на уме”, - сказал он.

Никто не произнес ни слова.

Часы на стене отсчитывали секунды.

Далеко за открытым окном в полуденной тишине гудела саранча.

“Я не думаю, - сказал Андерсон, - что этот человек - человек”.

Часы продолжали тикать. Саранча пронзительно закричала, призывая к тишине.

Наконец заговорил Адамс. “ Но отпечатки пальцев проверены. И отпечатки глаз тоже.

“О, это Саттон, все верно”, - признал Андерсон. “В этом нет сомнений. Саттон снаружи. Саттон во плоти. То же самое тело или, по крайней мере, часть того же тела, которое покинуло Землю двадцать лет назад.

“К чему ты клонишь?” - спросил Кларк. “Если он тот же, то он человек”.

“Вы берете старый космический корабль, ” сказал Андерсон, “ и переделываете его. Добавляете одно устройство здесь, другое там, устраняете одно, модифицируете другое. Что у тебя есть?”

“Восстановленная работа”, - сказал Кларк.

“Это именно та фраза, которую я хотел услышать”, - сказал им Андерсон. “Кто-то или что-то сделало то же самое с Саттоном. Он перестроил работу. И лучшая человеческая работа, которую я когда-либо видел. У него два сердца, и его нервная система не в порядке ... ну, не совсем в порядке, но другая. Конечно, не человеческая. И у него дополнительная система кровообращения. Это тоже не система кровообращения, но так оно выглядит. Только это не связано с сердцем. Прямо сейчас, я бы сказал, он не используется. Как запасная система. Одна система начинает барахлить, и вы можете переключиться на запасную, пока возитесь с первой ”.

Андерсон сунул трубку в карман и потер руки, словно мыл их.

“Ну вот, - сказал он, - у вас все получилось”.

- Это звучит невероятно, - выпалил Блэкберн.

Андерсон, казалось, не слышал его, и все же он ответил ему. “Мы держали Саттона под наблюдением большую часть часа, и мы записали каждый дюйм его тела на пленку. Для анализа такой работы требуется некоторое время. Мы еще не закончили ”.

Но в одном мы потерпели неудачу. Мы использовали психонометр и не почувствовали ни малейшего откуса. Ни дрожи, ни мысли. Даже утечки не было. Его разум был закрыт, наглухо закрыт ”.

- Какой-то дефект в счетчике, - предположил Адамс.

“Нет”, - сказал Андерсон. “Мы это проверили. С психом все было в порядке”.

Он оглядел комнату, переводя взгляд с одного лица на другое.

“Может быть, вы не понимаете, что это значит”, - сказал он им. “Когда человек накачан наркотиками, или спит, или в любом другом случае, когда он не осознает, психонометр вывернет его наизнанку. Он обнаружит вещи, о которых его бодрствующее "я" поклялось бы, что не знало. Даже когда человек борется с этим, происходит определенная утечка, и эта утечка увеличивается по мере того, как ослабевает его психическое сопротивление ”.

“Но с Саттоном это не сработало”, - сказал Шулкросс.

“ Совершенно верно. С Саттоном это не сработало. Говорю вам, этот человек не человек.

- И вы думаете, что он достаточно отличается физически, чтобы жить в космосе, обходясь без еды и воды?

“Я не знаю”, - сказал Андерсон.

Он облизнул губы и оглядел комнату, как дикое животное, ищущее способ сбежать.

“Я не знаю”, - сказал он. “Я просто не знаю”.

Адамс говорил мягко. “Мы не должны расстраиваться”, - сказал он. “Отчужденность не является для нас чем-то странным. Когда-то это могло быть, когда первые люди отправились в космос. Но сегодня...”

Нетерпеливо перебил Кларк. “Инопланетные вещи сами по себе меня не беспокоят. Но когда человек становится инопланетянином...”

Он сглотнул и обратился к Андерсону. - Ты думаешь, он опасен?

- Возможно, - сказал Андерсон.

“Даже если это так, он не сможет причинить нам большого вреда”, - спокойно сказал им Адамс. “Это его заведение просто забито шпионскими установками”.

- Есть какие-нибудь сообщения? - спросил Блэкберн.

“ Просто в общих чертах. Ничего конкретного. Саттон отнесся к этому спокойно. Сделал несколько звонков. Сделал несколько сам. Был посетитель или двое.

“Он знает, что за ним наблюдают”, - сказал Кларк. “Он разыгрывает спектакль”.

“Ходят слухи, - сказал Блэкберн, - что Бентон бросил ему вызов”.

Адамс кивнул. “Да, он это сделал. Эш попытался увильнуть. Не похоже, что он опасен”.

“Может быть, - предположил Кларк почти с надеждой, - Бентон закроет наше дело за нас”.

Адамс слабо улыбнулся. - Почему-то мне кажется, что Эш, возможно, провел весь день, придумывая грязную сделку для нашего мистера Бентона.

Андерсон выудил трубку из кармана и набивал ее из кисета. Кларк шарил в поисках сигареты.

Адамс посмотрел на Шулкросса. - У вас что-то есть, мистер Шулкросс.

Лингвист кивнул. “Но это не слишком увлекательно. Мы открыли чемодан Саттон и нашли рукопись. Мы сфотографировали его и заменили в точности таким, как оно было. Но пока это не принесло нам никакой пользы. Мы не можем прочитать ни слова из этого ”.

- Коды, - сказал Блэкберн.

Шулкросс покачал головой. “Если бы это был код, наши роботы взломали бы его. Через час или два. Но это не код. Это язык. И пока вы не получите ключ, язык нельзя взломать ”.

- Вы, конечно, проверили.

Шулкросс мрачно улыбнулся. “ Вернемся к языкам старой Земли ... Вернемся к Вавилону и Криту. Мы перепроверили каждый жаргон в галактике. Ни один из них и близко не подходил.

“ Язык, ” сказал Блэкберн. “ Новый язык. Это значит, что Саттон что-то нашел.

“Саттон бы так и сделал”, - сказал Адамс. “Он лучший агент, который у меня есть”.

Андерсон беспокойно заерзал на стуле. “ Тебе нравится Саттон? - спросил он. - Нравится лично?

- Я верю, - сказал Адамс.

“Адамс, ” сказал Андерсон, “ я тут подумал. Это то, что с самого начала показалось мне забавным”.

- Да, в чем дело? - спросил я.

“ Вы знали, что Саттон вернется. Знали почти с точностью до минуты, когда он приедет. И вы расставили для него мышеловку. Как же так?”

- Просто догадка, - сказал Адамс.

Долгое время все четверо сидели, глядя на него. Затем они поняли, что он больше ничего не собирается говорить. Они встали, чтобы выйти из комнаты.

OceanofPDF.com

XI

По комнате разнесся женский смех, резкий от возбуждения.

Свет сменился с сумеречно-голубого апрельского на пурпурно-серый безумного, и комната превратилась в другой мир, который плавал в тишине, которая не была совсем тишиной. Ветерок доносил до щеки ледяной аромат... Аромат, вызывавший в памяти черные орхидеи в стране затаившего дыхание ужаса.

Пол закачался под ногами Саттона, и он почувствовал, как маленький кулачок Евы с силой впился в его руку.

Заг заговорил с ними, и его слова были мертвыми и гулкими звуками, исходящими из мумифицированной оболочки.

“ Чего же ты хочешь? Здесь вы живете той жизнью, к которой стремитесь ... находите любое спасение, какое только сможете найти ... обладаете вещами, о которых мечтаете ”.

“ Там есть ручей, ” сказал Саттон. - Небольшой ручей, который протекал...

Свет сменился зеленым, сказочно-зеленым, который светился мягкой, тихой жизнью, буйством весенней жизни и намеком на грядущие события, и там были деревья, деревья, которые были окаймлены блестящей, поцелованной солнцем зеленью первых распускающихся почек.

Саттон пошевелил пальцами ног и почувствовал траву под ними, первую нежную траву весны, и почувствовал запах печени и кровавой коры, которые почти не имели запаха вообще ... и более сильный аромат сладкого Вильямса, цветущего на холме за ручьем.

Он сказал себе: “Для ”Суит Уильямс" еще слишком рано цвести".

Ручей журчал, сбегая по гальке в Большую яму, и он поспешил вперед по луговой траве, крепко сжимая в одной руке тростниковый шест, в другой - банку с червями.

Синяя птица промелькнула среди деревьев, которые взбирались на утес через луг, и высоко на вершине могучего вяза, росшего над Большой Ямой, запела малиновка.

Саттон нашел на берегу истертое место, похожее на стул со стволом вяза, служащим спинкой, сел на него и наклонился вперед, чтобы заглянуть в воду. Течение было сильным, темным и глубоким, оно закручивалось, обнимая более высокий берег, булькая и засасывая с такой силой, что образовывались крошечные водовороты.

Саттон втянул в себя воздух и задержал его в сдерживаемом ожидании. Трясущимися руками он нашел самого большого червяка, вытащил его из банки и насадил на крючок.

Затаив дыхание, он опустил крючок в воду, наклонив удочку перед собой для удобства управления. Поплавок скользнул вниз по бурлящей водной глади, попав в водоворот, где течение повернуло вспять само по себе. Оно дернулось, почти исчезло, затем вынырнуло на поверхность и снова поплыло.

Саттон наклонился вперед, напрягся, руки заныли от напряжения. Но даже несмотря на напряжение, он ощущал доброту дня ... Абсолютный покой ... Свежесть утра, мягкое тепло солнца, синеву неба и белизну облаков. Вода говорила с ним, и он чувствовал, что растет и становится существом, которое постигло и стало частью чистого, белого экстаза, которым были холмы, ручей и луг ... земля, облако, вода, небо и солнце.

И поплавок ушел глубоко под воду!

Он дернулся и почувствовал вес пойманной рыбы. Она описала дугу над его головой и упала в траву позади него. Он отложил свой шест, вскочил на ноги и побежал.

Голавль шлепнулся в траву, и он схватил леску и поднял ее. Это было потрясающе! Добрых шесть дюймов в длину!

Всхлипывая от волнения, он упал на колени и, схватив рыбу, снял крючок дрожащими пальцами.

Начнем с шестидюймового, - сказал он, обращаясь к небу, ручью и лугу. Может быть, все, кого я поймаю, будут такими же большими. Может быть, я поймаю целую дюжину, и все они будут шести дюймов в длину. Может быть, некоторые из них будут еще больше. Может быть...

- Привет, - произнес детский голос.

Саттон обернулся, все еще стоя на коленях.

У вяза стояла маленькая девочка, и на мгновение ему показалось, что он где-то видел ее раньше. Но потом он понял, что она незнакомка, и слегка нахмурился, потому что девушки не годились для рыбалки. Он надеялся, что она не останется. Это было бы так на нее похоже - торчать поблизости и портить ему день.

- Я, - сказала она, произнося имя, которого он не расслышал, потому что она немного шепелявила.

Он не ответил.

“Мне восемь лет”, - сказала она.

“Я Ашер Саттон, - представился он ей, - и мне десять ... скоро будет одиннадцать”.

Она стояла и смотрела на него, нервно теребя одной рукой узорчатый фартук, который был на ней надет. Он заметил, что фартук был чистым и накрахмаленным, очень жестким и чопорным, и она все испортила своим нервным пощипыванием.

“Я на рыбалке”, - сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы его голос не звучал слишком важно. “И я только что поймал огромную рыбу”.

Он увидел, как ее глаза расширились от внезапного ужаса при виде чего-то, появившегося у него за спиной, и резко развернулся, но уже не на коленях, а на ногах, а его рука скользнула в карман пальто.

Все вокруг было пурпурно-серым, раздавался пронзительный женский смех, а перед ним стояло лицо ... лицо, которое он видел в тот день и никогда не забудет.

Толстое и культурное лицо, которое даже сейчас светилось дружелюбием, светилось, несмотря на смертельный прищур, несмотря на пистолет, уже занесенный вверх в волосатом пухлом кулаке.

Саттон почувствовал, как его пальцы коснулись рукоятки пистолета, который он носил, почувствовал, как они сжались вокруг него и выдернули из кармана. Но он знал, что было слишком поздно, слишком поздно, чтобы отбить сноп пламени из пистолета, у которого были долгие секунды на старт.

Гнев пылал в нем, холодный, безысходный, смертельный гнев. Гнев на пухлый кулак, на улыбающееся лицо ... лицо, которое улыбалось бы через шахматную доску или из-за пистолета. Улыбка эгоиста, который попытался бы победить робота, созданного для идеальной игры в шахматы ... Эгоиста, который верил, что сможет сбить Ашера Саттона.

Гнев, понял он, был чем-то большим, чем гнев ... Чем-то большим и разрушительным, чем простая работа человеческих надпочечников. Это была часть его самого и нечто большее, чем он сам, больше, чем смертное существо из плоти и крови, каким был Ашер Саттон. Ужасная вещь, вырванная из нечеловечества.

Лицо перед ним растаяло... Или ему показалось, что растаяло. Оно изменилось, улыбка исчезла, и Саттон почувствовал, как гнев выходит из его мозга и со всей силы обрушивается на увядающую личность, которой был Джеффри Бентон.

Пистолет Бентона громко кашлянул, и дульная вспышка в фиолетовом свете показалась кроваво-красной. Затем Саттон почувствовал глухой удар собственного пистолета по запястью, ударивший по тыльной стороне ладони, когда он нажимал на спусковой крючок.

Бентон падал, выгибаясь вперед, согнувшись пополам, как будто у него в животе были шарниры, и Саттон успел мельком увидеть выкрашенное в фиолетовый цвет лицо, прежде чем оно исчезло из виду и съежилось на полу. На искаженных чертах лица, которые больше не были человеческими, были написаны удивление, тоска и ужасный всепоглощающий страх.

Грохот орудий погрузил помещение в тишину, и сквозь яркий свет, в котором клубился пороховой дым, Саттон увидел белые пятна множества лиц, уставившихся на него. Лица, которые в основном ничего не выражали, хотя у некоторых из них были рты, и рты были круглые и открытые.

Он почувствовал, как кто-то потянул его за локоть, и двинулся, ведомый рукой, лежавшей на его плече. Внезапно он обмяк и затрясся, гнев прошел, и он сказал себе: “Я только что убил человека”.

“ Быстрее, ” раздался голос Евы Армор. “ Мы должны убираться отсюда. Сейчас они набросятся на тебя. Вся их чертова свора.

“Это была ты”, - сказал он ей. “Теперь я вспомнил. Сначала я не расслышал имени. Ты пробормотал это ... Или, я думаю, ты шепелявил, а я не расслышал.

Девушка потянула его за руку. “ Они поставили Бентона в известность. Они решили, что это все, что им нужно. Им и в голову не приходило, что ты сможешь сразиться с ним на дуэли.

“Ты была маленькой девочкой”, - серьезно сказала ей Саттон. - На тебе был клетчатый фартук, и ты все время теребила его, как будто нервничала.

- О чем, во имя всего святого, ты говоришь?

“Ну, я рыбачил, - сказал Саттон, - и как раз поймал крупную рыбу, когда вы появились ...”

“Ты сумасшедший”, - сказала девушка. “Ты никогда не был на рыбалке”.

Она толкнула дверь и вытолкнула его наружу, и прохладный ночной воздух ударил ему в лицо.

“ Подожди секунду! ” крикнул он. Он развернулся и грубо схватил девушку за руки.

“Они”? он заорал на нее. “О чем ты говоришь? Кто они?”

Она уставилась на него широко раскрытыми глазами.

- Ты хочешь сказать, что не знаешь?

Он озадаченно покачал головой.

- Бедный Эш, - сказала она.

Ее медные волосы казались красноватым пламенем, блестящим и живым в мерцании вывески, которая вспыхивала и гасла над фасадом Заг-Хауса.

МЕЧТЫ О ПОРЯДКЕ

Живи той жизнью, которую ты упустил.

Придумай что-нибудь сложное для нас.

К ним тихо обратился швейцар-андроид. - Вы хотели машину, сэр?

Пока он говорил, машина была на месте, плавно и бесшумно скользя по подъездной дорожке, как черный жук, вынырнувший из ночи. Швейцар протянул руку и широко распахнул дверь.

“Быстро - вот подходящее слово”, - сказал он.

Было что-то в мягком, невнятном тоне, что заставило Саттона пошевелиться. Он вошел в машину и потянул Еву за собой. Андроид захлопнул дверь.

Саттон нажал на акселератор, и машина с визгом пронеслась по извилистой подъездной дорожке, выехала на шоссе, взревела от сдерживаемого нетерпения, направляясь по длинной дороге к холмам.

- Где? - спросил Саттон.

- Возвращайся в “Армз”, - сказала она. “ Они не посмеют попытаться добраться до тебя там. Твоя комната оборудована лучами.

Саттон усмехнулся. “Я должен быть осторожен, иначе я бы споткнулся о них. Но откуда ты знаешь?”

“Знать - это моя работа”.

“ Друг или враг? - спросил он.

- Друг, - сказала она.

Он повернул голову и внимательно посмотрел на нее. Она ссутулилась на сиденье и была маленькой девочкой ... Но на ней не было клетчатого фартука, и она не нервничала.

- Не думаю, - сказал Саттон, - что мне было бы полезно задавать вам вопросы?

Она покачала головой.

- Если бы я знал, ты бы, наверное, солгал мне.

- Если бы я захотела, - сказала она.

- Я мог бы вытрясти это из тебя.

“ Ты мог бы, но не станешь. Видишь ли, Эш, я очень хорошо тебя знаю.

- Мы только вчера познакомились.

“Да, я знаю, - сказала она, - но я изучала тебя все эти двадцать лет”.

Он рассмеялся. “ Ты совсем не подумала обо мне. Ты просто...

-И Пепел.

-Да?

- Я думаю, ты замечательный.

Он бросил на нее быстрый взгляд. Она все еще сидела в своем углу сиденья, и ветер отбросил прядь медных волос ей на лицо ... И ее тело было мягким, а лицо сияло. И все же, подумал он, и все же...

“ Это мило с твоей стороны, - сказал он ей. - Я мог бы расцеловать тебя за это.

- Ты можешь поцеловать меня, Эш, - сказала она ему, - в любое время, когда захочешь.

Спустя мгновение изумления он сбавил скорость и так и сделал.

OceanofPDF.com

XII

Сундук привезли утром, когда Саттон заканчивал завтракать.

Он был старым и потрепанным, древняя обшивка из сыромятной кожи свисала клочьями, обнажая изуродованный стальной каркас, кое-где покрытый ржавчиной. В замке торчал ключ, а ремни были сломаны. Мыши полностью обглодали кожу с одного конца.

Саттон вспомнил его ... Это был тот самый, который стоял в дальнем углу чердака, когда он был мальчиком и ходил туда играть дождливыми днями.

Он взял аккуратно сложенный экземпляр утреннего выпуска "Галактик Пресс", который принесли вместе с подносом для завтрака, и потряс им.

Заметка, которую он искал, была на первой полосе, третья в колонке новостей Земли:

Мистер Джеффри Бентон был убит прошлой ночью на неформальной встрече в одном из развлекательных центров университетского района. Победителем стал мистер Ашер Саттон, который только вчера вернулся с задания на 61 Лебедя.

Была последняя фраза, самая обличительная, которую только можно было написать о дуэлянте.

Мистер Бентон выстрелил первым и промахнулся.

Саттон снова сложил газету и аккуратно положил ее на стол. Он закурил сигарету.

Я думал, что это буду я, сказал он себе. Я никогда раньше не стрелял из такого оружия ... Едва ли знал, что такое оружие существует. Хотя я читал о них и знал о них. Но меня не интересовали дуэли, а дуэлянты, коллекционеры и антиквары - единственные, кто мог знать о древнем оружии.

Конечно, на самом деле я его не убивал. Бентон покончил с собой. Если бы он не пропустил — а отсутствию не было оправдания, — статья читалась бы наоборот.

Мистер Ашер Саттон был убит прошлой ночью в результате столкновения ...

Мы сделаем из этого вечер, сказала девушка, и она могла бы догадаться. Мы поужинаем и сделаем из этого вечер. Мы устроим из этого вечер, и Джеффри Бентон убьет тебя в доме Зага.

Да, сказал себе Саттон, она могла бы знать. Она знает слишком много вещей. Например, о шпионских ловушках в этой комнате. И о ком-то, кто заставил Бентона бросить мне вызов и убить меня.

Она сказала "друг", когда я спросил ее, друг она или враг, но слово - это легкая вещь. Любой человек вообще может произнести одно-единственное слово, и нет никакого способа узнать, правда это или ложь.

Она сказала, что изучала меня двадцать лет, и это, конечно, ложь, потому что двадцать лет назад я отправлялся в Cygni и был неважен, всего лишь винтиком в огромной машине. Я по-прежнему неважен, неважен для всех, кроме самого себя, и это великая идея, о которой никто, кроме меня, не может знать. Ибо независимо от того, была ли рукопись сфотографирована, нет ни одной живой души, которая могла бы ее прочитать.

Она сказала "друг", когда я спросил ее "друг или враг". И она знала, что Бентон был подготовлен к тому, чтобы бросить мне вызов и убить меня. И она позвонила мне и назначила свидание за ужином.

А словами легко говорить. Но есть и другие вещи, помимо слов, которые нелегко превратить из лжи в правду … то, как ее губы ощущались под моими губами, нежность кончиков пальцев, скользящих по щеке.

Он затушил сигарету, встал и подошел к багажнику. Замок был ржавым, и ключ поворачивался с трудом, но в конце концов он открыл его и поднял крышку.

Сундук был наполовину заполнен бумагами, сложенными очень аккуратно. Саттон, взглянув на них, усмехнулся. Бастер всегда был методичной душой. Но, с другой стороны, все роботы методичны. Такова их природа. Методичны и, как там сказал Херкимер? Упрямы, вот и все. Методичный и упрямый.

Он присел на корточки рядом с сундуком и порылся в его содержимом. Старые письма, аккуратно перевязанные в пачки. Старая записная книжка времен учебы в колледже. Пачка скрепленных документов, которые, несомненно, устарели. Альбом для вырезок, испещренный вырезками, которые не были наклеены. Альбом, наполовину заполненный коллекцией дешевых марок.

Он присел на корточки и любовно перелистал страницы альбома, снова возвращаясь в детство. Дешевые марки, потому что у него не было денег купить более качественные. Безвкусные, потому что они понравились ему. Большинство из них в плохом состоянии, но было время, когда они казались замечательными.

Увлечение марками, насколько он помнил, длилось два года ... самое большее - три. Он корпел над каталогами, торговался, покупал дешевые пакеты, усвоил странный жаргон своего хобби ... перфорация, безличность, оттенки, водяные знаки, глубокая печать.

Он мягко улыбнулся от счастья, вызванного этим воспоминанием. Были марки, которые он хотел, но никогда не мог получить, и он изучал их иллюстрации до тех пор, пока не выучил каждую из них наизусть. Он поднял голову, уставился на стену и попытался вспомнить, на что были похожи некоторые из них, но воспоминаний не было. Некогда чрезвычайно важное дело было похоронено более чем на пятьдесят лет другими чрезвычайно важными делами.

Он отложил альбом в сторону, снова подошел к сундуку.

Еще блокноты и письма. Разрозненные вырезки. Любопытного вида гаечный ключ. Хорошо обглоданная кость, которая когда-то, вероятно, была собственностью и утешением какой-нибудь любимой, но теперь забытой семейной собаки.

Мусор, сказал Саттон. Бастер мог бы сэкономить кучу времени, просто сжигая его.

Пара старых газет. Побитый молью вымпел. Объемистое письмо, которое так и не распечатали.

Саттон бросил его поверх остального мусора, который достал из багажника, затем поколебался, протянул руку и снова поднял его.

Эта марка выглядела странно. Во-первых, цвет.

Память щелкнула в его мозгу, и он снова увидел марку, увидел ее такой, какой видел ее в детстве ... не саму марку, конечно, а ее иллюстрацию в каталоге.

Он склонился над письмом и внезапно судорожно вздохнул.

Марка была старой, невероятно старой... Невероятно старой и стоила... Господи, сколько же она стоила?

Он попытался разглядеть почтовый штемпель, но тот так потускнел от времени, что расплылся у него перед глазами.

Он медленно встал, отнес письмо к столу и склонился над ним, пытаясь разгадать название города.

МОСТ —, ум.

Бриджпорт, вероятно. И ЭТО.? Возможно, какое-то старое государство. Какое-то политическое разделение, затерянное в тумане времени.

Июль—, 198

Июль 1980 года-счем-то!

Шесть тысяч лет назад!

Рука Саттона задрожала.

Нераспечатанное письмо, отправленное шестьдесят веков назад. Брошенное вместе с этой кучей хлама. Лежащий щекой к подбородку с изуродованной зубами костью и забавным гаечным ключом.

Нераспечатанное письмо ... и с маркой, которая стоила целое состояние.

Саттон снова прочитала почтовый штемпель. Бриджпорт, штат Висконсин. Июль, похоже, 11 ... 11 июля 1988г.-. Отсутствующая цифра в году была слишком тусклой, чтобы разобрать. Возможно, с хорошим стеклом это можно было бы сделать.

Адрес, выцветший, но все еще разборчивый, гласил:

Мистер Джон Х. Саттон,

Бриджпорт,

Висконсин.

Так вот кем был WIS. был. Висконсин.

И фамилия его была Саттон.

Конечно, это был бы Саттон.

Что сказал андроид-адвокат Бастера? Полный сундук семейных бумаг.

“Мне придется заглянуть в историческую географию, - подумал Саттон. Я должен точно выяснить, где находился Висконсин.

Но Джон Саттон? Джон Х. Саттон. Это было другое дело. Просто другой Саттон. Тот, кто много лет был пылью. Человек, который иногда забывал открыть свою почту.

Саттон перевернул письмо и осмотрел клапан. Следов подделки обнаружено не было. Клей отслаивался от времени, и когда он провел ногтем по одному углу, слизь осыпалась крошечной струйкой порошка. Бумага, как он увидел, была хрупкой и требовала осторожного обращения.

Полный сундук семейных бумаг, - сказал андроид Веллингтон, войдя в комнату и очень чопорно присев на краешек стула и аккуратно положив шляпу на столешницу.

А вместо этого оказался полный сундук всякого хлама. Кости, гаечные ключи, скрепки и вырезки. Старые записные книжки, письма и письмо, отправленное шесть тысяч лет назад и так и не вскрытое.

Знал ли Бастер о письме ... Но даже задавая себе этот вопрос, Саттон знал, что Бастер знал.

И он пытался скрыть это ... и ему это удалось. Он бросил его вместе с другим хламом, прекрасно зная, что его найдут, но только не тот человек, для которого он предназначался. Потому что сундук был намеренно сделан так, чтобы казаться неважным. Она была старой и потрепанной, ключ торчал в замке, и на нем было написано, что во мне ничего нет, но если ты хочешь впустую потратить свое время, что ж, иди и посмотри. И если бы кто-нибудь присмотрелся, беспорядок показался бы не более чем тем, чем он был, за одним исключением ... никчемным скоплением изношенных чувств.

Саттон вытянул палец и постучал по объемистому письму, лежащему на столе.

Джон Х. Саттон, мой предок, живший на расстоянии шести тысяч лет. В моих венах течет его кровь, хотя и во много раз разбавленная. Но он был человеком, который жил, дышал, ел и умер, который видел восход солнца на фоне зеленых холмов Висконсина ... если в Висконсине вообще есть холмы, где бы он ни находился.

Он чувствовал летнюю жару и дрожал от зимнего холода. Он читал газеты и обсуждал политику с соседями по улице. Он беспокоился о многих вещах, как о больших, так и о малых, и большинство из них были бы мелкими, какими обычно бывают тревоги.

Он ходил ловить рыбу на реку в нескольких милях от дома и, возможно, копошился в своем саду на склоне лет, когда ему больше нечего было делать.

Такой же человек, как я, хотя были бы незначительные различия. У него был червеобразный отросток, и это могло доставить ему неприятности. У него были зубы мудрости, и они, возможно, тоже доставляли ему неприятности. И он, вероятно, умер в восемьдесят лет или вскоре после этого, хотя с таким же успехом мог умереть гораздо раньше. "А когда мне будет восемьдесят, - подумал Саттон, - я буду в самом расцвете сил.

Но были бы и компенсации. Джон Х. Саттон жил бы ближе к Земле, потому что Земля - это все, что у него было. Он не был бы знаком с психологией инопланетян, и Земля была бы местом обитания, а не местом управления, где ничего не выращивают ради его экономической ценности, ни одно колесо не вращается с экономической целью. Он мог бы выбрать дело своей жизни из всего обширного поля человеческих устремлений вместо того, чтобы быть вынужденным работать на правительство, управлять хрупким пространством галактической империи.

И где-то, теперь потерянные, были Саттоны до него, а после него, тоже потерянные, много других Саттонов. Цепочка жизни плавно переходит от одного поколения к следующему, и ни одно из звеньев не выделяется, за исключением тех, что попадаются то тут, то там случайно. По исторической случайности, или по случайности мифа, или по случайности того, что я не вскрыл письмо.

Раздался звонок в дверь, и Саттон, вздрогнув, схватил письмо и сунул его во внутренний карман пальто.

- Войдите, - позвал он.

Это был Херкимер.

- Доброе утро, сэр, - поздоровался он.

Саттон уставился на него. “ Чего ты хочешь? - спросил он.

“Я принадлежу тебе”, - вежливо сказал ему Херкимер. “Я часть твоей трети собственности Бентона”.

- Мой третий ... - и тут он вспомнил.

Таков был закон. Тот, кто убивает другого на дуэли, наследует треть имущества убитого. Таков был закон ... Закон, о котором он забыл.

“Надеюсь, вы не возражаете”, - сказал Херкимер. “Со мной легко ладить, я очень быстро учусь, и мне нравится работать. Я умею готовить, шить, бегать по поручениям, умею читать и писать.

- И ткни в меня пальцем.

- О нет, я бы никогда этого не сделала.

- Почему бы и нет?

- Потому что ты мой хозяин.

- Посмотрим, - кисло сказал Саттон.

“Но я - это еще не все”, - сказал Херкимер. “Есть и другие вещи. Есть астероид, охотничий астероид, на котором водится лучшая дичь, и космический корабль. Маленький, это правда, но очень удобный. Есть несколько тысяч долларов, поместье на западном побережье, акции ”Уайлдкэт планетар девелопмент" и множество других мелочей, слишком многочисленных, чтобы упоминать.

Херкимер полез в карман и достал записную книжку.

- Я записал их, если вы потрудитесь послушать.

“ Не сейчас, ” сказал Саттон. - Мне нужно работать.

Херкимер просиял.

“ Что-то, что я мог бы сделать, без сомнения. Что-то, с чем я мог бы помочь.

“ Ничего, ” ответил Саттон. - Я собираюсь повидаться с Адамсом.

“ Я могу понести твой чемодан. Вон тот.

- Я не берусь за это дело.

- Но, сэр...

- Садись, сложи руки и жди, пока я вернусь.

“Я попаду в беду”, - предупредил андроид. “Я просто знаю, что попаду”.

“ Тогда ладно. Есть кое-что, что ты можешь сделать. То дело, о котором ты упоминал. Ты можешь посмотреть его.

- Да, сэр, - ответил Херкимер, явно разочарованный.

“И не тратьте свое время, пытаясь прочитать, что в нем”, - сказал Саттон. “Вы не сможете”.

- О, - сказал Херкимер, еще более разочарованный.

“ Есть еще кое-что. В этом отеле живет девушка по имени Ева Армор. Знаешь что-нибудь о ней?

Херкимер покачал головой. - Но у меня есть двоюродный брат...

-Двоюродныйбрат?

“ Конечно. Двоюродная сестра. Ее создали в той же лаборатории, что и я, и это делает ее моей двоюродной сестрой.

- Значит, у тебя много кузенов.

“Да, ” сказал Херкимер, “ у меня их много тысяч. И мы держимся вместе. Что, - сказал он очень ханжески, - именно так и должно быть в семьях”.

- Ты думаешь, этот кузен может что-то знать?

Херкимер кивнул. “ Она работает в отеле. Она может мне кое-что рассказать.

Он взял листовку из стопки, лежавшей на столе.

“Я вижу, сэр, - сказал он, - что они добрались до вас”.

“ О чем ты говоришь? Саттон сердито спросила.

“Члены Лиги равенства”, - сказал Херкимер. “Они подстерегают любого, кто может иметь какое-то значение. У них есть петиция”.

“Да, ” сказал Саттон, “ они действительно говорили что-то о петиции. Хотели, чтобы я ее подписал”.

- А вы этого не сделали, сэр?

- Нет, - коротко ответил Саттон.

Он уставился на Херкимера. “ Ты андроид, ” сказал он напрямик. - Я бы ожидал, что вы отнесетесь к ним с сочувствием.

“Сэр, ” сказал Херкимер, - они могут иметь в виду “все в порядке", но поступают неправильно. Они просят о милосердии к нам, о жалости к нам. Нам не нужны милосердие и жалость”.

- Чего ты хочешь? - спросил я.

“Принятие как равных людей, - сказал Херкимер, - но принятие по нашим достоинствам, а не по особому разрешению, не из-за человеческой терпимости”.

“Я понимаю”, - сказал Саттон. “Думаю, я понял, когда они поймали меня в вестибюле. Не имея возможности выразить это словами ...”

“Дело вот в чем, сэр”, - сказал Херкимер. “Нас создала человеческая раса. Это то, что раздражает. Они создали нас с тем же духом, с каким фермер разводит свой скот. Они создают нас для определенной цели и используют нас для этой цели. Они могут быть добры к нам, но за добротой стоит жалость. Они не позволяют нам полагаться на наши собственные способности. У нас нет неотъемлемых прав, и нам не позволено предъявлять какие-либо неотъемлемые права на основные права человечества. Мы...”

Он сделал паузу, и блеск в его глазах погас, а лицо разгладилось.

- Я вам надоел, сэр, - сказал он.

Саттон говорил резко. “ В этом вопросе я твой друг, Херкимер. Не забывай об этом ни на минуту. Я ваш друг, и я заранее доказал это, не подписав эту петицию”.

Он стоял, уставившись на андроида. "Наглые и коварные", - подумал он. "И такими мы их сделали". Это знак рабства, который идет вместе с клеймом на лбу.

“Вы можете быть уверены, - сказал он Херкимеру, - что я не испытываю к вам жалости”.

“ Спасибо вам, сэр, ” сказал Херкимер. - Спасибо вам за всех нас.

Саттон повернулся к двери.

“ Вас можно поздравить, сэр, ” сказал Херкимер. - Вы очень хорошо рассказали о себе прошлой ночью.

Саттон повернулся обратно к комнате.

“Бентон промахнулся”, - сказал он. “Я не мог не убить его”.

Херкимер кивнул. “ Но дело не только в этом, сэр. Так случилось, что я впервые слышу о человеке, убитом пулей в руку ”.

“В руку!”

“ Совершенно верно, сэр. Пуля раздробила ему руку, но в остальном не задела.

- Он был мертв, не так ли?

“ О да, ” сказал Херкимер. - Очень, очень мертв.

OceanofPDF.com

XIII

Адамс щелкнул зажигалкой и подождал, пока пламя выровняется. Его глаза были прикованы к Саттону, и в них не было мягкости, но была мягкость, раздражительность и некая легкая неуверенность в самом человеке, хорошо скрытая, но все же присутствующая.

Этот пристальный взгляд, сказал себе Саттон, - его старый трюк. Он смотрит на вас с застывшим лицом, как у сфинкса, и если вы не привыкли к нему и ко всем его уловкам, он заставит вас думать, что он Всемогущий Бог.

Но он уже не так свирепо смотрит, как раньше. Сейчас в нем есть напряжение, которого не было двадцать лет назад. Значит, просто твердость. Гранит, а теперь гранит начинает выветриваться.

У него что-то на уме. Что-то не ладится.

Адамс поводил огоньком зажигалки над набитым мундштуком своей трубки, неторопливо, не торопясь, заставляя Саттона ждать.

- Вы, конечно, знаете, - тихо сказал Саттон, - что я не могу быть с вами откровенным.

Пламя зажигалки погасло, и Адамс выпрямился в кресле.

“А?” - спросил он.

Саттон обхватил себя руками. Поймал его вне базы. Бросил за проигрыш. Пройденная пешка, сказал он себе. Вот что это такое... Сданная пешка.

Он сказал вслух: “Вы, конечно, уже знаете, что я прилетел домой на корабле, которым нельзя было управлять. Ты знаешь, что у меня не было скафандра, иллюминаторы были разбиты, а корпус изрешечен. У меня не было еды и воды, а 61-й находится в одиннадцати световых годах отсюда.

Адамс мрачно кивнул. - Да, мы все это знаем.

“То, как я вернулся или что со мной случилось, не имеет никакого отношения к моему отчету, и я не собираюсь рассказывать вам”.

- Тогда зачем вообще упоминать об этом? - рявкнул на него Адамс.

“Просто чтобы мы понимали друг друга”, - сказала Саттон. “Чтобы вы не задавали много вопросов, на которые не будет ответа. Это сэкономит уйму времени”.

Адамс откинулся на спинку стула и довольно попыхтел трубкой.

“ Тебя послали добыть информацию, Эш, ” напомнил он Саттон. “ Любую информацию. Все, что сделало бы Лебедя более понятным. Вы представляли Землю, и вам платила Земля, и вы, несомненно, что-то должны Земле”.

“Я тоже кое-чем обязан Лебедю”, - сказал Саттон. “Я обязан Лебедю своей жизнью. Мой корабль потерпел крушение, и я погиб”.

Адамс кивнул почти сонно.

“Да, это то, что сказал Кларк. Что ты был убит”.

- Кто такой Кларк? - спросил я.

“Кларк - инженер по космическому строительству”, - сказал ему Адамс. “Спит с кораблями и чертежами. Он изучил ваш корабль и вычислил график координат силы. Он сообщил, что если бы вы были внутри корабля, когда он упал, у вас не было бы ни единого шанса.

Адамс уставился в потолок.

- Кларк сказал, что если бы вы были на том корабле в момент столкновения, то превратились бы в желе.

- Удивительно, - сухо заметил Саттон, - что человек может делать с цифрами.

Адамс снова подтолкнул его. - Андерсон сказал, что ты не человек.

- Я полагаю, Андерсон мог бы сказать это, взглянув на корабль.

Адамс кивнул. “Ни еды, ни воздуха. Это был логичный вывод для любого”.

Саттон покачал головой. “Андерсон ошибается. Если бы я не был человеком, вы бы никогда меня не увидели. Я бы вообще не вернулся. Но я скучал по Земле, а вы ожидали отчета.

- Ты не торопился, - обвинил его Адамс.

“Я должен был быть уверен”, - сказал ему Саттон. “Понимаешь, я должен был знать. Я должен был иметь возможность вернуться и рассказать тебе то или иное. Я должен был сказать тебе, опасны лебедиане или нет.

“И что же это такое?”

“Они не опасны”, - сказал Саттон.

Адамс ждал, а Саттон сидел молча.

Наконец Адамс спросил: “И это все?”

- Это все, - сказал Саттон.

Адамс постучал по зубам куском трубки. “Мне бы не хотелось посылать еще одного человека проверить”, - сказал он. “Особенно после того, как я сказал всем, что ты вернешь всю дурь”.

“Это не принесло бы никакой пользы”, - сказал Саттон. “Никто не смог бы дозвониться”.

- Ты это сделал.

“ Да, и я был первым. Поскольку я был первым, я также был и последним.

Сидевший напротив Адамс холодно улыбнулся. - Тебе нравились эти люди, Эш.

- Это были не люди.

- Ну... тогда существа.

“Они даже не были существами. Трудно сказать вам точно, что они собой представляют. Ты бы посмеялся надо мной, если бы я сказал тебе, что я о них на самом деле думаю.

Адамс хмыкнул. - Подойди как можно ближе.

“ Симбиотические абстракции. Это достаточно близко, насколько я могу подойти.

- Вы хотите сказать, что их на самом деле не существует? - спросил Адамс.

“О, они действительно существуют. Они есть, и вы осознаете их. Осознаю их так же, как я осознаю тебя или ты меня.

- И в них есть смысл?

“Да, - сказал Саттон, - в них есть смысл”.

-И больше никто не может дозвониться?

Саттон покачал головой. “Почему бы тебе не вычеркнуть Лебедя из своего списка? Притворись, что его там нет. От Лебедя нет опасности. Лебедиане никогда не побеспокоят Человека, и Человек никогда туда не доберется. Нет смысла пытаться?”

-Они не механические?- спросиля.

“ Нет, ” сказал Саттон. - Они не механические.

Адамс сменил тему: “Дай-ка подумать. Сколько тебе лет, Эш?”

- Шестьдесят один, - сказал Саттон.

“Хммм”, - сказал Адамс. “Просто ребенок. Только начинаю”. Его трубка погасла, и он теребил ее пальцем, ощупывая миску, хмуро глядя на нее.

“Что ты планируешь делать?” - спросил он.

- У меня нет никаких планов.

- Ты ведь хочешь остаться на службе, не так ли?

“Это зависит от того, - сказал Саттон, - как вы к этому относитесь. Я, конечно, предполагал, что ты не захочешь меня.

“ Мы должны вам вернуть долг за двадцать лет, - сказал Адамс почти ласково. “ Он ждет вас. Вы можете забрать его, когда будете выходить. Кроме того, у тебя впереди отпуск на три или четыре года. Почему бы тебе не взять его сейчас?”

Саттон ничего не ответил.

“Приходите позже”, - сказал Адамс. “Мы еще поговорим”.

“Я не передумаю”, - сказал Саттон.

- Никто тебя об этом не попросит.

Саттон медленно поднялся.

“Мне жаль, - сказал Адамс, - что я не пользуюсь вашим доверием”.

“Я вышел, чтобы выполнить работу”, - решительно сказал ему Саттон. “Я выполнил эту работу. Я составил свой отчет.

- Так и есть, - сказал Адамс.

- Полагаю, - сказал Саттон, - вы будете поддерживать со мной связь.

Глаза Адамса мрачно блеснули. “ Совершенно верно, Эш. Я буду поддерживать с тобой связь.

OceanofPDF.com

XIV

Саттон спокойно сидел в кресле, и сорок лет были вычеркнуты из его жизни.

Потому что это было все равно что вернуться на сорок лет назад ... даже к чайным чашкам.

Через открытые окна кабинета доктора Рейвен доносились молодые голоса и топот студенческих ног по дорожке. Ветер шумел в вязах, и этот звук был ему хорошо знаком. Где-то вдалеке зазвонил церковный колокол, а прямо через дорогу раздался девичий смех.

Доктор Рейвен протянул ему чашку с чаем.

“Я думаю, что я прав”, - сказал он, и его глаза заблестели. “Три кусочка и без сливок”.

“Да, это так”, - сказал Саттон, удивленный тем, что он вообще помнит.

Но вспоминать, сказал он себе, было легко. Кажется, я способен вспомнить почти все. Как будто старые наборы привычек хранились яркими и отполированными в моем сознании на протяжении всех чужих лет, ожидая, как драгоценный серебряный сервиз, стоящий на полке, пока не придет время использовать их снова.

“Я помню мелочи”, - сказал доктор Рейвен. “Маленькие, несущественные вещи, например, сколько кусочков сахара или что мужчина сказал шестьдесят лет назад, но иногда я не очень хорошо справляюсь с большими вещами ... с вещами, которые, как вы ожидаете, мужчина должен помнить”.

Белый мраморный камин пылал до сводчатого потолка, и герб университета на его полированной поверхности был таким же ярким, как в последний день, когда Саттон видел его.

“Я полагаю, - сказал он, - вы удивляетесь, зачем я пришел”.

“Вовсе нет”, - сказал доктор Рейвен. “Все мои мальчики возвращаются, чтобы повидаться со мной. И я рад их видеть. Это заставляет меня чувствовать такую гордость”.

“Я и сам задавался этим вопросом”, - сказал Саттон. “И мне кажется, я знаю, что это такое, но трудно сказать”.

“Тогда давайте успокоимся”, - сказал доктор Рейвен. “Помните, как мы привыкли. Мы сидели и обсуждали разные вещи, и, наконец, не успели мы опомниться, как нашли суть ”.

Саттон коротко рассмеялся.

“ Да, я помню, доктор. Тонкости теологии. Существенные различия в сравнительном религиоведении. Скажите мне вот что. Вы потратили на это всю жизнь, вы знаете о религиях, земных и других, больше, чем любой человек на Земле. Смогли ли вы сохранить одну веру? Вас когда-нибудь соблазняли учения вашей расы?”

Доктор Рейвен поставил чашку на стол.

“Я мог бы догадаться, ” сказал он, “ что ты поставишь меня в неловкое положение. Раньше ты делала это постоянно. У тебя была сверхъестественная способность попадать именно в тот вопрос, на который мужчине было трудно ответить ”.

“Я больше не буду тебя смущать”, - сказал ему Саттон. “Я так понимаю, что вы нашли какие-то хорошие, можно сказать, превосходные моменты в инопланетных религиях”.

- Ты нашел новую религию?

“Нет”, - сказал Саттон. “Не религия”.

Церковный колокол продолжал звонить, а девушка, которая смеялась, ушла. Шаги на дорожке были слышны далеко-далеко.

“Испытывали ли вы когда-нибудь чувство, - спросил Саттон, - как будто вы сидите по правую руку от Бога и слышите то, чего, как вы знали, вам никогда не суждено было услышать?”

Доктор Рейвен покачал головой. “Нет, не думаю, что когда-либо слышал”.

- Если бы ты знал, что бы ты сделал?

“Я думаю, - сказал доктор Рейвен, - что меня это беспокоит не меньше, чем вас”.

“Мы жили одной верой, ” сказал Саттон, - по крайней мере, восемь тысяч лет, а возможно, и больше. Безусловно, больше. Ибо, должно быть, именно вера, проблеск какой-то веры заставил неандертальца покрасить берцовые кости в красный цвет и расположить черепа так, чтобы они были обращены на восток ”.

- Вера, - мягко сказал доктор Рейвен, - это могущественная вещь.

“Да, мощный, ” согласился Саттон, “ но даже в своей силе это наше собственное признание слабости. Наше собственное признание того, что мы недостаточно сильны, чтобы выстоять в одиночку, что у нас должен быть посох, на который мы можем опереться, выраженная надежда и убежденность в том, что есть некая более великая сила, которая окажет нам помощь и направит нас ”.

“ Ты не ожесточился, Эш? Ты что-то нашел?

“Не горький”, - сказал ему Саттон.

Где-то тикали часы, громко в наступившей тишине.

- Доктор, - сказал Саттон, - что вы знаете о судьбе?

“ Странно слышать, как вы говорите о судьбе, ” сказал доктор Рейвен. - Ты всегда был человеком, который никогда не склонен покоряться судьбе.

“Я имею в виду документальную судьбу”, - объяснила Саттон. “Не абстракцию, а реальную вещь, реальную веру в судьбу. Что говорится в записях?

“Всегда были люди, которые верили в судьбу”, - сказал доктор Рейвен. “Некоторые из них, как представляется, не без оснований. Но чаще всего они не называли это судьбой. Они называли это удачей, или предчувствием, или вдохновением, или чем-то еще. Были историки, которые писали о явном предначертании, но это были не более чем слова. Просто вопрос семантики. Конечно, были фанатики, и были другие, которые верили в судьбу, но практиковали фатализм”.

“Но нет никаких доказательств”, - сказал Саттон. “Никаких реальных свидетельств того, что называется судьбой? Реальная сила. Живая, жизненно важная вещь. Что-то, на что ты можешь указать пальцем”.

Доктор Рейвен покачал головой. “ Насколько я знаю, ничего подобного, Эш. Судьба, в конце концов, это всего лишь слово. Это не то, что ты можешь точно определить. Вера тоже когда-то, возможно, была не более чем словом, точно так же, как судьба сегодня. Но миллионы людей и тысячи лет превратили это в реальную силу, в то, что можно определить и использовать, и в то, чем можно жить ”.

“ Но интуиция и везение, ” запротестовал Саттон. - Это всего лишь случайность.

“Возможно, это проблески судьбы”, - заявила доктор Рейвен. “Проблески, просвечивающие сквозь них. Намек на широкий поток происходящего поведения. Конечно, никто не может знать наверняка. Многие могут быть слепы ко многим вещам, пока у них не будет фактов. Поворотные моменты в истории основывались на интуиции. Вдохновенная вера в собственные способности меняла ход событий больше раз, чем можно сосчитать”.

Он встал, подошел к книжному шкафу и встал, запрокинув голову.

“Где-то, - сказал он, - если я смогу это найти, должна быть книга”.

Он искал и не нашел его.

“Неважно, - заявил он, - я вернусь к этому позже, если вам все еще интересно. В нем рассказывается о древнем африканском племени со странной верой. Они верили, что у духа, или сознания, или эго, или как бы вы это ни называли, каждого человека есть партнер, двойник на какой-нибудь далекой звезде. Если я правильно помню, они даже знали, какая звезда, и могли указать на нее в вечернем небе.

Он отвернулся от книжного шкафа и уставился на Саттона.

“ Знаешь, это может быть судьба, - сказал он. - Вполне может быть.

Он пересек комнату и встал перед остывшим камином, сцепив руки за спиной и склонив набок седую голову.

“ Почему тебя так интересует судьба? - спросил он.

“Потому что я нашел судьбу”, - сказал Саттон.

OceanofPDF.com

XV

Лицо на экране было скрыто маской, и Адамс произнес с холодным гневом: “Я не принимаю звонки в масках”.

“ Этим займешься ты, - произнес голос из-под маски. “ Я тот человек, с которым ты разговаривала во внутреннем дворике. Помнишь?

- Звонок из будущего, я полагаю, - сказал Адамс.

“Нет, я все еще нахожусь в твоем времени. Я наблюдал за тобой”.

- Тоже наблюдаешь за Саттоном?

Человек в маске кивнул. “ Теперь ты его видел. Что ты думаешь?

“Он что-то скрывает”, - сказал Адамс. “И не все в нем человеческое”.

- Ты собираешься приказать его убить?

“Нет”, - сказал Адамс. “Нет, я не думаю, что буду. Он знает кое-что, что нам нужно знать. И мы не добьемся этого от него убийством”.

“Тому, что он знает, - сказал голос в маске, - лучше умереть вместе с человеком, который это знает”.

- Возможно, - сказал Адамс, - мы смогли бы прийти к взаимопониманию, если бы вы объяснили мне, в чем дело.

“ Я не могу сказать тебе, Адамс. Хотел бы я это сделать. Я не могу предсказать тебе будущее.

- И пока ты этого не сделаешь, - отрезал Адамс, - я не позволю тебе изменить прошлое.

И он подумал: этот человек напуган. Напуган и почти в отчаянии. Он убил бы Саттона в любое время, когда захотел, но боится это сделать. Саттон должен быть убит человеком своего времени ... буквально должен быть, потому что время может не потерпеть распространения насилия из одной области в другую.

- Кстати, - сказал человек из будущего.

- Да, - сказал Адамс.

- Я собирался спросить тебя, как обстоят дела на Альдебаране XII.

Адамс неподвижно сидел в своем кресле, в нем пылал гнев.

“Если бы не Саттон, - сказал человек в маске, - на Альдебаране XII не произошло бы никакого инцидента”.

“Но Саттон еще не вернулся”, - отрезал Адамс. “Его даже здесь не было ....”

Он понизил голос, потому что кое-что вспомнил. Имя на форзаце … “Ашер Саттон”.

- Послушайте, - сказал Адамс, - скажите мне, ради всего святого, если вам есть что рассказать.

- Вы хотите сказать, что не догадались, что это может быть?

Адамс покачал головой.

“Это война”, - сказал голос.

- Но войны нет.

- Не в твое время, а в другое.

“Но как...”

“Помнишь Майклсона?”

“Человек, который на секунду переместился во времени”.

Голова в маске кивнула, экран погас, а Адамс сел и почувствовал, как холод ужаса пробежал по его телу.

Зуммер визора замурлыкал, и он машинально щелкнул переключателем.

В зеркале был Нельсон.

“Саттон только что закончила университет”, - сказал Нельсон. - Он провел час с доктором Горацием Рейвеном. Доктор Рейвен, если вы не помните, профессор сравнительного религиоведения.

“О”, - сказал Адамс. “О, так вот оно что”.

Он забарабанил пальцами по столу, наполовину раздраженный, наполовину испуганный.

Было бы позором, подумал он, убить такого человека, как Саттон.

Но, возможно, так будет лучше.

Да, сказал он себе, может быть, это и к лучшему.

OceanofPDF.com

XVI

Кларк сказал, что он умер, а Кларк был инженером. Кларк составил график, и на графике была смерть; математика предсказала, что определенные напряжения превратят тело в человеческое желе.

А Андерсон сказал, что он не человек, и откуда Андерсону было знать?

Дорога впереди изгибалась серебристой полосой, сияющей в лунном свете, и звуки и запахи ночи разливались по земле. Острый, чистый запах растущих растений, таинственный запах воды. Справа через болото протекал ручей, и Саттон, сидевший за рулем, уловил проблеск извилистой, залитой лунным светом воды, когда сворачивал за поворот. Попискивающие лягушки создавали завесу пикси-звуков, которые окутывали холмы, а светлячки были раскачивающимися фонариками, подававшими сигналы в темноте.

А откуда Андерсону было знать?

Как, спросил Саттон, если только он не обследовал меня? Если только он не был тем, кто пытался проникнуть в мой разум после того, как я был вырублен, когда вошел в свою комнату?

Адамс протянул руку, а Адамс никогда не протягивал руку, если не хотел, чтобы кто-нибудь увидел. Если только у него не было аккуратно припрятанного туза в рукаве.

Он хотел, чтобы я знал, сказал себе Саттон. Он хотел, чтобы я знал, но не мог сказать мне. Он не мог сказать мне, что записал меня на пленку, что это он подстроил все в комнате.

Но он мог бы дать мне знать, сделав всего одну оговорку, тщательно просчитанную, как та, что была с Андерсоном. Он знал, что я поймаю, и думает, что сможет вывести меня из себя.

Свет фар на мгновение выхватил серо-черные массивные очертания дома, приютившегося на склоне холма, а затем был еще один поворот. Ночная птица, черная и призрачная, перелетела дорогу, и тень от ее полета заплясала в конусе света.

Адамс был тем самым, сказал Саттон, разговаривая сам с собой. Он был тем, кто ждал меня. Каким-то образом он знал, что я приду, и был весь взведен. Он пометил меня и выписал билет еще до того, как я коснулся земли, и дал мне отмашку, прежде чем я понял, что происходит.

И, несомненно, он нашел гораздо больше, чем рассчитывал.

Саттон сухо усмехнулся. И смех превратился в крик, который прокатился по склону холма во вспышке струящегося огня ... Поток огня, который закончился в болоте, который на мгновение затих, а затем окрасился синим и красным.

Зашипели тормоза, шины завизжали по асфальту, когда Саттон развернул машину, чтобы остановить ее. Еще до того, как машина остановилась, он выскочил из двери и побежал вниз по склону к странному черному аппарату, который мерцал на болоте.

Вода плескалась у его лодыжек, а колючая трава хлестала по ногам. Лужи казались черными и маслянистыми в свете пылающего корабля. Лягушки все еще продолжали попискивать на дальнем краю болота.

Что-то шлепалось и билось в луже грязной, окрашенной пламенем воды всего в нескольких футах от горящего корабля, и Саттон, нырнув вперед, увидел, что это человек.

Он увидел сверкающую белизну испуганных, жалких глазных яблок, сияющих в свете пламени, когда человек приподнялся на покрытых запекшейся грязью руках и попытался потащить свое тело вперед. Он увидел, как блеснули зубы, когда боль исказила лицо в жуткой муке. И его ноздри уловили запах обугленной, поджаристой плоти и поняли, что это такое.

Он наклонился, обхватил мужчину руками под мышками, рывком поставил его на ноги и потащил обратно через болото. Грязь прилипла к его ногам, и он услышал плеск позади себя, ужасный, волочащийся плеск тела противника, волочащегося по воде и слизи.

Под его ногами была сухая земля, и он начал подниматься обратно по склону к машине. Звуки исходили из покачивающейся головы человека, которого он нес, хриплые, слюнявые звуки, которые могли бы быть словами, если бы у кого-то было время прислушаться.

Саттон бросил быстрый взгляд через плечо и увидел языки пламени, поднимающиеся прямо в небо, голубой столб, озарявший ночь. Болотные птицы, разбуженные из своих гнезд, ослепленные и охваченные паникой, летели сквозь яркий свет, будя ночь своими криками ужаса.

“ Атомная энергия, ” произнес Саттон вслух. - Атомная энергия...

Они не могли долго продержаться в таком пламени. Автоматика расплавилась бы, и болото превратилось бы в кратер, а холмы были бы обуглены от горизонта до горизонта.

“Нет”, - сказала качающаяся голова. “Нет ... никакой атомной энергетики”.

Нога Саттона зацепилась за корень, и он упал на колени. Тело мужчины выскользнуло из его заляпанных грязью рук.

Мужчина боролся, пытаясь перевернуться.

Саттон помогла ему, и он лег на спину, обратив лицо к небу.

Саттон видела, что он молод... Молод под маской грязи и боли.

“Никаких атомных зарядов”, - сказал мужчина. “Я их выбросил”.

В этих словах была гордость, гордость за хорошо выполненную работу. Но эти слова дорого ему обошлись. Он лежал неподвижно, так неподвижно, что, казалось, его вообще не было в живых.

Затем его дыхание снова вернулось к жизни и засвистело в горле. Саттон увидел, как кровь пульсирует в висках под обожженной и скрученной кожей. Челюсть мужчины дернулась, и из нее вырвались слова, хромающие, спутанные.

“Была битва ... в 83-м году... … Я видел, как он приближался ... пытался совершить прыжок во времени ...” Слова булькали и терялись, затем хлынули снова. “Получил новое оружие ... Поджег металл ...”

Он повернул голову и, по-видимому, впервые увидел Саттона. Он начал подниматься, а затем упал назад, задыхаясь от натуги.

“Саттон!”

Саттон склонился над ним. “ Я понесу тебя. Отведи к врачу.

“ Ашер Саттон! Эти два слова были произнесены шепотом.

На мгновение Саттон уловил торжествующий, почти фанатичный блеск, промелькнувший в глазах умирающего, наполовину понял жест полуприкрытой руки, загадочный знак, который сделали его пальцы.

Затем сияние померкло, рука откинулась назад, пальцы разжались.

Саттон знал, еще до того, как склонил голову к сердцу, что мужчина мертв.

Саттон медленно поднялся.

Пламя угасало, и птицы улетели. Корабль лежал, наполовину зарывшись в грязь, и его обводы, как он заметил, не были такими, каких он когда-либо видел.

Ашер Саттон, сказал мужчина. И его глаза загорелись, и он сделал знак перед смертью. И там была битва еще в 83-м году.

Восемьдесят три чего?

Этот человек пытался совершить прыжок во времени … кто когда-нибудь слышал о прыжках во времени?

Я никогда раньше не видел этого человека, - сказал Саттон, как будто он мог отрицать что-то преступное. Да поможет мне бог, я не знаю его даже сейчас. И все же он выкрикнул мое имя, и это прозвучало так, как будто он знал меня и был очень рад меня видеть, и он сделал знак ... знак, который соответствовал имени.

Он уставился на мертвеца, лежащего у его ног, и увидел, как жалко это выглядит: скрюченные ноги, которые болтались ровно по земле, окоченевшие руки, свесившаяся голова и отблеск лунного света на зубах там, где открылся рот.

Саттон осторожно опустился на колени, провел руками по телу в поисках чего-нибудь ... какого-нибудь оттопыренного кармана, который мог бы навести на след человека, лежавшего там мертвым.

Потому что он знал меня. И я должен знать, откуда он знал меня. И ничто из этого не имеет смысла.

В нагрудном кармане пальто лежала маленькая книжечка, и Саттон вытащил ее. Название было выведено золотом на черной коже, и даже в лунном свете Саттон мог прочесть буквы, которые пылали на обложке и били его прямо между глаз.

ЭТО СУДЬБА

Автор:

Ашер Саттон

Саттон не пошевелился.

Он скорчился на земле, как съежившееся существо, пораженный золотыми буквами на кожаной обложке.

Книга!

Книгу, которую он собирался писать в течение многих месяцев!

Книга, которую он собирался написать, но еще не написал!

И все же вот оно, потрепанное и вялое от чтения.

Непроизвольный сдавленный звук вырвался из его горла.

Он почувствовал холод тумана, поднимающегося с болот, одинокий крик дикой птицы.

Странный корабль погрузился в болото, был поврежден и горел. С корабля сбежал человек, но он был на грани смерти. Перед смертью он узнал Саттона и назвал его по имени. В кармане у него была книга, которая даже не была написана.

Таковы были факты … голые, неопровержимые факты. Объяснений не было.

В ночи донеслись слабые звуки человеческих голосов, и Саттон быстро поднялся на ноги, застыл в ожидании, прислушиваясь. Снова послышались голоса.

Кто-то услышал аварию и приехал на разведку, спускаясь по дороге и окликая других, кто тоже слышал аварию.

Саттон повернулся и быстро зашагал вверх по склону к машине.

Сказал он себе, что ждать бесполезно.

Те, кто появится на дороге, доставят ему только неприятности.

OceanofPDF.com

XVII

В кустах сирени через дорогу ждал мужчина, и еще один притаился в тени стены внутреннего двора.

Саттон медленно двинулся вперед, прогуливаясь, не торопясь.

- Джонни, - беззвучно позвал он.

- Да, Эш.

— Это все, что есть, только эти двое?

“ Я думаю, что есть еще один, но я не могу его опознать. Все они вооружены.

Саттон почувствовал прилив утешения в своем мозгу, чувство уверенности в себе, чувство помощи и товарищества.

- Держи меня в курсе, Джонни.

Он просвистел пару тактов из мелодии, которая была давным-давно забыта, но все еще была свежа в его памяти двадцатилетней давности.

Гараж "напрокат машину" находился в двух кварталах вверх по дороге, "Орион Армз" - двумя кварталами дальше. Между ним и "Армз" стояли двое мужчин с пистолетами в руках. Двое, а может быть, и больше.

Между гаражом и отелем не было ничего ... Только ландшафтная красота, которая была жилой, административной Землей. Земля, посвященная красоте и правлению ... Засаженная с заботой о саде, каждый дюйм которого спланирован ландшафтными архитекторами с зарослями кустарников и дорожками деревьев и тщательно ухоженными цветочными клумбами.

Идеальное место, сказал себе Саттон, для засады.

Адамс, подумал он. Хотя вряд ли это мог быть Адамс. У него было что-то, что Адамс ожидал выяснить, а убивать человека, который владеет нужной вам информацией, независимо от того, насколько вы разгневаны на него, - это откровенно инфантильно.

Или те другие, о которых ему рассказала Ева ... Те, кто подготовил Бентона к убийству.

Они сработались лучше, чем Адамс, потому что Адамс хотел, чтобы он остался в живых, а эти другие, кем бы они ни были, были вполне довольны его убийством.

Он опустил руку в карман пальто, словно в поисках сигареты, и его пальцы коснулись стали пистолета, из которого он стрелял в Бентона. Он позволил своим пальцам обхватить его, а затем убрал их, вынул руку из кармана и нашел сигареты в другом кармане.

Еще не время, сказал он себе. Позже он сможет воспользоваться пистолетом, если ему придется им воспользоваться, если у него будет шанс им воспользоваться.

Он остановился, чтобы прикурить сигарету, тянув время, не торопясь, выигрывая время.

Он знал, что пистолет был бы плохим оружием, но все же лучше, чем вообще никакого. В темноте он, вероятно, не смог бы попасть в широкую стену дома, но это произвело бы шум, а ожидавшие мужчины на шум не рассчитывали. Если бы они не возражали против шума, они могли бы выйти несколько минут назад и прикончить его.

“ Эш, ” сказал Джонни, “ там еще один человек. Вон в том кустарнике впереди. Он рассчитывает пропустить тебя, и тогда они разделаются с тобой на три части.

Саттон хмыкнул. - Хорошо, расскажите мне поточнее.

“ Куст с белыми цветами. Он на этом краю. Совсем рядом с аллеей, так что он может обойти вас и оказаться позади в ту минуту, когда вы пройдете мимо ”.

Саттон затянулся сигаретой, отчего она засветилась в темноте, как красный глаз.

- Возьмем ли мы его, Джонни? - спросил я.

- Да, нам лучше взять его с собой.

Саттон возобновил прогулку и теперь увидел куст в четырех шагах от себя, не больше.

Один шаг. Интересно, что все это значит.

Два шага.

Перестаньте гадать. Действуйте сейчас, а гадать будете потом.

Три шага.

Вот и он. Я вижу его.

Саттон сошла с дорожки одним прыжком. Пистолет выскочил у него из кармана, и при втором шаге он заговорил - двумя быстрыми, уродливыми словами.

Человек за кустом опустился на колени, мгновение покачивался, а затем распластался ничком. Пистолет выпал у него из пальцев, и Саттон одним махом подобрал его. Он увидел, что это электронное устройство, ужасная штука, которая могла убить даже с близкого промаха из-за поля искажения, создаваемого ее лучом. Подобное оружие было новым и засекреченным двадцать лет назад, но теперь, по-видимому, им мог обзавестись любой.

С пистолетом в руке Саттон развернулся и побежал, петляя среди кустарника, пригибаясь к нависающим ветвям, продираясь через клумбу с тюльпанами. Краем глаза он уловил мерцание ... Мерцающее дуновение бесшумного огнемета и танцующую серебряную дорожку, которую оно прочертило в ночи.

Он нырнул сквозь рвущуюся живую изгородь, перешел вброд ручей и оказался в зарослях вечнозеленых растений и берез. Он остановился, чтобы перевести дыхание, оглядываясь на пройденный путь.

Сельская местность была тихой и умиротворенной, словно посеребренная картина, нарисованная луной. Никто и ничто не шевелилось. Пистолет давным-давно перестал мерцать.

Предупреждение Джонни пришло внезапно:

“ Эш! Позади тебя. Дружелюбный...”

Саттон повернулся, наполовину подняв пистолет.

Херкимер бежал в лунном свете, как гончая, ищущая след.

Саттон вышел из рощи и тихонько позвал. Херкимер остановился, развернулся и вприпрыжку направился к нему.

- Мистер Саттон, сэр...

- Да, Херкимер.

“Мы должны бежать”.

“Да, ” сказал Саттон, “ полагаю, что так и есть. Я попал в ловушку. Их было трое, они подстерегали меня”.

“Все гораздо хуже”, - сказал Херкимер. “Дело не только в ревизионистах и Моргане, но и в Адамсе”.

-Адамс?

- Адамс отдал приказ убить вас на месте.

Саттон напрягся. - Откуда ты знаешь? - рявкнул он.

“ Девушка, ” сказал Херкимер. “ Ева. Та, о которой вы спрашивали. Она рассказала мне.

Херкимер вышел вперед и встал лицом к лицу с Саттоном.

“ Вы должны доверять мне, сэр. Сегодня утром вы сказали, что я укажу на вас пальцем, но я этого никогда не сделаю. Я был с тобой с самого начала.

- Но девушка, - сказал Саттон.

“ Ева тоже с вами, сэр. Мы отправились на поиски, как только узнали, но было слишком поздно, чтобы поймать вас. Ева ждет на корабле.

“ Корабль, ” сказал Саттон. - Корабль и все остальное.

“ Это ваш собственный корабль, сэр, ” сказал Херкимер. “ Тот, который вы получили от Бентона. Корабль, который отправился вместе со мной.

- И ты хочешь, чтобы я пошел с тобой, сел на этот корабль и ...

- Прошу прощения, сэр, - сказал Херкимер.

Он двигался так быстро, что Саттон ничего не могла поделать.

Он увидел приближающийся кулак и попытался поднять пистолет. Он почувствовал, как внезапная ярость остывает в его мозгу, а затем раздался сокрушительный удар, и его голова откинулась назад так, что на мгновение, прежде чем его веки закрылись, он увидел звездное колесо на фоне вращающегося неба.

Он почувствовал, как у него подгибаются колени и тело падает.

Но он был без сознания, холодный как камень, когда его тело ударилось о землю.

OceanofPDF.com

XVIII

Ева армор тихо звала его.

“ Эш. О, Эш. Очнись.

До ушей Саттона донеслось приглушенное бормотание приближающихся ракет, глухой, рокочущий звук маленького корабля, несущегося сквозь космос.

“Джонни”, - сказал разум Саттона.

- Мы на корабле, Эш.

-Сколько их там? - спросил я.

“ Андроид и девушка. Та, которую зовут Ева. И они дружелюбны. Я говорил тебе, что они были дружелюбны. Почему ты не обращаешь внимания?”

“Я никому не могу доверять”.

- Даже я?

“ Не тебе судить, Джонни. Ты новичок на Земле.

“ Не ново, Эш. Я знаю Землю и землян. Гораздо лучше, чем ты знаешь их. Ты не первый землянин, с которым я живу.

“ Я не могу вспомнить, Джонни. Есть кое-что, что нужно вспомнить. Я пытаюсь вспомнить, но ничего, кроме расплывчатого изображения. Важные вещи, конечно, то, чему я научился, то, что я записал и забрал с собой. Но не само место или люди в нем ”.

- Они не люди, Эш.

“ Я знаю. Я не могу вспомнить.

“ Ты не должен был этого делать, Эш. Все это было слишком чуждо. Ты не можешь носить такие воспоминания с собой. … ты не должен носить в себе такие чуждые воспоминания, потому что, когда ты носишь их слишком близко к сердцу, ты становишься их частью. И ты должен был оставаться человеком, Эш. Мы должны сохранить тебя человеком”.

“ Но когда-нибудь я должен вспомнить. Когда-нибудь...

“ Когда тебе понадобится вспомнить о них, ты вспомнишь. Я позабочусь об этом.

-И еще, Джонни.

- В чем дело, Эш? - спросил я.

- Ты не возражаешь против этой истории с Джонни?

- Что на счет этого, Эш?

Мне не следовало бы называть тебя ‘Джонни’. Это легкомысленно и фамильярно ... но дружелюбно. Это самое дружелюбное имя, которое я знаю. Вот почему я называю тебя так.

“ Я не возражаю, ” сказал Джонни. - Я совсем не возражаю.

“ Ты что-нибудь понял из этого, Джонни? О Моргане? И ревизионистах?

-Нет, Эш.

- Но вы видите закономерность?

- Я начинаю понимать.

Ева Армор встряхнула его. “ Проснись, Эш, - сказала она. “ Ты меня не слышишь, Эш? Проснись.

Саттон открыл глаза. Он лежал на койке, а девушка все еще трясла его.

“ О'кей, ” сказал он. “ Теперь ты можешь остановиться. О'кей.

Он спустил ноги с койки и сел на ее край. Его рука поднялась и нащупала шишку на челюсти.

“Херкимеру пришлось ударить тебя”, - сказала Ева. “Он не хотел бить тебя, но ты был неразумен, и мы не могли терять времени”.

-Херкимер?

“ Конечно. Ты помнишь Херкимера, Эш. Он был андроидом Бентона. Он пилотирует этот корабль.

Корабль, как увидел Саттон, был небольшим, но чистым и удобным, и там нашлось бы место еще для одного-двух пассажиров. Херкимер, произнося свою точную речь, написанную по тетради, сказал, что она небольшая, но полезная.

- Раз уж вы меня похитили, - сказала Саттон девушке, - полагаю, вы не будете возражать сказать мне, куда мы направляемся.

“ Мы совсем не возражаем, ” сказала Ева. - Мы отправляемся на охотничий астероид, который вы получили от Бентона. Там есть домик и хороший запас еды, и никому не придет в голову искать нас там.

“Это прекрасно”, - сказал Саттон, ухмыляясь. “Я бы не отказался поохотиться”.

“ Вы не будете охотиться, ” раздался голос позади них. Саттон резко обернулся. Херкимер стоял в люке, ведущем в кабину пилота.

“ Ты собираешься написать книгу, ” мягко сказала Ева. “ Ты, конечно, знаешь об этой книге. Тот, которого ревизионисты ...”

“Да”, - ответила Саттон. “Я знаю об этой книге....”

Он остановился, вспоминая, и его рука непроизвольно потянулась к нагрудному карману. Книга была на месте, все в порядке, и что-то хрустнуло, когда он прикоснулся к ней. Это он тоже помнил. Письмо... Невероятно старое письмо, которое Джон Х. Саттон забыл вскрыть шесть тысяч лет назад.

“По поводу книги”, - сказал Саттон и снова замолчал, потому что собирался сказать, что им не нужно беспокоиться о написании книги, поскольку у него уже есть экземпляр. Но что-то остановило его, потому что он не был уверен, что именно сейчас было разумно сообщать им о книге, которая у него была.

“ Я захватил с собой футляр, ” сказал Херкимер. “ Рукопись вся на месте. Я просмотрел ее.

- И много бумаги? - насмешливо спросил Саттон.

- И побольше бумаги.

Ева Армор наклонилась к Саттону так близко, что он почувствовал аромат ее медных волос.

“Неужели ты не понимаешь, - спросила она, - насколько важно, чтобы ты написал эту книгу? Неужели ты не понимаешь?”

Саттон покачал головой.

Важно, подумал он. Важно для чего? И кого? И когда?

Он помнил открытый рот, в который ударила смерть, зубы, блеснувшие в лунном свете, и слова умирающего человека все еще остро звучали в его ушах.

“Но я не понимаю”, - сказал он. “Может быть, ты мне расскажешь”.

Она покачала головой. “Ты напишешь книгу”, - сказала она ему.

OceanofPDF.com

XIX

Астероид был окутан вечными сумерками далекой от солнца планеты, и его морозные вершины торчали, как острые серебристые иглы, вонзающиеся в звезды.

Воздух был резким, холодным и разреженным, чем на Земле, и удивительно, сказал себе Саттон, что здесь вообще можно было удерживать воздух. Хотя при той цене, которую потребовалось, чтобы сделать этот или любой другой астероид пригодным для жизни, казалось бы, все должно быть возможно.

Работа обойдется по меньшей мере в миллиард долларов, подсчитал Саттон. Стоимость одних только атомных станций составила бы половину этой цифры, а без атомной энергетики не было бы энергии для поддержания атмосферы и гравитационных машин, которые подавали воздух и удерживали его на своем месте.

Когда-то, думал он, Человек был доволен, был вынужден быть довольным, искать уединения в коттедже на берегу озера, или в охотничьем домике, или на борту прогулочной яхты, но теперь, когда можно потратить целую галактику, Человек отремонтировал астероид по миллиарду долларов за штуку или выкупил планету по выгодной цене.

“ Вот и сторожка, ” сказал Херкимер, и Саттон посмотрел в направлении указующего пальца. Высоко на мозаичном горизонте он увидел горбатое черное здание с единственной точкой света.

“ Что это за свет? ” спросила Ева. - Здесь кто-нибудь есть?

Херкимер покачал головой. - Кто-то забыл выключить свет в прошлый раз, когда уходил.

Вечнозеленые растения и березы, похожие на привидения в свете звезд, стояли неровными кучками, словно марширующие солдаты, штурмующие высоту, на которой стоял вигвам.

- Тропинка вон там, - сказал Херкимер.

Он шел впереди, и они поднимались, Ева в центре, а Саттон замыкала шествие. Путь был крутым и неровным, и освещение было не слишком хорошим, потому что разреженная атмосфера не могла рассеять звездный свет, и сами звезды оставались крошечными, стальными точками света, которые не сверкали и не мерцали, а чопорно стояли в небе, как точки на карте.

Домик, как увидел Саттон, явно располагался на небольшом плато, и он знал, что плато было делом рук человека, поскольку нигде больше во всем этом беспорядочном ландшафте вряд ли можно было найти ровное место размером больше носового платка.

Движение воздуха, такое слабое и разреженное, что его едва ли можно было назвать ветерком, прошелестело по склону и заставило вечнозеленые растения застонать. Что-то метнулось с тропинки и заскребло по камням. Откуда-то издалека донесся пронзительный звук, от которого заныли зубы.

“ Это животное, ” тихо сказал Херкимер. Он остановился и махнул рукой на истерзанный, искореженный камень. “Отличное место для охоты”, - сказал он и добавил: “Если не сломаешь ногу”.

Саттон оглянулся и впервые увидел настоящую, дикую дикость этого места. Под ними простирался застывший водоворот усеянной звездами местности ... Огромные зияющие бездны черноты, над которыми возвышались нависающие пики и шпилеобразные шпили.

Саттон вздрогнула при виде этого зрелища. “Давайте продолжим”, - сказал он.

Они преодолели последнюю сотню ярдов и достигли рукотворного плато, затем остановились и уставились на кошмарный пейзаж, и пока он смотрел, Саттон почувствовал, как холодная рука одиночества протянулась ледяными пальцами, чтобы сжать его в своих объятиях. Ибо здесь было абсолютное, безумное одиночество, о котором он и мечтать не мог. Здесь было само отрицание жизни и движения, здесь было суровое, голое начало, когда не было ни жизни, ни даже мысли о жизни. Здесь все, что знало, думало или двигалось, было чем-то чужеродным, болезнью, раковым заболеванием на лице небытия.

Позади них раздался звук шагов, и они обернулись.

Из звездной тьмы выступил мужчина. Его голос был приятным и тяжелым, когда он заговорил с ними.

- Добрый вечер, - сказал он и немного подождал, затем добавил в качестве объяснения: - Мы услышали, как вы приземлились, и я вышел вам навстречу.

Голос Евы был холодным и чуть сердитым. “ Вы застали нас врасплох, - сказала она. - Мы никого не ожидали.

Тон мужчины стал жестче. “ Надеюсь, мы не вторглись на чужую территорию. Мы друзья мистера Бентона, и он сказал нам пользоваться этим местом так, как нам удобно.

“ Мистер Бентон мертв, ” холодно сказала Ева. - Этот человек - новый владелец.

Голова мужчины повернулась к Саттону.

“ Извините, сэр, ” сказал он. “ Мы не знали. Конечно, мы уедем, как только сможем.

“Я не вижу причин, - сказал ему Саттон, - почему бы вам не остаться”.

- Мистер Саттон, - чопорно сказала Ева, - приехал сюда за тишиной и покоем. Он собирается написать книгу.

“ Книга, ” сказал мужчина. - Автор, да?

У Саттона возникло неприятное ощущение, что мужчина смеется не над ним одним, а над ними троими.

“ Мистер Саттон? ” переспросил мужчина, делая вид, что напряженно думает. “ Кажется, я не могу вспомнить это имя. Но, с другой стороны, я не очень хороший читатель”.

“Я никогда раньше ничего не писал”, - сказал Саттон.

“Ну что ж, тогда, - сказал мужчина, смеясь так, словно испытал облегчение, - это, вероятно, все объясняет”.

“ Здесь холодно, ” резко сказал Херкимер. - Давайте зайдем в дом.

“Конечно”, - сказал мужчина. “Да, холодно, хотя я этого не заметил. Кстати, меня зовут Прингл. Моего партнера зовут Кейс.

Ему никто не ответил, и через несколько секунд он повернулся и потрусил впереди них, как довольный пес, указывающий дорогу.

Домик, как увидел Саттон, когда они приблизились к нему, был больше, чем казалось из долины, куда они привели корабль. Оно вырисовывалось огромным и черным на фоне звезд, и если бы кто-то не знал, что оно там находится, его можно было бы принять за другое скальное образование.

Дверь открылась, когда их шаги зазвучали по массивным каменным ступеням, ведущим к ней, и на пороге появился еще один мужчина, напряженный, прямой, высокий, худощавый, но в нем чувствовалась сила хлыста, когда свет изнутри комнаты выделил его фигуру на фоне черного рельефа.

“Новый владелец, Кейс”, - сказал Прингл, и Саттону показалось, что он слишком понизил голос, слишком сильно выделяя слова. Как будто он хотел, чтобы эти слова были предупреждением.

“Знаете, Бентон умер”, - сказал Прингл, и Кейс ответил: “О, правда? Как странно”.

Что, по мнению Саттон, было забавно сказано.

Кейс посторонился, пропуская их внутрь, затем закрыл дверь.

Комната была огромной, горела только одна лампа, и тени давили на них из темных углов и похожего на пещеру свода стропильного потолка.

“ Боюсь, - сказал Прингл, “ что вам придется позаботиться о себе самим. Мы с Кейсом работаем грубо и не взяли с собой роботов. Хотя я могу что-нибудь приготовить, если ты проголодаешься. Может быть, горячий напиток и несколько сэндвичей?

- Мы поели перед приземлением, - сказала Ева, - а Херкимер позаботится о тех немногих вещах, которые у нас есть.

“ Тогда садитесь на стул, ” предложила Прингл. “ Вон тот удобный. Мы немного поговорим.

- Боюсь, мы не сможем. Просто поездка была немного трудной.

- Вы невежливая юная леди, - сказал Прингл, и его слова были чем-то средним между шуткой и гневом.

- Я уставшая молодая леди.

Прингл подошел к стене, щелкнул переключателями. Зажегся свет.

“ Спальни наверху, - сказал он. “ С балкона. У нас с Кейсом первая и вторая налево. Ты можешь выбрать что-нибудь из остального”.

Он двинулся вперед, чтобы повести их вверх по лестнице. Но Кейс заговорил, и Прингл остановилась и ждала, положив руку на нижний изгиб лестничных перил.

- Мистер Саттон, - сказал Кейс, - мне кажется, я где-то слышал ваше имя.

“Я так не думаю”, - сказал Саттон. “Я самый незначительный человек”.

- Но ты убил Бентона.

- Никто не говорил, что я его убил.

Кейс не засмеялся, но по его голосу было видно, что не будь он Кейсом, он бы рассмеялся.

“ Тем не менее, ты, должно быть, убил его. Потому что я случайно знаю, что это единственный способ заполучить этот астероид. Бентону это нравилось, и он никогда бы не отказался от этой стороны жизни ”.

- Раз ты настаиваешь, значит, я действительно убил Бентона.

Кейс в замешательстве покачал головой. “Замечательно”, - сказал он. “Замечательно”.

“ Спокойной ночи, мистер Кейс, ” сказала Ева, а затем обратилась к Принглу. “ Нет необходимости беспокоить вас. Мы найдем свой путь”.

“Никаких проблем”, - пророкотал Прингл в ответ. “Вообще никаких проблем”. И, в очередной раз, он смеялся над ними.

Он легкой трусцой поднялся по лестнице.

OceanofPDF.com

XX

Прингл и Кейс ошибались. Что-то в них было не так. Сам факт того, что они были здесь, в сторожке, был зловещим.

В голосе Прингл слышалась насмешка. И он все это время смеялся над ними, смеялся с насмешливым весельем, наслаждаясь какой-то тонко приукрашенной шуткой, которой они не знали.

Прингл был болтуном, шутом ... Но Кейс был чопорным, прямым и корректным, и когда он заговорил, его слова прозвучали отрывисто. В Кейсе было что-то ... какой-то момент ... Какое-то сходство ... Сходство с чем-то, что в данный момент ускользнуло от Саттон.

Сидя на краю его кровати. Саттон нахмурился.

Если бы я только мог вспомнить, сказал он себе. Если бы я мог указать пальцем на эту манеру, на то, как он говорит, ходит и держится прямо. Если бы я мог связать это с определенной вещью, которую я знаю, это бы многое объяснило. Это могло бы даже сказать мне, кто такой Кейс, или что он такое, или даже почему он здесь.

Кейс знал, что я убил Бентона. Кейс знает, кто я. И ему следовало держать рот на замке, но он должен был дать мне понять, что знает, потому что таким образом он укрепил свое эго, и даже если он этого не покажет, его эго, возможно, нуждается в повышении.

Ева им тоже не доверяла, потому что она пыталась мне что-то сказать, когда мы расстались у ее двери, но я не мог разобрать, что именно, по тому, как она шевелила губами, хотя выглядело это так, как будто она пыталась сказать: “Не доверяй им”.

Как будто я могу кому-то доверять ... вообще кому угодно.

Саттон пошевелил пальцами ног и зачарованно уставился на них. Он пытался совместить покачивание каждого пальца на каждой ноге, но они не совпадали.

Я не могу контролировать даже собственное тело, подумал он, и это было забавно.

Прингл и Кейс ждали нас, сказал себе Саттон и, произнося это, задался вопросом, не предается ли он чистой фантазии. Ибо как они могли ждать, если не могли знать, что Херкимер и Ева направятся к астероиду?

Он покачал головой, но вера в то, что эти двое ждали их, осталась ... Идея, прилипшая, как репейник.

В конце концов, это было не так уж странно. Адамс знал, что возвращается на Землю, возвращается домой спустя двадцать лет. Адамс знал и подстроил ему ловушку ... И не было никакого способа, абсолютно никакого способа, которым Адамс мог узнать.

И почему, спросил он себя. Почему?

Почему Адамс устроил ловушку?

Почему Бастер сбежал, чтобы обустроить планету?

Почему кто-то заставил Бентона бросить вызов?

Зачем Ева и Херкимер привезли его на астероид?

Чтобы написать книгу, сказали они.

Но книга была написана.

Книга ...

Он потянулся за своим пальто, висевшим на спинке стула. Из него он достал экземпляр книги с золотыми буквами, и когда он вытащил его, письмо вылетело вместе с ним и упало на ковер. Он взял письмо, положил его на кровать рядом с собой и открыл книгу на форзаце.

"ЭТО СУДЬБА", - говорилось в нем Ашера Саттона.

Под заголовком, в самом низу страницы, была строка, набранная мелким шрифтом.

Саттону пришлось прижать книгу чуть ближе, чтобы он мог прочесть.

Там было написано: Оригинальная версия.

И это было все. Без даты публикации. Без знаков авторского права. Без оттиска издателя.

Только название, автора и строку для печати, в которой указана Оригинальная версия.

Как будто, подумал он ... Как будто книга была настолько хорошо известна, настолько прочно вошла в жизнь каждого, что все, кроме названия и автора, было бы излишним.

Он перевернул две страницы, и они оказались пустыми, а затем еще одну страницу, и начался текст ....

Мы не одиноки.

Никто никогда не бывает одинок.

Со времени первого слабого всплеска жизни на первой планете в галактике, познавшей зарождение жизни, никогда не было ни одного существа, которое ходило, или ползало, или скользило по жизненному пути в одиночку.

Вот и все, подумал он. Именно так я и собираюсь это написать.

Именно так я это и написал.

Ведь я должен был это написать. Когда-нибудь, где-нибудь. Я должен был это написать, потому что держу это в руках.

Он закрыл книгу, аккуратно положил ее обратно в карман и повесил пальто обратно на спинку стула.

Потому что я не должен читать, сказал он себе. Я не должен читать и знать, как это будет выглядеть, потому что тогда я написал бы так, как я это прочитал, а я не должен этого делать. Я должен написать это так, как я знаю, как я планирую это написать, единственным способом написать это.

Я должен быть честен, ибо когда-нибудь человечество ... и другие расы тоже ... узнают эту книгу и прочтут ее, и каждое слово должно быть в точности таким, и я должен писать так хорошо и так просто, чтобы все могли понять.

Он откинул покрывало с кровати, забрался под него и в этот момент увидел письмо и поднял его.

Уверенным пальцем он просунул ноготь под лоскут и провел им по краю, после чего слизь растворилась, превратившись в крошащийся порошок, который осыпался на простыню.

Он достал письмо, аккуратно развернул его, чтобы не порвать, и увидел, что оно напечатано на машинке со множеством ошибок, которые были зачеркнуты крестиками, как будто человек, написавший его, считал пишущую машинку неудобной в использовании.

Он перевернулся на бок, поднес газету к лампе и вот что прочел:

OceanofPDF.com

XXI

Бриджпорт, Висконсин

11 июля 1987

Я пишу это письмо самому себе, чтобы почтовый штемпель неопровержимо указывал день и год его написания, и я не буду его вскрывать, а положу среди своих вещей на тот день, когда кто-нибудь, член моей собственной семьи, с Божьей помощью, сможет открыть его и прочитать. И, читая, узнаешь то, во что я верю и думаю, но не осмеливаюсь сказать, пока я еще жив, чтобы кто-нибудь не назвал меня тронутым.

Ибо жить мне осталось недолго. Я продержался больше, чем в среднем положено мужчине, и, хотя я все еще здоров и бодр, я прекрасно знаю, что стрелка времени, хотя и может упустить человека при одной жатве, настигнет его при следующей.

У меня нет ни болезненного страха смерти, ни какого-либо сентиментального желания обрести краткое бессмертие, которое может дать мне мысль, дарованная мне после моей смерти, ибо сама мысль будет мимолетной, и у того, кто придерживается ее, не будет слишком много лет жизни, ибо годы человека коротки ... слишком коротки для какого-либо совершенного понимания любой из проблем, которые ставит передо мной жизнь.

Хотя более чем вероятно, что это письмо прочтут мои ближайшие потомки, которые хорошо знакомы со мной, я все же отдаю себе отчет в том, что по какому-то капризу судьбы оно может попасть нераспечатанным в руки кого-то спустя много лет после того, как я буду давно забыт, или даже в руки незнакомцев.

Чувствуя, что обстоятельства, о которых я должен рассказать, представляют более чем обычный интерес, даже рискуя сообщить о чем-то, что может быть хорошо известно тому, кто читает это письмо, я включу сюда некоторые основные факты о себе, моей местности и ситуации.

Меня зовут Джон Х. Саттон, и я являюсь членом многочисленной семьи, корни которой уходят на Восток, но одна ветвь которой обосновалась в этой местности около ста лет назад. Хотя я должен попросить, если читатель этих строк не знаком с Саттонами, принять мои слова за чистую монету без подкрепления доказательствами, я хотел бы заявить, что мы, саттоны, люди трезвые и не склонные к шуткам, и что наша репутация честности не подлежит сомнению.

Хотя я получил юридическое образование, вскоре мне стало не совсем по душе это занятие, и в течение последних сорока или более лет я занимался сельским хозяйством, находя в нем больше удовлетворения, чем когда-либо находил в юриспруденции. Ибо сельское хозяйство - это честная и согревающая душу работа, которая дает человеку соприкосновение с основными жизненными благами, и я нахожу почти самодовольное удовлетворение в простом, но загадочном процессе выращивания продуктов питания из почвы.

В течение последних нескольких лет я физически не мог продолжать более напряженный труд на ферме, но горжусь тем, что по-прежнему выполняю большую часть работы по дому и продолжаю активно руководить, а это значит, что у меня вошло в привычку регулярно объезжать акры, чтобы посмотреть, как продвигаются дела.

С годами я полюбил эту страну, хотя она суровая и во многих случаях не подходит для легкой обработки. На самом деле, я иногда ловлю себя на том, что с жалостью смотрю на людей, которые владеют обширными плоскими участками земли без холмов, на которых можно было бы дать отдых глазам. Их земля может быть более плодородной и ее легче обрабатывать, чем мою, но у меня есть то, чего нет у них ... обстановка для моей жизни, где я остро ощущаю всю красоту природы, все смены времен года.

В последние годы, когда мой шаг замедлился и я обнаружил, что чрезмерная физическая нагрузка утомляет, у меня вошло в привычку произвольно устанавливать для себя определенные места отдыха во время осмотра фермы. Это не простое совпадение, что каждое из этих мест отдыха является местом, которое привлекает внимание глаз и духа. На самом деле, по правде говоря, я полагаю, что с нетерпением жду этих мест отдыха больше, чем осмотра полей и пастбищ, хотя, видит Бог, я получаю огромное удовлетворение от каждого аспекта своих поездок.

Есть одно место, которое всегда, с самого начала, вызывало у меня ощущение чего-то особенного. Если бы я был еще ребенком, я мог бы лучше всего объяснить это, сказав, что это кажется заколдованным местом.

Это глубокая расщелина в утесе, которая спускается в долину реки и расположена на северной оконечности утесного пастбища. На вершине расщелины есть довольно большой валун, и форма этого валуна подходящая для сидения, что, возможно, является одной из причин, почему мне здесь понравилось, потому что я человек, который любит комфорт.

С валуна открывается вид на долину реки с подчеркнуто трехмерным качеством, без сомнения, благодаря высоте обзорной площадки и прозрачности воздуха, хотя временами вся сцена окутана голубым туманом особенно дразнящей и ясной четкости.

Вид отсюда очаровательный, и я часто сидел там по часу, абсолютно ничего не делая, ни о чем не думая, но пребывая в мире с миром и с самим собой.

Но в этом месте есть странность, и эту странность мне трудно объяснить, поскольку, как я ни стараюсь, я не нахожу в своем распоряжении ни одного слова, способного адекватно выразить то, что я хочу сказать, или состояние, которое я бы описал.

Это как будто место трепещет ... как будто это место ждет чего-то, что должно произойти, как будто это конкретное место таит в себе большие возможности для драмы или откровения, и хотя слово "откровение" может показаться странным, я нахожу, что оно ближе всего к тому, что я чувствовал много раз, когда сидел на валуне и смотрел через долину.

Мне часто казалось, что там, в этом единственном районе земли, может произойти что-то такое, чего не могло произойти больше нигде на всей планете. И я временами пытался представить, что бы это могло быть, и я воздерживаюсь рассказывать о некоторых возможностях, которые я себе представлял, хотя, по правде говоря, в других вещах я, возможно, недостаточно богат воображением.

Чтобы приблизиться к валуну, я срезаю через нижний конец обрывистого пастбища, место, которое часто зарастает более густой травой, чем остальная часть пастбища, поскольку скот по какой-то причине не часто туда забредает. Пастбище заканчивается редкой порослью деревьев, предшественников зеленой массы листвы, которая ниспадает с обрывистого склона. Всего в нескольких шагах от деревьев находится валун, и из-за деревьев валун всегда находится в тени, независимо от времени суток, но обзор остается беспрепятственным из-за быстрого осыпания земли.

Однажды, около десяти лет назад, 4 июля 1977 года, если быть точным, я приблизился к этому месту и обнаружил человека и странную машину в нижней части пастбища, чуть в стороне от деревьев.

Я говорю "машина", потому что это то, чем она казалась, хотя, по правде говоря, я не мог придавать ей слишком большого значения. Это было похоже на яйцо, слегка заостренное с каждого конца, как могло бы выглядеть яйцо, если бы кто-то наступил на него и не разбил, а расправил, чтобы концы стали более заметными. Снаружи у него не было никаких рабочих частей, и, насколько я мог видеть, не было даже окна, хотя было очевидно, что оператор сидел внутри его корпуса.

Потому что у мужчины было открыто нечто, похожее на дверь, и он стоял снаружи и возился с тем, что, возможно, было мотором, хотя, когда я осмелился посмотреть, это не было похоже ни на один мотор, который я когда-либо видел раньше. Однако, по правде говоря, я так и не смог хорошенько разглядеть мотор или что-либо еще в этом хитроумном устройстве, потому что мужчина, как только увидел меня, очень ловко отвел меня от него и завел такую приятную и интеллектуальную беседу, что я не мог, без крайней грубости, сменить тему или отвлечься от его расспросов достаточно надолго, чтобы обратить внимание на все то, что возбуждало мое любопытство. Теперь, оглядываясь назад, я вспоминаю, что было много вещей, о которых я хотел бы спросить его, но на которые у меня так и не нашлось времени, и теперь мне кажется, что он, должно быть, предвидел именно эти вопросы и намеренно и умело уводил меня от них.

На самом деле, он так и не сказал мне, кто он такой, откуда взялся и почему оказался на моем пастбище. И хотя это может показаться грубым читателю этого рассказа, в то время это не казалось грубым, потому что он был таким очаровательным человеком, что никто не мог мерить его теми же мерками, что и других людей с меньшими достижениями.

Он казался хорошо осведомленным в сельском хозяйстве, хотя и не был похож на фермера. Если подумать, я не помню точно, как он выглядел на самом деле, хотя, кажется, припоминаю, что он был одет так, как я никогда раньше не видел. Не кричаще, не диковинно и даже не в такой манере, чтобы можно было подумать о нем как об иностранце, но в одежде, которая имела определенные едва уловимые отличия, которые трудно было уловить.

Он похвалил меня за хороший рост травы на пастбище и спросил, сколько голов крупного рогатого скота мы там держали, сколько доили и какой наиболее удовлетворительный способ мы нашли для приготовления хорошей говядины. Я ответил ему как мог, будучи очень заинтересованным в его теме разговора, и он поддержал беседу соответствующими комментариями и вопросами, некоторые из которых, как я теперь понимаю, были задуманы как тонкая лесть, хотя в то время я, вероятно, так не думал.

В руке у него был какой-то инструмент, и теперь он махнул им в сторону кукурузного поля по ту сторону забора, сказал, что это похоже на хорошую подставку, и спросил меня, думаю ли я, что к Четвертому году она будет по колено высотой. Я сказал ему, что сегодня было Четвертое семя, и что оно было немного лучше, чем высотой по колено, и что я им очень доволен, так как это был новый сорт семян, который я пробовал впервые. Он выглядел немного озадаченным, рассмеялся и сказал, что, значит, это было Четвертое число и что в последнее время он был так занят, что перепутал даты. А потом, прежде чем я успела даже удивиться, как мужчина мог так перепутать даты, что пропустил Четвертое июля, он снова отправился в путь по другому пути.

Он спросил, как долго я здесь живу, и когда я ответила ему, он спросил, давно ли моя семья здесь не жила; где-то, по его словам, он уже слышал это имя раньше. Итак, я сказал ему, что да, и не успел я опомниться, как он заставил меня рассказать все о семье, включая несколько анекдотов, которые мы обычно не рассказываем вне семейного круга, поскольку это не совсем те истории, которые мы хотели бы знать о себе. Ибо, хотя наша семья в основном консервативна и благородна и во многом лучше многих других, нет семьи, в которой не было бы одного-двух скелетов, которые можно было бы спрятать подальше от посторонних глаз.

Мы проговорили до тех пор, пока не подошло время ужина, и когда я заметил это, я спросил его, не согласится ли он поужинать с нами, но он поблагодарил меня и сказал, что совсем скоро устранит неполадку и отправится в путь. Он сказал, что практически завершил все необходимые ремонтные работы, когда я появился. Когда я выразил опасение, что слишком надолго задержал его, он заверил меня, что нисколько не возражает, что ему было приятно провести со мной время.

Когда я уходил от него, мне удалось задать один вопрос. Меня заинтриговал инструмент, который он держал в руке во время нашего разговора, и я спросил его, что это такое. Он показал его мне и сказал, что это гаечный ключ, и он действительно был чем-то похож на гаечный, хотя и не очень.

Поужинав и вздремнув, я вернулся на пастбище, полный решимости задать незнакомцу несколько вопросов, которых, как я понял к этому времени, он избегал.

Но машина исчезла, и незнакомец тоже, и только отпечаток в траве на пастбище указывал, где лежала машина. Но гаечный ключ был там, и когда я наклонился, чтобы поднять его, то увидел, что один конец обесцвечен, и, приглядевшись, обнаружил, что обесцвечивание было кровью. С тех пор я много раз ругал себя за то, что не сделал анализ, чтобы определить, была ли кровь человеческой или какого-то животного.

Точно так же я много раз задавался вопросом, что же там произошло. Кто был этот человек, и почему он оставил гаечный ключ, и почему более тяжелый конец гаечного ключа был испачкан кровью.

Я по-прежнему делаю валун одной из своих регулярных остановок, и валун по-прежнему всегда находится в тени, и вид по-прежнему беспрепятственный, и воздух над речной долиной по-прежнему придает сцене странно глубокий трехмерный эффект. И чувство покалывающего ожидания все еще витает над этим местом, поэтому я знаю, что это место ждало не только этого одного странного события, но что другие странные события все еще могут произойти; что это событие, возможно, было лишь одним из многих событий, что, возможно, было бесчисленное множество других до него и бесчисленное множество других еще впереди. Хотя я не надеюсь и не ожидаю, что увижу другого, ибо жизнь человека - всего лишь секунда по сравнению со временем планет.

Гаечный ключ, который я взял, все еще с нами, и он оказался очень полезным инструментом. Фактически, мы отказались от большинства других наших инструментов и используем его практически в одиночку, поскольку он сам приспосабливается практически к любой гайке или заусенцу или удерживает вал практически любого размера от проворачивания. В регулировке нет необходимости, равно как и в наличии нет какого-либо регулировочного устройства. Его просто прикладывают к любому куску металла, за который нужно ухватиться, и инструмент настраивается сам. Для приведения в действие гаечного ключа не требуется большого давления или силы, поскольку он, по-видимому, имеет тенденцию воспринимать любое небольшое давление, оказываемое на него, и умножать это давление до точной точки, необходимой для поворота гайки или удержания вала от проворачивания. Однако мы очень осторожны и пользуемся гаечным ключом только тогда, когда его не видят посторонние глаза, поскольку от него слишком сильно попахивает магией или колдовством, чтобы его можно было выносить на всеобщее обозрение. Всеобщее знание о том, что у нас есть такой гаечный ключ, почти наверняка привело бы к нездоровым спекуляциям среди наших соседей. И поскольку мы честная и респектабельная семья, такая ситуация далека от нашего желания.

Никто из нас никогда не говорит о человеке и машине, которых я нашел на пастбище блафф, даже между собой, поскольку мы, кажется, молчаливо признаем, что эта тема не вписывается в рамки нашей жизни трезвых фермеров, лишенных воображения.

Но хотя мы не говорим об этом, я точно знаю, что я сам много думаю об этом. Я провожу больше времени, чем обычно, на месте отдыха у валуна, только не знаю почему, разве что в слабой надежде, что там каким-то образом я смогу найти подсказку, которая либо подтвердит, либо опровергнет теорию, которую я сформировал для объяснения происходящего.

Ибо я верю, без каких-либо доказательств, что этот человек был человеком, пришедшим из времени, и что машина была машиной времени, а гаечный ключ - инструментом, который не будет открыт или изготовлен в ближайшие годы, о чем мне хочется думать.

Я верю, что где-то в будущем человек открыл метод, с помощью которого он перемещается во времени, и что, несомненно, он применил очень жесткий этический кодекс и практику, чтобы предотвратить парадоксы, которые могли бы возникнуть в результате беспорядочных путешествий во времени или вмешательства в дела других времен. Я считаю, что отказ от гаечного ключа в мое время представляет собой один из тех парадоксов, которые сами по себе просты, но которые при определенных обстоятельствах могут привести ко многим осложнениям. По этой причине я убедил семью в строгой необходимости продолжать нашу нынешнюю позицию по сохранению его владения в секрете.

Аналогичным образом, я пришел к выводу, также ничем не подкрепленному, что расщелина, в начале которой находится валун, может быть дорогой во времени или, по крайней мере, частью дороги, единственной точкой, где наше настоящее время очень точно совпадает благодаря действию какого-то пока неизвестного принципа с другим временем, удаленным от нас. Это может быть место в пространственно-временном континууме, где путешествие во времени встречает меньшее сопротивление, чем в других местах, и, будучи обнаруженным, используется довольно часто. Или, может быть, просто это дорога времени с более глубокими колеями, которой пользуются чаще, чем многими другими дорогами времени, в результате чего любая среда, отделяющая одно время от другого, была истончена или немного выпукла, или что бы ни случилось при таких обстоятельствах.

Это рассуждение могло бы объяснить странное, зловещее покалывание этого места, могло бы объяснить чувство ожидания.

Читатель, конечно, должен иметь в виду, что я старый-престарый человек, что я пережил обычный срок человеческой жизни и что я продолжаю существовать по какому-то капризу человеческой судьбы. Хотя мне самому так не кажется, вполне может быть, что мой ум уже не такой острый и аналитический, каким он мог быть когда-то, и в результате я восприимчив к идеям, которые были бы безоговорочно отвергнуты нормальным человеком.

Единственное доказательство, если это можно назвать доказательством, которое у меня есть для подтверждения моих теорий, заключается в том, что человек, которого я встретил, вполне мог быть человеком будущего, вполне мог быть выходцем из какой-нибудь цивилизации, более развитой, чем наша. Ибо тому, кто прочтет это письмо, должно быть очевидно, что в моем разговоре с ним он использовал меня в своих целях, что он пускал мне пыль в глаза так же легко, как человек моего времени мог бы пустить пыль в глаза гомеровскому греку или какому-нибудь члену племени Аттилы. Я уверен, что он был человеком, хорошо разбиравшимся в семантике и психологии. Оглядываясь назад, я знаю, что он всегда был на один прыжок впереди меня.

Я пишу это не только для того, чтобы любые теории, которые у меня могут быть и о которых я боюсь рассказывать при жизни, не были полностью утрачены, но могли стать доступными в будущем, когда более просвещенные знания, чем те, которыми мы располагаем сегодня, смогут что-то из них сделать. И я надеюсь, что, читая их, никто не будет смеяться, поскольку я мертв. Потому что, если бы кто-то и засмеялся, я боюсь, что, каким бы мертвым я ни был, я бы наверняка это понял.

Это недостаток нас, обжор, — мы не выносим, когда над нами смеются.

И на случай, если кто-то может подумать, что у меня помутился рассудок, настоящим прилагаю свидетельство врача, подписанное всего три дня назад, в котором утверждается, что при обследовании он признал меня здоровым телом и в здравом уме.

Но история, которую я должен рассказать, еще не совсем закончена. Эти дополнительные события следовало включить в более раннюю последовательность, но я не нашел места, в которое они логически вписывались бы.

Они касаются странного инцидента с украденной одеждой и появления Уильяма Джонса.

Одежда была украдена через несколько дней после инцидента на пастбище блафф. Марта выстирала белье рано утром, еще до того, как палило летнее солнце, и развесила его на веревке. Когда она пошла забрать одежду, то обнаружила, что исчезли мой старый комбинезон, рубашка, принадлежащая Роланду, и пара пар носков, о принадлежности которых, боюсь, я забыл.

Кража произвела среди нас настоящий переполох, потому что воровство - это явление, которое не часто случается в нашем сообществе. Мы проверили наш список соседей с некоторым чувством вины, потому что, хотя мы не произнесли ни слова вслух, чтобы кто-нибудь мог услышать, в глубине души мы знали, что даже думать о ком-либо из наших соседей в связи с кражей было вопиющей несправедливостью.

Мы обсуждали это время от времени в течение нескольких дней и, наконец, согласились, что кража, должно быть, дело рук какого-нибудь проезжего бродяги, хотя даже это объяснение вряд ли было удовлетворительным, потому что мы находимся в стороне от проторенных дорог, а бродяги проезжают нечасто, а тот год, насколько я помню, был годом большого процветания и бродяг было немного.

Примерно через две недели после кражи одежды Уильям Джонс пришел в дом и спросил, не понадобится ли нам помощь со сбором урожая. Мы были рады взять его на работу, потому что нам не хватало помощников, а жалованье, которое он запросил, было намного ниже текущей зарплаты. Мы взяли его только на сбор урожая, но он оказался настолько способным, что мы держали его все эти годы. Даже когда я пишу это, он на скотном дворе готовит вяжущее для нарезки мелкого зерна.

В Уильяме Джонсе есть забавная особенность. В этой стране человек вскоре приобретает прозвище или, по крайней мере, уменьшительное от своего имени. Но Уильям Джонс всегда был Уильямом. Он никогда не был Уиллом, или Биллом, или Вилли. Он также не был Спайком, Бадом или Кидом. В нем есть спокойное достоинство, которое заставляет всех уважать его, а его любовь к работе и спокойный, разумный интерес к сельскому хозяйству обеспечили ему место в обществе, намного превышающее обычный статус наемного работника.

Он абсолютно трезв и никогда не пьет, за что я ему благодарен, хотя одно время у меня были дурные предчувствия. Потому что, когда он пришел к нам, у него на голове была повязка, и он смущенно объяснил мне, что был ранен в драке в таверне на другом берегу реки где-то в округе Кроуфорд.

Я не знаю, когда именно я начал интересоваться Уильямом Джонсом. Конечно, это было не сразу, потому что я принял его за того, кем он притворялся, - за человека, ищущего работу. Если и было какое-то сходство с человеком, с которым я разговаривал на пастбище, то тогда я этого не заметил. И теперь, заметив это так поздно, я задаюсь вопросом, не обманывает ли меня мой разум, не буйствует ли мое воображение в соответствии с моими теориями путешествий во времени и не довело ли меня до того, что я вижу тайну, притаившуюся за каждым деревом.

Но это убеждение росло во мне на протяжении многих лет, пока я общался с ним. Несмотря на все то, что он пытается сохранить свое положение, пытается приспособить свою идиому к нашей идиоме, бывают моменты, когда его речь намекает на образование и понимание, которые нельзя было бы ожидать найти у человека, который работает на ферме за семьдесят пять долларов в месяц и питание.

Есть также его природная застенчивость, которую можно было бы ожидать, если бы человек сознательно пытался приспособиться к обществу, которое ему не принадлежит.

И еще вопрос одежды. Оглядываясь назад, я не могу быть уверен насчет комбинезона, потому что все комбинезоны очень похожи. Но рубашка была точно такой же, как та, что была украдена с конвейера, хотя я говорю себе, что не было бы ничего невероятного в том, что у двух мужчин были одинаковые рубашки. И он был босиком, что даже в то время казалось забавным, но он объяснил это тем, что ему не повезло, и я помню, что я одолжил ему достаточно денег, чтобы купить обувь и носки. Но оказалось, что носки ему не нужны, потому что у него в кармане было две пары.

Несколько лет назад я несколько раз решал, что поговорю с ним по этому поводу, но каждый раз мое решение терпело неудачу, и теперь я знаю, что никогда этого не сделаю. Потому что мне нравится Уильям Джонс, а Уильяму Джонсу нравлюсь я, и я ни за что на свете не разрушил бы эту взаимную симпатию вопросом, который мог бы заставить его сбежать с фермы.

Есть еще одна особенность, которая отличает Уильяма Джонса от большинства работников фермы. На свои первые деньги, заработанные работой здесь, он купил пишущую машинку, и в течение первых двух или трех лет работы с нами он проводил долгие часы вечеров в своей комнате, работая на пишущей машинке и расхаживая по комнате, как склонен расхаживать человек, который думает.

И вот однажды, рано утром, еще до того, как все мы встали с постелей, он взял огромную пачку бумаги, очевидно, результат тех долгих часов работы, и сжег ее. Наблюдая из окна своей спальни, я наблюдала, как он это делал, и он оставался до тех пор, пока не убедился, что последний клочок бумаги сожжен. Затем он повернулся и медленно пошел обратно к дому.

Я никогда не упоминал при нем о сожжении газеты, потому что каким-то образом чувствовал, что он не хотел, чтобы об этом узнал кто-то другой.

Я мог бы продолжать еще много страниц и записать множество других несущественных, тривиальных вещей, которые вертятся у меня в голове, но они ни на йоту не прибавили бы к тому, что я рассказал, и могли бы, по сути, убедить читателя в том, что я впал в старческое слабоумие.

Тому, кто прочтет это, я хочу дать последнее заверение. Хотя моя теория может быть неверной, я бы хотел, чтобы он или она поверили, что факты, которые я рассказал, верны. Я хотел бы, чтобы он или она знали, что я действительно видел странную машину на пастбище блафф и что я действительно разговаривал со странным человеком, что я подобрал гаечный ключ с запекшейся кровью, что одежда была украдена с веревки для стирки и что даже сейчас человек по имени Уильям Джонс набирает себе глоток воды из колодца, потому что день очень жаркий.

Суважением,

Джон Х. Саттон

OceanofPDF.com

XXII

Саттон сложил письмо, и треск старой бумаги разнесся по тишине комнаты подобно злобному раскату грома.

Затем он кое-что вспомнил, снова развернул пачку листьев и нашел то, о чем говорилось. Оно было пожелтевшим и старым ... Бумага была не того качества, на котором было написано письмо. Почерк был сделан от руки чернилами, а строчки выцвели, так что их с трудом можно было прочесть. Дата была неясна, за исключением последнего 7-го числа.

Саттон разгадал это:

Сегодня я обследовал Джона Х. Саттона, и я нахожу его в здравом уме и теле.

Подпись представляла собой каракули, которые, вероятно, невозможно было прочесть, когда чернила едва высохли, но в самом конце были довольно четко выведены две буквы.

Это были письма доктора медицины.

Саттон обвел взглядом комнату и мысленно представил сцену того давно минувшего дня.

“Доктор, я собираюсь составить завещание. Интересно, не могли бы вы ...”

Ибо Джон Х. Саттон никогда бы не сказал доктору истинную причину появления этого листка бумаги ... истинную причину, по которой он хотел, чтобы было установлено, что он не сумасшедший.

Саттон мог себе представить его. Тяжеловесный в своей походке, медленный, обдуманный, тратящий много времени на обдумывание вещей, придающий огромное значение качествам и вымыслам, которые даже в те дни были поношенными, и теряющий кастовую принадлежность из-за столетий чрезмерной славы.

Скорее всего, старый тиран в своей семье. Старьевщик среди соседей, которые смеялись у него за спиной. Человек, лишенный чувства юмора и хмурящий брови над тонкими вопросами этикета.

Он был обучен юриспруденции и обладал складом ума юриста, по крайней мере, об этом ясно говорилось в письме. Внимание юриста к деталям, неторопливость землевладельца и болтливость старика.

Но в искренности этого человека сомневаться было нельзя. Ему показалось , что он видел странную машину , разговаривал со странным человеком и подобрал гаечный ключ , испачканный ...

Гаечный ключ!

Саттон резко выпрямился на кровати.

Гаечный ключ был в багажнике. Он, Ашер Саттон, держал его в руке. Он поднял его и бросил на кучу хлама вместе с обглоданной собакой костью и студенческими тетрадями.

Рука Саттона дрожала, когда он убирал письмо обратно в конверт. Сначала его заинтриговала марка, которая стоила бог знает сколько тысяч долларов ... потом само письмо и тайна того, что оно было запечатано ... а теперь еще и гаечный ключ. И гаечный ключ все зафиксировал.

Ибо гаечный ключ означал, что на самом деле существовали странная машина и незнакомый человек ... Человек, который знал достаточно семантики и психологии, чтобы сбить с толку болтливого, эгоцентричного старика. Достаточно быстро сообразил, чтобы этот сбитый с толку фермер не задал ему те самые вопросы, которые тот так и рвался задать.

Кто ты и откуда взялся, что это за машина и как она работает, я никогда раньше не видел ничего подобного ...

Трудно ответить, если бы их когда-нибудь спросили.

Но их никто не спрашивал.

Последнее слово было за Джоном Х. Саттоном ... по его обыкновению.

Ашер Саттон усмехнулся, подумав о том, что последнее слово осталось за Джоном Х. Саттоном и о том, как это произошло. Старику было бы приятно, если бы он только мог знать, но, конечно, он не мог.

Конечно, была какая-то оговорка. Письмо было каким-то образом утеряно или затеряно, а затем снова затеряно ... И, наконец, каким-то образом оно попало в руки другого Саттона, с расстояния в шесть тысяч лет.

И первому Саттону, более чем вероятно, это принесло бы немного пользы. Ибо письмо, привязанное где-то, имело какое-то значение в таинственности момента.

Люди, путешествовавшие во времени. Люди, чьи машины времени вышли из строя и оказались на суше или временном обвале, как бы вы это ни называли, на коровьем пастбище. И другие люди, которые сражались во времени и кричали сквозь складки времени на горящих кораблях и приземлились в болоте.

Битва в далеком восемьдесят третьем, сказал умирающий юноша. Не в битве при Ватерлоо или за пределами марсианской орбиты, а в далеком восемьдесят третьем.

И этот человек выкрикнул его имя незадолго до смерти и приподнялся, чтобы сделать знак странно скрюченными пальцами. "Итак, - подумал Саттон, - меня знают и в восемьдесят третьем, и за восемьдесят третьим, потому что мальчик сказал в ответ, и это означает, что в его время время, которое еще впереди, три столетия, исторически является прошлым".

Он снова потянулся за пальто и сунул письмо в карман вместе с книгой, затем скатился с кровати. Он потянулся за своей одеждой и начал одеваться.

Потому что это пришло к нему, то, что он должен был сделать.

Прингл и Кейс использовали корабль, чтобы добраться до астероида, и он должен найти этот корабль.

OceanofPDF.com

XXIII

Сторожка была безлюдной, большой и пустой, в ее пустоте чувствовалась какая-то чужеродность, которая заставила Саттона, который должен был привыкнуть к чужеродности, вздрогнуть, почувствовав ее прикосновение.

Он немного постоял за дверью и прислушался к шепоту этого места, слабому, нелогичному дыханию дома, скрипу расширившихся от мороза досок, шороху ветра об оконное стекло и звукам, которые нельзя было объяснить ни морозом, ни ветром, живым звуком чего-то, что не является живым.

Ковровое покрытие в холле заглушало его шаги, когда он спускался по нему к лестнице. Храп доносился из одной из двух комнат, которые, по словам Прингла, занимали они с Кейсом, и Саттон на мгновение задумался, кто же из них храпит.

Он осторожно спустился по лестнице, держась рукой за перила, чтобы ориентироваться, и, добравшись до огромного жилого помещения, стал ждать, замерев как вкопанный, чтобы его глаза могли привыкнуть к более глубокой темноте, которая сгустилась там, как звери в логове.

Постепенно животные приняли форму стульев и кушеток, столов, шкафов и витрин, и он увидел, что на одном из стульев сидит человек.

Словно осознав, что Саттон заметил его, мужчина пошевелился и повернул к нему лицо. И хотя было слишком темно, чтобы разглядеть черты его лица, Саттон знала, что человеком в кресле был Кейс.

Тогда, подумал он, человек, который храпит, - это Прингл, хотя знал, что не имеет значения, кто именно храпит.

- Итак, мистер Саттон, - медленно произнес Кейс, - вы решили отправиться на поиски нашего корабля.

“Да, - сказал Саттон, - я это сделал”.

“Вот и прекрасно”, - сказал Кейс. “Мне нравится, когда мужчина так говорит и высказывает то, что у него на уме”. Он вздохнул. “Ты встречаешь так много нечестных людей”, - сказал он. “Так много людей пытаются солгать тебе. Так много людей, которые говорят вам полуправду и при этом чувствуют, что поступают умно ”.

Он поднялся со стула, высокий, прямой и чопорный.

- Мистер Саттон, - сказал он, - вы мне очень нравитесь.

Саттон чувствовал абсурдность ситуации, но в нем чувствовались холодность и наполовину гнев, которые говорили ему, что это не повод для смеха.

Позади него послышались тихие шаги по лестнице, и по комнате разнесся шепот Прингл.

- Поэтому он решил попробовать.

- Как видишь, - сказал Кейс.

“ Я же говорил вам, что он так и сделает, ” сказал Прингл почти торжествующе. “Я же говорил тебе, что он разберется с этим”.

Саттон подавился комом, подступившим к горлу. Но гнев остался ... Гнев на то, как они говорили о нем, как будто его там не было.

“ Боюсь, ” сказал Кейс Саттону, “ что мы вас побеспокоили. Мы в высшей степени бестактные люди, а вы чувствительны. Но давай забудем обо всем этом и перейдем к делу. Я полагаю, ты хотел разузнать о нашем корабле.

Саттон пожал плечами. “Теперь твой ход”, - сказал он.

“О, но вы неправильно поняли”, - сказал Кейс. “У нас нет возражений. Продолжайте искать”.

- То есть я не могу его найти?

“ Это значит, что ты можешь, ” сказал Кейс. - Мы и не пытались это скрыть.

“Мы даже покажем вам дорогу”, - сказал Прингл. “Мы пойдем с вами. Это займет у вас гораздо меньше времени”.

Саттон почувствовал, как тонкая струйка пота выступила у него на лбу.

Ловушка, сказал он себе. Ловушка, расставленная на самом виду и даже без наживки. И он попал в нее, даже не посмотрев.

Но теперь было уже слишком поздно. Отступать было некуда.

Он постарался, чтобы его голос звучал беззаботно.

“ Ладно, ” сказал он. - Я сыграю с тобой.

OceanofPDF.com

XXIV

Корабль был настоящим — странным, но очень реальным. И это было единственное, что было. Вся остальная ситуация имела расплывчатый, нереальный, почти сказочный характер, как будто это мог быть дурной сон, и в любой момент можно было проснуться и в течение мучительной секунды пытаться отличить драму от реальности.

“ Вон та карта, ” сказал Прингл, - без сомнения, озадачивает вас. И для этого есть все основания. Потому что это временная карта”.

Он усмехнулся и потер затылок мясистой рукой.

“ Сказать по правде, я и сам этого не понимаю. Но Кейс понимает. Кейс - военный, а я всего лишь пропагандист, а пропагандисту не обязательно знать, о чем он говорит, просто чтобы он говорил об этом наиболее убедительно. Но военный знает. Военный должен знать, иначе когда-нибудь он сядет за восьмерку, и от этого знания может зависеть его жизнь ”.

Так вот оно что, подумал Саттон. Вот что его беспокоило. Это была подсказка, которая вылетела у него из головы. То, чего он не мог понять в Кейсе, то, что, как он говорил себе, объяснит Кейса, скажет, кто он, и что он собой представляет, и почему он оказался здесь, на этом астероиде.

Военный человек.

Я должен был догадаться, сказал себе Саттон. Но я думал о настоящем ... не о прошлом или будущем. И в современном мире нет военных как таковых. Хотя военные были и до меня, и, по-видимому, будут в грядущие века.

Он сказал Кейсу: “Война в четырех измерениях, должно быть, немного сложнее”.

И он сказал это не потому, что в данный момент его интересовала война, будь то в трех или четырех измерениях, а потому, что чувствовал, что настала его очередь говорить, его очередь поддерживать эту болтовню за чаем с Безумным Зайцем в надлежащем темпе.

Потому что так оно и было, сказал он себе ... Совершенно нелогичная ситуация, сумасбродная, слегка психопатическая интерлюдия, которая, возможно, имела свою цель, но скрытую, запутанную.

— Пришло время, — сказал Морж, — Поговорить о многих вещах, о башмаках... и кораблях... и сургуче... О капусте... и королях...

Кейс улыбался, когда тот заговаривал с ним, натянутой, жесткой, подрезанной военной улыбкой.

“В первую очередь, ” сказал Кейс, - это вопрос диаграмм, очень специальных знаний и некоторых сверхгнозий. Ты выясняешь, где может быть враг и о чем он может думать, и добираешься туда первым ”.

Саттон пожал плечами. “В принципе, это всегда было принципом”, - сказал он. “Ты добираешься быстрее всех...”

“Ах, - сказал Прингл, - но сейчас так много других мест, куда может проникнуть враг”.

“Вы работаете с графиками мышления, диаграммами отношения и историческими отчетами”, - сказал Кейс, как будто его и не прерывали. “Вы прослеживаете определенные события, а затем возвращаетесь назад и пытаетесь изменить некоторые из этих событий ... Совсем немного, вы понимаете, потому что вы не должны менять их сильно. Ровно настолько, чтобы конечный результат был немного другим, чуть менее благоприятным для противника. Одно изменение здесь, другое там - и он в бегах ”.

“Это сводит с ума”, - доверительно сообщил Прингл. “Потому что вы должны быть уверены, понимаете. Ты выбираешь красивую сочную историческую тенденцию и выясняешь ее до мельчайших деталей, выбираешь ключевой момент, в котором обозначены изменения, возвращаешься назад и меняешь его .... ”

“А потом, - сказал Кейс, - он бьет тебя по лицу”.

“Потому что, как вы понимаете, ” сказал Прингл, “ историк ошибался. Какой-то из его материалов был неправильным, или его метод был неуклюж, или его рассуждения были неверными ...”

“Где-то на линии, - сказал Кейс, - он промахнулся”.

“Совершенно верно, - сказал Прингл, - где-то он пропустил удар, и после того, как вы изменили его, вы обнаруживаете, что это влияет на вашу сторону больше, чем на сторону вашего врага”.

- А теперь, мистер Боунс, - сказал Саттон, - не могли бы вы объяснить мне, почему курица перебегает дорогу?

“Да, сэр, мистер Собеседник”, - сказал Прингл. “Потому что он хочет попасть на другую сторону”.

Матт и Джефф, подумала Саттон. Сцена, дернувшаяся и кровоточащая, из мультфильма Крейзи Кэт.

Но умный Прингл был пропагандистом, и он не был дураком. Он разбирался в семантике, он разбирался в психологии и он даже знал о древних шоу менестрелей. Он знал все, что можно было знать о человеческой расе, насколько это знание могло пригодиться ему в прошлом человечества.

Однажды утром на обрывистом пастбище приземлился человек шесть тысяч лет назад, и Джон Х. Саттон, эсквайр, спустился с холма, размахивая палкой, потому что он был из тех людей, которые носят палку, толстую, крепкую палку из гикори, несомненно, вырезанную и обтесанную его собственным складным ножом. И этот человек поговорил с ним и применил к Джону Х. Саттону ту же ментальную тактику, которую Прингл сейчас пытался использовать к дальнему потомку Саттона.

Продолжай, мысленно сказал Саттон. Говори так, чтобы у тебя охрип в горле и скрипел язык. Потому что я тебя раскусил, и ты единственный, кто это знает. И довольно скоро мы приступим к делу.

Словно прочитав мысли Саттона, Кейс сказал Принглу:

- Джейк, у нас ничего не получается.

“Нет, я думаю, что это не так”, - сказал Прингл.

- Давайте присядем, - предложил Кейс.

Саттон почувствовала прилив облегчения. Теперь, сказал он себе, он выяснит, чего хотят остальные, возможно, получит какой-то ключ к разгадке происходящего.

Он сел в кресло, и с того места, где он сидел, ему была видна передняя часть каюты, крошечное жилое пространство, которое кричало об эффективности. Панель управления находилась под наклоном перед креслом пилота, но на ней было мало элементов управления. Ряд кнопок, пара рычагов, панель переключателей, которые, вероятно, управляли светом, портами и тому подобным ... и это было все. Эффективно и просто ... никаких глупостей, минимум ручного управления. Корабль, подумал Саттон, должно быть, летит почти сам по себе.

Кейс опустился в кресло и скрестил свои длинные ноги, вытянув их перед собой, откинувшись на спинку стула. Прингл присел на краешек стула, наклонился вперед и потер волосатые руки.

- Саттон, - спросил Кейс, - чего ты хочешь?

“Во-первых, - сказал Саттон, - на этот раз дело...”

“Вы не знаете?” - спросил Кейс. “Да ведь это был мужчина в ваше время. Человек, который живет в этот самый момент...”

“Кейс, ” сказал Прингл, “ это 7990. Майклсон действительно мало что делал с ним до 8003 года”.

Кейс хлопнул себя ладонью по лбу. “ А, так оно и есть, ” сказал он. - Я все время забываю.

“ Видите, ” сказал Прингл Саттону. - Понимаете, что я имею в виду?

Саттон кивнул, хотя, хоть убей, не понял, что имела в виду Прингл.

- Но как? - спросил Саттон.

“Все дело в уме”, - сказал Прингл.

“ Конечно, ” сказал Кейс. - Если бы ты просто перестал думать об этом, ты бы понял, что так оно и было.

“Время - это ментальная концепция”, - сказал Прингл. “Они искали время повсюду, прежде чем обнаружили его в человеческом сознании. Они думали, что это четвертое измерение. Ты помнишь Эйнштейна...”

“Эйнштейн не говорил, что это четвертое измерение”, - сказал Кейс. “Это не то измерение, которое вы представляете себе как длину, ширину или глубину. Он думал об этом как о продолжительности ...”

“Это четвертое измерение”, - сказал Прингл.

- Нет, это не так, - сказал Кейс.

“ Джентльмены, ” сказал Саттон. - Джентльмены.

“Ну, как бы то ни было, ” сказал Кейс, - этот ваш Майклсон выяснил, что это ментальная концепция, что время существует только в сознании, что у него нет физических свойств, кроме способности человека понять и охватить его. Он обнаружил, что человек с достаточно сильным чувством времени ... ”

“ Знаете, есть люди, - сказал Прингл, - у которых, можно сказать, преувеличенное чувство времени. Они могут сказать вам, что прошло десять минут с тех пор, как произошло определенное событие, и прошло десять минут. Они могут отсчитывать секунды так же точно, как любые часы ”.

“Итак, Майклсон построил мозг времени”, - сказал Кейс. “Мозг с его чувством времени преувеличен во много миллиардов раз, и он обнаружил, что такой временной мозг может контролировать время в определенной области ... что он может управлять временем, перемещаться во времени и уносить с собой любые объекты, которые могут находиться в пределах поля силы”.

“И это то, что мы используем сегодня”, - сказал Прингл. “Мозг времени. Вы просто устанавливаете рычаг, который сообщает мозгу, куда вы хотите отправиться ... или, скорее, когда вы хотите отправиться ... а мозг времени делает все остальное ”.

Он лучезарно улыбнулся Саттон. - Просто, не правда ли?

“Я не сомневаюсь, - сказал Саттон, - что это очень просто”.

- А теперь, мистер Саттон, - сказал Кейс, - чего еще вы хотите?

“ Ни малейшего, ” ответил Саттон. - Ни малейшего.

“Но это глупо”, - запротестовала Прингл. “Должно же быть что-то, чего ты хочешь”.

- Может быть, немного информации.

-Какие,например?

- Нравится, к чему все это.

“Ты собираешься написать книгу”, - сказал Кейс.

“Да”, - сказал Саттон. “Я собираюсь написать книгу”.

- И ты хочешь продать эту книгу.

“Я хочу, чтобы это было опубликовано”.

“Книга, - указал Кейс, - это товар. Это продукт работы мозга и мускулов. У нее есть рыночная стоимость”.

“Я полагаю, - сказал Саттон, - что вы находитесь на рынке”.

- Мы издатели, - сказал Кейс, - ищем книгу.

“Бестселлер”, - добавил Прингл.

Кейс вытянул ноги и подтянулся повыше в кресле.

“Все это довольно просто”, - сказал он. “Просто деловая сделка. Мы бы хотели, чтобы вы пошли дальше и установили свою цену”.

“Поднимите цену”, - настаивал Прингл. “Мы готовы заплатить”.

“Я не имею в виду цену”, - сказал Саттон.

“Мы обсуждали это, ” сказал ему Кейс, “ в довольно умозрительной манере, задаваясь вопросом, сколько вы могли бы пожелать и сколько мы были бы готовы дать. Мы подумали, что планета может быть привлекательной для вас.

“Мы бы сделали это на дюжине планет, - сказал Прингл, - но это не совсем логично. Что бы человек стал делать с дюжиной планет?

“Он мог бы сдавать их в аренду”, - сказал Саттон.

- Вы хотите сказать, - спросил Кейс, - что вас может заинтересовать дюжина планет?

“Нет, не знаю”, - сказал ему Саттон. “Прингл интересовался, что человек будет делать с дюжиной планет, и я хотел помочь. Я сказал ... ”

Прингл так сильно наклонился вперед в своем кресле, что чуть не упал лицом вниз.

“Послушайте, ” сказал он, - мы говорим не об одной из захолустных планет на краю света. Мы предлагаем вам благоустроенную планету, свободную от всякой ядовитой и отвратительной жизни, с целебным климатом, послушными местными жителями и всеми обычными условиями для жизни и улучшениями ”.

- И деньги, - добавил Кейс, - чтобы поддерживать его в рабочем состоянии до конца твоей жизни.

“Прямо в центре галактики”, - сказал Прингл. “Это адрес, за который вам не было бы стыдно”.

“Меня это не интересует”, - сказал Саттон.

Терпение Кейса лопнуло.

“Боже милостивый, парень, чего ты хочешь?”

“Мне нужна информация”, - сказал Саттон.

Кейс вздохнул. “ Тогда ладно. Мы предоставим вам информацию.

- Зачем вам моя книга? - спросил я.

“В вашей книге заинтересованы три стороны”, - сказал Кейс. “Одна из этих сторон убьет вас, чтобы помешать вам ее написать. Что более важно, они, вероятно, так и сделают, если ты не присоединишься к нам ”.

- А другая сторона, третья сторона?

“Третья сторона хочет, чтобы вы написали книгу, это верно, но они не заплатят вам за это ни цента. Они сделают все возможное, чтобы облегчить вам написание книги, и они попытаются защитить вас от тех, кто хотел бы вас убить, но они не предлагают никаких денег ”.

“Если бы я пригласил вас, - сказал Саттон, - я полагаю, вы помогли бы мне написать книгу. Редакционные конференции и так далее”.

“Естественно”, - сказал Кейс. “Мы были бы заинтересованы в этом. Мы бы хотели, чтобы это было сделано наилучшим из возможных способов”.

- В конце концов, - сказал Прингл, - наш интерес был бы не менее велик, чем ваш.

“Извините, - сказал им Саттон, - моя книга не продается”.

“Мы бы немного повысили ставку”, - сказал Прингл.

- Он все еще не выставлен на продажу.

“ Это ваше последнее слово? ” спросил Кейс. - Ваше взвешенное мнение?

Саттон кивнул.

Кейс вздохнул. - Тогда, - сказал он, - полагаю, нам придется тебя убить.

Он достал из кармана пистолет.

OceanofPDF.com

XXV

Психотрейсер продолжал тикать, бесконечно, то ускоряясь, то замедляясь, время от времени сбиваясь с ритма, как неустойчивый отсчет времени на часах с икотой.

Это был единственный звук в комнате, и Адамсу показалось, что он слышит биение сердца, дыхание человека, биение крови в яремной вене.

Он поморщился при виде стопки досье, которую за минуту до этого сердитым взмахом руки смахнул со своего стола на пол. Потому что в них не было ничего ... абсолютно ничего. Все были идеальны, все проверены. Свидетельства о рождении, учебные записи, рекомендации, проверки на лояльность, психологические обследования — все они были такими, какими должны быть. Там не было ни единого изъяна.

Вот в чем была проблема ... Во всех записях персонала службы не было ни единого изъяна. Ни одной вещи, на которую человек мог бы указать. Ничего такого, на что можно было бы зацепиться с подозрением.

Лилейно-белый и чистый.

Тем не менее, кто-то внутри службы украл досье Саттона. Кто-то внутри службы сообщил Саттону о ловушке с оружием, приготовленной для него в "Орион Армз". Кто-то был готов и ждал, зная о ловушке, чтобы увести его за пределы досягаемости.

Шпионы, сказал себе Адамс, поднял руку, сжал ее в кулак и ударил по столу с такой силой, что заболели костяшки пальцев.

Ибо никто, кроме инсайдера, не смог бы скрыться с досье Саттон. Никто, кроме инсайдера, не мог знать о решении уничтожить Саттона или о трех людях, которым было поручено выполнить приказ.

Ищейка усмехнулась ему. Кер-руп, гласил он, кер-руп, клик, клик, кер-руп.

Это было сердце и дыхание Саттон ... Это была жизнь Саттон, тикающая где-то далеко. Пока Саттон жив, независимо от того, где он был и что делал, трейсер будет продолжать хихикать и рыгать. Кер-руп, кер-руп, кер-руп...

Где-то в поясе астероидов, сказал трассер, и это было очень общее местоположение, но его можно было сузить. Корабли с другими поисковиками за границей уже были задействованы в поиске. Рано или поздно ... через часы, дни или недели, Саттон будет найден.

Кер-руп...

Война, сказал человек в маске.

А несколько часов спустя корабль с ревом пронесся над холмами, словно сверкающая комета, и нырнул в болото.

Корабль, какого еще не создавал ни один человек, с расплавленным оружием, не похожим ни на одно из тех, что когда-либо изобретал человек. Корабль, чей ночной гром разбудил спящих обитателей на многие мили вокруг, чей пылающий металл был маяком, сияющим в небе.

Корабль, тело и тропа, которая вела от корабля к телу через триста ярдов болота. След от ног одного человека и бороздчатый след от других ног, волочащихся по грязи. И человеком, который нес мертвеца, был Ашер Саттон, поскольку отпечатки пальцев Саттона были обнаружены на грязной одежде человека, лежавшего на краю болота.

Саттон, устало подумал Адамс. Это всегда Саттон. Имя Саттона на форзаце Альдербарана XII. Отпечатки пальцев Саттона на одежде убитого. Человек в маске сказал, что на Альдебаране не было бы инцидента, если бы не Саттон. И Саттон убил Бентона пулей в руку.

Кер-руп, щелчок, щелчок, кер-руп...

Доктор Рейвен сидела в том кресле напротив и рассказывала о том дне, когда Саттон заглянул в университет.

“Он нашел судьбу”, - сказал доктор Рейвен, и сказал он это так, как будто это было обычным делом, как будто это было то, что нельзя подвергать сомнению и чего можно было ожидать с самого начала.

Не религия, сказал доктор Рейвен, когда послеполуденное солнце заиграло на его белоснежных волосах. О боже, нет, не религия. Судьба, неужели ты не понимаешь?

Судьба, существительное. Судьба — предопределенный ход событий, часто воспринимаемый как непреодолимая сила или действие ...

“Общепринятое определение, - сказал доктор Рейвен, словно обращаясь к аудитории, - возможно, придется немного изменить, когда Ашер напишет свою книгу”.

Но как Саттон смогла найти судьбу? Судьба была идеей, абстракцией.

“Вы забываете, ” сказал ему доктор Рейвен, говоря мягко, как с ребенком, - ту часть, где говорится о непреодолимой силе или посредничестве. Это то, что он нашел... силу или посредничество”.

“Саттон рассказал мне о существах, которых он обнаружил на Лебеде”, - сказал Адамс. “Он не знал, как лучше их описать. Он сказал, что самое близкое, к чему он может подойти, - это симбиотические взаимодействия.

Доктор Рейвен кивнул головой, подергал себя за уши, похожие на раковины, и решил, что, возможно, симбиотические абстракции подойдут для этого, хотя человеку было трудно решить, что такое симбиотическая абстракция и как она будет выглядеть.

На что это было бы похоже — или чем это могло бы быть.

Информационный робот был очень техничен, когда Адамс задал ему этот вопрос.

“Симбиоз”, - сказал он. “Что вы, сэр, симбиоз довольно прост. Это взаимовыгодное внутреннее партнерство между двумя организмами разных видов. Взаимовыгодный, вы понимаете, сэр. Это важно — этот взаимовыгодный бизнес. Выгода не для одной из сторон в отдельности, а для них обоих.

“Комменсализм, это что-то другое. В комменсализме по-прежнему существует взаимная выгода, сэр, но отношения внешние, а не внутренние. Как и паразитизм, если уж на то пошло. Потому что в паразитических случаях выигрывает только одно. Выигрывает не хозяин, а только паразит ”.

“Кое-что из этого может показаться странным, сэр, но...”

“Расскажи мне, ” попросил его Адамс, “ о симбиозе. Меня не волнуют все остальные вещи”.

“На самом деле, ” сказал робот, “ это очень простая вещь. Теперь возьмем, к примеру, хизер. Вы, конечно, знаете, что это связано с определенным грибком.

“Нет, - сказал Адамс, - я этого не делал”.

“Ну, это так”, - сказал робот. “Грибок, который растет внутри него, внутри его корней и ветвей, его цветов и листьев, даже в его семени. Если бы не этот грибок, вереск не мог бы расти на такой почве, как у него. Ни одно другое растение не может расти на такой бедной почве. Потому что, видите ли, сэр, ни с одним другим растением не ассоциируется этот конкретный гриб. Вереск дает грибку место для обитания, а грибок позволяет вереску выживать на скудной почве, где ему никто не противостоит ”.

“Я бы не назвал это, - сказал ему Адамс, - очень простым бизнесом”.

“Ну, - сказал робот, “ конечно, есть и другие растения. Некоторые лишайники представляют собой не более чем симбиотическую комбинацию водоросли и гриба. Другими словами, в данном случае такого понятия, как лишайник, не существует. Это просто две другие вещи ”.

- Я удивляюсь, - кисло заметил Адамс, - что вы просто не растаяли от белого жара вашего великолепия.

“Тогда есть определенные зеленые животные”, - сказал робот.

- Лягушки, - сказал Адамс.

“ Не лягушки, ” сказал робот. “ Некоторые простые, первобытные животные. Существа, которые живут в воде, вы знаете. Они устанавливают симбиотические отношения с определенными водорослями. Животное использует кислород, выделяемый растением, а растение использует углекислый газ, выделяемый животным.

“ А еще есть червь с симбиотической водорослью, которая помогает ему в процессах пищеварения. Все работает отлично, за исключением тех случаев, когда червь иногда переваривает водоросли, а затем умирает, потому что без водорослей он не может переваривать свою пищу ”.

“Все это очень интересно”, - сказал Адамс роботу. “Теперь не могли бы вы рассказать мне, что такое симбиотическая абстракция?”

“Нет, - сказал робот, - я не могу”.

И доктор Рейвен, сидевший за письменным столом, сказал то же самое. “Было бы довольно трудно, - сказал он, - точно знать, что такое симбиотическая абстракция”.

На допросе он еще раз повторил, что это не новая религия, которую нашел Саттон. О боже, нет, не религия.

И Рейвен, подумал Адамс, должен быть в курсе, поскольку он был одним из лучших и наиболее широко известных специалистов по сравнительному религиоведению в галактике.

Хотя это была бы новая идея, сказал доктор Рейвен. Боже мой, да, абсолютно новая идея.

А идеи опасны, сказал себе Адамс.

Ибо человек был разбросан по всей галактике. Настолько тонкая, что одного слова, буквально одного произнесенного слова, одной непрошеной мысли может быть достаточно, чтобы запустить поезд восстания и насилия, который унесет Человека обратно в Солнечную систему, обратно в крошечное кольцо вращающихся планет, в котором он был заперт раньше.

Нельзя было рисковать. Нельзя было играть с невесомым.

Лучше, чтобы один человек погиб без необходимости, чем чтобы вся раса потеряла контроль над галактикой. Лучше, если одна новая идея, какой бы великой она ни была, будет стерта с лица земли, чем все обширные объединения идей, которые представляли человечество, будут сметены с миллиардов звезд.

Пункт первый: Саттон не была человеком.

Пункт второй: Он рассказал не все, что знал.

Пункт третий: у него была рукопись, которую невозможно было расшифровать.

Пункт четвертый: Он собирался написать книгу.

Пункт пятый: У него появилась новая идея.

Вывод: Саттон должна быть убита.

Кер-руп, щелчок, щелчок...

Война, сказал этот человек. Война во времени.

Он тоже был бы рассеян, как Человек, по всей галактике.

Это были бы трехмерные шахматы с миллионом миллиардов клеток и миллионом фигур. И с правилами, меняющимися при каждом ходе.

Он будет возвращаться, чтобы выигрывать свои битвы. Он будет наносить удары по точкам времени и пространства, которые даже не будут знать, что идет война. По логике вещей, это могло бы восходить к серебряным рудникам Афин, к коню и колеснице Тутмоса III, к плаванию Колумба. Это затронуло бы все области человеческих усилий и спекуляций и перевернуло бы мечты людей, которые никогда не думали о времени иначе, как о движущейся тени на циферблате солнечных часов.

В этом были бы задействованы шпионы и пропагандисты, шпионы изучали факторы прошлого, чтобы их можно было использовать в стратегии кампании, пропагандисты искажали ткань прошлого, чтобы стратегия могла быть более эффективной.

Это нагрузило бы персонал Министерства юстиции 7990 года шпионами, представителями пятой колонны и диверсантами. И он проделал бы это так ловко, что шпионов никогда не смогли бы найти.

Но, как и в обычной честной войне, здесь были бы стратегические точки. Как и в шахматах, была бы одна ключевая клетка.

Саттон был этой клеткой. Он был клеткой, которую нужно было захватить и удержать. Он был пешкой, которая стояла на пути удара слона и ладьи. Он был пешкой, на которую опирались обе стороны, сосредоточивая все свое давление на одном очке ... И когда одна сторона была готова, когда она получала хоть малую толику преимущества, начиналась бойня.

Адамс сложил руки на столе и уронил на них голову. Его плечи сотрясались от рыданий, но слез не было.

“ Эш, мальчик, - сказал он. “ Эш, я так на тебя рассчитывал. Эш...

Наступившая тишина заставила его снова выпрямиться в кресле.

Какое-то мгновение он не мог определить, что случилось. И тогда он понял.

Психотрейсер перестал отрыгивать.

Он наклонился вперед и склонился над ним, но не было слышно ни звука, ни стука сердца, ни дыхания, ни притока крови к яремной вене.

Движущая сила, которая приводила его в действие, прекратилась.

Адамс медленно поднялся со стула, снял шляпу и надел ее.

Впервые в жизни Кристофер Адамс собирался домой до конца рабочего дня.

OceanofPDF.com

XXVI

Саттон напрягся в кресле, а затем расслабился. Потому что это был блеф, сказал он себе. Эти люди не стали бы его убивать. Им нужна была книга, а мертвецы не пишут.

Кейс ответил ему, почти так же, как если бы Саттон высказал то, что он думал вслух.

“Вы не должны рассчитывать на нас, - сказал он, - как на благородных людей, потому что никто из нас сам не стал бы претендовать на это. Прингл, я думаю, поддержит меня в этом”.

“О, совершенно верно, - сказал Прингл, - честь мне ни к чему”.

- Для нас было бы очень важно, если бы мы могли отвезти тебя обратно к Тревору и ...

“Подождите секунду”, - сказал Саттон. “Кто такой этот Тревор? Он новенький”.

“ О, Тревор, ” сказал Прингл. “ Просто оплошность. Тревор - глава корпорации.

- Корпорация, - сказал Кейс, - которая хочет заполучить вашу книгу.

“Тревор осыпал бы нас почестями, - сказал Прингл, - и обогатил бы нас, если бы мы справились с этим, но поскольку вы не хотите сотрудничать, нам придется поискать какой-нибудь другой способ получить прибыль”.

“ Итак, мы переходим на другую сторону, ” сказал Кейс, “ и пристрелим тебя. Морган дорого заплатит за тебя, но он хочет твоей смерти. Твой труп будет дорого стоить Моргану. О да, действительно будет.

“И вы продадите это ему”, - сказал Саттон.

“ Безусловно, ” сказал Прингл. - Мы никогда не пропускаем пари.

- Надеюсь, вы не возражаете? - промурлыкал Кейс, обращаясь к Саттону.

Саттон покачал головой. “Что вы будете делать с моим трупом, - сказал он им, - меня не касается”.

- Ну что ж, - сказал Кейс и поднял пистолет.

- Секундочку, - тихо сказал Саттон.

Кейс опустил пистолет. - И что теперь? - спросил он.

“ Он хочет сигарету, ” сказал Прингл. “Люди, которых вот-вот казнят, всегда хотят сигарету, или бокал вина, или ужин из курицы, или что-нибудь в этом роде”.

“Я хочу задать вопрос”, - сказал Саттон.

Кейс кивнул.

“Я так понимаю, - сказал Саттон, - что в ваше время я уже написал эту книгу”.

“Совершенно верно”, - сказал ему Кейс. “И, с вашего позволения, это честная и эффективная работа”.

- Под вашим отпечатком или чьим-то еще?

Прингл хихикнул. “ Под чьим-нибудь другим, конечно. Если бы ты сделал это при нас, как ты думаешь, почему мы вообще вернулись бы сюда?

Саттон наморщил лоб. “Я уже написал это, - сказал он, - без вашей помощи или совета ... и без вашего редактирования. Теперь, если бы я сделал это во второй раз и написал так, как ты хотел, возникли бы сложности ”.

“Ни одной, ” сказал Кейс, “ которую мы не смогли бы преодолеть. Ничего такого, что нельзя было бы объяснить вполне удовлетворительно”.

“ А теперь, когда ты собираешься убить меня, книги вообще не будет. Как ты с этим справишься?

Кейс нахмурился. “ Это будет трудно, “ сказал он, - и неудачно ... неудачно для многих людей. Но мы как-нибудь с этим разберемся”.

Он снова поднял пистолет.

“ Ты уверена, что не передумаешь? - спросил он.

Саттон покачал головой.

Они не будут стрелять, сказал он себе. Это блеф. Палуба холодная и...

Кейс нажал на спусковой крючок.

Могучая сила, подобная удару кулака, врезалась в тело Саттона и отбросила его назад с такой силой, что кресло накренилось, а затем заскользило по кругу, раскачиваясь, как корабль, попавший в магнитное поле.

Огонь вспыхнул внутри его черепа, и он почувствовал один быстрый крик агонии, который схватил его своими когтями, поднял и затряс, затронув каждый нерв, задев каждую кость.

Была одна мысль, одна мимолетная мысль, которую он попытался ухватить и удержать, но она выскользнула из его мозга, как угорь, выскальзывающий из окровавленных пальцев.

Изменяйся, говорила мысль. Изменяйся. Изменяйся.

Он почувствовал перемену ... Почувствовал, что она началась, даже когда он умирал.

А смерть была мягкой штукой, мягкой и черной, прохладной, сладкой и милосердной. Он скользнул в нее, как пловец скользит в прибой, и она сомкнулась над ним и удержала его, и он почувствовал ее пульсацию и биение, и осознал ее необъятность и уверенность.

Вернувшись на Землю, психотрейсер остановился, и Кристофер Адамс впервые в своей жизни отправился домой до конца рабочего дня.

OceanofPDF.com

XXVII

Херкимер лег на свою кровать и попытался уснуть, но сон долго не шел. И он подумал, что ему следует уснуть ... что он должен спать, есть и пить как Мужчина. Ибо он не был человеком, хотя и был настолько близок к нему, насколько это возможно для человеческого разума и человеческих навыков.

Его происхождение было химическим, а Человека - биологическим. Он был имитацией, а Человек - реальностью. "Именно метод, - сказал он себе, - метод и терминология не позволяют мне быть Человеком, потому что во всем остальном мы одинаковы".

Метод, слова и татуировка, которую я ношу на лбу.

Я так же хорош, как Человек, и почти так же умен, как Человек, хотя и изображаю из себя клоуна, и был бы таким же вероломным, как Человек, если бы у меня был шанс. За исключением того, что я ношу татуировку, и я принадлежу кому-то, и у меня нет души … хотя иногда я в этом сомневаюсь.

Херкимер лежал очень тихо, смотрел в потолок и пытался вспомнить некоторые вещи, но воспоминания не приходили.

Сначала был инструмент, а затем станок, который был не более чем сложным инструментом, и и станок, и инструмент были не более чем продолжением руки.

Мужская рука, конечно.

Затем появился робот, а робот - это машина, которая ходит как человек. Который ходил, выглядел и разговаривал как мужчина и делал то, чего желал Мужчина, но это была карикатура. Независимо от того, насколько изящно он был обработан, независимо от того, насколько умно сконструирован, никогда не было опасности, что его примут за человека.

А после робота?

Мы не роботы, сказал себе Херкимер, и мы не люди. Мы не машины, и мы не из плоти и крови. Мы - химические вещества, созданные по образцу наших создателей и наделенные химической жизнью, настолько близкой к жизни наших создателей, что однажды один из них, к своему удивлению, обнаружит, что разницы нет.

Сделаны в форме мужчин ... и сходство настолько велико, что мы носим татуировку, чтобы мужчины могли узнать свою.

Так близко к Человеку и все же не Человек.

Хотя надежда есть. Если мы сможем сохранить Колыбель в секрете, если мы сможем скрыть ее от глаз Людей. Когда-нибудь разницы не будет. Когда-нибудь человек будет разговаривать с андроидом и думать, что он разговаривает с другим человеком.

Херкимер вытянул руки и закинул их за голову.

Он попытался исследовать свой разум, прийти к мотивам и оценкам, но это было трудно сделать. Никакой злобы, конечно. Никакой ревности. Никакой горечи. Но мучительное чувство неадекватности, того, что мы почти достигли цели и не дотягиваем.

Но это было утешением, подумал он. Утешение было, если не было ничего другого.

И этот комфорт должен быть сохранен. Сохранен для самых маленьких, для тех, кто был ниже Человека.

Он долго лежал, думая об удобстве, глядя на темный квадрат окна с инеем на нем и на звезды, просвечивающие сквозь иней, прислушиваясь к тонкому завыванию слабого, злобного ветра-ласки, пронизывающего крышу.

Сон не приходил, и он, наконец, встал и включил свет. Дрожа, он оделся и вытащил из кармана книгу. Прижавшись поближе к лампе, он перевернул страницы до отрывка, истонченного чтением.

Нет вещи, независимо от того, как она создана, как рождена, как задумана или изготовлена, которая знает пульс жизни, которая существует в одиночку. Эту уверенность я могу вам дать ....

Он закрыл книгу и держал ее зажатой между ладонями.

“...как рожден, или как зачат, или создан...”

Сделано.

Все, что имело значение, - это пульс жизни.

Утешение.

И это нужно сохранить.

Я выполнил свой долг, сказал он себе. Мой добровольный, почти нетерпеливый долг. Я все еще выполняю его.

Я сыграл свою роль, сказал он себе, и, думаю, я сыграл хорошо. Я сыграл свою роль, когда принес вызов в комнату Ашера Саттона. Я играл роль, когда пришел к нему в составе дуэли в поместье ... Дерзкую, легкомысленную роль любого обычного андроида.

Я выполнил свой долг ради него ... И все же не ради него, а ради утешения, ради привилегии знать и верить, что ни я, ни любое другое живое существо, каким бы ничтожным оно ни было, никогда не будет одиноко.

Я ударил его. Я ударил его по кнопке, вырубил, поднял на руки и понес.

Он был зол на меня, но это не имеет значения. Ибо его гнев не может стереть ни единого слова из того, что он мне сказал.

Дом сотряс раскат грома, и окно на мгновение вспыхнуло внезапным багрянцем.

Херкимер вскочил на ноги, подбежал к окну и встал там, ухватившись за карниз, наблюдая за красным мерцанием уменьшающихся ракетных стволов.

Страх ударил его в живот, и он выбежал за дверь и помчался по коридору в комнату Саттон.

Он не постучал и не повернул ручку. Он ударил в дверь, и она распахнулась, с разбитым и перекрученным замком, болтающимся на винтах.

Кровать была пуста, и в комнате никого не было.

OceanofPDF.com

XXVIII

Саттон почувствовал воскрешение и боролся с ним, потому что смерть была такой приятной. Как мягкая, теплая постель. А "Воскресение" было пронзительным, настойчивым, сводящим с ума будильником, который пронзал предрассветный холод ужасной, хмурой комнаты. Ужасный своей жизнью, своей голой реальностью и своим острым, тошнотворным напоминанием о том, что человек должен встать и снова войти в реальность.

Но это не в первый раз. Нет, в самом деле, сказал Саттон. Это не первый раз, когда я умираю и снова возвращаюсь к жизни. Потому что однажды я уже сделал это, и в тот раз я был мертв очень, очень долго.

Под ним была твердая, плоская поверхность, и он лежал на ней лицом вниз, и, казалось, бесконечно долго его разум пытался представить себе твердость и гладкость под ним. Твердый, плоский и гладкий - три слова, но они не помогали увидеть или понять то, что они описывали.

Он почувствовал, как жизнь возвращается и учащается, растекаясь по его ногам и рукам. Но он не дышал, и сердце его замерло.

Этаж!

Это было оно... Так называлось то, на чем он лежал. Плоская твердая поверхность была полом.

До него донеслись звуки, но сначала он не назвал их звуками, потому что у него вообще не было для них слова, а потом, мгновение спустя, он понял, что это были звуки.

Теперь он мог пошевелить одним пальцем. Затем вторым.

Он открыл глаза, и там был свет.

Звуки были голосами, голоса были словами, а слова были мыслями.

Требуется так много времени, чтобы во всем разобраться, сказал себе Саттон.

“Нам следовало бы постараться немного усерднее, ” произнес чей-то голос, - и немного дольше. Наша беда, Кейс, в том, что у нас нет терпения.

“Терпение ни к чему хорошему не привело бы”, - сказал Кейс. “Он был убежден, что мы блефуем. Что бы мы ни сделали или сказали, он все равно подумал бы, что мы блефуем, и мы бы ничего не добились. Оставалось только одно.

“ Да, я знаю, ” согласился Прингл. - Убеди его, что мы не блефовали.

Он издал звук, похожий на выдох. “Мне тоже жаль”, - сказал он. “Он был таким умным молодым человеком”.

Некоторое время они молчали, и теперь в Саттон вливалась не только жизнь, но и сила. Сила стоять и ходить, сила поднимать руки, сила изливать свой гнев. Сила убить двух человек.

“Мы не так уж плохо справимся”, - сказал Прингл. “Морган и его компания щедро заплатят нам”.

Кейс скривился. “ Мне это не нравится, Прингл. Мертвец остается мертвецом, если ты оставляешь его мертвым. Но когда ты продаешь его, это делает тебя мясником”.

“Меня беспокоит не это”, - сказала ему Прингл. “Как это отразится на будущем, Кейс? На нашем будущем. У нас было будущее, многие грани которого были основаны на книге Саттон. Если бы нам удалось немного изменить книгу, это не имело бы большого значения ... на самом деле, вообще не имело бы значения то, как мы это придумали. Но теперь Саттон мертва. Книги Саттона не будет. Будущее будет другим”.

Саттон поднялся на ноги.

Они развернулись лицом к нему, и рука Кейса потянулась к пистолету.

“ Валяй, ” пригласил Саттон. “ Прострели меня до дыр. Из-за этого ты не проживешь ни минуты дольше.

Он попытался возненавидеть их, как возненавидел Бентона в тот мимолетный момент там, на Земле. Ненависть была настолько сильной и первобытной, что погрузила разум этого человека в забвение.

Но ненависти не было. Только тяжелая, решительная воля к убийству.

Он двинулся вперед на крепких ногах и протянул руки.

Прингл побежал, визжа, как крыса, пытаясь спастись. Пистолет Кейса дважды выстрелил, и когда из него потекла кровь по груди Саттона, а он все еще продолжал наступать, Кейс отбросил оружие и попятился к стене.

Это не заняло много времени.

Они не могли уйти.

Идти было некуда.

OceanofPDF.com

XXIX

Саттон направил корабль вниз, к крошечному астероиду, вращающемуся обломку размером ненамного больше самого корабля. Он почувствовал прикосновение, его большой палец вытянулся и нажал на рычаг притяжения, и корабль затормозил, кувыркаясь в космосе вместе с крутящимся куском скалы.

Саттон опустил руки по швам и спокойно сел в кресло пилота. Космос перед ним был черным и лишенным друзей, испещренный точечными звездами, которые огненными линиями вращались в поле зрения, оставляя загадочные послания холодным белым светом по всему космосу, пока астероид неуклюже двигался по своему неустойчивому курсу.

В безопасности, сказал он себе. В безопасности, по крайней мере, на время. Возможно, в безопасности навсегда, потому что его, возможно, никто не будет искать.

В целости и сохранности, с пробитой дырой в груди, с кровью, забрызгавшей рубашку спереди и стекающей по ногам. Удобная штука, мрачно подумал он, это мое второе тело. Это тело, которое было привито мне лебедянами. Это будет поддерживать меня до тех пор, пока ... пока ...

До каких пор?

Пока я не смогу вернуться на Землю, зайти в кабинет врача и сказать: “Мне сделали несколько уколов. Как насчет ремонта?

Саттон усмехнулся.

Он видел, как доктор падает замертво.

Или возвращаешься к Лебедю?

Но они меня не впустили.

Или просто вернусь на Землю таким, какой я есть, и забуду о докторе.

Я мог бы достать другую одежду, и кровотечение остановится, когда вся кровь сойдет.

Но я бы не дышал, и они бы это заметили.

- Джонни, - позвал он, но ответа не последовало, только слабое шевеление жизни в его мозгу, знак узнавания, как собака виляет хвостом, давая понять, что услышала, но была слишком занята костью, чтобы позволить чему-то отвлечь ее.

- Джонни, есть какой-нибудь способ?

Потому что, возможно, есть способ. Это была надежда, за которую можно было цепляться, об этом нужно было думать.

Он подозревал, что даже еще не начал постигать странную глубину способностей, заложенных в его теле и разуме.

Он не знал, что одна его ненависть способна убивать, что ненависть может вырваться из его мозга, как стальное копье, и сразить человека насмерть. И все же Бентон умер с пулей в руке ... И он был мертв еще до того, как пуля попала в него. Потому что Бентон выстрелил и промахнулся, а Бентон, будь он жив, никогда бы не промахнулся.

Он не знал, что одним лишь разумом может управлять энергией, необходимой для того, чтобы поднять мертвый груз корабля с каменного ложа и провести его через одиннадцать лет в космосе. И все же именно это он и сделал, отсеяв энергию от пылающих звезд, находящихся так далеко, что они потускнели почти до нуля, от случайных крупинок материи, плавающих в пустоте.

И хотя он знал, что может по своему желанию переходить из одной жизни в другую, он не знал наверняка, что, когда один образ жизни будет убит, другой образ жизни вступит во владение автоматически. И все же именно это произошло. Кейс убил его, и он умер, и он снова ожил. Но он умер до того, как начались изменения. В этом он был уверен. Ибо он вспомнил смерть и узнал ее. Он знал это с прежних времен.

Он чувствовал, как его тело ест ... всасывает звезды, как человек сосет апельсин, впитывая энергию, заключенную в куске скалы, к которому был прикреплен корабль, хватаясь за крошечные утечки энергии из атомных двигателей корабля.

Есть, чтобы стать сильным, есть, чтобы восстановиться...

- Джонни, есть какой-нибудь способ?

И ответа не последовало.

Он наклонил голову вперед, пока она не уперлась в наклонную панель, на которой располагались приборы.

Его тело продолжало есть, всасывая звезды.

Он слушал, как медленно капает кровь, стекая с его тела на пол.

Его разум был затуманен, и он позволил ему затуманиться, потому что делать было нечего ... Не было необходимости использовать это, он не знал, как это использовать. Он не знал, что он мог сделать, а чего не мог, и как к этому подступиться.

Он вспомнил, как падал, крича в чужое небо, сознавая в момент дикого восторга, что преодолел его, что мир Лебедя VII лежит под его рукой. То, чего не смогли сделать все военно-морские силы Земли, сделал он.

Планета стремительно приближалась, и он видел ее запутанную географию, которая змеилась черным и серым по его обзорному щитку.

Это было двадцать лет назад, но он помнил это сквозь серый туман своего сознания, как будто это было вчера или в этот самый момент.

Он протянул руку и потянул рычаг назад, но рычаг не сдвинулся с места. Корабль нырнул вниз, и на мгновение он почувствовал нарастающую панику, которая переросла в страх.

Один факт выделялся, один суровый, черный факт во всех мелькающих фрагментах мыслей, схем и молитв, которые с визгом проносились в его мозгу. Один неопровержимый факт ... Он был на грани краха.

Он не помнил, как разбился, потому что, вероятно, никогда точно не помнил, когда разбился. Были только страх и ужас, а потом ни страха, ни ужаса. Это было сознание и осознанность, а затем небытие, которое было покоем и обширным забвением.

Осознание вернулось ... Через мгновение или целую вечность — через что именно, он не мог сказать. Но осознание было иным, чувствительность, которая была человеческой лишь отчасти, лишь на небольшой процент. И знание, которое было новым, но которое, казалось, он хранил вечно.

Он почувствовал или знал, потому что это не было зрением, что его тело распростерто на земле, раздавленное и изломанное, потерявшее человеческий облик. И хотя он знал, что это было его тело, и знал каждую его поверхностную функцию и план ее устройства, он почувствовал укол удивления при виде того, что там лежало, и понял, что перед ним стояла проблема, которая потребовала бы его величайшей изобретательности.

Ибо тело должно быть собрано воедино, должно быть приведено в порядок, реинтегрировано и скоординировано, чтобы оно работало и ускользнувшая из него жизнь снова вернулась к нему.

Он подумал о Шалтае-Болтае, и мысль эта была странной, как будто детский стишок был чем-то новым или давно забытым.

Шалтай-Болтай, говорила другая его часть, не дает ответа, и он знал, что это правильно, потому что Шалтай-Болтай, как он помнил, невозможно собрать воедино.

Он осознал, что его стало двое, потому что одна его часть ответила другой. Тот, кто отвечал, и другой, и хотя они были одним целым, они также были разделены. В этом был раскол, который он не мог понять.

Я - твоя судьба, сказал тот, кто отвечал. Я был с тобой, когда ты появился на свет, и я останусь с тобой, пока ты не умрешь. Я не контролирую вас и не принуждаю, но я пытаюсь направлять вас, хотя вы этого и не знаете.

Саттон, та маленькая часть его, которая была Саттоном, сказала: “Теперь я это знаю”.

Он знал это так, как будто знал всегда, и это было странно, потому что он только узнал это. Он понял, что все знания перепутались, потому что его было двое ... он и судьба. Он не мог сразу отличить то, что он знал как Саттон в одиночку, от того, что он знал как Саттон плюс судьба Саттона.

Я не могу знать, подумал он. Я не мог знать тогда и не могу знать сейчас. Ибо глубоко внутри меня все еще существуют две грани моего существа: человек, которым я являюсь, и судьба, которая ведет меня к большей славе и большей жизни, если я только позволю этому.

Потому что это не принудит меня и не остановит меня. Это только натолкнет меня на догадки, это будет только нашептывать мне. Это то, что называется совестью, и то, что называется суждением, и то, что называется праведностью.

И это сидит в моем мозгу, как ни в каком другом мозгу, ибо я един с этим, как ни с чем другим. Я знаю об этом с ужасающей уверенностью, а они вообще не знают, а если и знают, то только догадываются о необъятности его правдивости.

И все должны знать. Все должны знать так, как знаю я.

Но происходит что-то, что не дает им знать или искажает их знания, так что все их знания неверны. Я должен выяснить, что это такое, и я должен это исправить. И так или иначе я должен нанести удар в будущее, я должен исправить его на те дни, которых я не увижу.

Я - твоя судьба, сказал тот, кто отвечал.

Судьба, а не фатализм.

Судьба, а не предопределение.

Судьба, путь людей, рас и миров.

Судьба, то, как ты устроил свою жизнь, то, как ты сформировал свой образ жизни ... Так, как это должно было быть, так, как это было бы, если бы ты прислушивался к тихому, тихому голосу, который говорил с тобой во многих поворотных точках и на перекрестках.

Но если ты не слушал … почему же тогда ты не слушал и не слышал. И не было силы, которая могла бы заставить тебя слушать. Если бы вы не послушались, не было бы никакого наказания, кроме наказания за то, что вы пошли против своей судьбы.

Были другие мысли или другие голоса. Саттон не мог сказать, какие именно, но они были за пределами того запутанного явления, которым были он и судьба.

Это мое тело, подумал он. И я нахожусь где-то в другом месте. Куда-нибудь, где нет видения, как я привык видеть... и слуха, хотя я вижу и слышу, но другими чувствами и чуждым образом.

Экран пропустил его, гласила одна мысль, хотя слово "экран" было не тем словом, которое оно использовало.

А другой сказал, что экран сослужил свою службу.

А другой сказал, что есть определенная техника, которой он научился на планете, название которой расплылось, растеклось, превратилось в пятно и, насколько Саттон мог разобрать, не имело вообще никакого значения.

Еще один указал на исключительную сложность и неэффективность искалеченного тела Саттон и с энтузиазмом отозвался о простоте и совершенстве прямого приема энергии.

Саттон попытался воззвать к ним, ради всего Святого, чтобы они поторопились, потому что его тело было хрупким, и если они будут ждать слишком долго, то его уже невозможно будет вылечить. Но он не мог произнести этого вслух и, словно во сне, прислушивался к игре мыслей, вспышкам индивидуального мнения, которые складывались в одну связную мысль, определяющую окончательное решение.

Он попытался сообразить, где находится, попытался сориентироваться и обнаружил, что не может даже определить себя. Для него самого больше не существовало ни тела, ни места в пространстве или времени, ни даже личного местоимения. Это была висящая, оборванная вещь, у которой не было никакой субстанции и никакого закрепления в схеме времени, и она не могла узнать себя, что бы ни делала. Это был вакуум, который знал о своем существовании, и в нем доминировало что-то другое, что с таким же успехом могло быть вакуумом для всего признания, которое он мог сделать из этого.

Он был вне своего тела и жил. Но где и как, узнать было невозможно.

Я - твоя судьба, сказал тот, кто отвечал, казалось, частью его самого.

Но судьба была словом и ничем больше. Идеей. Абстракцией. Нечеткое определение для чего-то, что Человеческий разум задумал, но не смог доказать ... То, с чем Человеческий разум был готов согласиться, было всего лишь идеей и не могло быть доказано.

Ты ошибаешься, сказала судьба Саттон. Судьба реальна, хотя ты и не можешь ее видеть. Это реально для вас и для всех остальных вещей ... для каждой отдельной вещи, которая знает волну жизни. И так было всегда и так будет всегда.

Это не смерть? - спросил Саттон.

Ты первая, кто пришел к нам, сказала судьба. Мы не можем позволить тебе умереть. Мы вернем тебе твое тело, но до тех пор ты будешь жить со мной. Ты станешь частью меня. И это только справедливо, потому что я жил с тобой; я был частью тебя.

Вы не хотели, чтобы я был здесь, сказал Саттон. Вы соорудили ширму, чтобы я не входил.

Мы хотели одного, сказала судьба. Только одного. Ты и есть тот единственный; больше не будет.

Но экран?

Это был ключ к разуму, сказала судьба. К определенному разуму. Такой разум, какой мы хотели.

Но ты позволил мне умереть.

Ты должен был умереть, сказала ему судьба. Пока ты не умер и не стал одним из нас, ты не мог знать. В твоем теле мы не смогли бы добраться до тебя. Ты должен был умереть, чтобы освободиться, и я был там, чтобы забрать тебя и сделать частью себя, чтобы ты понял.

Я не понимаю, - сказал Саттон.

Ты поймешь, сказала судьба. Ты поймешь.

И я сделал, подумал Саттон, вспоминая. Я сделал.

Его тело содрогнулось, когда он вспомнил, а разум замер в благоговейном страхе перед необъятной необъятностью судьбы ... триллионов и триллионов судеб, соответствующих бурлящей жизни галактики.

Миллион лет назад Судьба пошевелилась, и косматая обезьяноподобная тварь наклонилась и подобрала сломанную палку. Она снова пошевелилась и ударила по кремню. Он снова зашевелился, и появились лук и стрелы. Снова появилось колесо.

Судьба прошептала, и нечто поднялось, капая из воды, и в последующие годы его плавники стали ногами, а жабры - ноздрями.

Симбиотические абстракции. Паразиты. Называйте их как хотите. Они были судьбой.

И пришло время галактике узнать о судьбе.

Если паразиты, то полезные паразиты, готовые отдать больше, чем они могли бы взять. Ибо все, что они получили, - это ощущение жизни, ощущение бытия ... И то, что они отдавали или были готовы отдать, было гораздо большим, чем просто жизнь.

Потому что многие из прожитых ими жизней, должно быть, действительно были скучными. Например, червь-удильщик. Или раздутая неразумность, которая пробиралась сквозь тошнотворные миры джунглей.

Но из-за них когда-нибудь червь-удильщик может стать больше, чем червь-удильщик ... или еще большим червем-удильщиком. Раздутая неразумность могла бы быть чем-то таким, что достигло бы больших высот, чем Человек.

Ибо все, что двигалось, медленно или быстро, по поверхности любого мира, было не одним, а двумя. Это и его собственная индивидуальная судьба.

И иногда судьба брала верх и ловила ... а иногда нет. Но там, где была судьба, всегда оставалась надежда. Ибо судьба была надеждой. И судьба была повсюду.

Ни одна тварь не ходит одна.

Не ползает, не прыгает, не плавает, не летает и не шатается.

Одна планета закрыта для всех разумов, кроме одного, и, как только этот разум прибудет, закрыта навсегда.

Один разум, чтобы сообщить галактике, когда галактика будет готова. Один разум, чтобы рассказать о судьбе и надежде.

Этот разум, подумал Саттон, принадлежит мне.

Господи, помоги мне сейчас.

Потому что, если бы я был тем, кто выбирал, если бы меня спросили, если бы мне было что сказать по этому поводу, это был бы не я, а кто-то или что-то другое. Какой-нибудь другой разум через миллион лет. Что-нибудь другое через десять раз больше миллионов лет.

Я прошу слишком многого, подумал он... Слишком многого просить существо с таким хрупким разумом, как у Человека, вынести тяжесть откровения, нести груз знания.

Но судьба указала на меня пальцем.

Случайность, или несчастный случай, или чистая слепая удача … это была бы судьба.

Я жил с судьбой, как судьба … Я был частью судьбы, вместо того, чтобы судьба была частью меня, и мы узнали друг друга так, как если бы мы были двумя людьми ... лучше, чем если бы мы были двумя людьми. Ибо судьба была мной, а я был дестини. У судьбы не было имени, и я назвал ее Джонни, и тот факт, что мне пришлось дать ему имя, - это шутка, над которой судьба, моя судьба, все еще может посмеяться.

Я жила с Джонни, жизненно важной частью меня, искрой во мне, которую люди называют жизнью и не понимают ... той частью меня, которую я до сих пор не понимаю ... пока мое тело снова не восстановили. А потом я вернулся к нему, и это было другое тело, лучшее, потому что многие судьбы были поражены и напуганы неэффективностью и непрочной структурой человеческого тела.

И когда они это починили, они сделали это лучше. Они переделали его так, что в нем появилось много вещей, которых у него не было раньше ... О многих вещах, я подозреваю, я до сих пор не знаю и не узнаю, пока не придет время их использовать. Возможно, есть вещи, о которых я никогда не узнаю.

Когда я вернулся в свое тело, судьба пришла и снова жила со мной, но теперь я знал его и узнавал, и я называл его Джонни, и мы разговаривали вместе, и я никогда не упускал возможности услышать его, как, должно быть, много раз упускал возможность услышать его в прошлом.

Симбиоз, сказал себе Саттон, симбиоз более высокий, чем симбиоз вереска с его грибком или примитивного животного с его водорослями. Ментальный симбиоз. Я - хозяин, а Джонни - мой гость, и мы ладим друг с другом, потому что понимаем друг друга. Джонни дает мне осознание моего предназначения, действующей силы судьбы, которая формирует мои часы и дни, а я даю Джонни подобие жизни, которого он не мог бы иметь в течение своего существования самостоятельно.

- Джонни, - позвал он, но ответа не последовало.

Он подождал, но ответа не последовало.

“ Джонни, - позвал он снова, и в его голосе был ужас. Потому что Джонни должен быть там. Судьба должна быть там.

Если только... если только... эта мысль не пришла ему в голову медленно, мягко. Если только он действительно не был мертв. Если только это не сон, если только это не сумеречная зона, где знание и ощущение бытия задерживаются на мгновение между состоянием жизни и смерти.

Голос Джонни был тихим, очень тихим и очень далеким.

“Пепел”.

- Да, Джонни.

“ Двигатели, Эш. Двигатели.

Он с трудом выбрался из кресла пилота и встал на подгибающиеся ноги.

Он едва мог видеть ... Только блеклые, размытые, изменяющиеся очертания окружавшей его металлической фигуры. Его ноги были свинцовыми гирями, которыми он не мог пошевелить ... Которые вообще не были частью его.

Он споткнулся, поплелся вперед и упал ничком.

Шок, подумал он. Шок от насилия, шок от смерти, шок от истекающей крови, от искалеченной, взорванной плоти.

В нем была сила, прилив сил, который поднял его, ясноглазого, с ясным мозгом, на ноги. Сила, которая была достаточно велика, чтобы лишить жизни двух мужчин, убивших его. Силой была месть.

Но эта сила ушла, и теперь он знал, что это была сила мозга, сила воли, а не просто костей и мускулов, которые позволили ему сделать это.

Он с трудом поднялся на четвереньки и пополз. Он остановился и отдохнул, а затем прополз еще несколько футов, и его голова безвольно свесилась между плеч, пуская кровь, слизь и слизь из желудка, которые оставляли след на полу.

Он нашел дверь машинного отделения и медленно подтянулся к защелке.

Его пальцы нащупали защелку и потянули ее вниз, но у них не хватило силы, они соскользнули с металла, и он рухнул ничком, чувствуя себя побежденным, прижатым к твердой холодной двери.

Он долго ждал, а потом попробовал снова, и на этот раз защелка со щелчком открылась, даже когда его пальцы снова соскользнули, и, падая, он перевалился через порог.

Наконец, после столь долгого ожидания, что он думал, что никогда не сможет этого сделать, он снова встал на четвереньки и медленно пополз вперед.

OceanofPDF.com

ХХХ

Ашер Саттон проснулся в темноте.

К темноте и неведению.

К неведению и медленному, взрывающемуся удивлению.

Он лежал на твердой, гладкой поверхности, и металлическая крыша опускалась совсем близко над его головой. А рядом с ним было нечто, что урчало и урчало. Одна рука была перекинута через мурлыкающее существо, и каким-то образом он понял, что спал, сжимая это существо в объятиях, прижимаясь к нему всем телом, как ребенок может спать с любимым плюшевым мишкой.

Раньше не было ни ощущения времени, ни ощущения места, ни ощущения какой-либо жизни. Как будто он с помощью волшебства полностью обрел способность к жизни, разуму и знанию.

Он лежал неподвижно, его глаза привыкли к темноте, и он увидел открытую дверь и темное пятно, теперь высохшее, которое вело через порог в комнату за ней. Что-то протащилось туда, из другой комнаты в эту, и оставило за собой след, и он долго лежал, гадая, что бы это могло быть, и вопросительный ужас терзал его разум. Потому что эта штука, возможно, все еще с ним, и это может быть опасно.

Но он чувствовал, что он один, ощущал одиночество в реве двигателя рядом с собой ... И так он впервые понял, что это за мурлыкающая штука. Имя и узнаваемость проскользнули в его сознание без сознательных усилий, как будто это была вещь, которую он знал все время, и теперь он знал, что это такое, за исключением того, что ему показалось, что имя появилось раньше, чем узнавание, и это, по его мнению, было странным.

Значит, то, что было рядом с ним, было двигателем, а он лежал на полу, а металлическая обшивка над его головой была чем-то вроде крыши. Узкое пространство, подумал он. Узкое пространство, в котором размещался двигатель и дверь, открывавшаяся в другую комнату.

Корабль. Вот и все. Он был на корабле. И темный след, пересекавший порог.

Сначала он подумал, что какое-то другое существо, какое-то воображаемое существо, ползло по собственной жиже, чтобы отметить след, но теперь он вспомнил. Это был он сам. … сам ползет к двигателям.

Лежа тихо, он вспомнил об этом, и с удивлением проверил свою живость. Он поднял руку и пощупал грудь, одежда сгорела, и ее опаленные края хрустели между его пальцами, но грудь была целой. … целая, гладкая и твердая. Вкусная человеческая плоть. Без дырок.

Значит, это возможно, подумал он. Я помню, что задавался вопросом, не было ли это ... не припрятал ли Джонни какой-нибудь хитрости в рукаве, не обладает ли мое тело какими-то способностями, о которых я и не подозревал.

Он всасывал звезды, грыз астероид и стремился к двигателям. Ему нужна была энергия. И у двигателей было энергии ... больше, чем у далеких звезд, больше, чем у холодного, замерзшего куска скалы, которым был астероид.

Итак, я пополз, чтобы добраться до двигателей, и оставил за собой темный след смерти, и я спал с двигателями в руках. И мое тело, мое тело, потребляющее энергию напрямую, высасывало необходимую энергию из пылающего ядра реакционных камер.

И я снова цел.

Я снова вернулся в свое тело дыхания и крови и могу вернуться на Землю.

Он выполз из машинного отделения и встал на ноги.

Слабый звездный свет проникал сквозь визионные панели и рассыпался, как драгоценная пыль, по полу и стенам. И там были две скорчившиеся фигуры, одна посреди пола, а другая в углу.

Его разум воспринял их и обнюхал, как собака обнюхивает кость, и через некоторое время он вспомнил, что это такое. Человечность внутри него содрогнулась при виде черных, распростертых фигур, но другая его часть, холодное, твердое внутреннее ядро, оставалась расчетливой и непоколебимой перед лицом смерти.

Он медленно двинулся вперед и медленно опустился на колени рядом с одним из тел. Должно быть, это Кейс, подумал он, потому что Кейс был худым и высоким. Но он не мог видеть этого лица, да и не хотел видеть, потому что в каком-то темном уголке своего сознания он все еще помнил, какими были эти лица.

Его руки опустились и принялись рыться в одежде. Он сложил крошечную кучку найденных вещей и, наконец, нашел то, что искал.

Присев на корточки, он открыл книгу на титульном листе, и она оказалась такой же, как та, которую он носил в кармане. То же самое, за исключением единственной строки ввода, крошечной строчки в самом низу.

И строка гласила:

Переработанное издание

Так вот оно что. Таково было значение слова, которое озадачило его: ревизионисты.

Была книга, и она была переработана. Те, кто жил по пересмотренному изданию, были ревизионистами. А остальные? Он задавался вопросом, пробегая по именам … Фундаменталисты, примитивисты, ортодоксы, Твердолобые. Он был уверен, что были и другие, и это не имело значения. На самом деле не имело значения, как будут называться остальные.

Там были две пустые страницы, и текст начинался так:

Мы не одиноки.

Никто никогда не бывает одинок.

Со времени первого слабого всплеска жизни на первой планете в галактике, познавшей зарождение жизни, никогда не было ни одного существа, которое ходило, или ползало, или скользило по жизненному пути в одиночку.*

Его взгляд скользнул вниз по странице к первой сноске.

*Это первое из многих утверждений, которые при неправильной интерпретации заставили некоторых читателей поверить, что Саттон хотел сказать, что жизнь, независимо от ее интеллекта или моральных предписаний, зависит от судьбы. Его первая реплика должна опровергнуть всю эту цепочку рассуждений, поскольку Саттон использовал местоимение “мы", и все изучающие семантику согласны с тем, что использование такого личного местоимения является обычной идиомой для любого рода, говоря о самом себе. Если бы Саттон имел в виду всю жизнь, он написал бы “всю жизнь”. Но, используя личное местоимение, он, несомненно, имел в виду свой собственный род, человеческую расу, и только человеческую расу. Очевидно, он ошибочно полагал, что в то время это было не редкостью, что Земля была первой планетой галактики, на которой зародилась жизнь. Нет никаких сомнений в том, что частично откровения Саттона о его великом открытии судьбы были искажены. Однако тщательные исследования привели к тому, что вне всяких разумных сомнений было определено, какие части являются подлинными, а какие нет. Будут отмечены те части, которые явно были изменены, и будут тщательно и откровенно указаны причины такого предположения.

Саттон быстро пролистала страницы. Более половины текста занимали сноски, набранные мелким шрифтом. На некоторых страницах было две-три строки фактического текста, а остальные были заполнены пространными объяснениями и опровержениями.

Он захлопнул книгу и зажал ее между сжатыми ладонями.

Я так старался, подумал он. Я повторял, и повторял, и подчеркивал. Не только человеческую жизнь, но и всю жизнь. Все, что было осознано.

И все же они искажают мои слова.

Они ведут войну, чтобы мои слова не были теми словами, которые я написал, чтобы то, что я хотел сказать, было неправильно истолковано. Они строят козни, сражаются и убивают, чтобы великий покров судьбы лег на одну расу ... чтобы самая порочная раса животных, когда-либо порожденная, украла то, что предназначалось не только им, но и каждому живому существу.

И я должен как-то это остановить. Это должно быть как-то остановлено. Каким-то образом мои слова должны остаться в силе, чтобы все могли прочесть и узнать без дымовой завесы мелочного теоретизирования, ученой интерпретации и пронырливой логики.

Ведь это так просто. Такая простая вещь. У всей жизни есть предназначение, не только у человеческой жизни.

Для каждого другого живого существа есть одно предназначенное создание. Для каждого живого существа и то в запас. Они ждут, когда наступит жизнь, и каждый раз, когда это происходит, один из них оказывается там и остается там до тех пор, пока эта конкретная жизнь не закончится. Как, я не знаю, и почему. Я не знаю, поселился ли настоящий Джонни в моем сознании и существе или он просто поддерживает со мной связь с Лебедя. Но я знаю, что он со мной. Я знаю, что он останется.

И все же ревизионисты будут искажать мои слова и дискредитировать меня. Они изменят мою книгу и раскопают старые скандалы о Саттонах, чтобы ошибки моих предков, многократно преувеличенные, запятнали мое имя.

Они послали обратно человека, который поговорил с Джоном Х. Саттоном, и тот рассказал им вещи, которые они могли бы использовать. Ибо Джон Саттон сказал, что в каждом семейном шкафу есть скелеты, и в этом он сказал правду. И, каким бы старым и болтливым он ни был, он рассказал об этих скелетах.

Но эти рассказы не были перенесены в будущее, чтобы принести какую-либо пользу, потому что человек, услышавший их, брел по дороге с повязкой на голове и без обуви на ногах. Что-то случилось, и он не мог вернуться.

Что-то случилось.

Что - то ...

Саттон медленно поднялся.

Что-то случилось, сказал он, разговаривая сам с собой, и я знаю, что это было.

Шесть тысяч лет назад в месте, которое называлось Висконсин.

Он двинулся вперед, направляясь к креслу пилота.

Ашер Саттон собирался в Висконсин.

OceanofPDF.com

XXXI

Кристофер Адамс вошел в свой кабинет и повесил шляпу и пальто.

Он повернулся, выдвинул стул перед своим столом и, уже садясь, замер и прислушался.

Психоаналитик рыгнул в его сторону.

Кер-руп, хихикнуло оно, кер-ап, клик-клик, кер-руп.

Кристофер Адамс выпрямился из своего полусидячего-полустоячего положения и снова надел шляпу и пальто.

Выходя, он захлопнул за собой дверь.

И за всю свою жизнь он ни разу не хлопнул дверью.

OceanofPDF.com

XXXII

Саттон направился к реке, плавая медленными, уверенными гребками. Теплая вода касалась его тела, она разговаривала с ним глубоким, важным голосом, и Саттон подумал: "Она пытается что-то сказать мне, как пыталась сказать что-то людям на протяжении веков. Могучий язык, говорящий по всей стране, сплетничающий сам с собой, когда больше некому слышать, но пытающийся, всегда пытающийся донести до своего народа новости, которые он должен продать. Некоторые из них, возможно, почерпнули у реки определенную истину и определенную философию, но никто из них так и не постиг значения языка реки, потому что это неизвестный язык.

Как и язык, подумал Саттон, я привык делать свои заметки. Ибо они должны были быть на языке, который никто другой не мог прочесть, на языке, который был забыт в галактике за целые эпохи до того, как какой-либо ныне живущий язык начал шепелявить своим детским лепетом. Либо язык, который был забыт, либо тот, который никогда не мог быть известен.

Я не знаю этого языка, сказал себе Саттон, языка моих записей. Я не знаю, откуда он взялся, когда и как. Я спрашивал, но мне не ответили. Однажды Джонни попытался рассказать мне, но я не смог этого понять, потому что это было то, что человеческий мозг не мог воспринять.

Я знаю его символы и то, что они обозначают, но я не знаю звуков, из которых он состоит. Возможно, мой язык не способен образовывать звуки, из которых складывается разговорная речь. Насколько я знаю, это может быть язык, на котором говорит эта река ... Или язык какой-то расы, которая потерпела катастрофу и обратилась в прах миллион лет назад.

Чернота ночи опустилась, чтобы прижаться к черноте текущей реки, а луна еще не взошла и не взойдет еще много часов. Звездный свет рисовал маленькие бриллиантовые точки на рябящих волнах бурлящей реки, а на берегу впереди огни домов образовывали неровные узоры вверх и вниз по земле.

Записи у Херкимера, сказал себе Саттон, и я надеюсь, что у него хватит ума спрятать их. Потому что они понадобятся мне позже, но не сейчас. Я бы хотел увидеть Херкимера, но я не могу рисковать, потому что они будут следить за ним. И нет никаких сомнений, что они направили на меня маячок, но если я буду двигаться достаточно быстро, то смогу убраться с их пути.

Его ноги коснулись гравийного дна, и он спустился на воду, побрел вверх по пологому берегу. Ночной ветер ударил в лицо, и он поежился, потому что река была теплой после солнечного дня, а ветер был немного прохладным.

Херкимер, конечно, был бы одним из тех, кто вернулся бы и увидел, что он написал книгу так, как написал бы ее, если бы не вмешательство. Херкимер и Ева ... И из них двоих, сказал себе Саттон, он мог доверять Херкимеру больше всего. Потому что андроид будет сражаться, будет сражаться и умрет за то, что будет сказано в книге. Андроид, и собака, и лошадь, и медоносная пчела, и муравей. Но собака, и лошадь, и медоносная пчела, и муравей никогда не узнают, потому что они не умеют читать.

Он нашел поросший травой берег, сел и снял одежду, чтобы выжать ее досуха, затем снова надел. Затем он направился через луг к шоссе, которое стрелой вилось вверх по долине.

Никто не найдет корабль на дне реки ... По крайней мере, какое-то время. А ему было нужно всего несколько часов. Несколько часов, чтобы спросить то, что он должен знать, несколько часов, чтобы снова вернуться на корабль.

Но он не мог терять времени. Он должен был получить информацию как можно быстрее. Потому что, если бы у Адамса был при себе маячок, а у Адамса был бы при себе маячок, они бы уже знали, что он вернулся на Землю.

Снова возникло старое мучительное недоумение по поводу Адамса. Как Адамс узнал, что он возвращается, и почему он расставил для него мышеловку, когда тот действительно приехал? Какую информацию он получил, которая заставила бы его отдать приказ о том, что Саттон должна быть застрелена на месте?

Кто-то добрался до него ... Кто-то, у кого были доказательства. Ибо Адамс не стал бы ссылаться ни на что меньшее, чем доказательства. И единственным человеком, который мог бы дать ему какую-либо информацию, был бы кто-то из будущего. Возможно, один из тех, кто утверждал, что книга не должна быть написана, что она не должна существовать, что знания, которые она содержит, будут стерты навсегда. И если человек, который должен был написать, должен умереть, что может быть проще?

За исключением того, что книга была написана. Что книга уже существовала. Что знания, очевидно, были распространены по всей галактике.

Это было бы катастрофой ... Ибо, если бы книга не была написана, значит, ее никогда и не существовало, и весь сегмент будущего, которого книга каким-либо образом коснулась, был бы стерт вместе с книгой, которой не было.

Этого не может быть, сказал себе Саттон.

Это означало, что Ашеру Саттону нельзя было позволить умереть до того, как книга будет написана.

Как бы там ни было написано, книга должна быть написана, иначе будущее окажется ложью.

Саттон пожал плечами. Запутанная логическая нить была ему не по силам. Не было ни предписания, ни прецедента, на основе которого можно было бы разработать схему причины и следствия.

Альтернативные варианты будущего? Возможно, но это казалось маловероятным. Альтернативное будущее было фантазией, в которой для доказательства своей точки зрения использовались искажения семантики, умное использование слов, которые прикрывали и маскировали ошибки.

Он перешел дорогу и пошел по тропинке, которая вела к дому, стоящему на холме.

На болоте у реки запели лягушки, и где-то далеко в темноте прокричала дикая утка. В горах уиппорвиллы начали вечерний форум. В воздухе густо пахло свежескошенной травой, а ночной туман с реки полз вверх по холмам.

Дорожка вела во внутренний дворик, и Саттон перешла ее.

До него донесся мужской голос.

“Добрый вечер, сэр”, - сказал он, и Саттон обернулся.

Тогда он впервые увидел этого человека. Человека, который сидел в своем кресле и курил трубку под вечерними звездами.

- Не хотелось бы вас беспокоить, - сказал Саттон, - но я хотел бы знать, могу ли я воспользоваться вашим визором.

“ Конечно, Эш, ” сказал Адамс. “ Конечно. Все, что пожелаешь.

Саттон вздрогнул, а затем почувствовал, что превращается в человека из стали и льда.

Адамс!

Из всех домов вдоль реки он зашел бы именно в Адамс!

Адамс усмехнулся. - Судьба работает против тебя, Эш.

Саттон прошел вперед, нашел в темноте стул и сел.

- У вас приятное местечко, - сказал он.

- Очень приятное местечко, - сказал Адамс.

Адамс выбил трубку и положил ее в карман.

“Значит, ты снова умерла”, - сказал он.

“Я был убит”, - сказал Саттон. “Меня не убили почти сразу”.

“ Кто-нибудь из моих парней? ” спросил Адамс. - Они охотятся за вами.

“ Пара незнакомцев, ” сказал Саттон. - Кто-то из банды Моргана.

Адамс покачал головой. “Я не знаю этого имени”, - сказал он.

“Вероятно, он не назвал своего имени”, - предположил Саттон. “Он сказал вам, что я возвращаюсь”.

“ Так вот оно что, - сказал Адамс. “ Человек из будущего. Ты заставил его поволноваться, Эш.

“Мне нужно позвонить в визор”, - сказал Саттон.

- Вы можете воспользоваться визором, - сказал Адамс.

- И мне нужен час.

Адамс покачал головой.

- Я не могу уделить тебе и часа.

“ Тогда через полчаса. Возможно, у меня будет шанс приехать. Через полчаса после того, как я закончу разговор.

- И получаса тоже.

- Вы никогда не играете в азартные игры, не так ли, Адамс?

- Никогда, - ответил Адамс.

“ Верю, ” сказал Саттон. Он поднялся. “ Где этот козырек? Я собираюсь поставить на тебя.

“ Сядь, Эш, ” сказал Адамс почти ласково. - Сядь и расскажи мне кое-что.

Саттон упрямо продолжал стоять.

“ Если бы вы могли дать мне слово, ” сказал Адамс, “ что эта история с судьбой не причинит вреда Человеку. Если бы вы могли сказать мне, что это не принесет помощи и утешения нашим врагам.

- У человека нет врагов, - сказал Эш, - кроме тех, которых он сам себе нажил.

“Галактика ждет, когда мы расколемся”, - сказал Адамс. “Ждет, чтобы сомкнуться при первых слабых признаках слабости”.

“Это потому, что мы научили их этому”, - сказал Саттон. “Они видели, как мы использовали их собственные слабости, чтобы сбить их с толку”.

“Что сделает эта судьба?” - спросил Адамс.

“Это научит человека смирению”, - сказал Саттон. “Смирению и ответственности”.

“Это не религия”, - сказал Адамс. “Так мне сказала Рейвен. Но звучит как религия … со всем этим смирением, черт возьми.

“Доктор Рейвен был прав”, - сказал ему Саттон. “Это не религия. Судьба и религии могли бы процветать бок о бок и существовать в совершенном мире. Они не вторгаются друг в друга. Скорее, они бы дополняли друг друга. Судьба означает то же самое, что и большинство религий, и она не обещает загробной жизни. Это остается за религией”.

- Эш, - тихо сказал Адамс, - ты читал свою историю.

Саттон кивнул.

“Вспомните прошлое”, - сказал Адамс. “Вспомните крестовые походы. Вспомните подъем мусульманства. Вспомните Кромвеля в Англии. Вспомните Германию и Америку. И Россия, и Америка. Религия и идеи, Эш. Религия и идеи. Человек будет сражаться за идею, когда он не поднимет руку за землю, жизнь или честь. Но идея ... это совсем другое дело.

- И ты боишься какой-то идеи.

“ У нас нет денег на идею, Эш. По крайней мере, не сейчас.

“И все же, ” сказал ему Саттон, “ именно идеи заставляли людей расти. У нас не было бы культуры или цивилизации, если бы не идеи ”.

“Прямо сейчас, - с горечью сказал Адамс, - люди в будущем борются за вашу судьбу”.

“Вот почему я должен позвонить”, - сказал Саттон. “Вот почему мне нужен час”.

Адамс тяжело поднялся на ноги.

“Возможно, я совершаю ошибку”, - сказал он. “Это то, чего я никогда не делал за всю свою жизнь. Но на этот раз я рискну.

Он провел меня через внутренний дворик в тускло освещенную комнату, обставленную старомодной мебелью.

-Джонатан, - позвал он.

В коридоре послышался топот ног, и в комнату вошел андроид.

“ Пару игральных костей, ” тяжело вздохнул Адамс. “ Мистер Саттон и я собираемся сыграть.

- Игральные кости, сэр?

- Да, та пара, которую используете вы с поваром.

- Да, сэр, - ответил Джонатан.

Он повернулся и исчез, а Саттон прислушивался к звуку его шагов по дому, которые становились все тише и тише.

Адамс повернулся к нему лицом.

“ По одному броску каждому, - сказал он. - Побеждает Высокий человек.

Саттон напряженно кивнула.

“Если выиграешь ты, получишь час”, - сказал Адамс. “Если выиграю я, ты будешь выполнять мои приказы”.

“Я брошу с вами”, - сказал Саттон. “На таких условиях я готов рискнуть”.

И он думал:

Я поднял потрепанный корабль на Лебеде VII и управлял им в космосе. Я был двигателем и пилотом, трубами и навигатором. Энергия, собранная моим телом, взяла корабль, подняла его и погнала сквозь космос ... Одиннадцать лет сквозь космос. Сегодня вечером я провел корабль через атмосферу с заглушенными двигателями, чтобы его нельзя было заметить, и приземлился в реке. Я мог бы взять книгу из этого футляра и отнести ее к столу, не прикасаясь к ней руками, и я мог бы переворачивать страницы, не используя кончики пальцев.

Но играй в кости.

Кости бывают разные.

Они так быстро катятся и так опрокидываются.

“Выиграешь или проиграешь, - сказал Адамс, - ты можешь пользоваться визором”.

“Если я проиграю, - сказал Саттон, - мне это не понадобится”.

Джонатан вернулся и положил кости на стол. Он на мгновение заколебался, и когда увидел, что двое людей ждут, когда он уйдет, он ушел.

Саттон небрежно кивнул на кости.

“Ты первая”, - сказал он.

Адамс подобрал их, зажал в кулаке и потряс, и их щелканье было похоже на фарфоровую дробь сильно испуганных зубов.

Его кулак опустился над столом, пальцы разжались, и маленькие белые кубики закружились по полированной поверхности. Они остановились, и у одного была пятерка, а у другого шестерка.

Адамс поднял глаза на Саттона, и в них не было ничего. Никакого торжества. Абсолютно ничего.

- Твоя очередь, - сказал Адамс.

Идеально, подумала Саттон. Не что иное, как идеально. Две шестерки. Должно быть две шестерки.

Он протянул руку и взял игральные кости, потряс их в кулаке, почувствовав, как они перекатываются по его ладони.

Теперь запомни их, сказал он себе ... Запомни их так же хорошо, как и в кулаке. Держите их в своем сознании, сделайте их частью себя, как вы сделали два корабля, на которых летели в космосе, как вы могли бы сделать книгу, стул или цветок, который вы хотели бы сорвать.

На мгновение он изменился, и его сердце остановилось, кровь потекла струйкой по артериям и венам, и он перестал дышать. Он почувствовал, как энергетическая система взяла верх, другое тело, которое черпало сырую энергию из всего, что могло обладать энергией.

Его разум потянулся, взял кости и встряхнул их в тюрьме своего кулака, и он опустил руку резким движением, разжал пальцы, и кости выпали, танцуя.

Они тоже танцевали в его мозгу, так же как и на крышке стола, и он видел их, или ощущал их, или осознавал их, как если бы они были частью его самого. Осознайте стороны, на которых было шесть черных точек, и стороны с одной и всеми другими сторонами.

Но они были скользкими в обращении, их трудно было заставить двигаться так, как он хотел, и на какую-то страшную, мучительную секунду ему показалось, что у вращающихся кубов есть свой собственный разум и личности.

У одного из них была шестерка, а другой все еще катился. Шестерка приближалась и на мгновение опрокинулась, угрожая упасть обратно.

Толчок, подумал Саттон. Всего лишь небольшой толчок. Но силой мозга, а не пальцев.

Выпала шестерка, и на стол легли две игральные кости, обе с шестерками.

Саттон судорожно вздохнул, и его сердце снова забилось, а кровь побежала по венам.

Некоторое время они стояли молча, глядя друг на друга через стол.

Адамс заговорил, и голос его был тих, и по его тону нельзя было догадаться, что он мог чувствовать.

“Козырек вон там”, - сказал он.

Саттон слегка поклонился и почувствовал себя глупо, делая это, как персонаж какого-нибудь невероятно старого и плохого романтического произведения.

“Судьба, ” сказал он, - все еще работает на меня. Когда дело доходит до крайности, судьба всегда рядом”.

- Ваш час начнется, - сказал Адамс, - как только вы закончите говорить.

Он резко повернулся и зашагал обратно во внутренний дворик, очень чопорный и прямой.

Теперь, когда он победил, Саттону внезапно стало плохо, и он подошел к козырьку на ногах, которые, казалось, превратились в резину.

Он сел перед козырьком и достал нужный ему справочник.

Информация. И подзаголовок.

География, история, Северная Америка.

Он нашел нужный номер, набрал его, и стекло осветилось.

- Могу я быть чем-нибудь полезен, сэр? - спросил робот.

“Да, - сказал Саттон, - я хотел бы знать, где находился Висконсин”.

- Где вы сейчас находитесь, сэр?

- Я нахожусь в резиденции мистера Кристофера Адамса.

- Тот мистер Адамс, который работает в Департаменте галактических исследований?

- То же самое, - сказал Саттон.

“Тогда, - сказал робот, - вы находитесь в Висконсине”.

- Бриджпорт? - переспросил Саттон.

- Это было на реке Висконсин, на северном берегу, милях в семи выше слияния с Миссисипи.

“ Но эти реки? Я никогда о них не слышал.

“ Вы сейчас рядом с ними, сэр. Висконсин впадает в Миссисипи чуть ниже того места, где вы сейчас находитесь.

Саттон неуверенно поднялся, пересек комнату и вышел во внутренний дворик.

Адамс раскуривал трубку.

“ Ты получил, что хотел? - спросил он.

Саттон кивнул.

“ Тогда отправляйся, - сказал Адамс. - Твой час уже начался.

Саттон колебался.

- В чем дело, Эш? - спросил я.

“Я хотел бы знать, - сказал Саттон, - не могли бы вы пожать мне руку”.

- Ну конечно, - сказал Адамс.

Он тяжело поднялся на ноги и протянул руку.

“Я не знаю, что именно, - сказал Адамс, - но вы либо величайший человек, либо самый большой чертов дурак, которого я когда-либо знал”.

OceanofPDF.com

XXXIII

Бриджпорт мечтал в своей окруженной скалами нише на берегу быстро текущей реки. Летнее солнце палило в щель между поросшими деревьями утесами с яростью, которая, казалось, выжимала последнюю надежду на жизнь и энергию из всего ... из потрепанных непогодой домов, из пыли, которая лежала вдоль улицы, из поникших листьев кустарников и примятых рядов цветов.

Железнодорожные пути огибали утес и входили в город, затем огибали другой утес и снова исчезали, и на коротком отрезке этой дуги, идущей откуда-то в никуда, они сверкали на солнце с отточенной остротой заточенного ножа. Между рельсами и рекой дремала железнодорожная станция - четырехугольное здание, которое, казалось, столько лет горбилось от летнего солнца и зимнего холода, что стояло унылое и съежившееся в ожидании следующего удара погоды или судьбы.

Саттон стояла на платформе станции и слушала реку, журчание крошечных водоворотов, бегущих вдоль берега, журчание воды, текущей по скрытому, наклоненному вверх бревну, тихий вздох покрытых влагой пальцев, хватающихся за кончик опущенной ветки. И над всем этим, перекрывая все это, настоящий шум реки ... Язык, говорящий по земле, звук, состоящий из множества других звуков, глубокий приглушенный рев, говорящий о силе и цели.

Он поднял голову и, прищурившись от солнца, проследил взглядом за могучим металлическим пролетом, который перекинулся через реку с вершины утеса, наклоняясь к дорожному полотну с высоким уклоном, пересекавшему долину на другом берегу.

Человек перепрыгивал реки на огромных стальных пролетах и никогда не слышал разговоров о реках, когда они скатывались к морю. Человек перепрыгивал моря на крыльях, приводимых в движение плавными двигателями, и грохот моря был звуком, затерянным в пустом небесном своде. Человек пересекал космос в металлических цилиндрах, которые искривляли время и пространство и швыряли Человека и его чудесные машины по аллеям гипотетической математики, о которых даже не мечтали в этом мире Бриджпорта 1977 года.

Человек спешил и зашел слишком далеко, слишком быстро. Так далеко и быстро, что он упустил многие вещи ... Вещи, на изучение которых ему следовало бы потратить время по ходу дела ... вещи, на изучение которых когда-нибудь, в каком-нибудь будущем веке, он найдет время. Когда-нибудь Человек снова вернется по тропе и узнает то, что он упустил, и будет удивляться, почему он упустил это, и думать о годах, которые были потеряны из-за того, что он никогда этого не знал.

Саттон спустился с платформы и обнаружил едва заметную тропинку, спускавшуюся к реке. Он осторожно пробирался по ней, потому что она была мягкой и рассыпчатой, а на камни нужно было остерегаться наступать, так как они могли провалиться под ногой.

В конце тропинки он нашел старика.

Старик сидел, взгромоздившись на небольшой валун, воткнутый в грязь, и держал на коленях тростниковый шест, наклоненный по направлению к реке. Пахучая трубка торчала из двухнедельной поросли седеющих бакенбард, а рядом с ним стоял глиняный кувшин с кукурузным початком вместо пробки, удобный для руки.

Саттон осторожно присел на пологий берег рядом с валуном и поразился прохладе тени деревьев и подлеска — желанной прохладе после яростных солнечных лучей, заливших деревню всего в нескольких шагах отсюда.

“ Поймали что-нибудь? - спросил он.

“Нет”, - сказал старик.

Он попыхивал своей трубкой, а Саттон зачарованно наблюдал за происходящим. Можно было бы поклясться, сказал он себе, что копна бакенбард была в огне.

- Вчера тоже ничего не поймал, - сказал ему старик.

Он вынул трубку изо рта неторопливым, обдуманным движением и с нарочитой сосредоточенностью сплюнул в центр речного водоворота.

- Позавчера ничего не поймал, - вызвался он.

“ Ты хочешь что-нибудь поймать, не так ли? - Спросила Саттон.

“Не-а”, - сказал старикан.

Он опустил руку и поднял кувшин, вытащил пробку из кукурузного початка и тщательно вытер горлышко кувшина грязной рукой.

- Глотни, - пригласил он, протягивая кувшин.

Саттон, вспомнив о грязной руке, взял ее, тихо давясь. Осторожно поднял и поднес ко рту.

Жидкость плеснула ему в рот и забулькала в горле, и это был жидкий огонь, приправленный желчью и с привкусом серы для придания ему чего-то особенного.

Саттон выхватил кувшин и держал его за ручку, держа рот широко открытым, чтобы охладить его и избавиться от вкуса.

Старик забрал ее обратно, и Саттон вытерла слезы, текущие по его щекам.

“ Она постарела не так, как следовало бы, ” извинился старик. “Но у меня нет времени возиться с этим”.

Он взял себе проститутку, вытер рот тыльной стороной ладони и со свистом выдохнул от порывистого удовлетворения. Бабочка, пролетавшая мимо, упала замертво.

Старик выставил ногу и толкнул бабочку.

“Слабенькая штучка”, - сказал он.

Он снова поставил кувшин на место и плотно завинтил пробку.

“ Незнакомец, не так ли? ” спросил он Саттона. - Что-то не припоминаю, чтобы видел тебя здесь.

Саттон кивнул. “ Ищу человека по фамилии Саттон. Джон Х. Саттон.

Старик усмехнулся. “Старина Джон, да? Мы с ним вместе были детьми. Самый подлый маленький негодяй, которого я когда-либо знал. Старина Джон не стоит ломаного гроша. Поступил в юридическую школу и получил образование. Но у него ничего не вышло. Устраиваюсь на ночлег на ферме на гребне холма, вон там, за рекой.

Он бросил взгляд на Саттона. - Вы случайно не его родственница, не так ли?

“ Ну, ” сказал Саттон, “ не совсем. По крайней мере, не очень близко.

- Завтра Четвертое, - сказал старик, - и я помню, как мы с Джоном взорвали водопропускную трубу в кэмпбелл-холлоу, наступит Четвертое. Нашли немного динамита, который дорожная банда использовала для взрывов. Мы с Джоном решили, что взрыв будет сильнее, если мы ограничим его, вроде как. Поэтому мы засунули ее в водопропускную трубу и подожгли длинный фитиль. Мистер, она взорвала всю водопропускную трубу к чертовой матери. Я помню, наши отцы любят спускать с нас шкуру за то, что мы это делаем ”.

Точно угадал, подумал Саттон. Джон Х. Саттон как раз за рекой, и завтра четвертый. 4 июля 1977 года - вот что говорилось в письме.

И мне не нужно было спрашивать. Старый чудак подошел и рассказал мне.

Солнце отражалось от поверхности реки, как раскаленная печь, но здесь, под деревьями, можно было уловить лишь краешек вспышки жара. Мимо проплыл лист, и на нем восседал кузнечик. Кузнечик попытался выпрыгнуть на берег, но его прыжок не удался, и течение подхватило его, поглотило и унесло с глаз долой.

“ У хоппера не было ни единого шанса, - сказал старик. - У него не было. Самая злая река в этих Соединенных Штатах, старый Висконсин. Ей нельзя доверять. В первые дни по ней пытались пустить пароходы, но у них ничего не вышло, потому что там, где раньше был канал, на следующий день появлялась песчаная коса. Течение ужасно сдвигает песок. Сотрудник правительства как-то написал о ней отчет. Сказал, что единственный способ использовать ”Висконсин" для навигации - это обработать его токарной обработкой и оштукатурить.

Откуда-то издалека донесся грохот машин, проезжавших по мосту. Мимо, пыхтя и скрежеща, проехал поезд, длинный грузовой состав, который тащился вверх по долине. Еще долго после того, как он миновал, Саттон слышал его свисток, гудящий, как потерянный голос, призывающий к какому-то невидимому переходу.

“Дестини, - сказал старик, - уверена, что работа не стоила выеденного яйца для этого прыгуна, не так ли?”

Саттон резко выпрямился, заикаясь. - Что это ты сказал?

“Не обращай на меня внимания”, - сказал ему старик. “Я хожу и что-то бормочу себе под нос. Иногда люди слышат меня и думают, что я сумасшедший”.

“ Но судьба? Ты что-то говорил о судьбе.

“Интересуешься этим, парень”, - сказал старик. “Однажды написал об этом рассказ. Ничего особенного. В молодости я немного возился с писательством ”.

Саттон расслабился и откинулся на спинку стула.

Над поверхностью воды скользнула стрекоза. Далеко на берегу подпрыгнула маленькая рыбка, оставив в воде расширяющийся круг.

“ Насчет этой рыбалки, ” сказал Саттон. - Похоже, вас не волнует, поймаете вы что-нибудь или нет.

“Скорее нет”, - сказал ему старик. “Поймай что-нибудь, и ты должен снять это с крючка. Затем ты должен снова насадить наживку и забросить крючок обратно в реку. Затем ты должен почистить рыбу. Это ужасное зрелище работы ”.

Он вынул трубку изо рта и осторожно сплюнул в реку.

- Ты когда-нибудь читал Торо, сынок?

Саттон покачал головой, пытаясь вспомнить. Это имя задело за живое. Когда он учился в колледже, в учебнике древней литературы был фрагмент. Все, что осталось от того, что, как считалось, было обширным письменным произведением.

“Тебе следовало бы”, - сказал ему старик. “У него была правильная идея, у Торо была”.

Саттон встал и отряхнул брюки.

“Останься здесь”, - сказал старик. “Ты мне не мешаешь. Совсем почти”.

- Надо идти дальше, - сказал Саттон.

“Найди меня как-нибудь в другой раз”, - сказал старик. “Мы могли бы поговорить еще. Меня зовут Клифф, но теперь меня называют Стариной Клиффом. Просто спросите Старого Клиффа. Меня все знают.

“Когда-нибудь, - вежливо сказал Саттон, - я именно это и сделаю”.

- Не хочешь еще глотнуть, прежде чем уйдешь?

“ Нет, спасибо, - сказал Саттон, отступая. - Нет, большое вам спасибо.

“Ну что ж”, - сказал старик. Он поднял кувшин и сделал долгий булькающий глоток. Он опустил кувшин и со свистом выдохнул, но на этот раз это было не так эффектно. Бабочки не было.

Саттон снова выбрался на берег, навстречу яркому солнцу.

“Конечно, ” сказал агент станции, “ Саттоны живут прямо за рекой, в округе Грант. Добраться туда можно несколькими способами. Какой бы ты хотел?”

“ Самый длинный, - сказал ему Саттон. - Я никуда не спешу.

Уже всходила луна, когда Саттон взобрался на холм, чтобы добраться до моста.

Он не спешил, потому что у него впереди была целая ночь.

OceanofPDF.com

XXXIV

Земля была дикой ... Более дикой, чем все, что Саттон когда-либо видел в подстриженных газонами парках его родной Земли. Земля наклонялась вверх, словно покоилась на острие ножа, и была усеяна огромными каменными глыбами, которые, казалось, были сброшены вниз в богоподобном гневе гигантской рукой из забытых времен. Голые утесы вздымались ввысь, массивно вздымаясь ввысь, замаскированные могучими деревьями, которые, казалось, когда-то стремились сравняться по высоте и достоинству со скалистыми утесами. Но теперь они терпели поражение, довольные тем, что были меньше самих утесов, но с определенным достоинством и терпением, усвоенными, без сомнения, благодаря их древним усилиям.

Летние цветы ютились в промежутках между разбросанными камнями или цеплялись за замшелые корни более крупных деревьев. Где-то на ветке сидела белка и щебетала наполовину от гнева, наполовину от восторга при виде восходящего солнца.

Саттон с трудом поднимался вверх по заваленному камнями ущелью от речной дороги. Иногда он шел пешком, но чаще всего ползал на четвереньках, карабкаясь вверх по склону.

Он часто останавливался и стоял, упершись пятками в дерево и прислонившись спиной к нему, вытирая пот с мокрого лица. В долине внизу река, которая казалась взбаламученной и мутной, когда он шел вдоль нее по дороге, приобрела голубизну, бросавшую вызов самой голубизне неба, которое она отражала. И воздух над ним был кристально чист, чище, чем воздух когда-либо казался прежде. Ястреб спикировал вниз, пересекая пропасть пространства между голубизной неба и голубизной реки, и Саттону показалось, что он может разглядеть каждое отдельное перышко в сложенных крыльях.

Однажды сквозь деревья он заметил впереди пролом в скалах и понял, что находится в том месте, о котором старый Джон Саттон упоминал в своем письме.

Солнце стояло всего пару часов высоко, и время еще было. Время еще будет, потому что Джон Саттон разговаривал с этим человеком всего пару часов или около того, а потом ушел ужинать.

С этого момента, когда показалась расщелина в скале, Саттон не торопился. Он добрался до вершины и нашел валун, о котором говорил его старый предок, и на нем можно было сидеть.

Он сел на него и стал смотреть на долину, радуясь тени.

И наступил мир, как и говорил Джон Саттон. Покой и умиротворяющее величие открывшейся перед ним сцены ... Странная трехмерность пространства, которое, словно живое, висело над речной долиной. Странность тоже, странность ожидаемых... и неожиданных... событий.

Он посмотрел на часы, было половина десятого, поэтому он слез с валуна, лег за кустарником и стал ждать. Почти в тот же миг, как он это сделал, раздался мягкий, плавный свист мотора, и опустился корабль, крошечный одноместный корабль, косо пролетевший над деревьями и приземлившийся на пастбище сразу за забором.

Из машины вышел мужчина и прислонился к борту, глядя на небо и деревья, словно убеждаясь, что добрался до места назначения.

Саттон тихо усмехнулся про себя.

Декорации, сказал он. Неожиданно появляешься на поврежденном корабле ... не нужно объяснять свое присутствие. Ждешь, когда мужчина подойдет и заговорит с тобой. Самая естественная вещь на свете. Ты не искала его, он увидел тебя, пришел к тебе и, конечно, заговорил.

Ты не мог бы пройти по дороге, свернуть у ворот, постучать в дверь и сказать:

“Я приехал, чтобы собрать весь скандал и грязь, какие только смогу, о семье Саттон. Не могу ли я присесть и поговорить с вами?

Но вы могли бы приземлиться на пастбище с поврежденным кораблем и сначала поговорить о кукурузе и пастбищах, о погоде и траве, а в конце концов перейти к разговору о личных и семейных делах.

Мужчина уже достал гаечный ключ и возился с кораблем.

Должно быть, уже почти пришло время.

Саттон приподнялся на руках и уставился сквозь густые ветви орешника.

Джон Х. Саттон спускался с холма, пузатый мужчина с аккуратной белой бородой и в старой черной шляпе, и походка у него была вразвалку, с некоторой развязностью.

OceanofPDF.com

XXXV

Значит, это и есть провал, подумала Ева Армор. Вот как ощущается неудача. Сухость в горле, тяжесть в сердце и усталость в мозгу.

Мне горько, сказала она себе, и я имею на это право. Хотя я так устал от попыток и неудач, что острие ножа горечи притупилось.

“Психотренажер в кабинете Адамса остановился”, - сказал Херкимер, а затем пластина отключилась, когда он отключил визор.

Не было никаких следов Саттона, и маячок пропал.

Это означало, что Саттон мертв, а он не мог быть мертв, поскольку исторически сложилось так, что он написал книгу, но пока еще не написал ее.

Хотя история - это то, чему нельзя доверять. Она была неправильно составлена, или неправильно скопирована, или неверно истолкована, или улучшена человеком с неуместным воображением. Правду было так трудно сохранить, мифы и басни так легко вдохнуть в жизнь, которая была более логичной и более приемлемой, чем правда.

Ева знала, что половина истории Саттона, должно быть, является чистой воды апокрифической. И все же были определенные истины, которые действительно должны были быть правдой.

Кто-то написал книгу, и это должен был быть Саттон, потому что никто другой не мог разобрать язык, на котором были написаны его заметки, а сами слова дышали искренностью самого человека.

Саттон умер, но не на Земле и не в земной солнечной системе и не в возрасте шестидесяти лет. Он умер на планете, вращающейся вокруг какой-то далекой звезды, и не умирал уже много-много лет.

Это были истины, которые невозможно было исказить. Это были истины, которые должны были оставаться в силе до тех пор, пока их не опровергнут.

И все же трассировщик остановился.

Ева встала со стула и прошла через комнату к окну, из которого открывался вид на ландшафтную территорию отеля Orion Arms. Светлячки усеивали кусты своим коротким холодным пламенем, а поздняя луна всходила из-за облака, похожего на пологий холм.

Столько работы, подумала она. Столько лет планирования. Андроиды, у которых не было отметин на лбу и которые были созданы так, чтобы выглядеть точно так же, как люди, которых они заменили. И другие андроиды, у которых были отметины на лбу, но которые не были андроидами, созданными в лабораториях восьмидесятого века. Разветвленная сеть шпионажа, ожидающая того дня, когда Саттон вернется домой. Годы ломания головы над записями прошлого, попыток отделить правду от полуправды и откровенного заблуждения.

Годы наблюдения и ожидания, отражения контршпионажа ревизионистов, закладывания основы для дня действий. И осторожности. … всегда осторожен. Ибо восьмидесятое столетие не должно знать, не должно даже догадываться.

Но были и невидимые факторы.

Морган вернулся и предупредил Адамса, что Саттон должен быть убит.

На астероид были высажены два человека.

Хотя эти два фактора не могли полностью объяснить случившееся. Где-то был еще один фактор.

Она стояла у окна, глядя на восходящую луну, и ее брови нахмурились в задумчивости. Но она слишком устала. Никакая мысль не приходила в голову.

Кроме поражения.

Поражение объяснило бы все.

Саттон могла быть мертва, и это было бы поражением, полным поражением. Победа официоза, который был одновременно слишком робок и слишком порочен, чтобы принимать какое-либо активное участие в борьбе за книгу. Чиновничество, стремившееся сохранить статус-кво, готовое стереть с лица земли многовековой опыт мышления, чтобы безопасно закрепиться в галактике.

Она знала, что такое поражение было бы даже хуже, чем поражение от ревизионистов, потому что, если бы ревизионисты победили, все еще существовала бы книга, все еще существовало бы учение о собственном предназначении человека. И это, сказала она себе, лучше, чем вообще не иметь ни малейшего представления о судьбе.

Позади нее замурлыкал визафон, и она, развернувшись, поспешила через комнату.

Робот сказал: “Звонил мистер Саттон. Он спрашивал о Висконсине”.

-ИзВисконсина?

“Это старое название места”, - сказал робот. “Он спрашивал о месте под названием Бриджпорт, штат Висконсин”.

- Как будто он собирался туда отправиться?

“Как будто он собирался туда”, - сказал робот.

- Быстро, - сказала Ева, - скажи мне. Где находится этот Бриджпорт?

- В пяти или шести милях отсюда, - ответил робот, - и по меньшей мере четыре тысячи лет.

У нее перехватило дыхание. - Вовремя, - сказала она.

- Да, мисс, со временем.

- Расскажи мне точно, - попросила Ева, но робот покачал головой.

“Я не знаю. Я не мог уловить этого. В голове у него все перемешалось. Он только что пережил тяжелое испытание”.

- Тогда ты не знаешь.

“На твоем месте я бы не беспокоился”, - сказал ей робот. “Он произвел на меня впечатление человека, который знал, что делает. С ним все будет в порядке.

- Вы уверены в этом?

- Я уверен в этом, - сказал робот.

Ева сняла козырек и вернулась к окну.

Эш, подумала она. Эш, любовь моя, с тобой просто должно быть все в порядке. Ты должна знать, что делаешь. Ты должен вернуться к нам , ты должен написать книгу и ...

Не для меня одной, сказала она. Не для меня одной, потому что я, меньше всех из них, имею на тебя права. Но галактика имеет на тебя права, и, возможно, когда-нибудь вселенная. Маленькие устремленные жизни ждут твоих слов, надежды и достоинства, которые они несут. И больше всего достоинства, сказала она. Достоинство превыше надежды. Достоинство равенства — достоинство знания того, что вся жизнь протекает на равной основе, что жизнь - это все, что имеет значение, что жизнь - это знак большего братства, чем все, что когда-либо описывал Человеческий разум во всех своих теоретизированиях.

И я, подумала она. Я не имею права так думать, так чувствовать.

Но я ничего не могу с собой поделать. Эш.

Я не могу не любить тебя, Эш.

Когда-нибудь, сказала она. Когда-нибудь.

Она стояла прямая и одинокая, и слезы выступили у нее на глазах и потекли по щекам, но она не подняла руку, чтобы вытереть их.

Мечты, сказала она. Разбитые мечты - это достаточно плохо. Но мечта, в которой нет надежды ... Мечта, которая обречена задолго до того, как ее разрушат, - это худшая из всех.

OceanofPDF.com

XXXVI

Под ногами Саттона хрустнула сухая палка, и человек с гаечным ключом медленно обернулся. Быстрая, приятная улыбка появилась на его лице и разбежалась в расширяющиеся морщинки, чтобы скрыть изумление, сверкнувшее в его глазах.

- Добрый день, - поздоровался Саттон.

Джон Х. Саттон был точкой, которая почти взобралась на холм. Солнце миновало зенит и клонилось к западу. Внизу, в долине реки, каркало с полдюжины ворон, и казалось, что звук доносится у них из-под ног.

Мужчина протянул руку. “ Мистер Саттон, не так ли? - спросил он. - Тот самый мистер Саттон из восьмидесятого.

- Брось гаечный ключ, - сказал Саттон.

Мужчина притворился, что не расслышал его. “Меня зовут Дин”, - представился он. “Арнольд Дин. Я из восемьдесят четвертого.

“Брось гаечный ключ”, - сказал Саттон, и Дин бросил его. Саттон подцепил его носком ботинка, пока тот не оказался вне досягаемости.

“Так-то лучше”, - сказал он. “А теперь давай сядем и поговорим”.

Дин показал большим пальцем. “Старик вернется”, - сказал он. “Ему станет интересно, и он вернется. У него было много вопросов, которые он забыл задать.

“Не скоро”, - сказал ему Саттон. “Не раньше, чем он поест и вздремнет после обеда”.

Дин хмыкнул и принял сидячее положение, прислонившись спиной к кораблю.

“Случайные факторы”, - сказал он. “Вот что портит детали. Ты случайный фактор, Саттон. Это не было спланировано таким образом.

Саттон легко сел и взял гаечный ключ. Он взвесил его в руке. Кровь, подумал он, разговаривая с гаечным ключом. Еще до конца дня у тебя будет кровь на одном конце.

“ Скажи мне, ” попросил Дин. - Теперь, когда ты здесь, что ты планируешь делать?

“ Полегче, ” сказал Саттон. “ Ты будешь говорить со мной. Ты собираешься рассказать мне кое-что, что мне нужно знать.

- С удовольствием, - согласился Дин.

“ Вы сказали, что приехали из восемьдесят четвертого. Какого года?

“ Восемьдесят три восемьдесят шесть, ” сказал Дин. “ Но на твоем месте я бы поднялся немного выше. Ты бы нашел что-нибудь еще, что тебя заинтересует.

“Но вы полагаете, что я никогда не зайду так далеко”, - сказал Саттон. “Вы думаете, что выиграете”.

“Конечно, хочу”, - сказал Дин.

Саттон вонзил гаечный ключ в землю.

“Некоторое время назад, - сказал он, - я нашел человека, который вскоре после этого умер. Он узнал меня и сделал знак, подняв пальцы”.

Дин сплюнул на землю.

“ Андроид, ” сказал он. “ Они боготворят тебя, Саттон. Они сделали из тебя религию. Потому что, видишь ли, ты дал им надежду, за которую они могли цепляться. Ты дал им что-то равное, что-то, что сделало их в каком-то смысле равными Людям”.

“Я так понимаю, - сказал Саттон, - вы не верите ничему из того, что я написал”.

- А должен ли я?

- Я верю, - сказал Саттон.

Дин ничего не ответил.

“ Вы взяли то, что я написал, ” спокойно сказал Саттон, “ и пытаетесь использовать это, чтобы создать еще одну ступеньку на лестнице человеческого тщеславия. Ты полностью упустил суть. У тебя нет чувства предназначения, потому что ты не дал судьбе ни единого шанса”.

И он почувствовал себя глупо, даже произнося это, потому что это звучало так похоже на проповедь. Так похоже на то, что люди древности говорили о вере, когда вера была всего лишь словом, до того, как она стала силой, с которой действительно приходилось считаться. Как проповедники старых времен, бредущие по Библии, которые носили сапоги из воловьей кожи, чьи седые волосы были взъерошены, а ниспадающая борода испачкана табачным соком.

“Я не буду читать тебе нотации”, - сказал он, злясь на то, как мягко Дин заставил его защищаться. “Я не буду читать тебе проповеди. Вы либо принимаете судьбу, либо игнорируете ее. Что касается меня, то у меня не поднимется рука убедить ни одного мужчину. Книга, которую я написал, рассказывает вам то, что я знаю. Ты можешь взять это или оставить ... Мне все равно”.

“Саттон, ” сказал Дин, “ ты бьешься головой о каменную стену. У тебя нет ни единого шанса. Ты сражаешься с человечеством. Вся человеческая раса против тебя ... И ничто никогда не противостояло человеческой расе. Все, что у вас есть, - это кучка жалких андроидов и несколько людей-ренегатов ... Из тех, что раньше толпились вокруг старых культов.

“Империя построена на андроидах и роботах”, - сказал ему Саттон. “Они могут выставить тебя проигравшим в любой момент, когда захотят. Без них вы не смогли бы удержать ни единого фута земли за пределами Солнечной системы”.

“Они останутся с нами в бизнесе империи”, - очень уверенно сказал ему Дин. “Они могут сражаться с нами в этом деле судьбы, но они останутся с нами, потому что они не могут обойтись без нас. Они не могут размножаться, ты знаешь. И они не могут создать самих себя. Им нужны люди, чтобы сохранить свою расу, заменить тех, кого выбывают ”.

Он усмехнулся. “Пока один андроид не сможет создать другого андроида, они останутся с нами и будут работать с нами. Потому что, если бы они этого не сделали, это было бы расовым самоубийством”.

“Чего я не могу понять, - сказал Саттон, - так это откуда вы знаете, кто из них борется с вами, а кто остается с вами”.

“ В этом-то и вся загвоздка, - сказал Дин. - Мы не знаем. Если бы мы знали, мы бы быстро разобрались с этой паршивой войной. Андроид, который сражался с тобой вчера, может начистить тебе ботинки завтра, и откуда тебе знать? Ответ в том, что ты этого не знаешь ”.

Он подобрал крошечный камешек и бросил его на траву пастбища.

“Саттон, - сказал он, - этого достаточно, чтобы свести тебя с ума. На самом деле, никаких сражений. Просто партизанские стычки то тут, то там, когда одна небольшая оперативная группа, посланная для выполнения задания с расчетом времени, попадает в засаду другой оперативной группы, посланной другой стороной, чтобы перехватить их ”.

- Когда я перехватил вас, - сказал Саттон.

“Хм...” - сказал Дин, а затем просиял. “Ну, конечно, - сказал он, - когда ты перехватил меня”.

Только что Дин сидел, прислонившись спиной к машине, и говорил так, словно собирался продолжать говорить ... а в следующее мгновение его тело превратилось в плавное молниеносное движение, он взметнулся вверх и вперед в выпаде к гаечному ключу, который держал Саттон.

Саттон инстинктивно дернулся, пальцы ног сильнее вцепились в землю, мышцы ног напряглись, подталкивая его тело вверх, рука начала выдергивать гаечный ключ.

Но у Дина было преимущество в одну долгую секунду перед стартом.

Саттон почувствовал, как гаечный ключ вырвался у него из рук, увидел, как он блеснул на солнце, когда Дин занес его для удара.

Губы Дина шевелились, и даже когда он попытался пригнуться, даже когда он попытался вскинуть руки, чтобы прикрыть голову, Саттон прочитал слова, произносимые губами собеседника.

“Так ты думал, что это буду я!”

В голове Саттона взорвалась боль, и на одно удивленное мгновение он понял, что падает, земля несется ему в лицо. Тогда не было земли, а только темнота, сквозь которую он падал целую вечность.

OceanofPDF.com

XXXVII

Обманут!

Обманутый гладким персонажем, живущим на пятьсот лет вперед по времени.

Обманутый письмом из шеститысячелетнего прошлого.

Обманутый, сказал Саттон, моей собственной бестолковостью.

Он сел, обхватил голову руками и почувствовал спиной лучи заходящего солнца, услышал крик птицы-сокола в зарослях ежевики и шум ветра, пробегавшего по кукурузным рядам.

Обманутый и пойманный в ловушку, сказал он.

Он отнял руки от головы, и там, в примятой траве, лежал гаечный ключ, на котором была кровь. Саттон растопырил пальцы, и на них тоже была кровь ... теплая и липкая кровь. Он осторожно дотронулся рукой до головы, и его волосы были спутаны.

Закономерность, сказал он. Все происходит по определенной схеме.

Вот я, а вот и гаечный ключ, и сразу за забором раскинулось поле кукурузы, высотой более чем по колено в этот великолепный день 4 июля 1977 года.

Корабль ушел, и примерно через час Джон Х. Саттон, переваливаясь, спустится с холма, чтобы задать вопросы, которые он забыл задать раньше. А через десять лет он напишет письмо, в котором изложит свои подозрения относительно меня, и в этот самый момент я буду на ферме, наливая себе выпивку.

Саттон, пошатываясь, поднялся на ноги и стоял посреди безлюдного дня, глядя на полосу неба над горизонтом хребта и панораму извилистой реки далеко внизу по склону.

Он дотронулся до гаечного ключа носком ботинка и подумал: "Я мог бы сломать этот узор". Я мог бы взять гаечный ключ, и тогда Джон Х. никогда бы его не нашел, а при изменении одной детали в схеме конец мог бы получиться другим.

Я неправильно прочитал письмо, подумал он. Я всегда думал, что это будет другой мужчина, а не я. Мне ни разу не пришло в голову, что на гаечном ключе была моя кровь и что я буду тем, кто украдет одежду с веревки.

И все же были определенные вещи, которые не поддавались отслеживанию. У него все еще была его одежда, и не было необходимости воровать. Его корабль все еще покоился на дне реки, и не было никакой необходимости оставаться.

И все же однажды это уже случилось, потому что, если этого не случилось, зачем тогда было письмо? Письмо заставило его прийти сюда, и письмо было написано потому, что он пришел, значит, он должен был приходить раньше. И в тот, другой раз, он остался ... и остался только потому, что не мог уйти. На этот раз он вернется, на этот раз ему не нужно будет оставаться.

Второй шанс, подумал он. Мне дали еще один шанс.

И все же это было неправильно, потому что, если бы это произошло во второй раз, старый Джон Х. знал бы об этом. И второго раза быть не могло, потому что это был тот самый день, когда Джон Х. разговаривал с человеком из будущего.

Саттон покачал головой.

Такое случилось только один раз, и это, конечно же, был он.

Что-то случится, сказал он себе. Что-то, что не позволит мне вернуться. Каким-то образом мне придется украсть одежду, и в конце концов я пойду вон к тому фермерскому дому и спрошу, не нужна ли им помощь для сбора урожая.

Ибо шаблон был установлен. Он должен был быть установлен.

Саттон снова прикоснулся носком ботинка к гаечному ключу, размышляя.

Затем он повернулся и пошел вниз с холма. Углубляясь в лес, он оглянулся через плечо и увидел старого Джона Х., спускавшегося с холма.

OceanofPDF.com

XXXVIII

В течение трех дней Саттон трудился над тем, чтобы освободить корабль от тонн песка, которые занесли на него коварные, стремительные речные течения. И признал, когда прошло три дня, что это была безнадежная задача, поскольку течение нагромождало песок так быстро, как он только мог его расчистить.

С этого момента он сосредоточился на расчистке отверстия во входном шлюзе, и после еще одного дня и множества обвалов он достиг своей цели.

Он устало прислонился к металлу корабля.

Рискованно, сказал он себе. Но мне придется рискнуть.

Ибо не было никакой возможности высвободить корабль с помощью двигателей. Он знал, что трубы набиты песком, и любая попытка запустить в них ракеты просто означала бы, что он, корабль и значительная часть ландшафта испарятся во вспышке атомной ярости.

Он поднял корабль с планеты Лебедя и вел его одиннадцать лет в космосе одной только силой разума. Он выкинул две шестерки.

Возможно, сказал он себе. Возможно...

Там были тонны песка, и он смертельно устал, устал, несмотря на ровное, эффективное функционирование его нечеловеческой системы обмена веществ.

Я выкинул две шестерки, сказал он.

Однажды я выкинул две шестерки, и, конечно, это было сложнее, чем задача, которую я должен выполнить сейчас. Хотя это требовало ловкости, а это потребует силы ... И предположим, просто предположим, что у меня нет сил.

Потому что потребовалась бы сила, чтобы поднять эту погребенную массу металла из насыпи песка. Не сила мускулов, а сила духа.

Конечно, сказал он себе, если он не сможет поднять корабль, то все равно сможет воспользоваться двигателем времени, передвинуть корабль, лежащий там, где он был, на шесть тысяч лет вперед. Хотя были и опасности, о которых ему не хотелось думать. Ибо, перемещая корабль во времени, он подвергал бы его всем опасностям и капризам реки на протяжении всех шести тысяч лет.

Он поднес руку к горлу, нащупывая цепочку с ключами, которая висела у него на шее.

И не было никакой цепи!

Разум, затуманенный внезапным ужасом, на мгновение замер.

Карманы, подумал он, но его руки шарили с ужасающей уверенностью, что надежды нет. Потому что он никогда не клал ключи в карманы. … всегда на цепочке у него на шее, где они были бы в безопасности.

Он искал, сначала лихорадочно, затем с мрачной, холодной тщательностью.

В его карманах не было ключей.

Цепочка порвалась, подумал он в неистовом отчаянии. Цепочка порвалась и упала под мою одежду. Он осторожно похлопал себя с головы до ног, но ничего подобного там не было. Он отбросил рубашку в сторону и, сев, стянул брюки, роясь в их складках, выворачивая их наизнанку.

И ключа не было.

Опустившись на четвереньки, он шарил по песку на дне реки, нащупывая что-то в тусклом свете, который просачивался сквозь журчащую воду.

Через час он сдался.

Движущийся, пригнанный водой песок уже засыпал траншею, которую он вырыл к шлюзу, и теперь не было смысла добираться до шлюза, потому что он не смог бы открыть его, когда доберется туда.

Его рубашку и брюки унесло течением.

Усталый, избитый, он повернулся к берегу, прокладывая себе путь сквозь упрямую воду. Его голова вырвалась на открытый воздух, и на востоке засияли первые вечерние звезды.

Выйдя на берег, он сел, прислонившись спиной к дереву. Он сделал один вдох, затем другой, усилием воли заставил сердце учащенно забиться, затем второй и третий ... Снова запустил человеческий метаболизм.

Река журчала ему, на ее языке звучал низкий смех. В лесистой долине козодой начал свое размеренное пыхтение. В темноте кустов заплясали светлячки.

Его ужалил комар, и он тщетно отмахивался от него.

Место для сна, подумал он. Возможно, сеновал в сарае. И стащил еду с огорода фермера, чтобы набить свой пустой желудок. Потом одежда.

По крайней мере, он знал, где достать одежду.

OceanofPDF.com

XXXIX

Воскресенья были одинокими.

До конца недели у человека была работа — физический труд, — бесконечный, изнурительный цикл работы, необходимый для того, чтобы добывать пропитание из почвы. Землю нужно вспахивать, посевы сажать, ухаживать за ними и, наконец, собирать урожай, лес рубить, заборы строить и чинить, машины ремонтировать — вещи, которые нужно делать с костями и мышцами, с мозолистыми руками и ноющей спиной, с палящим солнцем на шее или с пронизывающим до костей холодом на ветру.

В течение шести дней фермер трудился, и этот труд притуплял память до щемящей пустоты, а ночью, когда работа была закончена, сон был быстрым и милосердным. Были времена, когда работа, не только из-за ее успокаивающего эффекта, но и сама по себе, вызывала интерес и удовлетворение. Прямая линия недавно установленных столбов забора становилась небольшим триумфом, когда оглядываешься назад по их длине. Уборочное поле с его пылью на мотыгах, запахом солнца на золотистой соломе и постукиванием переплета по кругу стало полнокровным символом изобилия и удовлетворенности. И были моменты, когда розовый румянец цветущих яблонь, пробивающийся сквозь серебряный весенний дождь, превращался в дикую языческую песнь о воскрешении Земли от зимних морозов.

В течение шести дней человек работал, и у него не было времени подумать; на седьмой день он отдыхал и готовился к одиночеству и мыслям отчаяния, которые приносило безделье.

Не одиночество из—за людей, или мира, или образа жизни, потому что этот мир был добрее, ближе к Земле и жизни и безопаснее — намного безопаснее, - чем мир, который ты оставил позади. Но ноющее одиночество, обвиняющее одиночество, которое говорило о работе, которая ждет, о работе, которая теперь может ждать вечно, о задаче, которая должна быть выполнена, но сейчас, возможно, никогда не будет выполнена.

Сначала была надежда.

Конечно, подумала Саттон, они будут искать меня. Конечно, они найдут способ связаться со мной.

Эта мысль была утешением, которое он крепко прижал к себе, душевным покоем, который он не мог заставить себя анализировать слишком внимательно. Ибо, даже нянчась с ним, он понимал, что это обобщение, что оно может не выдержать слишком пристального изучения, что оно создано из веры и принятия желаемого за действительное и что при всем своем богатстве комфорта оно может оказаться хрупкой безделушкой.

Прошлое нельзя изменить, рассуждал он сам с собой, полностью. Его можно изменить — неуловимо. Его можно скрутить, на нем могут быть вмятины и его можно уменьшить, но в целом он стоит. И вот почему я здесь, должно быть, именно поэтому я здесь, и мне придется остаться до тех пор, пока старый Джон Х. не напишет письмо самому себе. Ибо прошлое заключено в письме — письмо привело меня сюда, и оно будет удерживать меня здесь до тех пор, пока оно наконец не будет написано. До этого момента паттерн обязательно должен сохраняться, ибо до этого момента времени прошлое, насколько это касается меня и моих отношений с ним, является известным и явленным прошлым. Но в тот момент, когда письмо написано, оно становится неизвестным прошлым, оно тяготеет к умозрительному, и в нем нет известной закономерности. После того, как письмо будет написано, насколько я понимаю, может случиться все, что угодно.

Хотя он признавал, даже когда думал об этом, что его посылка ошибочна. Известное или нет, открытое или нераскрытое, прошлое сформирует закономерность. Ибо прошлое свершилось. Он жил во времена, которые уже были установлены и сформированы.

Хотя даже в этой мысли была надежда, даже в неизвестности прошлого и знании того, что по большому счету произошедшее осталось неизменным, надежда должна быть. Ибо где-то, когда-то он написал книгу. Книга существовала и, следовательно, случилась, хотя, насколько он понимал, этого еще не произошло. Но он видел две копии книги, и это означало, что в какую-то будущую эпоху книга стала фактором в развитии прошлого.

Когда-нибудь, сказал Саттон, они найдут меня. Когда-нибудь, пока не стало слишком поздно.

Они будут охотиться за мной и найдут меня. Им придется найти меня.

Они? - спросил он себя, наконец-то став честным с самим собой.

Херкимер, андроид.

Ева Армор, женщина.

Они... два человека.

Но не только эти двое. Конечно, не только эти двое. За ними, как призрачная армия, все остальные андроиды и все роботы, когда-либо созданные Человеком. И тут, и там появлялся человек, который видел правильность утверждения, что Человек не может простым самоутверждением быть особенным существом; понимая, что для него было большей славой занять свое место среди других вещей в жизни, как простая вещь в жизни, как форма жизни, которая могла вести, учить и быть другом, а не как нечто, что завоевывало, управляло и стояло особняком.

Они, конечно, будут его искать, но где?

Имея столько времени и пространства для поиска, как они узнают, когда и где искать?

Робот в информационном центре, вспомнил он, мог бы сказать им, что он справлялся о древнем городе под названием Бриджпорт. И это подсказало бы им, где именно. Но никто не мог сказать им, когда именно.

Потому что никто не знал об этом письме ... Абсолютно никто. Он вспомнил, как засохшая и шелушащаяся слизь осыпалась ему на руки белым застарелым порошком, когда он отколол ногтем большого пальца клапан конверта. Разумеется, никто не видел содержания этого письма с того дня, как оно было написано, до тех пор, пока он сам не вскрыл его.

Теперь он понял, что должен был сообщить кому-нибудь ... Сообщить, куда и когда он направляется и что намеревается делать. Но он был так уверен в себе, и это казалось такой простой вещью, таким великолепным планом.

Великолепный план по самой прямоте своего действия ... Перехватить ревизиониста, вырубить его, захватить его корабль и отправиться вперед во времени, чтобы занять его место. Это можно было бы устроить, в этом он был уверен. Где-то должен был быть андроид, который помог бы ему замаскироваться, на корабле были бы документы и андроиды из будущего, которые проинструктировали бы его о вещах, которые он должен был знать.

Великолепный план ... Вот только он не сработал.

Я мог бы рассказать информационному роботу, сказал себе Саттон. Он определенно был одним из нас. Он бы передал сообщение дальше.

Он сидел, прислонившись спиной к дереву, и смотрел на долину реки, затянутую синевой бабьего лета. На поле под ним кукуруза стояла коричневыми и золотистыми колосьями, как деревня из вигвамов, которые тесно прижались друг к другу в тепле, точно зная о приближении зимы. На западе утесы Миссисипи казались пурпурным облаком, которое плотно прилегало к земле. На севере золотая земля поднималась невысокими холмами, пока не достигла туманной точки, где где-то кончалась земля и начиналось небо, хотя нельзя было найти ни определенной разделительной точки, ни четкой карандашной пометки, разделяющей их.

По небу промелькнула голубая сойка и остановилась на омытом солнцем столбе забора. Он дергал хвостом и визжал, ругая все, что могло оказаться в пределах его слышимости.

Полевая мышь выбралась из кукурузной копны и мгновение смотрела на Саттона своими глазками-бусинками, затем пискнула от внезапного испуга и снова нырнула в копну, в неистовой тревоге закинув хвост за спину.

Простой народ, подумал Саттон. Маленький, простой, пушистый народец. Они бы тоже были со мной, если бы только могли знать. Сойка и полевая мышь, сова, ястреб и белка. Братство, подумал он ... Братство жизни.

В шоке он услышал шуршание мыши и попытался представить, что может означать жизнь мыши. Прежде всего, конечно, страх, вездесущий, трепетный, непреодолимый страх перед другой жизнью, перед совой и ястребом, перед норкой, лисой и скунсом. И страх перед человеком, кошкой и собакой. И страх перед человеком, сказал он. Все боится Человека. Человек создал все, чтобы бояться его.

Тогда был бы голод или, по крайней мере, страх и угроза голода. И стремление к размножению. Была бы срочность и счастье жизни, трепет от быстрого движения ног, гладкое удовлетворение от хорошо набитого живота и сладость сна ... и что еще? Чем еще можно заполнить жизнь мыши?

Он присел на корточки в безопасном месте, прислушался и понял, что все хорошо. Все было в безопасности, и там были еда и укрытие от надвигающихся холодов. Ибо он знал о холоде не столько по опыту других зим, сколько по инстинкту, переданному многими поколениями дрожащих от холода и умирающих от холода.

До его ушей донесся тихий шорох, вызванный потрясением, когда другие представители его вида тихо двинулись по своим делам. Он почувствовал сладкий запах выгоревшей на солнце травы, которую привезли, чтобы соорудить гнезда для теплого и удобного сна. И еще он почувствовал запах кукурузных зерен и сочных семян сорняков, которые наполнят их желудки.

Все хорошо, подумал он. Все так, как и должно быть. Но нужно быть начеку, никогда не ослаблять бдительности, ибо безопасность - это то, что может быть сметено в одно мгновение. И мы такие мягкие. … мы такие мягкие и хрупкие, и из нас вкусно готовят. Шаг лапой в темноте может обернуться быстрой и верной катастрофой. Взмах крыльев - это песнь смерти.

Он закрыл глаза, поджал под себя лапы и обхватил себя хвостом ....

Саттон сидел, прислонившись спиной к дереву, и внезапно, сам не зная, как и когда он стал таким, он застыл от осознания того, что с ним произошло.

Он закрыл глаза, поджал под себя лапы и обвил себя хвостом, и он познал простые страхи и бесхитростное, лишенное амбиций удовлетворение другой жизни ... жизни, которая пряталась в кукурузной кочке от шагов лап и крыльев, которая спала в пахнущей солнцем траве и испытывала смутное, но жизненно важное счастье от уверенного и фундаментального знания, что там есть еда, тепло и кров.

Он не просто чувствовал это и не знал об этом один … он был маленьким существом, он был мышкой, которую приютила кукурузная жатва; и в то же время он был Ашером Саттоном, сидящим, прислонившись спиной к прямоствольному гикори из ракушечной коры, и смотрящим на раскрашенную осенью долину.

Нас было двое, сказал Саттон. Я, я сам и я, мышь. Нас было двое одновременно, каждый со своей индивидуальностью. Мышь, настоящая мышь, не знала этого, потому что, если бы она знала или догадывалась, я бы тоже знала, потому что я была такой же мышью, как и я сама.

Он сидел тихо и неподвижно, ни один мускул не шевелился, его грызло изумление. Удивление и страх, страх перед дремлющей чужеродностью, которая таилась в его мозгу.

Он привел корабль с Лебедя, он восстал из мертвых, он выкинул шестерку.

Теперь это!

Человек рождается, и у него есть тело и разум, которые выполняют множество функций, некоторые из них сложные, и ему требуются годы, чтобы освоить эти функции, еще больше лет, чтобы овладеть ими. Месяцы до того, как человек сделает решительный шаг, еще месяцы до того, как сформирует слово, годы до того, как мысль и логика станут отточенными инструментами ... А иногда, по словам Саттон, иногда этого никогда не происходит.

Даже тогда есть определенное руководство, руководство опытных наставников ... сначала родителей, а потом учителей, врачей, церквей, всех деятелей науки и людей, которых встречаешь. Все люди, все контакты, все силы, которые действуют, чтобы превратить человека в социальное существо, способное использовать имеющиеся у него таланты на благо самого себя и общества, которое направляет его и удерживает на своем пути.

Тоже наследие, подумал Саттон ... Врожденные знания и воля делать определенные вещи определенным образом. Традиция о том, что делали другие люди, и заповеди, которые были сформированы на основе мудрости веков.

У обычного человека одно тело и один разум, и, видит бог, подумал Саттон, этого достаточно для любого человека, чтобы ужиться с ним. Но у меня, по сути, есть то, что можно назвать вторым телом и, возможно, даже вторым разумом, но для этого второго тела у меня нет наставников и у меня нет наследия. Я еще не знаю, как этим пользоваться; я только делаю свой первый нетвердый шаг, я медленно, одно за другим, выясняю, что я могу сделать. Позже, если я проживу достаточно долго, я, возможно, даже научусь делать это хорошо.

Но есть ошибки, которые человек обязательно совершит. Ребенок поначалу будет спотыкаться при ходьбе, и его слова с самого начала являются лишь приблизительным обозначением слов, и он недостаточно знает, чтобы не обжечь палец зажженными им спичками.

“ Джонни, ” позвал он. - Джонни, поговори со мной.

-Да, Эш? - спросиля

- Есть еще что-нибудь, Джонни?

“Подожди и увидишь”, - сказал Джонни. “Я не могу тебе сказать. Ты должен подождать и увидеть”.

OceanofPDF.com

ХL

Следователь-андроид сказал: “Мы проверили Бриджпорт до 2000 года и убеждены, что там никогда ничего не происходило. Это была маленькая деревушка, и она находилась в стороне от главной магистрали мировых событий”.

“Это не обязательно должно быть чем-то большим”, - сказала ему Ева Армор. “Это могла быть мелочь. Просто небольшая подсказка. Возможно, это слово вырвано из контекста будущего. Слово, которое Саттон могла обронить в какой-то неосторожный момент, а кто-то другой подхватил и использовал. Через несколько лет подобное слово стало бы частью диалекта этого сообщества ”.

“Мы проверили все по мелочам, мисс”, - сказал следователь. “Мы проверили все отклонения, любой намек, который мог бы указать на то, что Саттон была в сообществе. Мы использовали проверенные методы и обследовали все поле. Но ничего не нашли, абсолютно ничего. На месте вообще нет никаких зацепок ”.

“ Должно быть, он пошел туда, ” сказала Ева. “ С ним разговаривал робот из информационного центра. Он спросил о Бриджпорте. Это указывало на то, что он проявлял некоторый интерес к этому месту.

“Но это не обязательно указывало на то, что он направлялся туда”, - отметил Херкимер.

“ Он куда-то пошел, ” сказала Ева. - Куда он пошел?

“Мы задействовали как можно больше следователей, не вызывая подозрений, как на местном уровне, так и в будущем”, - сказал им следователь. “Наши люди практически падали друг на друга. Мы отправили их продавцами книг, точильщиками ножниц и безработными в поисках работы. Мы обыскали каждый дом на двадцать миль вокруг, сначала с интервалом в двадцать лет, затем, когда ничего не нашли, в десять и, наконец, в пять. Если бы было хоть какое-нибудь слово или слух, мы бы наткнулись на это ”.

“Назад, в 2000 год, вы говорите”, - сказал Херкимер. “Почему не в 1999 или 1950?”

“Мы должны были где-то назначить произвольную дату”, - сказал ему следователь.

“ Семья Саттон жила в этом районе, ” сказала Ева. - Я полагаю, вы исследовали их чуть внимательнее.

“У нас были люди, которые время от времени работали на ферме Саттонов”, - сказал следователь. “Всякий раз, когда семье требовалась какая-либо помощь на ферме, один из наших мужчин приходил, чтобы найти себе работу. Когда семья не нуждалась в помощи, у нас были мужчины на других фермах поблизости. Один из наших людей купил участок леса в этой местности и десять лет занимался лесозаготовками. … он мог бы растянуть это гораздо дольше, но мы боялись, что кто-нибудь что-нибудь заподозрит.

“Мы делали это с 2000 по 3150 год, когда последний член семьи переехал из этого района”.

Ева посмотрела на Херкимера. - Семью проверяли всю дорогу? - спросила она.

Херкимер кивнул. “ Вплоть до того дня, когда Ашер улетел на Лебедь. Нам ничто не поможет.

Ева сказала: “Это кажется таким безнадежным. Он где-то есть. С ним что-то случилось. Возможно, будущее”.

“Именно об этом я и думаю”, - сказал ей Херкимер. “Ревизионисты, возможно, перехватили его. Возможно, они держат его под стражей.

“ Они не смогли бы удержать его... только не Ашера Саттона, ” сказала Ева. - Они не смогли бы удержать его, если бы он знал все свои силы.

“Но он их не знает”, - напомнил ей Херкимер. “И мы не могли рассказать ему о них или привлечь к ним его внимание. Он должен был найти их сам. На него нужно было оказать давление, и он внезапно обнаружил их благодаря естественной реакции. Его нельзя было им научить, он должен был эволюционировать в них ”.

“У нас все было так хорошо”, - сказала Ева. “У нас все было так хорошо. Мы вынудили Моргана к необдуманным действиям, вынудив Бентона бросить вызов Саттону, что было единственным быстрым способом избавиться от Ашера, когда Адамсу не удалось осуществить план его убийства. И тот инцидент с Бентоном заставил Ашера насторожиться, хотя нам и не пришлось говорить ему, что он должен быть осторожен. А теперь, ” сказала она. - А теперь...

“Книга была написана”, - сказал ей Херкимер.

“ Но так не должно быть, ” сказала Ева. “Возможно, мы с тобой не более чем марионетки в каком-то вероятностном мире, который завтра рухнет”.

“Мы рассмотрим все ключевые моменты в будущем”, - сказал ей Херкимер. “Мы удвоим наш шпионаж за ревизионистами, проверим все оперативные группы прошлого. Может быть, мы что-нибудь узнаем”.

“ Это случайные факторы, ” сказала Ева. “ Никогда нельзя быть уверенным. У них есть время и пространство, в которых они могут произойти. Как мы можем знать, куда смотреть или обратиться? Должны ли мы пробиваться через все возможные события, чтобы получить то, что мы хотим?”

- Вы забыли об одном факторе, - спокойно сказал Херкимер.

- Один фактор?

“ Да, сам Саттон. Саттон где-то есть, и я очень верю в него. В него и его судьбу. Потому что, видите ли, он уделяет внимание своей судьбе, и в конце концов это окупится ”.

OceanofPDF.com

XLI

“Ты странный человек, Уильям Джонс”, - сказал ему Джон Х. Саттон. “И к тому же хороший. За все годы, что я работаю на ферме, у меня никогда не было лучшего наемного работника. Никто из остальных не задерживался больше чем на год или два, они всегда сбегали, всегда куда-то направлялись ”.

“Мне некуда идти”, - сказал Ашер Саттон. “Я никуда не хочу идти. Это ничуть не хуже любого другого”.

И это было лучше, сказал он себе, чем он думал, потому что здесь были мир, безопасность и жизнь на лоне природы, которых никогда не испытывал ни один человек его возраста.

Они облокотились на ограждение пастбища и смотрели на мерцание огней домов и автомобилей за рекой. В темноте на склоне под ними скот, выгнанный после дойки, двигался с тихими, мягкими звуками, щипая последние несколько пучков травы, прежде чем улечься спать. Ветерок с легким привкусом прохлады поднимался по склону, и это было прекрасно и успокаивало после жаркого дня.

“К нам всегда дует прохладный ночной ветерок, - сказал старый Джон Х. - Каким бы жарким ни был день, мы спокойно спим”.

Он вздохнул. “Иногда я задумываюсь, - сказал он, - насколько довольным должен позволить себе стать человек. Интересно, не может ли это быть признаком ... ну, почти греховности. Потому что человек по своей природе не является довольным животным. Он беспокойный и несчастный, и именно это самое несчастье, подобно удару плетью по спине, привело его к великим достижениям ”.

“Удовлетворенность, - сказал Ашер Саттон, - это признак полного приспособления к своему конкретному окружению. Это то, что встречается не часто ... что встречается слишком редко. Когда-нибудь Человек, а также другие существа, узнают, как этого достичь, и во всей галактике воцарятся мир и счастье”.

Джон Х. усмехнулся. - Ты захватываешь слишком большую территорию, Уильям.

“Я делал снимок с большого расстояния”, - сказал Саттон. “Когда-нибудь человек отправится к звездам”.

Джон Х. кивнул. “ Да, я полагаю, что так и будет. Но они уйдут слишком рано. Прежде чем Человек отправится к звездам, он должен научиться жить на Земле”.

Он зевнул и сказал: “Пожалуй, я пойду спать. Старею, знаете ли, и мне нужен отдых”.

- Я собираюсь немного прогуляться, - сказал Саттон.

- Ты много ходишь пешком, Уильям.

“После наступления темноты, ” сказал Саттон, - земля не такая, какой она бывает при дневном свете. Пахнет по-другому. Сладкая, свежая и чистая, как будто ее только что вымыли. В тишине ты слышишь то, чего не слышишь при дневном свете. Ты идешь и остаешься наедине с землей, и земля принадлежит тебе”.

Джон Х. покачал головой. “ Изменилась не земля, Уильям. Это ты. Иногда мне кажется, что ты видишь и... - он поколебался, затем продолжил: - как будто ты не совсем принадлежишь этому миру.

“Иногда мне кажется, что нет”, - сказал Саттон.

“Запомни это”, - сказал ему Джон Х. “Ты один из нас ... Похоже, один из семьи. Дай-ка подумать, сколько уже лет?

- Десять, - ответил Саттон.

“Совершенно верно”, - сказал Джон Х. “Я хорошо помню день, когда ты пришел, но иногда забываю. Иногда кажется, что ты всегда был здесь. Иногда я ловлю себя на мысли, что ты Саттон.

Он откашлялся и сплюнул в пыль. “ Я на днях одолжил у тебя пишущую машинку, Уильям, - сказал он. “Мне нужно было написать письмо. Это было важное письмо, и я хотел, чтобы оно было сделано правильно”.

“ Все в порядке, ” сказал Саттон. - Я рад, что это было вам полезно.

- Что-нибудь пишешь в эти дни, Уильям?

“Нет, ” сказал Саттон, “ я сдался. Я не смог этого сделать. Видите ли, я потерял свои записи. Я все это просчитал, записал на бумаге и подумал, что, может быть, смогу это вспомнить, но обнаружил, что не могу. Бесполезно пытаться ”.

Голос Джона Х. в темноте прозвучал как мягкое, низкое рычание. - У тебя какие-нибудь неприятности, Уильям?

“ Нет, ” сказал Саттон. - Не совсем неприятности.

- Я могу чем-нибудь помочь?

- Ничего, - ответил Саттон.

“Дай мне знать, если что”, - сказал старик. “Мы сделаем для тебя все”.

“ Возможно, когда-нибудь я уйду, - сказал Саттон. “ Может быть, внезапно. Если я это сделаю, я хочу, чтобы ты забыл меня, забыл, что я когда-либо был здесь”.

- Ты этого хочешь, парень?

“Да, это так”, - сказал Саттон.

“Мы не можем забыть тебя, Уильям”, - сказал старый Джон Х. “Мы никогда не могли этого сделать. Но мы не будем говорить о тебе. Если кто-нибудь придет и спросит о тебе, мы сделаем вид, что тебя здесь никогда не было”.

Он помолчал. - Ты действительно этого хочешь, Уильям?

“Да”, - сказал Саттон. “Если вы не возражаете, я хочу, чтобы все было именно так”.

Какое-то время они стояли молча, глядя друг на друга в темноте, затем старик повернулся и заковылял к освещенным окнам дома, и Саттон, тоже повернувшись, оперся руками о решетку выгона и уставился за реку, где в стране никогда-никогда мигали огни фейри.

Десять лет, подумал Саттон, и письмо написано. Десять лет - и условия прошлого выполнены. Теперь прошлое может обойтись без меня, потому что я остался только для того, чтобы Джон Х. мог написать письмо ... чтобы он мог написать его, а я мог найти его в старом сундуке через шесть тысяч лет и прочитать на безымянном астероиде, который я завоевал, убив человека в месте, которое будет называться Дом Зага.

Дом Зага, подумал он, будет вон там, за рекой, далеко в прерии, над древним городом Прери-дю-Шьен, а Североамериканский университет с его несравненными по красоте башнями расположится на холмах к северу, а дом Адамса будет недалеко от слияния рек Висконсин и Миссисипи. Огромные корабли поднимутся в небо из прерий Айовы и направятся к звездам, которые даже сейчас мерцают над головой ... и другим звездам, которые ни один человеческий глаз не может увидеть без посторонней помощи.

Дом Зага будет вон там, далеко за рекой. И именно там однажды, через шесть тысяч лет, я встречу маленькую девочку в клетчатом фартуке. "Как в сказке", - подумал он. Мальчик встречает девочку, и у мальчика белокурая голова с хохолком, и он босиком, а девочка теребит в руках фартук и говорит ему, как ее зовут ....

Он выпрямился и ухватился за верхнюю перекладину ворот пастбища.

- Ева, - позвал он, - где ты?

У нее были медные волосы, а глаза ... Какого цвета были ее глаза? "Я изучала тебя двадцать лет", - сказала она, и он поцеловал ее за это, не веря ее словам, но готовый поверить невысказанному слову, которое было написано на ее лице и теле.

Где-то она все еще существовала, где-то во времени и пространстве. Где-то она могла думать о нем так же, как даже сейчас он думал о ней. Если он будет достаточно стараться, то сможет связаться с ней. Мог бы загнать свой голод по ней сквозь складки пространства и времени и дать ей знать, что он все еще помнит, дать ей знать, что так или иначе, когда-нибудь он вернется к ней.

Но даже когда он думал об этом, он знал, что это безнадежно, что он барахтается в объятиях забытого времени, как человек может барахтаться в бегущем море. Не он потянулся бы к ней, а она, или Херкимер, или кто-то еще, кто потянулся бы к нему ... если бы кто-нибудь когда-нибудь это сделал.

Десять лет, подумал он, и они забыли меня. И это потому, что они не могут найти меня, или, найдя, не могут связаться со мной; или это с какой-то целью, и если это так, то какой может быть эта цель?

Бывали моменты, когда он чувствовал, что за ним наблюдают, это неприятное прикосновение холода между лопатками. И было время, когда кто-то убежал от него, когда он поздним летним вечером охотился в лесу за прыгающей через забор косоглазой телкой, которая вечно терялась.

Он отвернулся от решетки на выгоне и пересек скотный двор, пробираясь в темноте, как человек проходит по хорошо знакомой комнате. Из сарая доносился запах свежескошенного сена, а в ряду курятников сонно щебетала одна из молодых птичек.

Даже когда он шел, его разум отключился и коснулся разума встревоженного цыпленка.

Трепещущее предчувствие чего-то неизвестного ... На грани сна раздался какой-то звук. И этот звук был опасностью ... сигналом неизвестной опасности. Звук и некуда идти. Темнота и звук. Неуверенность.

Саттон отбросил свои мысли и пошел дальше. Курице не хватает устойчивости, подумал он. Корова довольна, а ее мысли и цели движутся так же медленно, как и ее кормежка. Собака была живой и дружелюбной, а кошка, какой бы хорошо прирученной она ни была, все равно бродила по краю джунглей.

Я знаю их всех, подумал он. Я был каждым из них. И есть некоторые, которые не совсем приятны. Крыса, например, или ласка, или окунь, затаившийся в засаде под листьями кувшинок. Но скунс ... скунс был приятным парнем. Можно было бы наслаждаться жизнью скунса.

Любопытство или практика? Возможно, любопытство, признал он, человеческая склонность совать нос в то, что было увешано табличками "Посторонним вход воспрещен". Не входить. Частное. Не мешайте. Но также практикуйтесь, изучая один из инструментов второго тела. Учитесь тому, как перемещаться в другой разум и разделять все оттенки его интеллектуальной и эмоциональной реакции.

Но была черта ... Черта, которую он никогда не переступал ни из-за врожденной порядочности, ни из страха быть схваченным. Он никак не мог решить, что именно.

Дорога представляла собой пыльную белую полосу, которая тянулась вдоль хребта, извиваясь между глубокими чашами тьмы там, где земля обрывалась в глубокие впадины. Саттон шла медленно, пыль заглушала шаги. Земля была черной, дорога - белой, а звезды - большими и мягкими в летнюю ночь. Саттон подумала, что они так отличаются от зимних звезд. Зимой звезды поднимались высоко в небо и сияли жестким и стальным светом.

Мир и покой, сказал он себе. В этом уголке древней Земли царят мир и тишина, не нарушаемые бурной жизнью двадцатого века.

Из такой страны, как эта, пришли стойкие люди, люди, которые еще через несколько поколений отправятся на кораблях к звездам. Здесь, в тихих уголках мира, были созданы выносливость и мужество, глубина характера и глубокие убеждения, которые позволят использовать двигатели, о которых мечтали более блестящие, менее стойкие люди, и доставить их на самые дальние окраины галактики, чтобы удерживать ключевые миры во славу и выгоду расы.

Прибыль, - сказал Саттон.

Десять лет, подумал он, и невольный договор со временем заключен ... Все условия выполнены. Я волен идти, идти куда угодно, в любое время, когда захочу.

Но идти было некуда и добраться туда было невозможно.

Я бы хотел остаться, - сказал Саттон. Здесь приятно.

“Джонни”, - позвал он. “Джонни, что мы собираемся делать?”

Он почувствовал шевеление в своем сознании, шевельнулся старый пес, завилял хвостом, почувствовал уют одеял, укутывающих ребенка в его раскладушке.

“ Все в порядке, Эш, ” сказал Джонни. “ Все в порядке. Тебе нужны были эти десять лет.

- Ты остался со мной, Джонни.

“Я - это ты”, - сказал Джонни. “Я пришел, когда ты родился. Я останусь, пока ты не умрешь”.

-А потом?

“ Я тебе не понадоблюсь, Эш. Я займусь чем-нибудь другим. Ничто не ходит само по себе.

Никто не ходит один, сказал Саттон, и произнес это как молитву.

И он был не один.

Кто-то шел рядом с ним, но откуда он пришел и как долго находится здесь, Саттон не знал.

“Это великолепная прогулка”, - сказал мужчина, лицо которого было скрыто в темноте. “Вы часто совершаете ее?”

“Почти каждую ночь”, - говорил язык Саттона, а мозг твердил: "Спокойно! Спокойно!"

“Здесь так тихо”, - сказал мужчина. “Так тихо и одиноко. Это хорошо для размышлений. Мужчина мог бы о многом подумать, гуляя здесь ночами”.

Саттон не ответил.

Они брели бок о бок, и, хотя Саттон изо всех сил старался сохранять расслабленность, он чувствовал, как напрягается его тело.

“ Вы много думали, Саттон, - сказал мужчина. - Целых десять лет размышлений.

“ Вам следует знать, ” сказал Саттон. - Вы наблюдали за мной.

“Мы наблюдали”, - сказал мужчина. “И наши машины наблюдали. Мы записали вас на пленку и многое о вас знаем. Намного больше, чем мы делали десять лет назад”.

- Десять лет назад, - сказал Саттон, - вы послали двух человек откупиться от меня.

“Я знаю”, - ответил мужчина. “Мы часто задавались вопросом, что с ними стало”.

“Это легко”, - сказал Саттон. “Я убил их”.

- У них было предложение.

“Я знаю”, - сказал Саттон. “Они предложили мне планету”.

“В то время я знал, что это не сработает”, - заявил мужчина. “Я сказал Тревору, что это не сработает”.

“ Полагаю, у вас есть другое предложение? - Спросила Саттон. - Немного более высокую цену?

“Не совсем”, - сказал мужчина. “Мы подумали, что на этот раз не будем торговаться и просто позволим вам назвать вашу цену”.

“Я подумаю об этом”, - сказал ему Саттон. “Я не слишком уверен, что смогу назвать цену”.

“ Как пожелаете, Саттон, ” сказал мужчина. “ Мы будем ждать... и наблюдать. Просто дай нам знак, когда примешь решение”.

- Знак?

“ Конечно. Просто напиши нам записку. Мы будем смотреть через твое плечо. Или просто скажи … ‘Что ж, я принял решение’. Мы будем слушать, и мы услышим”.

“Просто”, - сказал Саттон. “Как все просто”.

“Мы облегчили вам задачу”, - сказал мужчина. “Добрый вечер, мистер Саттон”.

Саттон не видел, как он это сделал, но почувствовал, что тот прикоснулся к своей шляпе ... Если на нем была шляпа. Затем он ушел, свернув с дороги и направившись через пастбище, шагая в темноте, направляясь к лесу, который спускался к обрывистым берегам реки.

Саттон стояла на пыльной дороге и слушала, как он уходит — мягкий шелест покрытой росой травы касался его ботинок, приглушенный звук шагов на пастбище.

Наконец-то контакт! Спустя десять лет контакт с людьми из другого времени. Но не с теми людьми. Не с его людьми.

Ревизионисты наблюдали за ним, даже когда он чувствовал, что они наблюдают. Наблюдали и ждали, ждали десять лет. Но, конечно, не десять лет их времени, а только десять лет его. Машины и наблюдатели были бы задействованы в течение этих десяти лет, так что работу можно было бы выполнить за год, или месяц, или даже за неделю, если бы они захотели задействовать достаточно людей и материалов.

Но зачем ждать десять лет? Чтобы смягчить его, сделать готовым ухватиться за все, что они предложат?

Чтобы разжалобить его? Он криво усмехнулся в темноте.

Затем внезапно перед ним возникла картина, и он тупо застыл, удивляясь, почему не подумал об этом раньше.

Они не стали ждать, чтобы смягчить его ... Они ждали, пока старый Джон Х. напишет письмо. Потому что они знали об этом письме. Они хорошо изучили старого Джона Х. и знали, что он напишет письмо. Они записали его на пленку, знали его вдоль и поперек и с точностью до реснички представляли, как будет работать его мозг.

Письмо было ключом ко всему. Письмо было приманкой, с помощью которой Ашер Саттон вернулся в это время. Они заманили его, затем изолировали и держали, держали так уверенно, как если бы держали в клетке. Они изучали его, они знали его, и они вычислили его. Они знали, что он сделает, так же точно, как знали, что сделал бы старый Джон Х.

Его разум отключился и осторожно исследовал мозг человека, спускающегося с холма.

Куры, кошки, собаки и луговые мыши — и ни один из них не подозревал, ни один из них не знал, что их мозг занимал другой разум, отличный от их собственного.

Но мозг человека - это совсем другое дело. Хорошо обученный и чувствительный, он мог бы обнаружить внешнее вмешательство, мог бы почувствовать, если бы на самом деле не знал о вторжении в себя.

Девушка не будет ждать. Меня слишком долго не было. Ее привязанности не столь глубоки, и у нее нет морали, абсолютно никакой, и я единственный, кто это знает. Я слишком долго был в этом чертовом патруле. Она устанет ждать ... она устала ждать, когда меня не было три часа. Черт с ней. … Я могу найти другую. Но не такая, как она ... не совсем такая. Другой такой, как она, нигде нет.

Тот, кто сказал, что этого Саттона будет легко расколоть, был сумасшедшим. Боже, после десяти лет, проведенных в такой дыре, как эта, я бы бросилась кому-нибудь на шею и расцеловала, если бы они вернулись из моего собственного времени. Кто угодно ... друг или враг, это не имело бы значения. Но что делает Саттон? Ни единого проклятого слова. Ни в одном из произнесенных им слов не было ни капли удивления. Когда я впервые заговорил с ним, он даже не замедлил шага, продолжал идти, как будто знал, что я был рядом все это время. Блин, я бы не отказался выпить. Изматывающая нервы работа.

Хотел бы я забыть эту девушку. Хотел бы я, чтобы она ждала меня, но я знаю, что она этого не сделает. Хотел бы...

Саттон отогнал свои мысли и спокойно встал на дороге.

И внутри себя он почувствовал дрожь триумфа, быструю волну облегчения и торжества. Они не знали. За все десять лет наблюдения они увидели не более чем поверхностные вещи. Они записали его на пленку, но не знали всего, что происходило в его голове.

Человеческий разум, возможно. Но не его разум. Человеческий разум они могли бы обнажить, как вспаханное серпом поле, могли бы препарировать его, проанализировать и прочитать заключенную в нем историю. Но его разум говорил им только то, что хотел сказать, ровно столько, чтобы не возникло подозрения, что он что-то утаивает. Десять лет назад банда Адамса пыталась проникнуть в его сознание, но даже не повредила ему.

Ревизионисты наблюдали за ним десять лет и знали каждое его движение, многое из того, что он думал.

Но они не знали, что он может поселиться в сознании мыши, сома или человека.

Ведь если бы они знали, то приняли бы определенные меры предосторожности, были бы настороже против него.

И они не насторожились. Насторожились не больше, чем мышь.

Он оглянулся на дорогу, ведущую туда, где на холме стоял фермерский дом Саттонов. На мгновение ему показалось, что он видит ее, более темную массу на фоне темного неба, но он знал, что это было не более чем чистое воображение. Он знал, что это было там, и сформировал мысленный образ.

Один за другим он проверил предметы в своей комнате. Книги, несколько исписанных листов бумаги, бритву.

Он знал, что там не было ничего такого, чего он не мог бы оставить. Ничего такого, что могло бы вызвать подозрения. Ничего такого, за что можно было бы зацепиться когда-нибудь позже и превратить в оружие, которое можно было бы использовать против него.

Он был готов к этому дню, зная, что когда—нибудь он наступит - что когда-нибудь Херкимер, или ревизионисты, или агент правительства выйдут из-за дерева и пойдут рядом с ним.

Зная? Ну, не совсем. Надеясь. И готовый к надежде.

Давным-давно его тщетная попытка написать книгу судьбы без своих записей обратилась в прах. Все, что осталось, - это кучка бумажного пепла, много лет смешанного с почвой, вымытого дождями, превратившегося в химические элементы в колос пшеницы или кукурузный колос.

Он был готов. Собран и готов. Теперь он знал, что все эти годы его разум был собран и готов.

Он тихо сошел с дороги и пошел через пастбище вслед за человеком, который направлялся к речным обрывам. Его разум отключился и выследил его в темноте, используя свой разум, чтобы выследить его, как гончая использует свой нос, чтобы выследить енота.

Он догнал его через несколько минут после того, как тот вышел на опушку деревьев, и после этого держался в нескольких шагах позади него, ступая осторожно, чтобы остерегаться внезапно хрустнувшей ветки, шороха качающихся кустов, которые могли бы предупредить его добычу.

Корабль стоял в глубоком ущелье, и при оклике он загорелся, и открылся иллюминатор. Еще один мужчина стоял в освещенном иллюминаторе и вглядывался в ночь.

“ Это ты, Гас? - позвал он.

Другой выругался в его адрес. “ Конечно. Как ты думаешь, кто еще мог бродить по этим лесам глубокой ночью?

“Я начал беспокоиться”, - сказал мужчина в порту. “Тебя не было дольше, чем я думал. Просто готовлюсь отправиться на охоту для тебя.

“ Ты всегда беспокоишься, ” зарычал на него Гас. “ Между тобой и этим диковинным миром я сыт по горло. С этого момента Тревор может найти кого-нибудь другого для выполнения подобной работы ”.

Он вскарабкался по трапу на корабль. “Отправляйся”, - коротко сказал он другому человеку. “Мы выбираемся отсюда”.

Он повернулся, чтобы закрыть люк, но Саттон уже закрыл его.

Гас сделал два шага назад, наткнулся на закрепленный стул и застыл там, ухмыляясь.

“Посмотри, что у нас есть”, - сказал он. “Эй, Пинки, посмотри, кто преследовал меня до самого дома”.

Саттон мрачно улыбнулся им. - Если вы, джентльмены, не возражаете, я подвезу вас.

“ А если у нас будут возражения? - Спросила Пинки.

“Я плыву на этом корабле”, - сказал ему Саттон. “С тобой или без тебя. Выбирай сам”.

“ Это Саттон, ” сказал Гас Пинки. “ Мистер Саттон. Тревор будет рад видеть тебя, Саттон.

Тревор … Тревор. Он слышал это имя уже три раза, и где-то еще он слышал его однажды. Он стоял, прислонившись спиной к закрытому иллюминатору, и его мысли вернулись к другому кораблю и еще двум мужчинам.

“Тревор”, - сказал Кейс, или это сказал Прингл? “Тревор? Ведь Тревор - глава корпорации.

“Все эти годы я с нетерпением ждал встречи с мистером Тревором, “ сказал ему Саттон. Нам с ним будет о чем поговорить”.

“ Подгони ее, Пинки, ” сказал Гас. “ И отправь сообщение. Тревор захочет выставить для нас почетный караул. Мы возвращаем Саттон”.

OceanofPDF.com

XLII

Тревор взял скрепку и щелкнул ею по чернильнице на столе. Скрепка упала в чернила.

“Неплохо получается”, - сказал Тревор. “Попал в цель семь раз из каждых десяти. Раньше я пропускал это в семи случаях из каждых десяти”.

Он посмотрел на Саттона, изучая его.

“Ты выглядишь как обычный человек”, - сказал он. “Я смогу поговорить с тобой и заставить тебя понять”.

- У меня нет никаких рогов, - сказал Саттон, - если вы это имеете в виду.

- И, насколько я понимаю, никакого ореола тоже нет, - сказал Тревор.

Он щелкнул другой скрепкой, и она не попала в чернильницу.

- Семь из десяти, - сказал Тревор.

Он перевернул еще одну, и она попала в цель. Чернила брызнули на стол.

“ Саттон, ” сказал Тревор, “ ты много знаешь о предначертании. Ты когда-нибудь думал об этом в терминах явного предначертания?

Саттон пожал плечами. “ Вы используете устаревший термин. Чистая пропаганда девятнадцатого века. Была такая нация, которая носила его поношенным”.

“Пропаганда”, - сказал Тревор. “Давайте назовем это психологией. Вы говорите что-то так часто и так хорошо, что через некоторое время все в это верят. Даже, в конце концов, самому себе.

“ Это явное предначертание, - сказал Саттон. - Для человеческой расы, я полагаю?

“ Естественно, ” сказал Тревор. - В конце концов, мы - животные, которые знают, как использовать это с максимальной пользой.

“Вы упускаете главное”, - заявил Саттон. “Людям это не нужно. Они уже думают, что они великие, правильные и святые. Конечно, вам не нужно их пропагандировать”.

“ Вкратце вы правы, - сказал Тревор. - Но только вкратце.

Он неожиданно ткнул пальцем в Саттон. - Что мы будем делать, когда галактика будет в наших руках?

“ Почему, ” сказал Саттон. - Почему, я полагаю...

“ Именно так, ” сказал Тревор. “ Ты не знаешь, куда идешь. Как и человечество.

“А проявленная судьба?” - спросил Саттон. “Если бы у нас была проявленная судьба, все было бы по-другому?”

Слова Тревора были едва слышны, как шепот. “ Есть другие галактики, Саттон. Даже больше этой. Во многих других галактиках.

Боже мой! подумал Саттон.

Он начал было говорить, но затем закрыл рот и напряженно сел на свой стул.

Шепот Тревора донесся до него с другого конца стола.

- Тебя это поражает, не так ли? - спросил он.

Саттон попытался заговорить вслух, но его голос тоже вышел шепотом.

“ Ты сумасшедший, Тревор. Абсолютно сумасшедший.

“ Дальний обзор, ” сказал Тревор. - Это то, что нам нужно. Абсолютно непоколебимая вера в предназначение человека, позитивная и всеобъемлющая убежденность в том, что Человек предназначен не только для того, чтобы захватить власть в этой галактике, но и во всех галактиках, во всей вселенной ”.

“Ты должен прожить достаточно долго”, - сказал Саттон, и внезапная насмешка сорвалась с его языка.

“ Я, конечно, этого не увижу, ” сказал Тревор. “ И ты тоже. Как и дети наших детей или их дети в течение многих поколений”.

“На это уйдет миллион лет”, - сказал ему Саттон.

“ Больше миллиона лет, ” спокойно ответил Тревор. “ Ты не имеешь ни малейшего представления о масштабах Вселенной. Через миллион лет у нас будет хороший старт ....”

- Тогда почему, ради всего святого, мы с тобой сидим здесь и спорим об этом?

- Логика, - сказал Тревор.

“Нет никакой реальной логики, ” заявил Саттон, - в планировании на миллион лет вперед. Человек может планировать свою собственную жизнь, если пожелает, и в этом есть какая-то логика. Или жизнь своих детей, и в этом все еще была бы какая-то логика ... и, возможно, в жизни своих внуков. Но за пределами этого не может быть никакой логики”.

- Саттон, - спросил Тревор, - ты когда-нибудь слышал о корпорации?

“Ну да, конечно, но...”

“Корпорация могла бы планировать на миллион лет вперед”, - сказал Тревор. “Она могла бы планировать очень логично”.

“Корпорация - это не человек”, - сказал Саттон. “Это не юридическое лицо”.

“ Но это так, ” настаивал Тревор. - Существо, состоящее из людей и созданное людьми для исполнения их желаний. Это живая, действующая концепция, которая передается из поколения в поколение для осуществления плана, слишком масштабного, чтобы быть реализованным при жизни одного человека ”.

- Ваша корпорация тоже издает книги, не так ли? - спросил Саттон.

Тревор уставился на него. - Кто тебе это сказал? - рявкнул он.

- Пара мужчин по имени Кейс и Прингл, - сказал Саттон. “Они пытались купить мою книгу для вашей корпорации”.

“ Кейс и Прингл отправились на задание, ” сказал Тревор. - Я ожидал, что они вернутся...

“Они не вернутся”, - сказал Саттон.

- Ты убил их, - решительно сказал Тревор.

“Сначала они пытались убить меня”, - сказал Саттон. “Меня ужасно трудно убить”.

“ Это противоречило бы моим приказам, Саттон. Я не хочу, чтобы тебя убили.

“Они были предоставлены сами себе”, - сказал Саттон. “Они собирались продать мой труп Моргану”.

Невозможно сказать, подумал Саттон, как ты ударил этого человека. Выражение его глаз не изменилось, на лице не отразилось ни малейшего намека на перемену.

“ Я ценю, что ты убил их, ” сказал Тревор. - Это избавляет меня от лишних хлопот.

Он щелкнул обоймой по чернильнице, и это был удар.

“Логично, ” сказал он, “ что корпорация должна планировать на миллион лет вперед. Это обеспечивает рамки, в рамках которых определенный проект может продвигаться вперед без перерывов, хотя ответственный персонал должен время от времени меняться ”.

“Подождите минутку”, - сказал ему Саттон. “Существует ли корпорация или вы просто выдумываете небылицы?”

“ Есть корпорация, ” сказал ему Тревор, - и я человек, который ее возглавляет. Различные интересы объединяют свои ресурсы. … и со временем их будет все больше и больше. Как только мы сможем показать что-то осязаемое ”.

- Под осязаемым ты подразумеваешь судьбу человечества, только человечества?

Тревор кивнул. “ Тогда нам будет о чем поговорить. Товар на продажу. Что-нибудь, что подкрепит наш разговор о продажах.

Саттон покачал головой. - Не понимаю, чего вы ожидаете добиться.

“Три вещи”, - сказал ему Тревор. “Богатство, власть и знание. Богатство, власть и знание Вселенной. Только для человека, ты понимаешь. Для одной расы. Для таких людей, как вы и я. И из этих трех, знание, возможно, было бы величайшей наградой из всех, ибо знание, дополненное и составленное, соотнесенное и скоординированное, привело бы к еще большему богатству и власти ... и к еще большему знанию ”.

“Это безумие”, - сказал Саттон. “Ты и я, Тревор, превратимся в пыль, и не только мы сами, но и сама эпоха, в которую мы живем в этот момент, будет забыта еще до того, как работа будет выполнена”.

“Вспомни о корпорации”.

“Я вспоминаю корпорацию, ” сказал Саттон, “ но я не могу не думать о людях. Ты, я и другие люди, подобные нам”.

“Тогда давайте думать категориями людей”, - спокойно сказал Тревор. “Однажды жизнь, которая течет в тебе, будет течь в мозгу, крови и мускулах человека, который станет совладельцем вселенной. Будут триллионы и триллионы форм жизни, которые будут служить ему, будут богатства, которые он не сможет сосчитать, будут знания, о которых мы с вами не можем даже мечтать”.

Саттон тихо сидел, откинувшись на спинку стула.

“ Ты единственный мужчина, - сказал Тревор, - который стоит у нас на пути. Ты тот человек, который блокирует проект на миллион лет”.

“Тебе нужна судьба, - сказал Саттон, - а судьба не в моей власти, чтобы ее отдавать”.

“Ты человек, Саттон”, - сказал ему Тревор ровным голосом. “Ты мужчина. Я говорю с вами о людях вашей собственной расы”.

“Судьба, - сказал Саттон, - принадлежит всему живому. Не только человеку, но и каждой форме жизни”.

- В этом нет необходимости, ” сказал ему Тревор. - Ты единственный, кто знает. Ты тот, кто может рассказать факты. Вы можете сделать это явным предначертанием для человеческой расы, а не личной судьбой для каждого ползающего, кудахчущего, хнычущего существа, обладающего даром жизни ”.

Саттон не ответил.

- Одно твое слово, - сказал Тревор, - и дело сделано.

- Этот ваш план невыполним, - сказал Саттон. - Он не может быть реализован. Подумайте только о времени, о тысячах лет, даже при скорости современных космических кораблей, чтобы пересечь межгалактическое пространство. Только из этой галактики в следующую ... Не из этой галактики в конечную галактику.

Тревор вздохнул. “ Ты забываешь, что я говорил о сложении знаний. Дважды два не будет четыре, мой друг. Получится гораздо больше, чем четыре. В некоторых случаях в тысячи раз больше, чем в четыре.

Саттон устало покачал головой.

Но Тревор был прав, он знал. Знания и техника будут выстраиваться в пирамиду именно так, как он сказал. Даже, когда у Человека было время сделать это, знания только в одной галактике ...

“ Одно твое слово, ” сказал Тревор, “ и войне времени придет конец. Одно слово - и безопасность человеческой расы будет гарантирована навсегда. Ибо все, в чем будет нуждаться раса, - это знания, которые ты можешь ей дать”.

“Это было бы неправдой”, - сказал Саттон.

- Это, - сказал Тревор, - не имеет к делу никакого отношения.

“Вам не нужна явная судьба, - сказал Саттон, - чтобы осуществить ваш проект”.

“За нами должна стоять человеческая раса”, - сказал Тревор. “У нас должно быть что-то достаточно большое, чтобы поразить их воображение. Что-то достаточно важное, чтобы заставить их обратить внимание. И проявленное предначертание, проявленное предначертание в том виде, в каком оно применимо ко Вселенной, - это то, что может повернуть дело вспять ”.

“Двадцать лет назад, - сказал Саттон, - я бы присоединился к вам”.

- А теперь? - спросил Тревор.

Саттон покачал головой. “ Не сейчас. Я знаю больше, чем двадцать лет назад. Двадцать лет назад я был человеком, Тревор. Я уже не совсем уверен, что я полностью человек.

“ Я не упоминал о вознаграждении, ” сказал Тревор. - Это само собой разумеется.

“ Нет, спасибо, ” сказал Саттон. - Я бы хотел продолжать жить.

Тревор выстрелил в чернильницу, но промахнулся.

“Ты оступаешься”, - сказал Саттон. “Твой процент сильно занижен”.

Тревор взял еще одну обойму.

“Хорошо”, - сказал он. “Идите вперед и развлекайтесь. Идет война, и мы выиграем эту войну. Это адский способ борьбы, но мы делаем это как можно лучше. Нигде нет войны, никаких внешних признаков войны, поскольку, как вы понимаете, в галактике царит полный мир под властью доброжелательных землян. Мы можем победить и без тебя, Саттон, но с тобой было бы легче”.

“ Вы собираетесь меня отпустить? - Спросила Саттон с притворным удивлением.

“Ну конечно”, - сказал ему Тревор. “Иди и побейся головой о каменную стену еще немного. В конце концов, тебе это надоест. В конце концов ты сдашься от полного изнеможения. Тогда ты вернешься и дашь нам то, что мы хотим ”.

Саттон поднялся на ноги.

Он постоял мгновение в нерешительности.

- Чего ты ждешь? - спросил Тревор.

“Одна вещь меня озадачивает”, - сказал ему Саттон. “Книга каким-то образом, где-то уже была написана. Это было фактом почти пятьсот лет. Как ты собираешься это изменить? Если я напишу это сейчас так, как ты хочешь, это изменит человеческую установку .... ”

Тревор рассмеялся. “ С этим мы разобрались. Допустим, что наконец-то, после всех этих лет, оригинал вашей рукописи обнаружен. Его можно легко и бесспорно идентифицировать по определенным характеристикам, которые вы очень тщательно включите в него при написании. Это будет найдено и провозглашено, и, более того, доказано ... И человеческая раса обретет свою судьбу.

“Мы объясним прошлые неприятности очень убедительными историческими свидетельствами более раннего вмешательства в рукопись. Даже твоим друзьям, андроидам, придется поверить в то, что мы скажем, когда мы закончим с этим.

- Умно, - сказал Саттон.

- Я тоже так думаю, - сказал Тревор.

OceanofPDF.com

XLIII

У входа в здание его ждал мужчина. Он поднял руку в том, что могло быть кратким приветствием.

- Одну минуту, мистер Саттон.

- Да, в чем дело? - спросил я.

“ Несколько человек из нас последуют за вами, сэр. Приказ, вы знаете.

-Но...

“ Ничего личного, сэр. Мы не будем вмешиваться во все, что вы захотите сделать. Просто охраняем вас, сэр.

- Охраняешь меня?

“ Конечно, сэр. Друзья Моргана, вы же знаете. Нельзя позволить им сбить вас с толку.

“Вы даже представить себе не можете, - сказал ему Саттон, - как глубоко я ценю ваш интерес”.

“Ничего особенного, сэр”, - сказал ему мужчина. “Просто часть дневной работы. Рад это сделать. Вообще не упоминай об этом.

Он снова отступил назад, а Саттон развернулся, спустился по ступенькам и пошел по шлаковой дорожке, тянувшейся вдоль проспекта.

Солнце близилось к закату, и, оглянувшись через плечо, он увидел высокие прямые очертания гигантского офисного здания, в котором он разговаривал с Тревором, вырисовывающиеся на фоне яркого неба на западе. Но никаких признаков того, что кто-то мог следовать за ним, он не заметил.

Ему некуда было идти. Он понятия не имел, куда идти. Но он понял, что не может стоять здесь, заламывая руки. "Я буду ходить, - сказал он себе, - и думать, и ждать, что произойдет дальше".

Он встретил других гуляющих, и некоторые из них уставились на него с любопытством, и только сейчас Саттон впервые осознал, что на нем все еще одежда фермерского работника двадцатого века ... синий джинсовый комбинезон и хлопчатобумажная рубашка, а на ногах тяжелые, удобные фермерские ботинки.

Но здесь, он знал, даже такой диковинный костюм не вызовет ненужных подозрений. Ибо на Земле, с ее высокопоставленными гостями из далеких Солнечных систем, с ее Вавилоном рас, занятых в различных правительственных ведомствах, со студентами по обмену, дипломатами и законодателями, представляющими захолустные планеты, то, как одет человек, вызвало бы лишь легкое любопытство.

К утру, сказал он себе, ему нужно будет найти какое-нибудь укромное местечко, какое-нибудь убежище, где он мог бы расслабиться и оценить некоторые аспекты этого мира на пятьсот лет вперед.

Либо это, либо найти андроида, которому он мог бы доверять, чтобы тот связал его с организацией андроидов ... потому что, хотя ему никогда об этом не говорили, он не сомневался, что организация андроидов существует. Они должны были бы быть, чтобы вовремя начать войну.

Он свернул с тропинки, идущей вдоль дороги, и пошел по другой, едва заметной тропинке, которая вела через болотистую местность к гряде невысоких холмов на севере.

Внезапно он понял, что проголодался и что ему следовало бы заскочить в один из магазинов в офисном здании перекусить. И тут он вспомнил, что у него нет денег, чтобы заплатить за еду. В его карманах было несколько долларов двадцатого века, но здесь они ничего не стоили как средство обмена, хотя, вполне возможно, имели некоторую ценность как коллекционные предметы.

На землю опустились сумерки, и лягушки начали свой хор, сначала издалека, а затем, когда к ним присоединились другие, болото огласилось их гортанным пением. Саттон шел по миру звуков фейри, и когда он шел, ему почти казалось, что его ноги не касаются земли, а плывут вперед, ведомые дыханием звука, который поднимался навстречу первым слабым вечерним звездам, сияющим над темными высотами, которые лежали впереди.

Всего несколько часов назад, подумал он, он шел по пыльной дороге на вершине холма в двадцатом веке, поднимая ботинками белую пыль ... И он увидел, что часть белой пыли все еще прилипла к его ботинкам. Даже когда воспоминание о той дороге на вершине холма не выходило у него из головы. Память и пыль, подумал он, связывают нас с прошлым.

Он добрался до холмов и начал взбираться на них, и ночь наполнилась сладким запахом сосен и лесных цветов.

Он поднялся на вершину небольшого холма и на мгновение остановился там, глядя на бархатистую мягкость ночи. Где-то совсем рядом сверчок осторожно настраивал свою скрипку, а с болота доносилось приглушенное кваканье лягушек. В темноте прямо перед ним по каменистому руслу плескался ручей, и он говорил на ходу, разговаривал с деревьями, поросшими травой берегами и покачивающимися цветами, которые склоняли над ним свои сонные головки.

“Я хотел бы остановиться”, - сказало оно. “Я хотел бы остановиться и поговорить с тобой. Но я не могу, понимаешь. Я должен спешить. Мне нужно кое-куда сходить. Я не могу терять ни минуты. Я должен спешить.

Как человек, подумал Саттон. Ибо человек стремителен, как поток. Человеком движут обстоятельства, необходимость и безрассудные амбиции других неугомонных людей, которые не оставляют его в покое.

Он не услышал ни звука, но почувствовал, как огромная ладонь сомкнулась на его руке и сдернула с тропинки. Изогнувшись, он попытался освободиться от хватки и увидел темное пятно человека, который схватил его. Он сжал кулак и замахнулся, это была кувалда, обрушившаяся на темноволосую голову, но так и не достигшая цели. Атакующее тело врезалось ему в колени и подмяло их под себя, руки обхватили его ноги, и он, пошатнувшись, упал лицом вниз.

Он сел и где-то справа услышал тихое пощелкивание быстро стреляющих пушек и краем глаза уловил их яркое мерцание в ночи.

Затем из ниоткуда появилась рука и обхватила его рот и нос.

“Порох!” - подумал он.

И даже когда он думал об этом, он больше не слышал ни темных фигур в лесу, ни писка лягушек, ни грохота ружей.

OceanofPDF.com

XLIV

Саттон открыл глаза и тихо лег на кровать. В открытое окно врывался ветерок, и комната, украшенная фантастическими фресками в натуральную величину, заливалась ярким солнечным светом. Ветерок доносил аромат распускающихся цветов, а на дереве снаружи довольно щебетала птичка.

Саттон медленно позволил своим чувствам напрячься и осознать факты об этой комнате, факты странности ... Незнакомую мебель, контуры самой комнаты, зеленых и фиолетовых обезьян, которые гонялись друг за другом по волнистой лиане, обвивавшей стены.

Его разум тихо вернулся назад по течению времени к последнему моменту его осознания. В ночи поблескивали пистолеты, и чья-то рука протянулась и обхватила его нос.

Накачали наркотиками, сказал себе Саттон. Накачали и уволокли.

До этого здесь был сверчок, и лягушки пели на болоте, и говорливый ручей, который журчал вниз по склону, спеша попасть туда, куда ему надо.

А до этого человек, который сидел за столом напротив него и рассказывал ему о корпорации, о мечте и плане, которых придерживалась корпорация.

Фантастика, подумала Саттон. И в ярком свете комнаты сама идея казалась полнейшей фантазией ... что Человек должен отправиться не только к звездам, но и в галактики.

Но в этом было величие, очень человеческое величие. Было время, когда было фантастикой думать, что Человек когда-нибудь сможет оторваться от недр планеты, на которой он родился. И в другой раз, когда было фантастикой думать, что Человек выйдет за пределы Солнечной системы, в ужасные просторы небытия, простирающиеся между звездами.

Но в Треворе была сила, и убежденность, и самоотверженность. Человек, который знал, куда он идет, зачем он идет и чего нужно, чтобы туда попасть.

Явная судьба, сказал Тревор. Это то, что нужно. Это то, что ему нужно.

Человек был бы великим, и он был бы богом. Концепции жизни и мышления, зародившиеся на Земле, станут основными концепциями всей вселенной, хрупкого пузырька пространства и времени, который покачивается на волнах моря тайн, за пределы которого не может проникнуть ни один разум. И все же, к тому времени, когда этот Человек доберется туда, куда он направлялся, он вполне может проникнуть и в это.

В углу комнаты стояло зеркало, и в нем он увидел отражение нижней половины своего тела, лежащего на кровати обнаженным, если не считать пары шорт. Он пошевелил пальцами ног и посмотрел на них в зеркало.

И ты единственный, кто нас останавливает, сказал ему Тревор. Ты единственный человек, стоящий на пути Человека. Ты камень преткновения. Ты мешаешь людям стать богами.

Но не все люди думали так, как Тревор. Не все люди были погрязли в слепом шовинизме человеческой расы.

Делегаты из Лиги равенства андроидов разговаривали с ним однажды днем, поймали его, когда он выходил из лифта по дороге на ланч, и выстроились перед ним в ряд, как будто ожидали, что он попытается сбежать, и намеревались помешать ему.

Один из них крутил в грязных пальцах поношенную кепку, волосы женщины растрепались, и она сложила руки на животе, как это делают решительные, флегматичные женщины.

Они, конечно, были сумасшедшими. Они были пылкими крестоносцами за дело, которое вызывало у них тихое и разрушительное презрение. Даже андроиды не сочувствовали им, даже андроиды, на которых они работали, видели человеческую неэффективность насквозь и безвкусный эксгибиционизм их усилий.

Ибо человеческая раса, думал Саттон, не может даже на мгновение забыть, что она человеческая, не может достичь величия смирения, которое, несомненно, признает равенство. Даже в то время, как Лига боролась за равенство андроидов, они не могли не покровительствовать тем самым, кого хотели сделать равными.

Что там говорил Херкимер? Равенство не по специальному разрешению, не благодаря человеческой терпимости. Но это был единственный способ, которым человеческая раса могла когда-либо достичь равенства ... по воле божьей или с помощью чрезмерной терпимости.

И все же эта жалкая горстка покровителей была единственными людьми, к которым он мог обратиться за помощью.

Мужчина, который мял кепку в грязных пальцах, пожилая назойливая женщина и еще один мужчина, у которого было много времени и которому больше нечем было заняться.

И все же, подумала Саттон ... И все же, есть Ева Армор.

Могут быть и другие, подобные ей. Где-то, даже сейчас работая с андроидами, могут быть и другие, подобные ей.

Он спустил ноги с кровати и сел на край. На полу стояла пара тапочек, и он сунул в них ноги, встал и подошел к зеркалу.

На него смотрело незнакомое лицо, которого он никогда раньше не видел, и на мгновение мутная паника захлестнула его мозг.

Затем, охваченный внезапным подозрением, он поднял руку ко лбу и потер пятно, которое было там, наискось пересекавшее бровь.

Низко наклонившись, приблизив лицо к зеркалу, он проверил свою мысль.

Пятно на его лбу было опознавательным знаком андроида! Идентификационный ключ и серийный номер!

Он осторожно ощупал пальцами свое лицо, нашел пластиковые накидки, которые изменили его контуры до неузнаваемости.

Он повернулся, вернулся к кровати, осторожно сел на нее и ухватился руками за край матраса.

Замаскированный, сказал он себе. Превращенный в андроида. Похитил человека и андроида, когда очнулся.

Дверь щелкнула, и Херкимер сказал: “Доброе утро, сэр. Надеюсь, вам удобно”.

Саттон резко выпрямился. - Так это были вы, - сказал он.

Херкимер радостно кивнул. “ К вашим услугам, сэр. Вы чего-нибудь желаете?

“Тебе не обязательно было вырубать меня”, - сказал Саттон.

“Нам пришлось действовать быстро, сэр”, - сказал Херкимер. “Мы не могли допустить, чтобы ты все испортил, спотыкался, задавал вопросы и хотел знать, что все это значит. Мы просто накачали тебя наркотиками и увезли. Поверьте мне, сэр, так было гораздо проще.

“Была какая-то стрельба”, - сказал Саттон. “Я слышал выстрелы”.

“Похоже, - сказал ему Херкимер, - что поблизости скрывалось несколько ревизионистов, и это становится немного сложнее, сэр, когда пытаешься рассказать об этом”.

- Ты связался с этими ревизионистами?

“ Ну, по правде говоря, - сказал Херкимер, - некоторые из них были настолько опрометчивы, что выхватили пистолеты. Это было крайне неразумно с их стороны, сэр. Им досталось самое худшее”.

“Это не принесет нам ни капли пользы, ” сказал Саттон, - если идея заключалась в том, чтобы вырвать меня из лап мафии Тревора. Тревор установит на меня психотренажер. Он знает, где я, и за этим местом будут следить в три звена.

Херкимер ухмыльнулся. “ Так и есть, сэр. Его люди практически падают друг на друга повсюду.

“ Тогда зачем этот наряд? Саттон сердито спросила. - Зачем меня маскировать?

“Ну, сэр, ” объяснил Херкимер, “ дело вот в чем. Мы решили, что ни один человек в здравом уме никогда не захочет, чтобы его принимали за андроида. Поэтому мы превратили тебя в одного из них. Они будут искать человека. Им никогда не придет в голову еще раз взглянуть на андроида, когда они ищут человека ”.

Саттон хмыкнул. “Умно”, - сказал он. “Надеюсь, это не...”

“О, они займутся этим через некоторое время, сэр”, - весело признал Херкимер. “Но это даст нам некоторое время. Пора разработать кое-какие планы.

Он быстро прошелся по комнате, открывая ящики комода и доставая одежду.

“Очень приятно, сэр, ” сказал он, “ что вы снова вернулись. Мы пытались найти вас, но безуспешно. Мы решили, что ревизионисты где-то заперли вас, поэтому удвоили здесь нашу охрану и внимательно следили за всем, что происходило. За последние пять недель мы знали о каждом шаге Тревора и его банды.

“ Пять недель! ” ахнул Саттон. - Вы сказали пять недель?

“ Конечно, сэр. Пять недель. Вы исчезли всего семь недель назад.

“По моему календарю, - сказал Саттон, - прошло десять лет”.

Херкимер глубокомысленно покачал головой, не начав. “Время - самая забавная штука, сэр. Это сковывает человека узлами”.

Он разложил одежду на кровати. “ Если вы наденете это, сэр, мы спустимся позавтракать. Ева ждет нас. Она будет рада видеть вас, сэр.

OceanofPDF.com

XLV

Тревор промахнулся тремя обоймами подряд. Он печально покачал головой.

- Вы уверены в этом? - спросил он мужчину напротив.

Мужчина кивнул, плотно сжав губы.

“ Знаешь, это может быть пропаганда андроидов, - сказал Тревор. “ Они умны. Об этом ты никогда не должен забывать. Андроид, несмотря на все его поклоны и ухищрения, такой же умный, как и мы.

“ Ты понимаешь, что это значит? ” требовательно спросил мужчина. - Это значит...

“Я могу сказать тебе, что это значит”, - сказал Тревор. “С этого момента мы не можем быть уверены, кто из нас человек. Не будет надежного способа узнать, кто человек, а кто андроид. Ты мог бы быть андроидом. Я мог бы быть ...”

“Совершенно верно”, - сказал мужчина.

“Вот почему Саттон был таким самодовольным вчера днем”, - сказал Тревор. “Он сидел там, где сидите вы, и у меня сложилось впечатление, что он все время смеялся надо мной....”

“Я не думаю, что Саттон знает”, - сказал мужчина. “Это секрет андроидов. Лишь немногие из них знают это. Они, конечно, не стали бы рисковать, если бы кто-нибудь из людей узнал об этом ”.

- Даже Саттон?

“Даже Саттон”, - сказал мужчина.

“Колыбель”, - сказал Тревор. “У них отличное чувство физической подготовки”.

- Вы, конечно, собираетесь что-нибудь с этим сделать, - нетерпеливо сказал мужчина.

Тревор поставил локти на стол и осторожно соприкоснул кончики пальцев.

“Конечно, рад”, - сказал он. “Теперь слушай внимательно. Вот что мы сделаем...”

OceanofPDF.com

XLVI

Ева Армор встала из-за стола во внутреннем дворике и протянула обе руки в знак приветствия. Саттон притянул ее к себе и поцеловал в запрокинутое лицо.

“Это, - сказал он, - в миллионный раз, когда я подумал о тебе”.

Она рассмеялась, внезапно став веселой и счастливой.

- Но, Эш, миллион раз! - воскликнул я.

“ Запутанное время, ” сказал Херкимер. - Его не было десять лет.

“ О, ” сказала Ева. - О, Эш, какой ужас!

Он ухмыльнулся ей. “ Не так уж и ужасно. У меня было десять лет отдыха. Десять лет мира и тишины. Работа на ферме, знаете ли. Сначала было немного тяжело, но мне действительно было жаль, когда мне пришлось уезжать ”.

Он пододвинул ей стул, сам занял другой между ней и Херкимером.

Они поели … яичницу с ветчиной, тосты с джемом, крепкий черный кофе. Во внутреннем дворике было приятно. На деревьях над ними дружелюбно перекликались птицы. В клевере на краю кирпичей и камней, которыми была выложена брусчатка, среди цветов жужжали пчелы.

- Как тебе нравится у меня дома, Эш? - спросила Ева.

“Это замечательно”, - сказал он, а затем, как будто эти две идеи могли быть каким-то образом связаны, добавил: “Вчера я видел Тревора. Он вознес меня на вершину горы и показал мне вселенную”.

Ева резко втянула в себя воздух, и Саттон быстро поднял взгляд от своей тарелки. Херкимер ждал с вытянутым лицом, вилка застыла в воздухе на полпути ко рту.

“ Что с вами двумя такое? - Спросил он. - Ты мне не доверяешь?

И даже задавая вопрос, он отвечал на него сам. Конечно, они бы ему не поверили. Потому что он был человеком и мог предать их. Он мог повернуть судьбу так, что это касалось только человеческой расы. И они никак не могли быть уверены, что он этого не сделает.

- Эш, - сказала Ева, - ты отказался...

Я ушла от Тревора с мыслью, что вернусь, чтобы обсудить это. Ничего из того, что я сказала или сделала. Он просто верит, что я вернусь. Сказал мне выйти и еще немного побиться головой о стену”.

- Вы думали об этом, сэр? - спросил Херкимер.

Саттон покачал головой. “ Нет. Не слишком. Я не садился и не обдумывал это, если ты это имеешь в виду. В этом был бы свой смысл, если бы ты был просто человеком. Иногда я искренне задаюсь вопросом, сколько во мне еще осталось человеческого ”.

“ Как много из этого ты знаешь, Эш? Тихо спросила Ева.

Саттон провел рукой по лбу. “ Думаю, большую часть. Я знаю о войне во времени, о том, как и почему она ведется. Я знаю о себе. У меня два тела и два разума, или, по крайней мере, заменяющие их тела и умы. Я знаю некоторые вещи, которые я могу делать. Могут быть и другие способности, о которых я не знаю. Человек вырастает в них. Каждое новое дается тяжело”.

“Мы не могли тебе сказать”, - сказала Ева. “Все было бы так просто, если бы мы могли тебе сказать. Но, начнем с того, что вы бы не поверили тому, что мы вам рассказали. И когда имеешь дело со временем, вмешиваешься как можно меньше. Ровно столько, чтобы повернуть событие в нужное русло.

“ Я пытался предупредить тебя. Помнишь, Эш? Я сделал все возможное, чтобы предупредить.

Он кивнул. “ После того, как я убил Бентона в Доме Зага. Ты сказал, что изучал меня двадцать лет.

“ И помни, я была маленькой девочкой в клетчатом переднике. Когда ты рыбачил...

Он удивленно посмотрел на нее. “ Ты знала об этом? Это не было просто частью сна Зага?

“ Удостоверение личности, ” сказал Херкимер. “ Чтобы вы могли опознать ее как друга, как кого-то, кого вы знали раньше и кто был вам близок. Чтобы ты принял ее как друга.

- Но это был сон.

“Сон Зага”, - сказал Херкимер. “Заг - один из нас. Его раса выиграет, если судьба сможет постоять за всех, а не только за человеческую расу”.

Саттон сказал: “Тревор слишком самоуверен. Не просто притворяется самоуверенным, а действительно уверен в себе. Я продолжаю возвращаться к той фразе, которую он произнес. ”Выйди, - сказал он, - и побейся головой еще немного"

- Он рассчитывает на тебя как на человека, - сказала Ева.

Саттон покачал головой. “Я не думаю, что это все. Должно быть, у него в рукаве припрятан какой-то план, какой-то маневр, который мы не сможем проверить.

Херкимер говорил медленно. “ Мне это не нравится, сэр. Война и так идет не слишком хорошо. Если бы нам нужно было победить, мы бы проиграли прямо сейчас”.

“Если бы мы должны были победить? Я не понимаю...”

“Нам не обязательно побеждать, сэр”, - сказал Херкимер. “Все, что нам нужно сделать, это бороться с запретительной акцией, помешать ревизионистам уничтожить книгу в том виде, в каком вы ее напишете. С самого начала мы не пытались ничего изменить. Мы пытались уберечь их от изменений ”.

Саттон кивнул. “Со своей стороны, Тревор должен победить решительно. Он должен уничтожить исходный текст, либо помешать ему быть написанным так, как я намереваюсь его написать, либо дискредитировать его настолько тщательно, что в это не поверит даже андроид ”.

“Вы правы, сэр”, - сказал ему Херкимер. “Пока он не сможет этого сделать, люди не смогут присвоить себе судьбу, не смогут заставить другую жизнь поверить, что судьба предназначена только для человеческой расы”.

“ И это все, чего он хочет, ” сказала Ева. “ Не саму судьбу, потому что ни один человек не может верить в судьбу так, как, скажем, андроид. Для Тревора это всего лишь вопрос пропаганды ... Заставить человеческую расу настолько безоговорочно поверить в то, что ей суждено не успокоиться, пока она не овладеет Вселенной ”.

“До тех пор, - сказал Херкимер, - пока мы можем удерживать его от этого, мы заявляем, что побеждаем. Но проблема настолько тонко сбалансирована, что новый подход любой из сторон нанесет серьезный ущерб. Новое оружие может стать фактором, который будет означать победу или поражение ”.

“ У меня есть оружие, ” сказал Саттон. “Изготовленное на заказ оружие, которое победило бы их ... но его никак нельзя использовать”.

Ни один из них не задал этого вопроса, но он увидел это по их лицам и ответил на него.

“Есть только одно такое оружие. Только один пистолет. Вы не можете вести войну только с одним пистолетом”.

Из-за угла дома донесся топот ног, и когда они обернулись, то увидели андроида, бегущего к ним через внутренний дворик. Его одежда была запачкана пылью, а лицо покраснело от бега. Он остановился и повернулся к ним лицом, схватившись за край стола. “ Они пытались остановить меня, - задыхаясь, выдавил он, слова вырывались потоком. “Это место окружено....”

“ Эндрю, ты дурак, ” рявкнул Херкимер. “ Что ты имеешь в виду, когда врываешься вот так? Они узнают...

“ Они узнали о колыбели, ” выдохнул Эндрю. - Они...

Херкимер выпрямился одним быстрым движением. Стул, на котором он сидел, опрокинулся от резкого подъема, и его лицо внезапно стало таким белым, что опознавательная татуировка на лбу выделилась с поразительной четкостью.

- Они знают, где ...

Эндрю покачал головой. “ Не знаю где. Они только что узнали об этом. Только сейчас. У нас еще есть время...

“Мы вызовем все корабли”, - сказал Херкимер. “Нам придется отвести всю охрану от кризисных точек ....”

“ Но ты не можешь, ” выдохнула Ева. “ Это именно то, чего они хотели бы от тебя. Это все, что их останавливает....”

“ Мы должны, ” мрачно сказал Херкимер. “ Выбора нет. Если они уничтожат Колыбель...

“ Херкимер, ” сказала Ева, и в ее неторопливых словах было убийственное спокойствие. - Метка!

Эндрю повернулся к ней лицом, затем сделал шаг назад. Рука Херкимера мелькнула под пальто, и Эндрю повернулся, чтобы бежать, направляясь к низкой стене, окружавшей внутренний дворик.

Нож в руке Херкимера сверкнул на солнце и внезапно превратился во вращающееся колесо, которое отслеживало бегущего андроида. Она настигла его прежде, чем он добрался до стены, и он рухнул на кучу скомканной одежды.

Саттон увидел, что нож аккуратно вонзился ему в шею.

OceanofPDF.com

XLVII

- Вы заметили, сэр, - спросил Херкимер, - как мелочи, несущественные, тривиальные факторы начинают играть такую большую роль в любом событии?

Он коснулся ногой скорчившегося тела.

“Идеально”, - сказал он. “Абсолютно идеально. За исключением того, что, прежде чем явиться к нам, ему следовало намазать немного лака на свой опознавательный знак. Многие андроиды делают это, пытаясь скрыть метку, но это редко бывает успешным. Через короткое время метка становится видна ”.

- Но, лак? - спросил Саттон.

- У нас есть небольшой код, ” сказал Херкимер. “ Очень простая штука. Это опознавательный знак агента, который докладывает. Так сказать, пароль. Это займет всего мгновение. Немного лака у тебя на пальце и размазано по лбу”.

- Это так просто, - сказала Ева, - что никто, абсолютно никто, никогда бы этого не заметил.

Саттон кивнул. - Один из людей Тревора, - сказал он.

Херкимер кивнул. - Изображал одного из наших людей. Послан выкурить нас. Послан, чтобы заставить нас бежать, дружно, чтобы спасти Колыбель.

“Эта колыбель...”

“ Но это значит, ” сказала Ева, “ что Тревор знает об этом. Он не знает, где это, но он знает об этом. И он будет охотиться, пока не найдет его, а потом ...

Жест Херкимера остановил ее.

- Что случилось? - спросил Саттон.

Потому что здесь было что-то не так, что-то ужасно неправильное. Вся атмосфера этого места была неправильной. Дружелюбие исчезло ... Доверие, дружелюбие и единство их цели. Раздроблен андроидом, который пробежал через внутренний дворик и заговорил о чем-то, что он называл Колыбелью, и умер секундой позже с лезвием ножа в горле.

Инстинктивно разум Саттона потянулся к Херкимеру, но затем он отдернул его. Это не та способность, сказал он себе, которую можно использовать на друге. Это была способность, которой нужно доверять, которую нельзя использовать с любопытством или праздно, но только там, где конечный результат оправдывал бы ее использование.

“Что прокисло?” спросил он. “Что случилось с...”

“Сэр, - сказал Херкимер, - вы человек, а это дело андроида”.

На мгновение Саттон застыл, выпрямившись, его разум переваривал шок от слов, которые произнес Херкимер, черная ярость леденела в его теле.

Затем, намеренно, как будто он планировал это сделать, как будто это было действие, на которое он решился после долгих размышлений, он сжал кулак и взмахнул рукой.

Это был жестокий удар, вложивший в него весь свой вес, всю силу и гнев, и Херкимер рухнул, как бык под молотком.

“ Эш! ” воскликнула Ева. - Эш!

Она вцепилась в его руку, но он стряхнул ее.

Херкимер сидел, закрыв лицо руками, между пальцами стекала кровь.

Саттон заговорил с ним. “Я не продавал судьбу. И не собираюсь продавать ее. Хотя, видит Бог, если бы я это сделал, это было бы не больше того, чего вы все заслуживаете.

“ Эш, ” тихо сказала Ева. - Эш, мы должны быть уверены.

“ Как я могу быть уверен? - спросил он. - Я могу сказать только тебе.

“ Это твой народ, Эш, ” сказала она. “ Твоя раса. Их величие - это и твое величие тоже. Ты не можешь винить Херкимера за то, что он подумал ...”

“Они тоже ваши люди”, - сказал Саттон. “То, что касается меня, относится и к вам”.

Она покачала головой.

“Я особый случай”, - сказала она. “Я осиротела, когда мне было всего несколько недель от роду. Семейные андроиды взяли меня к себе. Они вырастили меня. Херкимер был одним из них. Я гораздо больше андроид, Эш, чем человек.

Херкимер все еще сидел на траве рядом с распростертым мертвым телом агента Тревора. Он не отнимал рук от лица. Он не подал виду, что собирается это сделать. Кровь все еще сочилась между его пальцами и стекала по рукам.

- Было очень приятно снова тебя увидеть, - сказала Саттон Еве. И спасибо за завтрак.

Он повернулся на каблуках и пошел прочь, через внутренний дворик, перелез через низкую ограду и вышел на тропинку, которая вела вниз к дороге.

Он услышал, как Ева крикнула ему остановиться, но он притворился, что не слышит ее.

“Меня вырастили андроиды”, - сказала она. А его вырастил Бастер. От Бастера, который научил его драться, когда мальчишка из соседнего дома отлупил его. Бастер, который хорошенько отлупил его за то, что он ел зеленые яблоки. Бастером, который пятьсот лет назад отправился обустраивать планету.

Он шел, и ледяная ярость все еще бурлила в его крови. Они мне не доверяли, сказал он. Они думали, что я могу продаться. После всех лет ожидания, после всех лет планирования и размышлений.

- В чем дело, Эш? - спросил я.

“ Что происходит, Джонни? Как насчет этого?

- Ты вонючка, Эш.

“ Пошел ты к черту, - сказал Саттон. - Ты и все остальные.

Он знал, что люди Тревора, должно быть, окружили дом, наблюдая и выжидая. Он ожидал, что его остановят. Но его не остановили. Он не увидел ни души.

OceanofPDF.com

XLVIII

Саттон вошел в будку визора и закрыл за собой дверь. Он достал со стойки вдоль стены справочник и нашел нужный номер. Он набрал номер, щелкнул переключателем, и на экране появился робот.

“ Информация, ” сказал робот, его глаза полезли на лоб позвонившему человеку. Поскольку это был андроид, он опустил обычное “сэр”.

“Информация. Записи. Что я могу для вас сделать?”

- Есть ли какая-нибудь вероятность, - спросил Саттон, - что этот звонок могли прослушивать?

“ Никаких, ” ответил робот. “ Абсолютно никаких. Понимаете...

- Я хочу посмотреть документы на усадьбу за 7990 год, - сказал Саттон.

- Опилки Земли?

Саттон кивнул.

- Минутку, - сказал робот.

Саттон ждала, наблюдая, как робот выбирает подходящую катушку и устанавливает ее на экран.

“Они расположены в алфавитном порядке”, - сказал робот. “Какое имя вы хотели?”

- Имя начинается на “С", - сказал Саттон. - Дайте-ка мне взглянуть на “С”.

Разматывающаяся катушка казалась размытым пятном на экране. Он на мгновение замедлился на букве "М", развернулся на букву "П", затем поехал медленнее.

Список S, протащенный мимо.

- Ближе к концу, - сказал Саттон и, наконец, добавил: - Подожди.

Ибо там был вход, который он искал.

Саттон, Бастер ...

Он трижды перечитал описание планеты, чтобы убедиться, что оно прочно засело у него в голове.

“ Это все, ” сказал он. - Большое вам спасибо.

Робот заворчал на него и выключил экран.

Выйдя снова на улицу, Саттон легкой походкой пересек фойе офисного здания, которое он выбрал для своего звонка. Выйдя на улицу, он пошел вверх по дороге, свернул на тропинку и нашел скамейку с приятным видом.

Он сел на скамейку и заставил себя расслабиться.

Он знал, что за ним наблюдают. Держали под наблюдением, потому что к этому времени Тревор, несомненно, уже знал, что андроид, вышедший из дома Евы Армор, не мог быть никем иным, как им. Психоаналитик давным-давно рассказал бы эту историю, проследил бы за его передвижениями и точно указал на него людям Тревора для наблюдения.

Успокойся, сказал он себе. Бездельничай. Бездельничай. Ведите себя так, как будто вам нечего делать, как будто у вас нет ни одной мысли в голове.

Вы не сможете обмануть их, но, по крайней мере, сможете застать их врасплох, когда вам придется двигаться.

И еще предстояло многое сделать, о многом подумать, хотя он был удовлетворен тем, что намеченный им курс действий был правильным.

Он изучал их шаг за шагом, проверяя на всякий случай.

Сначала вернуться домой к Еве, чтобы забрать рукописные заметки, которые он оставил на охотничьем астероиде, заметки, которые либо Ева, либо Херкимер, должно быть, хранили все эти годы ... или это были всего лишь недели?

Это было бы в лучшем случае щекотливым и неловким делом. Но это были его записи, сказал он себе. Он мог на них претендовать. У него не было никаких обязательств в этом бизнесе.

“ Я пришел забрать свои записи. Полагаю, они все еще где-то у тебя хранятся.

Или: “Помнишь мой дипломат-кейс? Интересно, ты позаботился о нем для меня?”

Или: “Я отправляюсь в путешествие. Я был бы признателен за мои заметки, если бы вы смогли их достать”.

Или—

Но это было бесполезно. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, первым шагом будет вернуть записи.

Потерпи до тех пор, сказал он себе. Возвращайся к дому, пока почти не стемнеет. Затем возьмите записи и после этого двигайтесь быстро — так быстро, чтобы банда Тревора не смогла вас догнать.

Вторым был корабль, корабль, который он должен был украсть.

Он заметил это ранее в тот же день, когда бездельничал в местном космопорту. Изящный и маленький, он знал, что это будет быстрая работа, и жесткая военная выправка офицера, руководившего снабжением и дозаправкой, была последним намеком на то, что это именно тот корабль, который ему нужен.

Слоняясь без дела за барьерным ограждением, играя роль праздно любопытствующего, ни на что не годного андроида, он осторожно проник в сознание офицера. Десять минут спустя он был уже в пути с необходимой информацией.

На корабле действительно было устройство для деформации времени.

Он взлетел только на следующее утро.

Ночью его будут охранять.

Без сомнения, сказал себе Саттон, это один из кораблей Тревора, один из боевых кораблей ревизионистов.

Он знал, что для кражи корабля потребуются мужество. Мужество и быстрая работа ног, готовность и способность убивать.

Неторопливо выйти на поле, как будто он ждет прибывающий корабль, смешавшись с толпой. Выскользнуть из толпы и пройти через поле, ведя себя так, как будто у него есть право быть там. Не бежать ... идти. Бежать, только если кто-то бросил ему вызов и заставил его остаться в силе. Тогда беги. Борись. Убейте, если необходимо. Но получите корабль.

Заведите корабль и увеличьте скорость до предела выносливости, направляясь в направлении, удаляющемся от пункта назначения, управляя кораблем изо всех сил.

Через два года, а при необходимости и раньше, он включит единицу времени, перенесет себя и корабль на пару столетий в прошлое.

Когда-то в прошлом ему пришлось бы отказаться от двигателей, поскольку, несомненно, в них были бы встроенные сигналы распознавания, которые можно было бы отследить. Снимите их с корабля и позвольте им двигаться в том направлении, куда направлялся он.

Затем захватите пустой корпус своим нечеловеческим телом, развернитесь и направляйтесь к планете Бастера, все еще наращивая скорость, доводя ее до той фантастической цифры, которая была необходима для прыжков через огромные межзвездные пространства.

Смутно он задавался вопросом, как его тело, как привод его тела, потребляющего энергию, будет соотноситься с реальными двигателями в долгосрочной перспективе. Лучше, решил он. Лучше, чем двигатели. Быстрее и мощнее.

Но на это уйдут годы, много лет, потому что Бастер был далеко.

Он проверил. Отключение двигателей оторвало бы преследование. Преследователи будут следить за опознавательными сигналами в двигателях, потратят долгие дни на их капитальный ремонт, прежде чем обнаружат свою ошибку.

Проверка.

Временной бросок разорвал бы контакт психотрейсеров Тревора, поскольку они не могли действовать во времени.

Проверка.

К тому времени, когда другие поисковики смогут отправиться на его поиски в другие времена, он будет уже так далеко, что поисковики сойдут с ума, пытаясь наверстать упущенное время в поисках его местонахождения — если, на самом деле, они когда-нибудь смогут найти его на просторах внешних пределов галактики.

Проверка.

Если это сработает, подумал он. Если только это сработает. Если не произойдет какой-то оплошности, какого-то невидимого фактора.

По траве пробежала белка, села на задние лапы и долго смотрела на него. Затем, решив, что он не опасен, оно занялось оживленными поисками в траве воображаемого зарытого клада.

Освободиться, подумала Саттон. Освободиться от всего, что меня удерживает. Освободиться и сделать свою работу. Забудь Тревора и его ревизионистов, забудь Херкимера и андроидов. Напиши книгу.

Тревор хочет купить меня. А андроиды мне не доверяют. И Морган, если бы у него был шанс, убил бы меня.

Андроиды мне не доверяют.

Это глупо, сказал он себе.

Ребячество.

И все же они не доверяли ему. Ты человек, сказала ему Ева. Люди - это твой народ. Вы являетесь членом расы.

Он покачал головой, сбитый с толку сложившейся ситуацией.

Была одна вещь, которая четко выделялась. Одна вещь, которую он должен был сделать. Одно обязательство, которое принадлежало ему и которое должно было быть выполнено, иначе все остальное не имело бы совершенно никакого значения.

Есть такая вещь, как судьба.

Мне было даровано знание об этой судьбе. Не как человеческое существо, не как представитель человеческой расы, а как инструмент для передачи этого знания всей остальной мыслящей жизни.

Для этого я должен написать книгу.

Я должен сделать эту книгу настолько ясной, убедительной и честной, насколько смогу.

Сделав это, я выполнил свою ответственность.

После этого у меня больше нет претензий ко мне.

На дорожке позади скамейки послышались шаги, и Саттон обернулся.

- Мистер Саттон, не так ли? - спросил мужчина.

Саттон кивнул.

“ Садись, Тревор, ” сказал он. - Я ждал тебя.

OceanofPDF.com

XLIX

- Ты недолго оставался со своими друзьями, - сказал Тревор.

Саттон покачал головой. - У нас возникли разногласия.

- Что-нибудь насчет этой истории с колыбелью?

“Можно назвать это и так”, - сказал Саттон. “Это гораздо глубже. Фундаментальные предрассудки, укоренившиеся между андроидами и людьми”.

“Херкимер убил андроида, который принес ему сообщение о Колыбели”, - сказал Тревор.

“ Он думал, что это был кто-то, кого вы послали. Кто-то, маскирующийся под андроида. Вот почему он убил его.

Тревор ханжески поджал губы. “ Очень плохо, - сказал он. “ Очень плохо. Не могли бы вы рассказать мне, как он распознал ... можем ли мы назвать это обманом?

“Это то, - сказал Саттон, - о чем я вам не рассказываю”.

Тревор изо всех сил старался изображать безразличие. “Главное, - сказал он, - что это не сработало”.

- Вы хотите сказать, что андроиды не бросились врассыпную к Колыбели и не показали вам, где она находится.

Тревор кивнул. “Был и другой аспект. Возможно, они сняли часть своей охраны с критических точек. Это бы нам немного помогло.

- Двуствольный, - сказал Саттон.

“О, совершенно верно”, - сказал Тревор. “Нет ничего лучше, чем заставить другого парня сыграть за восьмерку”.

Он прищурился, вглядываясь в лицо Саттона.

“С каких это пор, - спросил он, - и почему ты покинул человечество?”

Саттон поднес руку к лицу, почувствовав твердость пластика, который превратил его черты в черты другого человека.

“Это была идея Херкимера”, - заявил он. “Он думал, что так меня будет трудно заметить. Знаешь, ты бы не стал искать андроида.

Тревор согласно кивнул. “Это помогло бы”, - сказал он. - Это могло бы одурачить нас на какое-то время, но когда ты ушел, а следопыт последовал за тобой, мы поняли, кто ты такой.

Белка подпрыгнула по траве, села перед ними и оглядела их.

- Саттон, - спросил Тревор, - что тебе известно об этом деле с Колыбелью?

“Ничего”, - ответила ему Саттон. “Они сказали мне, что я человек, а это дело андроида”.

- Из этого видно, насколько это должно быть важно.

“Я думаю, что смогу”, - сказал Саттон.

- Вы можете догадаться, просто по названию, что это может быть.

“Это не так уж трудно сделать”, - сказал Саттон.

“Поскольку нам требовалось большее количество людей, - сказал Тревор, “ мы создали первых андроидов тысячу лет назад. Они были нужны нам, чтобы пополнить слишком поредевшие ряды человечества. Мы сделали их настолько близкими к людям, насколько могли. Они могли делать все, что умеют люди, кроме одного ”.

“Они не могут размножаться”, - сказал Саттон. “Интересно, Тревор, если бы это было возможно, дали бы мы им и эту способность". Ибо, если бы мы это сделали, они были бы настоящими людьми. Не было бы никакой разницы между человеком, чьи предки были созданы в лаборатории, и теми, чьи предки восходили к первобытному океану. Андроиды были бы самодовлеющей расой, и они не были бы андроидами. Они были бы людьми. Мы бы увеличили нашу популяцию как химическими, так и биологическими средствами ”.

“ Я не знаю, ” сказал Тревор. “ Честно говоря, не знаю. Конечно, удивительно, что мы вообще смогли их создать, что мы смогли создать жизнь в лаборатории. Подумайте об исключительно интеллектуальных способностях и техническом мастерстве, которые были вложены в это. Веками люди пытались узнать, что такое жизнь, заходили в один тупик за другим, натыкаясь на каменную стену за каменной стеной. Потерпев неудачу в научном ответе, многие из них вернулись к божественному источнику, к мифическому ответу, к вере в то, что это было делом божественного вмешательства. Эту идею прекрасно выразил дю Нуи, который писал еще в двадцатом веке”.

“Мы дали андроидам то, чего нет у нас самих”, - спокойно сказал Саттон.

Тревор уставился на него, внезапно пристально, внезапно подозрительно.

“Ты...”

“Мы поставили их в положение неполноценности”, - сказал Саттон. “Мы сделали их меньше, чем людьми. Мы дали им повод сражаться с нами. Мы лишили их того, за что им приходится бороться … равенства. Мы снабдили их мотивом, который Человек давно потерял. Человеку больше не нужно доказывать, что он не хуже других, что он величайшее животное в своем мире или в своей галактике”.

“ Теперь они равны, ” с горечью сказал Тревор. “Андроиды воспроизводят себя ... химически, а не биологически, уже долгое время”.

“Этого можно было ожидать”, - сказал Саттон. “Мы должны были заподозрить это давным-давно”.

“Полагаю, нам следовало это сделать”, - признал Тревор. “Мы дали им те же мозги, что и у нас самих. Мы дали им, или мы пытались дать им, человеческую перспективу ”.

“И мы ставим им метки на лбы”, - сказал ему Саттон.

Тревор сделал сердитое движение рукой.

“Сейчас об этом маленьком вопросе позаботились”, - сказал он. “Когда андроиды создают другого андроида, они не утруждают себя нанесением метки на его голову”.

Саттон вздрогнул, а затем откинулся назад, когда гром поразил его ... гром, который прокатился и загрохотал в его мозгу, нарастающий, болезненный, ревущий гром, который заглушил все.

Он сказал об оружии. Он сказал, что оружие есть....

“Они могли бы стать лучше, чем были изначально”, - сказал Тревор. “Они могли бы усовершенствовать модель. Они могли бы создать суперрасу, расу мутантов, называйте это как хотите....”

Только одно оружие, сказал он. И вы не можете сражаться только одной пушкой.

Саттон поднес руку ко лбу и сильно потер лоб.

“ Конечно, ” сказал Тревор. - Ты можешь сойти с ума, думая об этом. Я думал. Ты можешь представить себе всевозможные возможности. Они могут вытолкнуть нас. Новое вытесняет старое”.

“Раса все еще была бы человеческой”, - сказал Саттон.

“ Мы строились медленно, Саттон, ” сказал Тревор. “ Старая раса. Биологическая раса. Мы пришли с зари Человечества, мы пришли из обломков кремня и кулачного топора, из пещеры и гнезда на верхушке дерева. Мы строили слишком медленно, мучительно и кроваво, чтобы у нас отняли наше наследие из-за чего-то, для чего эта медлительность, боль и кровь вообще ничего бы не значили ”.

Одно ружье, подумал Саттон. Но он ошибался. Тысяча ружей, миллион стволов выстроились в линию. Миллион ружей, чтобы спасти судьбу для всей жизни, которая была или будет. Сейчас или через миллион миллиардов лет.

- Я полагаю, - сказал он дрожащим голосом, - что теперь ты считаешь, что я должен присоединиться к тебе.

- Я хочу, - сказал Тревор, - чтобы ты выяснил для меня, где находится Колыбель.

“Чтобы ты мог разбить его”, - сказал Саттон.

“Чтобы я мог спасти человечество”, - сказал Тревор. “Старое человечество. Настоящее человечество”.

“Вы чувствуете, - сказал Саттон, - что сейчас все люди должны держаться вместе”.

- Если в тебе есть хоть капля человечности, - сказал Тревор, - ты будешь с нами сейчас.

“ Было время, ” сказал Саттон, “ еще на Земле, до того, как люди отправились к звездам, когда человеческая раса была самым важным, что только мог знать Человеческий разум. Это уже не так, Тревор. Есть и другие гонки, такие же замечательные.

“Каждая раса, ” сказал Тревор, - верна своей. Человеческая раса должна быть верна самой себе”.

“Я собираюсь стать предателем”, - сказал Саттон. “Возможно, я ошибаюсь, но я все еще думаю, что судьба важнее человечества”.

- Вы хотите сказать, что отказываетесь нам помогать?

“Не только это”, - сказал Саттон. “Я собираюсь драться с тобой. Я говорю тебе это сейчас, чтобы ты знал. Если ты хочешь убить меня, Тревор, сейчас самое время это сделать. Потому что, если ты не сделаешь этого сейчас, будет слишком поздно.

“ Я бы ни за что на свете не убил тебя, ” сказал Тревор. “ Потому что мне нужны слова, которые ты написал. Несмотря на тебя и андроидов, Саттон, мы будем читать их так, как хотим, чтобы они читались. Как и все остальные скользкие, ползучие твари, которыми ты так восхищаешься. В Божьем мире нет ничего, что могло бы устоять перед человеческой расой, что могло бы сравниться с человеческой расой...”

Саттон увидела отвращение на лице Тревора.

“Я предоставляю тебя самому себе, Саттон”, - сказал ему Тревор. “Твое имя ляжет самым черным пятном во всей истории человечества. Слоги вашего имени будут звуком, от которого последнего человека стошнит, если он попытается произнести его. Саттон станет нарицательным, которым один человек будет оскорблять другого...”

Он назвал Саттона боевым словом, и Саттон не пошевелился на скамейке запасных.

Тревор встал и собрался уходить, но потом повернулся обратно. Его голос был ненамного громче шепота, но врезался в мозг Саттона, как заточенный нож.

“ Иди умойся, - сказал он. “ Смой пластик и метку. Но ты никогда больше не станешь человеком, Саттон. Ты никогда больше не осмелишься называть себя мужчиной.

Он повернулся на каблуках и пошел прочь, и, глядя ему в спину, Саттон увидел, что человечество навсегда повернулось к нему спиной.

Где-то в глубине своего мозга, словно издалека, он, казалось, услышал звук хлопнувшей двери.

OceanofPDF.com

L

В углу комнаты горела единственная лампа. Дипломат лежал на столе под лампой, а Ева Армор стояла рядом со стулом, как будто ждала его.

“ Ты вернулся, ” сказала Ева, “ чтобы забрать свои записи. Я приготовила их для тебя.

Он остановился в дверях и покачал головой.

“ Пока нет, ” сказал он. “ Записи понадобятся мне позже. Пока нет.

И вот оно, подумал он, то, о чем он беспокоился в тот день, то, что он пытался подобрать слова, чтобы сказать.

“Я рассказал тебе об оружии сегодня утром за завтраком”, - сказал он. “Ты должна помнить, что я говорил об этом. Я сказал, что было только одно оружие. Я сказал, что вы не можете вести войну только с одним оружием”.

Ева кивнула, ее лицо вытянулось в свете лампы. - Я помню, Эш.

“ Их миллион, ” сказал Эш. - Столько, сколько ты захочешь.

Он медленно пересек комнату, пока не оказался лицом к лицу с ней.

“Я на твоей стороне”, - просто сказал он ей. “Я видел Тревора сегодня днем. Он проклял меня за все человечество.

Она медленно подняла руку, и он почувствовал, как она скользнула по его лицу, ладонь была прохладной и гладкой. Ее пальцы сильнее вцепились в его волосы, и она мягко, нежнейшим образом покачала его головой.

- Эш, - сказала она, - ты умылся. Ты снова Эш.

Он кивнул. “Я хотел снова стать человеком”, - сказал он ей.

- Тревор рассказал тебе о Колыбели, Эш?

“Кое о чем я догадался”, - сказал Саттон. “Остальное он мне рассказал. Об андроидах, на которых нет метки”.

“Мы используем их как шпионов”, - сказала она, как будто это было вполне естественно. “Некоторые из них у нас в штаб-квартире Тревора. Он думает, что они люди.

“ Херкимер? - спросил он.

“ Его здесь нет, Эш. Его бы здесь не было после того, что случилось во внутреннем дворике.

“Конечно”, - сказал Саттон. “Конечно, он бы не стал. Ева, мы, люди, такие ничтожества”.

“ Сядь, ” сказала она ему. “ Вон на тот стул. Ты так смешно говоришь, что пугаешь меня.

Он сел.

- Расскажи мне, что случилось, - потребовала она.

Он не сказал ей. Он сказал: “Я подумал о Херкимере сегодня днем. Когда Тревор разговаривал со мной. Я ударил его сегодня утром и ударил бы завтра утром, если бы он сказал мне то же самое. Это что-то в крови человека, Ева. Мы пробились наверх. С топором в руках, дубинкой, пистолетом, атомной бомбой и ... ”

“ Заткнись! ” крикнула Ева. - Не дергайся, ладно?

Он удивленно посмотрел на нее.

“ Ты говоришь, человек, ” сказала она. - А что такое Херкимер, если он не человек? Он человек, созданный людьми. Робот может создать другого робота, и они все равно останутся роботами, не так ли? Человек создает другого человека, и они оба остаются людьми ”.

Сбитая с толку Саттон что-то пробормотала. “Тревор боится, что андроиды возьмут верх. Что людей больше не будет. Больше никаких оригинальных биологических людей ...”

“Эш, ” сказала она, - ты беспокоишь себя из-за чего-то, что не будет решено через тысячу поколений. Какой от этого прок?”

Он покачал головой. “Думаю, это бесполезно. Это продолжает крутиться у меня в голове. Мне нет покоя. Когда-то это было так ясно и просто. Я бы написал книгу, и галактика прочитала бы ее и приняла, и все было бы просто замечательно ”.

“Это все еще может быть так”, - сказала она. “Через некоторое время, спустя долгое время. Но для этого мы должны остановить Тревора. Он ослеплен той же запутанной семантикой, которая ослепляет вас”.

“Херкимер сказал, что одно оружие сделает это”, - сказал Саттон. “Одно оружие было бы тем балансом, который был необходим. Ева, андроиды далеко продвинулись в своих исследованиях, не так ли? Я имею в виду химию. Изучение человеческого тела. Им пришлось бы сделать то, что они сделали”.

Она кивнула. - Долгий путь, Эш.

“ Значит, у них есть сканер ... Машина, которая может разобрать человека на части, молекулу за молекулой, записать его атом за атомом. Сделай чертеж для другого тела”.

“Мы сделали именно это”, - сказала Ева. “Мы дублировали людей в организации Тревора. Похитил их, распечатал синим шрифтом и сделал дубликат ... Отправил ему дубликат обратно, а другого поместил под благожелательное заключение. Только благодаря подобным трюкам мы вообще смогли выстоять ”.

- Вы могли бы скопировать меня? - спросил Саттон.

- Конечно, Эш, но...

“Другое лицо, конечно”, - сказал Саттон. “Но дублирующий мозг и... ну, несколько других вещей”.

Ева кивнула. - Твои особые способности, - сказала она.

“Я могу проникнуть в другой разум”, - сказал Саттон. “Не простая телепатия, а реальная способность быть другим человеком, быть этим другим разумом, видеть, знать и чувствовать то же самое, что может видеть, знать или чувствовать другой разум. Я не знаю, как это делается, но, должно быть, что-то в структуре мозга. Если вы продублировали мой мозг, способности должны соответствовать дублированию. Возможно, не у всех дубликатов это было бы, не все они могли бы это использовать, но некоторые из них могли бы ”.

Она ахнула. - Эш, ты имеешь в виду...

“Вы бы знали все, - сказал Саттон, “ что думает Тревор. Каждое слово и мысль, которые приходят ему в голову. Потому что один из вас был бы Тревором. И то же самое со временем произойдет с любым другим человеком, имеющим какое-либо отношение к войне. Вы узнаете, как только они поймут, что собираются делать. Вы могли бы спланировать противодействие любой угрозе, которую они могут рассматривать. Ты мог бы блокировать их во всем, что бы они ни пытались сделать”.

“ Это был бы тупик, ” сказала Ева, - а это именно то, чего мы хотим. Стратегия тупика, Эш. Они не знали бы, как их блокируют, и часто они не знали бы, кто их блокирует. Им могло бы показаться, что удача постоянно была против них ... что судьба была против них”.

“Тревор сам подал мне идею”, - сказал Саттон. “Он сказал мне выйти и некоторое время биться головой о стену. Он сказал мне, что в конце концов я устану это делать. Он сказал, что через некоторое время я сдамся”.

“ Десять лет, ” сказала Ева. “ Десяти лет должно хватить. Но если десяти не хватит, тогда зачем сто. Или тысячу, если это займет столько времени. Времени у нас сколько угодно.

“В конце концов, ” сказал Саттон, “ они сдадутся. Буквально опустят руки и уйдут. Это было бы такой бесполезной затеей. Никогда не победить. Всегда упорно сражаешься и никогда не побеждаешь”.

Они сидели в комнате с ее единственным маленьким оазисом света, который стоял на страже от тьмы, давившей на них, и в них не было торжества, потому что это не было торжеством. Это был вопрос необходимости, а не завоевания. Это был Человек, сражающийся сам с собой, выигрывающий и проигрывающий одновременно.

- Вы сможете организовать сканирование в ближайшее время? - спросил Саттон.

Ева кивнула. - Завтра, Эш?

Она как-то странно посмотрела на него. - Куда ты спешишь?

“Я ухожу”, - сказал Саттон. “Убегаю в убежище, о котором я думал. То есть, если вы одолжите мне корабль.

- Любой корабль, который ты захочешь.

“Так было бы удобнее”, - сказал он ей. “В противном случае мне пришлось бы украсть один”.

Она задала не тот вопрос, которого он ожидал, и он продолжил: “Я должен написать книгу”.

“ Есть много мест, Эш, где ты мог бы написать книгу. Безопасных мест. Места, которые можно было бы сделать надежными”.

Он покачал головой.

“Это старый робот”, - сказал он. “Он единственный, кто у меня есть. Когда я был на Лебеде, он отправился в одну из звездных систем на самом краю и основал там усадьбу. Я отправляюсь туда.

- Я понимаю, - сказала она очень серьезно.

“Есть только одна вещь”, - сказал Саттон. “Я продолжаю вспоминать маленькую девочку, которая подошла и заговорила со мной, когда я рыбачил. Я знаю, что в моем сознании она была человеком, обусловленным. Я знаю, что ее поместили туда с определенной целью, но это не имеет значения. Я продолжаю думать о ней ”.

Он посмотрел на Еву и увидел, как свет лампы придает ее волосам медный оттенок.

“Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь полюбить”, - сказала Саттон. “Я не могу сказать тебе наверняка, люблю ли я тебя, Ева. Но я бы хотел, чтобы ты полетел со мной на планету Бастера.

Она покачала головой. “ Эш, я должна остаться здесь, по крайней мере, на некоторое время. Я много лет работала над этим. Я должен довести это до конца”.

Ее глаза затуманились в свете лампы. “ Возможно, когда-нибудь, Эш, если ты все еще хочешь меня. Возможно, чуть позже я смогу прийти.

Саттон просто сказал: “Я всегда буду хотеть тебя, Ева”.

Он протянул руку и нежно коснулся медного локона, упавшего ей на лоб.

“Я знаю, что ты никогда не придешь”, - сказал он. “Если бы все было немного по-другому ... Если бы мы были двумя обычными людьми, живущими обычной жизнью”.

“В тебе есть величие, Эш”, - сказала она ему. “Ты будешь богом для многих людей”.

Он стоял молча и чувствовал, как надвигается на него одиночество вечности. В нем не было величия, как она сказала, только одиночество и горечь человека, который был одинок и будет одинок всегда.

OceanofPDF.com

LI

Саттон плавал в море света и откуда-то издалека слышал жужжание работающих машин, маленьких деловитых машин, которые препарировали его своими крошечными пальчиками зондирующего света, щелкали затворами и чувствительной бумагой, которая, как полоска полированного серебра, проходила через держатели. Препарируя и взвешивая, прощупывая и измеряя ... Ничего не упуская, ничего не добавляя. Достоверный отчет не только о нем самом, но и о каждой его частице, о каждой клетке и молекуле, о каждом разветвляющемся нерве и мышечном волокне.

И откуда-то еще, тоже издалека, из места за моря света, которое удерживало его, голос произнес одно слово и продолжал повторять его:

Предатель.

Предатель.

Предатель.

Одно слово без восклицательного знака. Голос без акцента. Одно невыразительное слово.

Сначала был один голос, выкрикивающий это, затем к нему присоединился другой, а затем появилась толпа, и, наконец, это была ревущая толпа, и звук и слово нарастали, пока не превратились в целый мир голосов, выкрикивающих это слово. Выкрикивая это слово до тех пор, пока в нем больше не осталось никакого смысла, пока оно не потеряло свой смысл и не превратилось в звук, многократно повторяющийся.

Саттон попытался ответить, но ответа не было, как и способа ответить. У него не было голоса, потому что у него не было ни губ, ни языка, ни горла. Он был сущностью, которая плавала в море света, и слово продолжало звучать, никогда не меняясь ... никогда не останавливаясь.

Но за словом, фоном к слову, стояли и другие невысказанные слова.

Мы - те, кто щелкнул кремнями и развел первый огонь, который Человек сам сотворил. Мы - те, кто изгнал зверей из пещер и забрал их себе, чтобы сформировать первый образец человеческой культуры. Это мы нарисовали разноцветных бизонов на скрытых стенах, работая при свете ламп с мхом вместо фитилей и жиром вместо масла. Мы - те, кто возделывал землю и приручал семя, чтобы оно проросло под нашей рукой. Мы те, кто построил великие города, чтобы наш собственный вид мог жить вместе и достичь величия, о котором горстка людей не могла даже мечтать. Мы те, кто мечтал о звездах. Мы - те, кто разбил атом на части нашего разума.

Вы тратите наше наследие. Это наши традиции, которые вы передаете вещам, созданным нами, которые мы создали благодаря ловкости наших рук и остроте нашего ума.

Машины включились, а голос продолжал повторять одно слово, которое он произносил.

Но был и другой голос, глубоко внутри неопределимого существа, которым был Ашер Саттон, слабый голос ...

Оно не сказало ни слова, потому что не было слова, которое обрамляло бы высказанную им мысль.

Саттон снял трубку. “Спасибо, Джонни”, - сказал он. “Большое тебе спасибо”.

И был поражен, что смог ответить Джонни, когда не мог ответить всем остальным.

Машины продолжали щелкать.

OceanofPDF.com

LII

Серебристый корабль с ревом пронесся по наклонному трапу, врезался в изгиб и взмыл в небо, огненное дыхание, вспыхнувшее на фоне синевы.

“ Он не знает, ” сказал Херкимер, “ что мы устроили это для него. Он не знает, что мы управляли им до последнего, что мы отправили Бастера много лет назад, чтобы найти для него убежище, зная, что когда-нибудь ему может понадобиться это убежище ”.

“ Херкимер, ” сказала Ева. - Херкимер...

Ее голос дрогнул. “ Он попросил меня пойти с ним, Херкимер. Он сказал, что я нужна ему. И я не смогла пойти. И я не мог объяснить.

Она наклонила голову, наблюдая за крошечной огненной точкой, удалявшейся в космос.

“Он должен был продолжать думать, - сказала Ева, - что были люди, которым он помог, что были люди, которые все еще верили в него”.

Херкимер кивнул. “ Это было единственное, что можно было сделать, Ева. Это было то, что ты должна была сделать. Мы достаточно отняли у него, достаточно его человечности. Мы не смогли бы взять все это на себя”.

Она поднесла руки к лицу, обхватила себя за плечи и стояла там, женщина-андроид, выплакивающая все свое сердце.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Промежуточная станция

OceanofPDF.com

1

Теперь шум прекратился. Дым плыл тонкими серыми клочьями тумана над истерзанной землей, разрушенными заборами и персиковыми деревьями, которые пушечный огонь превратил в зубочистки. На мгновение тишина, если не покой, воцарился на тех нескольких квадратных милях земли, где совсем недавно люди кричали и рвали друг друга в исступлении старой ненависти, боролись в древней борьбе, а затем развалились, обессиленные.

Казалось, бесконечно долго раздавались раскаты грома, перекатывающиеся от горизонта к горизонту, и взрытая земля взметалась в небо, и ржание лошадей, и хриплый рев людей; свист металла и глухой стук, когда свисток заканчивался; вспышка обжигающего огня и блеск стали; храбрость цветов, трепещущих на боевом ветру.

Затем все закончилось, и наступила тишина.

Но тишина была чужеродной нотой, которая не имела права звучать ни на этом поле, ни в этот день, и ее нарушали хныканье и боль, мольба о воде и молитва о смерти — плач, зов и хныканье, которые продолжались часами под летним солнцем. Позже скорчившиеся фигуры затихнут, и появится запах, от которого будет тошнить всех, кто проходит мимо, а могилы будут неглубокими.

Там была пшеница, которую никогда не соберут, деревья, которые не зацветут, когда снова придет весна, и на склоне земли, поднимающемся к хребту, были невысказанные слова, невыполненные дела и промокшие связки, которые громко кричали о пустоте и опустошенности смерти.

Были гордые имена, которые сейчас звучат еще горше, но теперь это не более чем имена, которые эхом отдаются в веках — Железная бригада, 5-й Нью-Гэмпширский, 1-й Миннесотский, 2-й Массачусетский, 16-й Мэн.

И там был Енох Уоллес.

Он все еще держал разбитый мушкет, и на руках у него были волдыри. Его лицо было перепачкано пудрой. Его ботинки были покрыты коркой пыли и крови.

Он был все еще жив.

OceanofPDF.com

2

Доктор Эрвин Хардвик перекатывал карандаш взад-вперед между ладонями - занятие, вызывающее раздражение. Он окинул человека, сидевшего напротив него за столом, каким-то расчетливым взглядом.

“Чего я не могу понять, - сказал Хардвик, - так это почему вы должны обратиться к нам”.

“Ну, вы же Национальная академия, и я подумал...”

- А ты - Разведка.

“ Послушайте, доктор, если вас так больше устраивает, давайте назовем этот визит неофициальным. Представь, что я озадаченный гражданин, который зашел узнать, не можешь ли ты помочь.

“Дело не в том, что я не хотел бы помочь, но я не вижу, как я могу. Все это так туманно и так гипотетично”.

“Черт возьми, чувак, — сказал Клод Льюис, - ты не можешь отрицать доказательства - те немногие, что у меня есть”.

“Тогда ладно, ” сказал Хардвик, “ давайте начнем все сначала и разберем это по частям. Вы говорите, у вас есть этот человек ...”

“ Его зовут, ” сказал Льюис, “ Енох Уоллес; хронологически ему сто двадцать четыре года. Он родился на ферме в нескольких милях от городка Милвилл в Висконсине 22 апреля 1840 года и является единственным ребенком Джедидаи и Аманды Уоллес. Он завербовался одним из первых, когда Эйб Линкольн призвал добровольцев. Он был в Железной бригаде, которая была практически уничтожена при Геттисберге в 1863 году. Но Уоллесу каким-то образом удалось перейти в другое боевое подразделение, и он сражался в Вирджинии под командованием Гранта. Он участвовал в конце боя в Аппоматтоксе ... ”

- Вы проверили его.

“ Я просмотрел его личное дело. Запись о зачислении в Капитолий штата в Мэдисоне. Все остальное, включая выписку из больницы здесь, в Вашингтоне”.

-Вы сказали, что он выглядит лет на тридцать.

“ Ни днем позже. Может быть, даже меньше.

- Но вы с ним не разговаривали.

Льюис покачал головой.

“ Возможно, это не тот человек. Если бы у вас были отпечатки пальцев...

“Во времена Гражданской войны, - сказал Льюис, - об отпечатках пальцев не думали”.

“Последний из ветеранов Гражданской войны, ” сказал Хардвик, “ умер несколько лет назад. Мальчик-барабанщик Конфедерации, я думаю. Должно быть, произошла какая-то ошибка.

Льюис покачал головой. - Я и сам так думал, когда меня назначили туда.

“ Как получилось, что вас назначили? Как разведка оказалась вовлеченной в подобную сделку?

“Я признаю, ” сказал Льюис, “ что это немного необычно. Но было так много последствий ...”

- Ты имеешь в виду бессмертие.

“ Возможно, это приходило нам в голову. Вероятность этого. Но только случайно. Были и другие соображения. Это была странная схема, в которую стоило кое-что вникнуть ”.

“Но Разум...”

Льюис ухмыльнулся. “Вы думаете, почему не научное подразделение? По логике вещей, я полагаю, так и должно было быть. Но один из наших людей сорвал это. Он был в отпуске. У него были родственники в Висконсине. Не в том конкретном районе, но примерно в тридцати милях отсюда. До него дошли слухи — всего лишь смутные слухи, почти случайное упоминание. Поэтому он немного пошарил вокруг. Он узнал не слишком много, но достаточно, чтобы предположить, что в этом что-то есть ”.

“Это-то меня и озадачивает”, - сказал Хардвик. “Как мог человек прожить сто двадцать четыре года в одной местности и не стать знаменитостью, о которой узнал бы весь мир? Вы можете себе представить, что могли бы сделать газеты с подобными вещами?”

“Я содрогаюсь, - сказал Льюис, - когда думаю об этом”.

- Ты не сказал мне, как это сделать.

“Это, ” сказал Льюис, “ немного сложно объяснить. Вы должны знать страну и людей в ней. Юго-западная часть Висконсина ограничена двумя реками: Миссисипи на западе и Висконсином на севере. Вдали от рек раскинулись плоские, широкие прерии, богатые земли с процветающими фермами и городами. Но земля, спускающаяся к реке, неровная: высокие холмы и обрывы, глубокие овраги и утесы, и есть определенные участки, образующие изолированные заливы или карманы. Они обслуживаются плохими дорогами, а маленькие, грубые фермы населены людьми, которые, возможно, ближе к дням первопроходцев столетней давности, чем к двадцатому веку. Конечно, у них есть машины и радиоприемники, а когда-нибудь, возможно, даже телевидение. Но по духу они консервативны и клановы — не все люди, конечно, даже не многие из них, а эти маленькие изолированные кварталы.

“Когда-то в этих изолированных районах было много ферм, но сегодня человек вряд ли может зарабатывать на жизнь на такой ферме. Экономические обстоятельства постепенно вытесняют людей из этих районов. Они продают свои фермы за все, что могут выручить за них, и переезжают куда-нибудь еще, в основном в города, где могут зарабатывать на жизнь ”.

Хардвик кивнул. - А те, кто остался, конечно, самые консервативные и клановые.

“ Верно. Большая часть земли сейчас находится во владении отсутствующих владельцев, которые и не претендуют на то, чтобы обрабатывать ее. Они могут пустить на это несколько голов крупного рогатого скота, но это все. Это не так уж плохо в качестве списания налогов для тех, кто нуждается в такого рода вещах. А во времена земельного банка большая часть земли была помещена в банк ”.

— Вы пытаетесь сказать мне, что эти захолустные жители — вы бы так их назвали? - вступили в заговор молчания.

“Возможно, ничего более формального или продуманного, - сказал Льюис, - чем это. Это просто их способ ведения дел, пережиток старой, непоколебимой философии первопроходцев. Они не лезли не в свое дело. Они не хотели, чтобы люди вмешивались в их дела, и они больше ни в кого не вмешивались. Если человек хочет дожить до тысячи лет, это может быть удивительно, но это его личное дело, черт возьми. И если он хотел жить один и чтобы его не трогали, пока он этим занимается, это тоже было его делом. Они могли говорить об этом между собой, но ни с кем другим. Они бы возмутились, если бы кто-нибудь посторонний попытался заговорить об этом.

“Я полагаю, что через некоторое время они смирились с тем фактом, что Уоллес продолжал оставаться молодым, в то время как они старели. Удивление прошло, и они, вероятно, не очень много говорили об этом, даже между собой. Новые поколения приняли это, потому что их старшие не увидели в этом ничего слишком необычного — и в любом случае никто особо не замечал Уоллеса, потому что он держался строго сам по себе.

А в близлежащих районах эта штука, когда о ней вообще задумывались, превратилась в своего рода легенду — еще одну безумную сказку, в которую не стоило вникать. Может быть, это просто шутка среди тех, кто живет в Темной Лощине. Своего рода бизнес Рипа Ван Винкля, в котором, вероятно, не было ни слова правды. Мужчина мог бы выглядеть нелепо, если бы стал совать в это дело свой нос.

-Но ваш человек проверил это.

“ Да. Не спрашивай меня почему.

- И все же ему не поручили следить за ходом работы.

“ Он был нужен где-то в другом месте. И, кроме того, его там знали.

-А ты? - спросил я.

- На это ушло два года работы.

- Но теперь ты знаешь историю.

“ Не все. Сейчас вопросов больше, чем было вначале.

- Вы видели этого человека.

“Много раз”, - сказал Льюис. “Но я никогда с ним не разговаривал. Не думаю, что он когда-либо видел меня. Он каждый день прогуливается, прежде чем отправиться за почтой. Видите ли, он никогда не покидает своего места. Почтальон приносит те мелочи, которые ему нужны. Мешок муки, фунт бекона, дюжина яиц, сигары и иногда ликер.

- Но это, должно быть, противоречит почтовым правилам.

“ Конечно, это так. Но почтальоны делают это годами. Это никому не повредит, пока кто-нибудь не закричит об этом. И никто не собирается. Почтальоны, вероятно, единственные друзья, которые у него когда-либо были”.

- Я так понимаю, этот Уоллес не очень-то занимается сельским хозяйством.

“ Совсем никаких. У него есть небольшой огород, но это все, чем он занимается. Место снова превратилось в дикую местность.

“ Но ему же надо жить. Он должен где-то добывать деньги.

“ Так и есть, ” сказал Льюис. - Примерно каждые пять-десять лет он отправляет пригоршню драгоценных камней какому-нибудь предприятию в Нью-Йорке.

-Законно?

“ Если ты имеешь в виду, жарко ли, я так не думаю. Если кто-то хотел доказать это, я полагаю, что есть нарушения закона. Не для начала, когда он только начал их отправлять, в старые добрые времена. Но законы меняются, и я подозреваю, что и он, и покупатель нарушают многие из них ”.

- И ты не возражаешь?

“Я проверил эту фирму, - сказал Льюис, “ и они были довольно взволнованы. Во-первых, они крали Уоллеса вслепую. Я сказал им продолжать покупать. Я сказал им, что если кто-нибудь придет проверить, направлять их прямо ко мне. Я сказал им держать рот на замке и ничего не менять ”.

“Вы же не хотите, чтобы кто-нибудь его спугнул”, - сказал Хардвик.

“ Ты чертовски прав, я не знаю. Я хочу, чтобы почтальон продолжал выполнять функции мальчика-рассыльного, а нью-йоркская фирма продолжала покупать драгоценные камни. Я хочу, чтобы все оставалось таким, как есть. И прежде чем ты спросишь меня, откуда берутся камни, я скажу тебе, что не знаю”.

- Может быть, у него есть рудник.

“ Это была бы настоящая шахта. Бриллианты, рубины и изумруды - все из одной шахты.

“Я бы предположил, что даже по тем ценам, которые он получает от них, он получает неплохой доход”.

Льюис кивнул. “ Очевидно, он отправляет товар, только когда у него заканчиваются наличные. Ему не нужно слишком много. Он живет довольно просто, судя по тому, какие продукты питания он покупает. Но он подписывается на множество ежедневных газет и новостных журналов, а также на десятки научных журналов. Он покупает много книг.

- Технические книги?

“ Некоторые из них, конечно, но в основном они следят за новыми разработками. Физика, химия и биология — все в таком духе.

“Но я не ...”

“ Конечно, нет. Я тоже. Он не ученый. Или, по крайней мере, у него нет формального научного образования. В те дни, когда он ходил в школу, этого было немного — не в смысле сегодняшнего научного образования. И все, что он узнал тогда, в любом случае сейчас было бы совершенно бесполезным. Он окончил начальную школу — одну из тех сельских школ с одной комнатой — и провел одну зиму в так называемой академии, которая год или два действовала в Милвилл-виллидж. На случай, если вы не знаете, это было значительно лучше, чем par в 1850-х годах. По-видимому, он был довольно способным молодым человеком ”.

Хардвик покачал головой. “ Звучит невероятно. Вы проверили все это?

“Так хорошо, как только мог. Мне пришлось действовать осторожно. Я хотел, чтобы никто не догадался. И еще я забыл одну вещь — он много пишет. Он покупает эти большие тетради в переплетах, в то время их было по дюжине. Он покупает чернила пинтами ”.

Хардвик встал из-за стола и принялся расхаживать взад-вперед по комнате.

“Льюис, - сказал он, - если бы ты не показал мне свои документы и я не проверил их, я бы решил, что все это очень безвкусная шутка”.

Он вернулся и снова сел. Он взял карандаш и снова начал перекатывать его между ладонями.

“Вы занимаетесь этим делом два года”, - сказал он. “У вас нет никаких идей?”

“Ни одного”, - сказал Льюис. “Я совершенно сбит с толку. Вот почему я здесь”.

“ Расскажи мне подробнее о его прошлом. То есть после войны.

“Его мать умерла, - сказал Льюис, - пока его не было. Его отец и соседи похоронили ее прямо там, на ферме. Тогда так поступали многие. Молодой Уоллес получил отпуск, но не успел вернуться домой на похороны. В те дни бальзамированием занимались нечасто, и путешествия были медленными. Затем он вернулся на войну. Насколько я могу судить, это был его единственный отпуск. Старик жил один и работал на ферме, дозируя ее и неплохо ладя. Насколько я могу судить, он был хорошим фермером, исключительно хорошим фермером для своего времени. Он подписывался на несколько фермерских журналов и был прогрессивен в своих идеях. Он уделял внимание таким вещам, как севооборот и предотвращение эрозии. Ферма была не такой уж и большой по современным стандартам, но она приносила ему пропитание и немного прибавляла к тому, что ему удавалось откладывать.

Потом Енох вернулся домой с войны, и они вместе работали на ферме около года. Старик купил косилку — одно из тех хитроумных приспособлений на конной тяге с серпом для скашивания сена или зерна. Это было прогрессивное занятие. Он бил косой по всей впадине.

И вот однажды днем старик вышел покосить сено. Лошади убежали. Должно быть, их что-то напугало. Отца Еноха сбросило с сиденья вперед, прямо перед стойкой "сикл". Это был не самый приятный способ умереть ”.

Хардвик скорчил гримасу отвращения. - Ужасно, - сказал он.

Енох вышел, подобрал своего отца и отнес тело в дом. Затем он взял ружье и отправился на охоту за лошадьми. Он нашел их в углу пастбища, застрелил двоих и бросил. Я имею в виду именно это. Годами их скелеты лежали там, на пастбище, где он их убил, все еще привязанные к косилке, пока упряжь не сгнила.

Затем он вернулся в дом и уложил своего отца. Он вымыл его, одел в хороший черный костюм и положил на доску, затем пошел в сарай и сколотил гроб. После этого он вырыл могилу рядом с могилой своей матери. Он закончил его при свете фонаря, затем вернулся в дом и посидел со своим отцом. Когда наступило утро, он пошел рассказать об этом ближайшему соседу, а тот сосед сообщил остальным, и кто-то пошел за проповедником. Ближе к вечеру состоялись похороны, и Енох вернулся в дом. С тех пор он живет там, но никогда не обрабатывал землю. За исключением сада, конечно.

“ Ты говорил мне, что эти люди не станут разговаривать с незнакомцами. Похоже, ты многому научился.

На это ушло два года. Я внедрился к ним. Я купил потрепанную машину, приехал в Милвилл и проговорился, что я охотник за женьшенем ”.

- Что “А”?

“Охотник за женьшенем. Женьшень - это растение”.

“Да, я знаю. Но на рынке этого уже много лет не было”.

“ Небольшой рынок сбыта, причем случайный. Часть его возьмут на себя экспортеры. Но я охотился и за другими лекарственными растениями и делал вид, что обладаю обширными знаниями о них и их применении. ”Притворялись" на самом деле не то слово; я вдоволь на них наелся ".

“Такую простую душу, ” сказал Хардвик, “ эти люди могли бы понять. Своего рода культурный ретроспективный кадр. И к тому же безобидный. Возможно, с головой не совсем в порядке.

Льюис кивнул. “Это сработало даже лучше, чем я думал. Я просто бродил по округе, и люди разговаривали со мной. Я даже нашел немного женьшеня. Особенно выделялась одна семья — семья Фишер. Они живут на дне реки ниже фермы Уоллес, которая находится на гребне над утесами. Они живут там почти так же долго, как семья Уоллес, но совершенно другого толка. Фишеры - племя, занимающееся охотой на енотов, кошачьей рыбалкой и приготовлением самогона. Они нашли во мне родственную душу. Я был таким же бездельником, как и они. Я помогал им с самогоном, как в приготовлении, так и в распитии, а время от времени и в торговле вразнос. Я ходил с ними на рыбалку и охоту, сидел рядом и разговаривал, и они показали мне пару мест, где я мог бы найти немного женьшеня — ‘санг’, как они это называют. Я полагаю, социолог мог бы найти золотую жилу в Фишерсе. Там есть одна девушка — глухонемая, но симпатичная, и она может зачаровывать бородавки ...”

“Я узнаю этот тип”, - сказал Хардвик. “Я родился и вырос в южных горах”.

Именно они рассказали мне о команде и косилке. И вот однажды я отправился в тот угол пастбища Уолласов и немного покопался. Я нашел лошадиный череп и еще кое-какие кости.

- Но нет способа узнать, была ли это одна из лошадей Уоллесов.

“Возможно, и нет”, - сказал Льюис. “Но я также нашел часть косилки. От него мало что осталось, но достаточно, чтобы опознать.

“Давайте вернемся к истории”, - предложил Хардвик. “После смерти отца Енох остался на ферме. Он так и не покинул его?

Льюис покачал головой. “ Он живет в том же доме. Ничего не изменилось. И дом, по-видимому, постарел не больше, чем этот человек”.

-Вы были в доме? - спросил я.

“ Не в этом. В этом. Я расскажу тебе, как это было.

OceanofPDF.com

3

У него был час. Он знал, что у него есть час, потому что за последние десять дней рассчитал время для Еноха Уоллеса. И с того момента, как он выходил из дома, до возвращения с почтой, никогда не проходило меньше часа. Иногда чуть дольше, когда почтальон опаздывал или они начинали разговаривать. Но час, сказал себе Льюис, - это все, на что он может рассчитывать.

Уоллес исчез на склоне риджа, направляясь к выступу скал, возвышавшемуся над обрывистой поверхностью, где внизу протекала река Висконсин. Он взбирался на скалы и стоял там с винтовкой подмышкой, обозревая дикую долину реки. Затем он снова спускался со скал и тащился по лесной тропинке туда, где в надлежащее время года росли розовые дамские туфельки, а оттуда снова поднимался в гору к источнику, бившему из склона холма прямо под старым полем, которое лежало под паром столетие или больше, а затем вдоль по склону, пока не попадал на почти заросшую дорогу и так до почтового ящика.

За те десять дней, что Льюис наблюдал за ним, его маршрут ни разу не изменился. Вполне вероятно, сказал себе Льюис, что он не менялся годами. Уоллес не спешил. Он шел так, словно у него было в запасе все время. По пути он останавливался, чтобы возобновить знакомства со своими старыми друзьями — деревом, белкой, цветком. Он был суровым человеком, и в нем все еще было много от солдата — старые приемы и привычки, оставшиеся от горьких лет ведения кампаний под руководством многих лидеров. Он шел с высоко поднятой головой и расправленными плечами и двигался легкой походкой человека, познавшего трудные переходы.

Льюис вышел из зарослей, которые когда-то были фруктовым садом, и в которых несколько деревьев, искривленных, узловатых и серых от старости, все еще несли свой жалкий и горький урожай яблок.

Он остановился на краю рощи и постоял немного, глядя на дом на гребне холма, и на одно мгновение ему показалось, что дом стоит в особом свете, как будто редкая и более дистиллированная эссенция солнца пересекла космическую пропасть, чтобы осветить этот дом и выделить его из всех других домов в мире. Залитый этим светом, дом казался каким-то неземным, как будто его действительно можно было выделить как нечто совершенно особенное. А потом свет, если он когда-либо и был там, исчез, и дом залило обычным солнечным светом полей и лесов.

Льюис покачал головой и сказал себе, что это была глупость или, возможно, обман зрения. Потому что не существовало такого понятия, как особый солнечный свет, и дом был не более чем домом, хотя и чудесно сохранившимся.

В наши дни это был дом из тех, которые нечасто увидишь. Он был прямоугольным, длинным, узким и высоким, со старомодными пряничными украшениями вдоль карнизов и фронтонов. В нем была определенная изможденность, которая не имела ничего общего с возрастом; он был изможденным в тот день, когда был построен, — изможденным, простым и сильным, как люди, которых он приютил. Но каким бы изможденным оно ни было, оно стояло чопорно и аккуратно, без облупившейся краски, без признаков выветривания и без намека на ветхость.

У одного его конца стояло здание поменьше, не больше сарая, как будто это было инопланетное сооружение, которое привезли сюда из какого-то другого места и придвинули к торцу, закрыв боковую дверь дома. "Возможно, дверь, - подумал Льюис, - которая вела на кухню". Сарай, несомненно, использовался как место для развешивания верхней одежды и хранения галош и ботинок, со скамейкой для молочных бидонов и ведер и, возможно, корзиной для сбора яиц. Сверху от него отходила примерно трехфутовая печная труба.

Льюис подошел к дому, обогнул сарай и увидел сбоку от него приоткрытую дверь. Он поднялся на крыльцо, широко распахнул дверь и в изумлении уставился на комнату.

Потому что это был не простой сарай. Очевидно, это было место, где жил Уоллес.

Плита, из которой торчала дымоходная труба, стояла в углу, древняя кухонная плита, меньше старомодной кухонной плиты. На его крышке стояли кофейник, сковорода и сковородка. С крючков на доске позади него свисали другие кухонные принадлежности. Напротив плиты, придвинутая к стене, стояла кровать с балдахином размером в три четверти дюйма, покрытая комковатым стеганым одеялом, застегнутым одним из витиеватых узоров из множества разноцветных кусков ткани, которые восхищали дам столетием раньше. В другом углу стояли стол и стул, а над столом, у стены, висел небольшой открытый шкафчик, в котором было сложено несколько тарелок. На столе стояла керосиновая лампа, потрепанная от частого использования, но с чистым дымоходом, как будто ее мыли и полировали не далее как сегодня утром.

В доме не было ни двери, ни каких-либо признаков того, что здесь когда-либо была дверь. Вагонка внешней стены дома была целой, образуя четвертую стену сарая.

Это невероятно, сказал себе Льюис, — что здесь не должно быть двери, что Уоллес должен жить здесь, в этом сарае, когда здесь есть дом, в котором можно жить. Как будто была какая-то причина, по которой он не должен был занимать этот дом, и все же должен был оставаться рядом с ним. Или, возможно, что он, возможно, отбывает какую-то епитимью, живя здесь, в этом сарае, как средневековый отшельник мог бы жить в лесной хижине или в пещере в пустыне.

Он встал в центре сарая и огляделся вокруг, надеясь найти какой-нибудь ключ к разгадке этого необычного обстоятельства. Но там не было ничего, кроме голого, тяжелого факта жизни, самых элементарных жизненных потребностей — плиты, чтобы готовить еду и обогревать помещение, кровати, на которой можно спать, стола, на котором можно есть, и фонаря, чтобы его освещать. Даже лишней шляпы (хотя, если подумать, Уоллес никогда не носил шляп) или лишнего пальто.

Никаких следов журналов или газет, а Уоллес никогда не возвращался домой от почтового ящика с пустыми руками. Он был подписан на New York Times, Wall Street Journal, Christian Science Monitor, и Washington Star, а также на многие научные и технические журналы. Но здесь не было ни следа от них, ни от множества книг, которые он купил. Не было и следов переплетенных записей. Вообще ничего, на чем человек мог бы писать.

Возможно, сказал себе Льюис, этот сарай по какой-то непонятной причине был не более чем выставочным залом, местом, обставленным самым тщательным образом, чтобы заставить всех думать, что именно здесь жил Уоллес. Возможно, в конце концов, он жил в этом доме. Хотя, если это было так, зачем все эти усилия, не слишком успешные, заставить кого-то думать, что он этого не делал?

Льюис повернулся к двери и вышел из сарая. Он обошел дом, пока не достиг крыльца, которое вело к входной двери. У подножия лестницы он остановился и огляделся. Вокруг было тихо. Солнце стояло высоко в середине утра, день разогревался, и этот защищенный уголок земли стоял расслабленный и притихший, ожидая тепла.

Он посмотрел на часы: у него оставалось сорок минут, поэтому он поднялся по ступенькам и пересек крыльцо, пока не подошел к двери. Протянув руку, он взялся за ручку и повернул — только не повернул ее; ручка осталась точно там, где была, и его сжатые пальцы наполовину обхватили ее при повороте.

Озадаченный, он попробовал еще раз, но ручка по-прежнему не поворачивалась. Казалось, ручка была покрыта каким-то твердым, скользким налетом, похожим на слой хрупкого льда, по которому пальцы скользили, не оказывая на ручку никакого давления.

Он наклонил голову поближе к ручке и попытался разглядеть, есть ли какие-либо признаки покрытия, но никаких признаков не было. Ручка выглядела в полном порядке — пожалуй, даже слишком в порядке. Потому что она была чистой, как будто кто-то вытер и отполировал ее. На ней не было ни пылинки, ни пятнышек от непогоды.

Он попробовал подцепить ее ногтем большого пальца, и тот соскользнул, но не оставил следов. Он провел ладонью по внешней поверхности двери, и дерево стало скользким. Трение ладонью не вызывало трения. Ладонь скользила по дереву, как будто ладонь была смазана, но не было никаких признаков смазки. Не было никаких признаков того, что дверь была такой скользкой.

Льюис перешел от двери к вагонке, и вагонка тоже оказалась скользкой. Он попробовал провести по ней ладонью и ногтем большого пальца, и результат был тот же. Этот дом покрывало что-то такое, что делало его скользким и гладким — настолько гладким, что на его поверхность не могла налипнуть пыль и не могла испачкаться непогода.

Он двинулся вдоль крыльца, пока не подошел к окну, и теперь, стоя лицом к окну, он понял кое-что, чего не замечал раньше, нечто такое, из-за чего дом казался более мрачным, чем был на самом деле. Окна были черными. Не было ни занавесок, ни портьер, ни штор; это были просто черные прямоугольники, похожие на пустые глаза, смотрящие из голого черепа дома.

Он подошел ближе к окну и подставил ему лицо, прикрывая ладонями щеки рядом с глазами, чтобы защититься от солнечного света. Но даже в этом случае он не мог заглянуть в комнату за дверью. Вместо этого он уставился в черноту, а чернота, как ни странно, не обладала отражающими свойствами. Он не мог видеть своего отражения в стекле. Он не видел ничего, кроме черноты, как будто свет падал в окно и поглощался им, всасывался и удерживался им. После того, как свет попал в это окно, отражения не было.

Он сошел с крыльца и медленно обошел дом, осматривая его на ходу. Все окна были пустыми, черными лужами, которые поглощали пойманный свет, и вся внешняя отделка была скользкой и твердой.

Он стукнул кулаком по вагонке, и это было похоже на стук камня. Он осмотрел каменные стены подвала, где они были выставлены напоказ, и стены были гладкими и скользкими. Между камнями были щели от раствора, а в самих камнях виднелись неровные поверхности, но рука, проведшая по стене, не обнаружила никакой шероховатости.

На неровности камня было нанесено что-то невидимое, ровно столько, чтобы заполнить ямки и неровные поверхности. Но никто не мог этого обнаружить. Это было почти так, как если бы в нем не было никакой субстанции.

Оторвавшись от изучения стены, Льюис посмотрел на часы. Оставалось всего десять минут. Ему, должно быть, пора.

Он спустился с холма к зарослям старого фруктового сада. На его краю он остановился и оглянулся назад, и теперь дом был другим. Это было уже не просто строение. В нем была индивидуальность, насмешливый, плотоядный взгляд, и внутри него клокотал злорадный смешок, готовый вырваться наружу.

Льюис нырнул в сад и пробрался между деревьями. Тропинки не было, а под деревьями росли высокая трава и сорняки. Он пригнулся к поникшим ветвям и обошел дерево, вырванное с корнем какой-то бурей много лет назад.

По пути он протягивал руку, срывая тут и там яблоки, какие-то неопрятные и кислые, откусывая от каждого по одному кусочку, а затем выбрасывая, потому что ни одно из них не годилось в пищу, как будто они могли извлечь из заброшенной почвы некую основную горечь.

В дальнем конце сада он нашел ограду и могилы, которые она окружала. Здесь сорняки и трава были не такими высокими, а на ограде виднелись следы недавнего ремонта, и у подножия каждой могилы, напротив трех грубых надгробий из местного известняка, росли кусты пионов, каждый из которых представлял собой огромную беспорядочную массу растений, которые росли неухоженно в течение многих лет.

Стоя перед обветшалым пикетом, он понял, что наткнулся на место захоронения семьи Уоллес.

Но там должно было быть только два камня. А как насчет третьего?

Он обошел забор к покосившимся воротам и вошел на участок. Стоя у подножия могил, он прочитал надписи на камнях. Резьба была угловатой и грубой, что свидетельствовало о том, что она была выполнена непривычными руками. Здесь не было ни благочестивых фраз, ни стихотворных строк, ни резных изображений ангелов, агнцев или других символических фигур, которые были обычными в 1860-х годах. Там были только имена и даты.

На первом камне: Аманда Уоллес, 1821-1863

А на втором камне: Джедедайя Уоллес, 1816-1866

И на третьем камне —

OceanofPDF.com

4

- Дай мне, пожалуйста, карандаш, - попросил Льюис.

Хардвик перестал перекатывать его между ладонями и протянул мне.

“ И бумага тоже? - спросил он.

- С вашего позволения, - сказал Льюис.

Он склонился над столом и быстро нарисовал.

- Вот, - сказал он, возвращая бумагу.

Хардвик наморщил лоб.

“Но в этом нет никакого смысла”, - сказал он. “За исключением этой цифры внизу”.

“ Восьмерка, лежащая на боку. Да, я знаю. Символ бесконечности.

- А остальное? - спросил я.

“Я не знаю”, - сказал Льюис. “Это надпись на надгробии. Я скопировал ее...”

- И теперь ты знаешь это наизусть.

“ Я должен. Я достаточно изучил это.

“Я никогда в жизни не видел ничего подобного”, - сказал Хардвик. “Не то чтобы я авторитет. Я действительно мало что смыслю в этой области”.

“Ты можешь успокоить свой разум. Никто ничего не знает об этом. Оно не имеет ни малейшего сходства, даже отдаленного, ни с одним языком или какой-либо известной надписью. Я справлялся у знающих людей. Не у одного, а у дюжины из них. Я сказал им, что нашел это на скалистом утесе. Я уверен, что большинство из них считают меня сумасшедшим. Один из тех людей, которые пытаются доказать, что римляне, или финикийцы, или ирландцы, или кто там еще имел доколумбовые поселения в Америке ”.

Хардвик отложил лист бумаги.

“Я понимаю, что вы имеете в виду, - сказал он, - когда говорите, что сейчас у вас больше вопросов, чем когда вы начинали. Не только вопрос о молодом человеке старше ста лет, но также и вопрос о гладкости дома и третьем надгробии с неразборчивой надписью. Вы говорите, что никогда не разговаривали с Уоллесом?

“Никто с ним не разговаривает. Кроме почтальона. Он выходит на свои ежедневные прогулки и берет с собой этот пистолет”.

- Люди боятся с ним разговаривать?

- Ты имеешь в виду, из-за пистолета.

“Ну, да, я полагаю, это было где-то в глубине моего сознания. Я удивлялся, зачем он носил это с собой”.

Льюис покачал головой. “Я не знаю. Я пытался связать это с чем-то, найти причину, по которой он всегда носит это с собой. Насколько я могу судить, он никогда не стрелял из винтовки. Но я не думаю, что винтовка - причина, по которой с ним никто не разговаривает. Он анахронизм, нечто живущее в другую эпоху. Никто его не боится, я уверен в этом. Он слишком долго был рядом, чтобы его кто-то боялся. Слишком знакомый. Он - неотъемлемая часть земли, как дерево или валун. И все же никто не чувствует себя с ним вполне комфортно. Я бы предположил, что большинство из них, столкнись они с ним лицом к лицу, почувствовали бы себя неуютно. Ибо он — то, чем они не являются, нечто большее, чем они есть, и в то же время намного меньшее. Как если бы он был человеком, который отказался от своей собственной человечности. Я думаю, что втайне многие из его соседей, возможно, немного стыдятся его, пристыжены из-за того, что он каким-то образом, возможно, неблагородно, обошел стороной старость - одно из наказаний, но, возможно, также и одно из прав всего человечества. И, возможно, этот тайный стыд может в какой-то степени способствовать их нежеланию говорить о нем”.

- Вы провели много времени, наблюдая за ним?

“ Было время, когда я так и делал. Но теперь у меня есть команда. Они смотрят регулярные смены. У нас есть дюжина точек, с которых мы наблюдаем, и мы постоянно меняем их местами. Изо дня в день не проходит и часа, чтобы дом Уоллесов не находился под наблюдением”.

“Это дело действительно ставит вас, люди, в тупик”.

“У меня есть основания так думать”, - сказал Льюис. “Есть еще кое-что”.

Он наклонился и поднял портфель, который поставил рядом со своим стулом. Расстегнув его, он достал пачку фотографий и протянул их Хардвику.

“ Что вы об этом думаете? - спросил он.

Хардвик поднял их. Внезапно он замер. Краска отхлынула от его лица. У него задрожали руки, и он осторожно положил фотографии на стол. Он просмотрел только верхнюю, ни одну из остальных.

Льюис прочел вопрос на его лице.

“ В могиле, - сказал он. - В той, что под надгробием со смешной надписью.

OceanofPDF.com

5

Автоответчик пронзительно засвистел, и Енох Уоллес отложил книгу, в которой писал, и встал из-за стола. Он прошел через комнату к свистящему аппарату. Он нажал кнопку, нажал клавишу, и свист прекратился.

Аппарат загудел сильнее, и на пластинке начало формироваться сообщение, сначала слабое, а затем становящееся все темнее, пока не стало отчетливо выделяться. Надпись гласила:

№ 406301 До СТАНЦИИ 18327. ПАССАЖИР В 16097.38. УРОЖЕНЕЦ ТУБАНА VI. БЕЗ БАГАЖА. БАК ДЛЯ ЖИДКОСТИ № 3. РЕШЕНИЕ 27. ОТПРАВЬТЕСЬ НА СТАНЦИЮ 12892 В 16439.16. ПОДТВЕРДИТЕ.

Енох взглянул на большой галактический хронометр, висевший на стене. Оставалось почти три часа.

Он нажал кнопку, и тонкий металлический лист с сообщением выдвинулся из боковой части устройства. Под ним дубликат загрузился в файл записи. Автоответчик хихикнул, и табличка с сообщением снова стала чистой и ожидающей.

Енох вытащил металлическую пластину, продел в ней отверстия через шпиндель двойной подачи, а затем опустил пальцы на клавиатуру и напечатал: ПОЛУЧЕН НОМЕР 406301. ПОДТВЕРДИТЕ НЕМЕДЛЕННО. Сообщение появилось на тарелке, и он оставил его там.

Тубан VI? Интересно, был ли кто-нибудь из них раньше, подумал он? Как только он заканчивал работу по дому, он подходил к картотечному шкафу и проверял.

Это был случай с резервуаром для жидкости, и они, как правило, были самыми неинтересными из всех. Обычно с ними было трудно завязать разговор, потому что слишком часто их представление о языке было слишком сложным для восприятия. И как часто бывало, сами их мыслительные процессы оказывались слишком разными, чтобы обеспечить общую почву для общения.

Хотя, вспомнил он, это не всегда было правдой. Несколько лет назад был тот танковый путешественник откуда-то с Гидры (или это были Гиады?), С которым он просидел всю ночь и чуть не провалил отправку вовремя, болтая часами, их общение (это нельзя было назвать словами) мешало друг другу, когда они заполняли то небольшое время, которое у них было для общения и, возможно, некоего братства.

Он, или она, или это — до этого у них так и не дошло - больше не возвращался. И так оно и было, подумал Енох; возвращались очень немногие. Безусловно, большая часть из них просто проезжала мимо.

Но у него был он, или она, или это (что бы это ни было) изображено черным по белому, как у него были все они, каждый благословенный из них, изображен черным по белому. Он помнил, что ему потребовался почти весь следующий день, когда он склонился над своим столом, чтобы записать все это; все истории, которые ему рассказывали, все проблески далекой, прекрасной и дразнящей страны, которые он уловил (дразнящие, потому что там было так много такого, чего он не мог понять), все тепло и товарищество, которые пронеслись между ним и этим бесформенным, искривленным, уродливым живым существом из другого мира. И в любое время, когда он пожелает, в любой день, когда он пожелает, он может взять дневник из ряда журналов и снова пережить ту ночь. Хотя он никогда этого не делал. Странно, подумал он, что никогда не было времени или, по крайней мере, казалось, что его никогда не будет, пролистать и частично перечитать то, что он записывал на протяжении многих лет.

Он отвернулся от устройства для отправки сообщений и вкатил резервуар с жидкостью № 3 на место под материализатором, точно установив его и зафиксировав на месте. Затем он вытащил втягивающий шланг и переключил переключатель на номер 27. Он наполнил бак и позволил шлангу соскользнуть обратно в стену.

Вернувшись к аппарату, он очистил номер и отправил подтверждение, что все готово для путешественника из Тубана, получил двойное подтверждение с другого конца, затем перевел аппарат в нейтральное положение, снова готовый к приему.

Он отошел от аппарата к картотечному шкафу, стоявшему рядом с его столом, и выдвинул ящик, забитый картотеками. Он посмотрел и увидел там Тубана VI, настроенного на 22 августа 1931 года. Он прошел через комнату к стене, заставленной книгами и рядами журналов и тетрадей, заполненной от пола до потолка, и нашел нужную ему зачетку. Взяв его в руки, он вернулся к своему столу.

Обнаружив запись, он обнаружил, что 22 августа 1931 года было одним из самых светлых дней для него. Там был только один путешественник, тот, что с Тубана VI. И хотя запись за день занимала почти страницу, написанную его мелким, корявым почерком, посетителю он посвятил не более одного абзаца.

Пришло сегодня [на нем было написано] капля с Тубана VI. Другого способа описать это не существует. Это просто масса вещества, предположительно плоти, и эта масса, по-видимому, претерпевает какое-то ритмичное изменение формы, поскольку периодически она приобретает шаровидную форму, затем начинает расплющиваться, пока не ляжет на дно емкости, чем-то напоминая блин. Затем он начинает сжиматься и втягиваться внутрь себя, пока, наконец, снова не превращается в шар. Это изменение довольно медленное и определенно ритмичное, но только в том смысле, что оно следует тому же шаблону. Кажется, это не имеет никакого отношения ко времени. Я попробовал засечь время и не смог обнаружить временной закономерности. Самый короткий период, необходимый для завершения цикла, составлял семь минут, а самый длинный - восемнадцать. Возможно, за более длительный период можно было бы уловить временной ритм, но у меня не было времени. Семантический переводчик с ним не работал, но он издал для меня серию резких щелчков, как будто это могли быть щелкающие когти, хотя, насколько я мог видеть, у него не было когтей. Когда я просмотрел это в руководстве по пасимологии, я узнал, что оно пыталось сказать, что с этим все в порядке, что это не требует внимания, и, пожалуйста, оставьте это в покое. Что я и сделал после этого.

А в конце абзаца, втиснутая в то небольшое пространство, которое оставалось, была пометка: См. 16 октября 1931 г.

Он листал страницы, пока не дошел до 16 октября, и он увидел, что это был один из дней, когда Улисс прибыл осмотреть станцию.

Звали его, конечно, не Улисс. На самом деле у него вообще не было имени. Среди его народа не было необходимости в именах; существовала другая идентифицирующая терминология, которая была гораздо более выразительной, чем просто имена. Но эта терминология, даже сама ее концепция, была такова, что люди не могли ее понять, не говоря уже о том, чтобы использовать.

“Я буду звать тебя Улисс”, - вспомнил Енох, как сказал ему это при их первой встрече. - Мне нужно как-нибудь называть тебя.

“Это приятно”, - сказало тогда еще странное существо (но уже не странное). “Можно спросить, почему его зовут Улисс?”

- Потому что это имя великого человека моей расы.

“Я рад, что ты выбрал это”, - сказал новообращенный. “ На мой взгляд, это звучит достойно, и, между нами двумя, я буду рад это вынести. И я буду звать тебя Енох, потому что мы вдвоем будем работать вместе много твоих лет”.

И прошло много лет, подумал Енох, когда книга рекордов была открыта на той октябрьской записи, сделанной более тридцати лет назад. Годы, которые приносили удовлетворение и обогащали так, как человек и представить себе не мог, пока все это не было выложено перед ним.

И это будет продолжаться, подумал он, гораздо дольше, чем уже продолжалось, — еще много веков, возможно, тысячу лет. И что он будет знать тогда, по прошествии этой тысячи лет?

Хотя, возможно, подумал он, знание было не самой важной частью всего этого.

И он знал, что ничего из этого не произойдет, потому что теперь возникло вмешательство. Там были наблюдатели, или, по крайней мере, наблюдатель, и вскоре, кто бы это ни был, он мог начать приближаться. Что он будет делать или как отразит угрозу, он понятия не имел, пока не наступил этот момент. Это было то, что почти неизбежно должно было случиться. Это было то, к чему он был готов все эти годы. Он знал, что была некоторая причина удивляться, что это не произошло раньше.

Он сказал Улиссу об опасности этого в тот первый день, когда они встретились. Он сидел на ступеньках, ведущих на крыльцо, и, думая об этом сейчас, мог вспомнить это так ясно, как будто это было только вчера.

OceanofPDF.com

6

Он сидел на ступеньках, день клонился к вечеру. Он наблюдал за огромными белыми грозовыми тучами, которые собирались над рекой за холмами Айовы. День был жаркий и знойный, и не чувствовалось ни малейшего дуновения свежего воздуха. На скотном дворе вяло скреблись с полдюжины перепачканных цыплят, казалось, скорее для того, чтобы действовать, чем в надежде найти пищу. Хлопанье крыльев воробьев, когда они пролетали между фронтоном сарая и живой изгородью из жимолости, окаймлявшей поле за дорогой, было резким, сухим звуком, как будто перья их крыльев затвердели от жары.

И вот он сидит здесь, думал он, глядя на грозовые тучи, когда нужно было работать —пахать кукурузу, убирать сено, жать пшеницу.

Потому что, несмотря на все, что могло случиться, у человека все еще была жизнь, которую нужно прожить, дни, которые нужно прожить наилучшим образом. Это был урок, напомнил он себе, который он должен был усвоить во всей полноте за последние несколько лет. Но война каким-то образом отличалась от того, что произошло здесь. На войне ты знал это, ожидал этого и был готов, когда это случилось, но это была не война. Это был мир, к которому он вернулся. Человек имел право ожидать, что в мире действительно воцарится мир, ограждающий от насилия и ужаса.

Теперь он был одинок, как никогда прежде. Теперь, если вообще когда-либо, могло начаться что-то новое; теперь, возможно, должно было начаться что-то новое. Но было ли это здесь, на приусадебных участках, или в каком-то другом месте, это все равно было бы началом горечи и мучений.

Он сидел на ступеньках, положив руки на колени, и смотрел, как на западе собираются грозовые тучи. Это могло означать дождь, и земля могла использовать дождь, а могло и не означать ничего, потому что над сливающимися речными долинами воздушные потоки были неустойчивыми, и человек никак не мог сказать, куда могут плыть эти облака.

Он не видел путешественника, пока тот не свернул в ворота. Он был высоким и нескладным, одежда его была запылена, и, судя по его виду, он прошел долгий путь. Он поднялся по тропинке, и Енох сел, ожидая его, наблюдая за ним, но не сходя со ступенек.

“ Добрый день, сэр, ” наконец произнес Енох. “ Жарковато для прогулки. Почему бы тебе не посидеть немного.

“ Охотно, ” ответил незнакомец. - Но сначала, хотел бы я знать, не могу ли я выпить воды?

Енох поднялся на ноги. “Пойдем”, - сказал он. “Я накачаю тебе новый”.

Он прошел через скотный двор, пока не добрался до насоса. Он снял ковш с того места, где тот висел на болте, и протянул его мужчине. Он взялся за ручку насоса и стал двигать его вверх-вниз.

“Дайте ему немного поработать”, - сказал он. “Нужно время, чтобы он по-настоящему остыл”.

Вода выплескивалась из желоба, стекая по доскам, служившим крышкой колодца. Он сыпался рывками, когда Енох нажимал на ручку.

“Вы думаете, - спросил незнакомец, - что вот-вот пойдет дождь?”

“Человек не может сказать наверняка”, - сказал Енох. “Мы должны подождать и посмотреть”.

В этом путешественнике было что-то, что беспокоило его. На самом деле ничего такого, на что можно было бы указать пальцем, но некая странность вызывала смутное беспокойство. Он пристально наблюдал за ним, пока тот качал, и решил, что, вероятно, уши этого незнакомца просто немного заострились на макушке, но списал это на свое воображение, потому что, когда он снова посмотрел на них, они показались ему в порядке.

“Я думаю, - сказал Енох, - что вода уже должна быть холодной”.

Путешественник поставил ковш на землю и подождал, пока тот наполнится. Он протянул его Еноху. Енох покачал головой.

“ Сначала ты. Тебе это нужно больше, чем мне.

Незнакомец пил жадно, обильно пуская слюни.

- Еще один? - спросил Енох.

“Нет, спасибо”, - сказал незнакомец. “Но я налью вам еще полный ковш, если хотите”.

Енох накачал, и когда ковш наполнился, незнакомец протянул его ему. Вода была холодной, и Енох, впервые осознав, что его мучает жажда, выпил ее почти до дна.

Он повесил ковш обратно на засов и сказал мужчине: “А теперь давайте присядем”.

Незнакомец ухмыльнулся. “ Я бы не отказался от этого, ” сказал он. Енох вытащил из кармана красную бандану и вытер лицо. “Воздух становится плотным, - сказал он, - как раз перед дождем”.

И когда он вытирал лицо, совершенно внезапно он понял, что именно так встревожило его в этом путешественнике. Несмотря на свою потрепанную одежду и пыльные ботинки, свидетельствовавшие о долгой ходьбе пешком, несмотря на жару в это преддверие дождя, незнакомец не вспотел. Он выглядел таким свежим и прохладным, словно непринужденно лежал под деревом весной.

Енох положил бандану обратно в карман, и они вернулись к ступенькам и сели там бок о бок.

- Ты проделал долгий путь, - сказал Енох, осторожно допытываясь.

“Действительно, очень далеко”, - сказал ему незнакомец. “Я прямо-таки шикарная штучка из дома”.

- И тебе еще предстоит пройти долгий путь?

“Нет, - сказал незнакомец, - я верю, что добрался до того места, куда направляюсь”.

- Ты хочешь сказать... - спросил Енох и оставил вопрос в подвешенном состоянии.

“Я имею в виду, прямо здесь, - сказал незнакомец, “ сидя на этих ступеньках. Я искал мужчину, и я думаю, что этот мужчина - вы. Я не знал ни его имени, ни того, где его искать, но все же я знал, что однажды найду его”.

“Но я”, - удивленно сказал Енох. “Зачем тебе искать меня?”

“Я искал человека с самыми разными качествами. Одной из особенностей его характера было то, что он, должно быть, смотрел на звезды и задавался вопросом, что это такое”.

“Да, - сказал Енох, - это то, что я сделал. Много ночей, разбивая лагерь в поле, я лежал, завернувшись в свои одеяла, и смотрел в небо, на звезды и гадал, что это такое, как они оказались там и, что самое важное, зачем они там оказались. Я слышал, как некоторые говорили, что каждое из них - это еще одно солнце, подобное солнцу, которое светит на Земле, но я об этом не знаю. Я думаю, что нет никого, кто знал бы о них слишком много ”.

- Есть некоторые, - сказал незнакомец, - кто много о них знает?

- Возможно, вы, - сказал Енох с легкой насмешкой, потому что незнакомец не был похож на человека, который много чего знает.

“Да, я”, - ответил незнакомец. “Хотя я знаю не так много, как многие другие”.

“Иногда я задавался вопросом, - сказал Енох, - если звезды - это другие солнца, то не могут ли быть и другие планеты, и другие люди”.

Он вспомнил, как однажды ночью сидел у лагерного костра и болтал с другими ребятами, чтобы скоротать время. И однажды он упомянул об этой идее о том, что, возможно, другие люди на других планетах вращаются вокруг других солнц, и все ребята высмеяли его и в течение нескольких дней после этого смеялись над ним, так что он никогда больше не упоминал об этом. Не то чтобы это имело большое значение, потому что он сам по-настоящему в это не верил; это никогда не было чем-то большим, чем домыслы у костра.

И теперь он упомянул об этом снова, причем совершенно незнакомому человеку. Он удивлялся, почему он это сделал.

“Вы в это верите?” - спросил незнакомец.

Енох сказал: “Это была просто праздная идея”.

“Не такой уж праздный”, - сказал незнакомец. “Есть другие планеты и есть другие люди. Я один из них”.

- Но ты ... - воскликнул Енох и погрузился в потрясенное молчание.

Лицо незнакомца раскололось и начало опадать, и под ним он мельком увидел другое лицо, которое не было человеческим.

И как раз в тот момент, когда фальшивое человеческое лицо слетело с этого другого лица, огромная полоса молнии с треском рассекла небо, и тяжелые раскаты грома, казалось, сотрясли землю, и издалека он услышал шум дождя, обрушивающегося на холмы.

OceanofPDF.com

7

Вот так все и началось, подумал Енох, почти сто лет назад. Фантазия о походном костре превратилась в реальность, и Земля теперь была на галактических картах промежуточной станцией для множества разных народов, путешествующих от звезды к звезде. Когда-то чужие, но теперь чужих не было. Незнакомцев не существовало. В какой бы форме, с какой бы целью они ни были, все они были людьми.

Он снова взглянул на запись за 16 октября 1931 года и быстро пробежал ее глазами. Там, ближе к концу, было предложение:

Улисс говорит, что тубанцы с планеты VI, возможно, величайшие математики в галактике. Похоже, они разработали систему счисления, превосходящую любую из существующих, особенно ценную при обработке статистических данных.

Он закрыл книгу и тихо сел в кресло, гадая, знают ли статистики Мицара Икс о работе тубанов. Возможно, так оно и было, подумал он, поскольку, безусловно, некоторые математические расчеты, которые они использовали, были нетрадиционными.

Он отодвинул журнал учета в сторону и порылся в ящике стола, доставая свою карту. Он расправил ее на столе перед собой и задумался над ней. Если бы он мог быть уверен, подумал он. Если бы он только лучше знал статистику Мицара. Последние десять или даже больше лет он работал над таблицей, сверяя и перепроверяя все факторы с системой Mizar, тестируя снова и снова, чтобы определить, были ли факторы, которые он использовал, теми, которые он должен был использовать.

Он поднял сжатый кулак и ударил кулаком по столу. Если бы он только мог быть уверен. Если бы он только мог поговорить с кем-нибудь. Но это было то, чего он избегал делать, поскольку это было бы равносильно демонстрации самой наготы человеческой расы.

Он все еще был человеком. Забавно, подумал он, что ему удалось остаться человеком, что за столетие общения с этими существами со многих звезд он, несмотря на все это, остался человеком Земли.

Во многих отношениях его связи с Землей были прерваны. Старина Уинслоу Грант был единственным человеком, с которым он когда-либо разговаривал. Соседи избегали его, а других не было, если не считать наблюдателей, да и тех он видел редко — только мельком, только в тех местах, где они бывали.

Только старый Уинслоу Грант, Мэри и другие люди из тени, которые иногда приходили, чтобы провести с ним часы одиночества.

Это была вся Земля, которая у него была, старый Уинслоу, и люди—тени, и акры приусадебных участков, раскинувшихся за пределами дома, - но не сам дом, потому что дом теперь был чужим.

Он закрыл глаза и вспомнил, каким был этот дом в прежние времена. На том же месте, где он сидел, когда-то была кухня, с железной кухонной плитой, черной и чудовищной, в углу, показывающей ряд огненных зубов вдоль щели, проделанной решеткой. У стены стоял стол, за которым они ели втроем, и он помнил, как выглядел стол: графинчик с уксусом, стакан с ложками и "Ленивая Сьюзен" с горчицей, хреном и соусом чили, стоявшие группой, своего рода центральное блюдо посреди красной клетчатой скатерти, которой был накрыт стол.

Была зимняя ночь, и ему, казалось, было не больше трех-четырех лет. Его мать хлопотала у плиты, готовя ужин. Он сидел на полу в центре кухни и играл с какими-то кубиками, а снаружи доносилось приглушенное завывание ветра, гуляющего по карнизу. Его отец вернулся с дойки в сарае, и вместе с ним в комнату ворвался порыв ветра и снежный вихрь. Потом он закрыл дверь, и ветер и снег исчезли, запертые за пределами этого дома, обреченные на внешнюю тьму и дикость ночи. Его отец поставил ведро с молоком, которое нес с собой, на кухонную раковину, и Енох увидел, что его борода и брови покрыты снегом, а усы вокруг рта покрыты инеем.

Он все еще держал эту фотографию, они трое были похожи на исторические манекены, выставленные в музейном шкафу: его отец с изморозью на бакенбардах и в огромных войлочных ботинках до колен; его мать с раскрасневшимся от работы у плиты лицом и в кружевном чепце на голове, а он сам на полу играл в кубики.

Была еще одна вещь, которую он помнил, возможно, более отчетливо, чем все остальное. На столе стояла большая лампа, а на стене за ней висел календарь, и свет лампы падал, как луч прожектора, на картинку в календаре. Старый Санта Клаус ехал в своих санях по лесной дороге, и все маленькие лесные жители вышли посмотреть, как он проезжает. Над деревьями висела огромная луна, а на земле лежал толстый слой снега. Там сидела пара кроликов, проникновенно смотревших на Санту, и олень рядом с кроликами, чуть поодаль - енот, обвивший ноги кольчатым хвостом, а рядом на нависающей ветке сидели белка и синица. Старый Санта высоко поднял свой кнут в знак приветствия, его щеки раскраснелись, улыбка была веселой, а олени, запряженные в его сани, были свежими, энергичными и гордыми.

На протяжении всех лет этот Санта середины девятнадцатого века скакал по заснеженным просторам времени, подняв свой хлыст в радостном приветствии лесным обитателям. И золотой свет лампы унесся вместе с ним, все еще ярко отражаясь от стены и клетчатой скатерти.

Итак, подумал Енох, кое—что все-таки сохраняется - воспоминания, мысли и уютное тепло детской кухни ненастной зимней ночью.

Но стойкость была от духа и разума, ибо ничто другое не выдерживало. Теперь здесь не было ни кухни, ни гостиной со старомодным диваном и креслом-качалкой; ни задней гостиной с ее сдержанной элегантностью парчи и шелка, ни гостевой спальни на первом этаже, ни семейных спален на втором.

Все это исчезло, и теперь осталась одна комната. Второй этаж и все перегородки были снесены. Теперь дом представлял собой одну большую комнату. С одной стороны от него располагалась галактическая станция, а с другой - жилое помещение для смотрителя станции. В одном углу стояла кровать, плита, работавшая по неизвестному на Земле принципу, и холодильник инопланетного производства. Вдоль стен тянулись шкафы и полки, заваленные журналами, тетрадями и записными книжками.

От первых дней осталась только одна вещь, которую Енох не позволил убрать инопланетной команде, создавшей станцию, — массивный старый камин из кирпича и местного камня, стоявший у стены гостиной. Она все еще стояла там, единственное напоминание о былых временах, единственное, что осталось от Земли, с огромной, покрытой шрамами дубовой каминной доской, которую его отец вырезал широким топором из массивного бревна и разгладил вручную рубанком.

На каминной полке, а также на полках и столе были разбросаны предметы и артефакты неземного происхождения и некоторые с неземными названиями — постоянное накопление на протяжении многих лет подарков от дружелюбных путешественников. Некоторые из них были функциональны, а на другие можно было только смотреть, и были другие вещи, которые были совершенно бесполезны, потому что они имели мало применения для представителя человеческой расы или были неработоспособны на Земле, и многие другие, о назначении которых он понятия не имел, принимая их, смущенный, с многочисленными запинающимися благодарностями от благонамеренных людей, которые принесли их ему.

А на другой стороне комнаты стояла сложная масса механизмов, достигавшая открытого второго этажа, которые перевозили пассажиров через пространство, простиравшееся от звезды к звезде.

Гостиница, подумал он, место остановки, галактический перекресток.

Он свернул карту и положил ее обратно в стол. Зачетную книжку он убрал на положенное место среди всех других зачетных книжек на полке.

Он взглянул на галактические часы на стене, и пришло время уходить.

Он плотно придвинул стул к столу и натянул пиджак, висевший на спинке стула. Он снял винтовку с подставки, которая удерживала ее на стене, а затем повернулся лицом к самой стене и произнес единственное слово, которое должен был сказать. Стена бесшумно отодвинулась, и он прошел сквозь нее в маленький сарайчик со скудной мебелью. Позади него секция стены отодвинулась, и там не было ничего, что указывало бы на то, что это было что-то еще, кроме сплошной стены.

Енох вышел из сарая, и стоял прекрасный день позднего лета. "Уже через несколько недель, - подумал он, - появятся признаки осени и в воздухе повеет странной прохладой". Уже зацвели первые золотарники, и буквально накануне он заметил, что некоторые ранние астры в ряду у древней изгороди начали распускаться.

Он завернул за угол дома и направился к реке, шагая по длинному пустынному полю, поросшему орешником и редкими группками деревьев.

Это и есть Земля, подумал он, планета, созданная для Человека. Но не только для Человека, ибо это была планета и для лисы, и для совы, и для ласки, и для змеи, и для кузнечика, и для рыбы, и для всей прочей изобильной жизни, наполнявшей воздух, землю и воду. И не только для этих аборигенов, но и для других существ, которые называли другие земли своим домом, другие планеты, находящиеся на расстоянии многих световых лет, были в основном такими же, как Земля. Для Улисса, Хейзеров и всех остальных, кто мог бы жить на этой планете, если бы захотел, без дискомфорта и искусственных вспомогательных средств.

Наши горизонты так далеки, подумал он, и мы так мало их видим. Даже сейчас, когда пылающие ракеты стремятся с Канаверала разорвать древние узы, мы так мало мечтаем о них.

Боль была там, боль, которая росла, боль рассказать всему человечеству о тех вещах, которые он узнал. Не столько конкретные вещи, хотя были некоторые из них, которые человечество вполне могло бы использовать, сколько общие вещи, неопределенный центральный факт, что разум существует во всей вселенной, что Человек не одинок, что если он только найдет путь, ему больше никогда не придется быть одному.

Он пересек поле, миновал полосу леса и вышел к огромному выступу скалы, возвышавшемуся на вершине утеса, обращенного к реке. Он стоял там, как стоял тысячи других утр, и смотрел на реку, величественно отливающую синевой и серебром по лесистому дну.

— Старая, древняя вода, - сказал он, безмолвно обращаясь к реке, - ты видела, как это происходило - лица ледников высотой в милю, которые появлялись, оставались и уходили, упрямо ползли обратно к полюсу дюйм за дюймом, унося талую воду с тех самых ледников в наводнении, которое наполнило эту долину таким приливом, какого сейчас никогда не было; мастодонты, саблезубы и бобры размером с медведя, которые окружали эти древние холмы и оглашали ночь трубными воплями; безмолвные маленькие группы людей, которые рысью бегали по лесам или болотам. карабкались по скалам или гребли по поверхности, разбираясь в лесах и воде, слабые телом, сильные целеустремленностью и настойчивые так, как ничто другое никогда не было настойчивым, и совсем недавно это была другая порода людей, которые носили мечты в своих головах, жестокость в своих руках и ужасающую уверенность в еще большей цели в своих сердцах. И до этого, потому что это древняя страна, за пределами того, что часто встречается, с другими видами жизни, со многими климатическими изменениями и изменениями, произошедшими на самой Земле. И что вы об этом думаете? он спросил реку. Потому что у тебя есть память, перспектива и время, и к настоящему моменту у тебя должны быть ответы, или хотя бы некоторые из ответов.

Как Человек мог бы получить ответы на некоторые вопросы, проживи он несколько миллионов лет, так и он мог бы получить ответы через несколько миллионов лет, начиная с этого самого летнего утра, если бы он все еще был рядом.

Я мог бы помочь, подумал Енох. Я не мог дать ответы, но я мог помочь Человеку в его борьбе за них. Я мог бы дать ему веру и надежду, и я мог бы дать такую цель, какой у него раньше не было.

Но он знал, что не осмелится этого сделать.

Далеко внизу ястреб лениво кружил над речной магистралью. Воздух был таким прозрачным, что Еноху показалось, что, если он немного напряжет зрение, то сможет разглядеть каждое перышко в этих распростертых крыльях.

В этом месте было что-то почти сказочное, подумал он. Взгляд вдаль, чистый воздух и чувство отстраненности, которое почти касалось величия духа. Как будто это было особое место, одно из тех особенных мест, которые каждый человек должен искать для себя сам, и считать себя счастливчиком, если он когда-нибудь найдет его, потому что были те, кто искал и так и не нашел его. И что хуже всего, были даже те, кто никогда за ним не охотился.

Он стоял на скале и смотрел на реку, наблюдая за ленивым ястребом, за движением воды и зеленым ковром деревьев, и его мысли уносились ввысь, в те другие места, пока у него не закружилась голова от мысли об этом. А потом он назвал это домом.

Он медленно повернулся, спустился со скалы и зашагал среди деревьев, следуя тропинке, которую проторял за эти годы.

Он подумал, не спуститься ли с холма, чтобы взглянуть на розовые женские туфельки, посмотреть, как они будут выглядеть, попытаться представить красоту, которая снова будет принадлежать ему в июне, но решил, что в этом нет особого смысла, потому что они были хорошо спрятаны в уединенном месте, и ничто не могло причинить им вреда. Было время, сто лет назад, когда они цвели на каждом холме, и он возвращался домой с огромными охапками цветов, которые его мать насыпала в большой коричневый кувшин, который у нее был, и на день или два дом наполнился тяжестью их насыщенного аромата. Но теперь их было трудно найти. Топтание выпасаемого скота и охотившихся за цветами людей смели их с холмов.

Как-нибудь в другой раз, сказал он себе, за день до первых заморозков, он снова навестит их и убедится, что они будут там весной.

Он ненадолго остановился, чтобы понаблюдать за белкой, резвящейся на дубе. Он присел на корточки, чтобы последовать за улиткой, которая пересекла его путь. Он остановился возле массивного дерева и осмотрел узор мха, росшего на стволе. И он проследил за странствиями тихой, порхающей певчей птицы, перелетающей с дерева на дерево.

Он вышел из леса по тропинке и пошел вдоль края поля, пока не добрался до источника, который журчал на склоне холма.

У источника сидела женщина, и он узнал в ней Люси Фишер, глухонемую дочь Хэнка Фишера, который жил в низовьях реки.

Он остановился, посмотрел на нее и подумал, насколько она полна изящества и красоты, естественной грации и прелести примитивного и одинокого существа.

Она сидела у источника, подняв руку и держа в ней на кончиках длинных и чувствительных пальцев что-то переливающееся цветом. Ее голова была высоко поднята, в глазах читалась острая настороженность, а тело было прямым и стройным, и в нем также был этот почти испуганный вид спокойной настороженности.

Енох медленно двинулся вперед и остановился не более чем в трех футах позади нее, и теперь он увидел, что цветной предмет на кончиках ее пальцев был бабочкой, одной из тех больших золотисто-красных бабочек, которые появляются в конце лета. Одно крылышко насекомого стояло прямо, но другое было согнуто и измято и утратило часть пыли, придававшей ему блеск.

Он увидел, что на самом деле она не держит бабочку. Он стоял на кончике одного пальца, и единственное здоровое крыло время от времени слегка подрагивало, чтобы сохранить равновесие.

Но он понял, что ошибался, думая, что второе крыло повреждено, потому что теперь он мог видеть, что каким-то образом оно было просто согнуто и искривлено. Сейчас он медленно выпрямлялся, и пыль (если ее вообще когда-либо не было) снова осела на нем, и он стоял другим крылом.

Он обошел девушку так, чтобы она могла видеть его, и когда она увидела его, то не выказала ни малейшего удивления. И это, он знал, было бы вполне естественно, потому что она, должно быть, привыкла к такому — кто-то подходит к ней сзади и внезапно оказывается рядом.

Ее глаза сияли, и ему показалось, что на ее лице появилось святое выражение, как будто она испытала какой-то душевный экстаз. И он поймал себя на том, что снова, как и каждый раз, когда видел ее, задается вопросом, каково ей, должно быть, жить в мире двусторонней тишины, не имея возможности общаться. Возможно, не совсем неспособный к общению, но, по крайней мере, лишенный того свободного потока общения, который был неотъемлемым правом человека-животного.

Он знал, что было несколько попыток устроить ее в государственную школу для глухих, но каждая из них заканчивалась неудачей. Однажды она сбежала и скиталась несколько дней, прежде чем ее наконец нашли и вернули в ее дом. А в других случаях она устраивала забастовки неповиновения, отказываясь сотрудничать в каком-либо из учений.

Наблюдая за ней, пока она сидела там с бабочкой, Енох подумал, что знает причину. У нее был свой мир, подумал он, свой собственный мир, к которому она привыкла и знала, как в нем жить. В том мире она не была калекой, поскольку наверняка стала бы калекой, если бы ее частично втолкнули в нормальный человеческий мир.

Что толку ей от рукописной азбуки или чтения по губам, если они отнимают у нее какую-то странную внутреннюю безмятежность духа?

Она была созданием лесов и холмов, весенних цветов и осеннего полета птиц. Она знала эти вещи, жила с ними и каким-то странным образом была их особой частью. Она была из тех, кто жил отдельно в старой и затерянной квартире в мире природы. Она занимала место, которое Мужчина давным-давно покинул, если, на самом деле, он когда-либо занимал его.

И вот она сидела с дикой красно-золотой бабочкой, повисшей у нее на пальце, с выражением настороженности, ожидания и, возможно, свершения, сияющим на ее лице. "Она была живой", - подумал Енох, - "как ничто другое, что, насколько он знал, когда-либо было живым".

Бабочка расправила крылышки, слетела с ее пальца и, порхая, беззаботная, ничуть не испуганная, полетела вверх над дикой травой и золотарником в поле.

Она повернулась и смотрела ему вслед, пока он не исчез за вершиной холма, на который взбиралось старое поле, затем повернулась к Еноху. Она улыбнулась и сделала руками трепещущее движение, похожее на трепетание красных и золотых крыльев, но было в этом и что—то еще - ощущение счастья и выражение благополучия, как будто она могла сказать, что в мире все идет хорошо.

Если бы, подумал Енох, я только мог научить ее пасимологии моего галактического народа — тогда мы вдвоем могли бы разговаривать почти так же хорошо, как с потоком слов на человеческом языке. Учитывая время, подумал он, это могло бы быть не слишком сложно, поскольку в галактическом языке жестов существовал естественный и логичный процесс, который делал его почти инстинктивным, как только человек улавливал лежащий в его основе принцип.

Также и по всей Земле в ранние времена существовали языки жестов, и ни один из них не был так хорошо развит, как тот, который был распространен среди аборигенов Северной Америки, так что индеец, независимо от того, на каком языке он говорит, мог общаться со многими другими племенами.

Но даже в этом случае язык жестов индейца был, в лучшем случае, костылем, который позволял человеку ковылять, когда он не мог бежать. В то время как язык галактики сам по себе был языком, способным приспосабливаться ко множеству различных средств и приемов выражения. Он разрабатывался на протяжении тысячелетий, вклад в него вносили многие разные народы, и на протяжении веков он совершенствовался, перетряхивался и полировался до тех пор, пока сегодня это не стало средством коммуникации, обладающим собственными достоинствами.

Такой инструмент был необходим, поскольку галактика представляла собой Вавилонский Столб. Даже галактическая наука пасимология, какой бы отточенной она ни была, не могла преодолеть все препятствия, не могла гарантировать, в определенных случаях, базовый минимум общения. Ибо существовали не только миллионы языков, но и те другие языки, которые не могли действовать по принципу звука, потому что расы были неспособны к звуку. И даже звук сам по себе терял эффективность, когда раса разговаривала на ультразву, которого другие не могли слышать. Конечно, существовала телепатия, но на каждого телепата приходилось тысяча рас, у которых были телепатические блоки. Было много тех, кто обходился одними языками жестов, и других, кто мог общаться только с помощью письменной или пиктографической системы, включая тех, кто носил химические классные доски, встроенные в их тела. И была та незрячая, глухая и безмолвная раса с загадочных звезд на дальней стороне галактики, которая использовала, возможно, самый сложный из всех галактических языков — код сигналов, передаваемых по их нервной системе.

Енох проработал на этой работе почти столетие, и даже так, подумал он, с помощью универсального языка жестов и семантического переводчика, который был немногим больше, чем жалким (хотя и сложным) механическим приспособлением, ему все равно порой было трудно понять, что говорят многие из них.

Люси Фишер взяла чашку, стоявшую рядом с ней, — чашку, сделанную из полоски сложенной бересты, — и окунула ее в источник. Она протянула его Еноху, и он подошел ближе, чтобы взять его, опустившись на колени и отпив из него. Она была не совсем водонепроницаемой, и вода стекала с нее по его руке, смачивая манжеты рубашки и пиджака.

Он допил и вернул чашку. Она взяла его в одну руку, а другую протянула, чтобы провести по его лбу кончиками нежных пальцев в знак того, что она могла бы принять за благословение.

Он не заговорил с ней. Давным-давно он перестал разговаривать с ней, чувствуя, что движение его рта, издающее звуки, которых она не может слышать, может смущать.

Вместо этого он протянул руку и приложил свою широкую ладонь к ее щеке, задержав ее там на мгновение в знак утешения в знак любви. Затем он поднялся на ноги и стоял, глядя на нее сверху вниз, и какое-то мгновение их глаза смотрели друг другу в глаза, а затем отвернулись.

Он пересек небольшой ручей, вытекавший из источника, и пошел по тропе, которая вела от опушки леса через поле, направляясь к гребню холма. На полпути вверх по склону он обернулся и увидел, что она наблюдает за ним. Он поднял руку в прощальном жесте, и она махнула рукой в ответ.

Это было, вспомнил он, двенадцать или больше лет назад, когда он впервые увидел ее, маленькую фею лет десяти или около того, дикое создание, бегавшее по лесу. Он вспоминал, что они подружились только спустя долгое время, хотя он часто видел ее, потому что она бродила по холмам и долинам, как будто они были для нее игровой площадкой, чем, конечно же, и были.

На протяжении многих лет он наблюдал, как она растет, и часто встречал ее на своих ежедневных прогулках, и между ними выросло понимание одиночества и отверженности, но понимание, основанное на чем—то большем - на том факте, что у каждого был свой собственный мир, и миры, которые давали им возможность заглянуть в то, что другие редко видели. Не то чтобы кто-то из них, подумал Енох, когда-либо рассказывал другому или пытался рассказать другому об этих личных мирах, но факт существования этих личных миров присутствовал в сознании каждого, обеспечивая прочную основу для построения дружбы.

Он вспомнил тот день, когда нашел ее на том месте, где росли розовые дамские туфельки, - она просто стояла на коленях и смотрела на них, не срывая ни одной, и как он остановился рядом с ней и обрадовался, что она не пошевелилась, чтобы сорвать их, зная, что при виде их эти двое, он и она, обрели радость и красоту, которыми невозможно обладать.

Он добрался до вершины холма и свернул на заросшую травой дорогу, которая вела к почтовому ящику.

И здесь он не ошибся, сказал он себе, независимо от того, как это могло показаться со второго взгляда. Крылышко бабочки было оторванным, смятым и тусклым из-за отсутствия пыли. Это было искалеченное существо, а потом оно снова стало целым и улетело.

OceanofPDF.com

8

Уинслоу Грант пришел вовремя.

Енох, добравшись до почтового ящика, заметил пыль, поднятую его старым драндулетом, который галопом мчался по гребню холма. "Это был пыльный год", - подумал он, стоя рядом с ящиком. Дождей было мало, и урожай пострадал. Хотя, по правде говоря, в эти дни на хребте было мало урожая. Было время, когда уютные маленькие фермы стояли почти вплотную друг к другу вдоль всей дороги, с красными амбарами и белыми домами. Но теперь большинство ферм были заброшены, дома и амбары были уже не красными и не белыми, а из серого, потрескавшегося дерева, со всей облупившейся краской, провисшими столбами, а люди ушли.

Вскоре должен был прибыть Уинслоу, и Енох приготовился ждать. Почтальон мог остановиться у почтового ящика Фишера, сразу за поворотом, хотя фишеры, как правило, получали очень мало почты, в основном только рекламные листки и прочий хлам, который без разбора рассылали сельским владельцам почтовых ящиков. Не то чтобы это имело значение для Рыбаков, потому что иногда проходили дни, когда они не забирали свою почту. Если бы не Люси, они, возможно, никогда бы его не получили, потому что в основном это была Люси, которая додумалась его забрать.

Фишеры были, по правде говоря, сказал себе Енох, поистине беспомощной командой. Их дом и все постройки были готовы обрушиться сами по себе, и они вырастили грязный участок кукурузы, который чаще всего затоплялся из-за разлива реки. Они скосили немного сена на нижнем лугу, и у них была пара низкорослых лошадей, полдюжины тощих коров и выводок цыплят. У них была старая развалюха машины, и они до сих пор прятались где-то на дне реки, и они охотились, и рыбачили, и ставили капканы, и вообще были никем не замечены. Хотя, если вдуматься, они были неплохими соседями. Они занимались своим делом и никогда никого не беспокоили, за исключением того, что периодически обходили все это племя, распространяя по окрестностям брошюры и брошюры какой-то малоизвестной фундаменталистской секты, членом которой Ма Фишер стала на палаточном собрании пробуждения в Милвилле несколько лет назад.

Уинслоу не остановился у "Фишер бокс", а выскочил из-за поворота в облаке пыли. Он затормозил тяжело дышащую машину и заглушил двигатель.

-Дай ей немного остыть, - сказал он.

Блок затрещал, начиная отдавать тепло.

- Ты сегодня хорошо провел время, - сказал Енох.

“У многих людей сегодня не было почты”, - сказал Уинслоу. “Они просто проплывали мимо своих ящиков”.

Он порылся в сумке на сиденье рядом с собой и достал перевязанный бечевкой сверток для Еноха — несколько ежедневных газет и два журнала.

“Ты получаешь много чего, - сказал Уинслоу, - но почти никогда писем”.

“Не осталось никого, - сказал Енох, - кто захотел бы написать мне”.

- Но, - сказал Уинслоу, - на этот раз вы получили письмо.

Енох посмотрел, не в силах скрыть удивления, и увидел кончик конверта, выглядывающий из-под журналов.

“ Личное письмо, ” сказал Уинслоу, едва не причмокнув губами. “ Не рекламное. И не деловой”.

Енох сунул сверток под мышку, рядом с прикладом винтовки.

“Вероятно, это ничего не даст”, - сказал он.

- Может, и нет, - сказал Уинслоу с лукавым блеском в глазах.

Он вытащил из кармана трубку и кисет и медленно набил трубку. Блок двигателя продолжал потрескивать и потрескивать. С безоблачного неба палило солнце. Растительность вдоль дороги была покрыта пылью, и от нее исходил едкий запах.

“ Слышал, этот парень с женьшенем снова вернулся, ” сказал Уинслоу непринужденно, но не смог удержаться от заговорщического тона. - Отсутствовал три-четыре дня.

- Может быть, отправился продавать свой санг.

“Если вы спросите меня, ” сказал почтальон, “ он охотится не на санга. Он охотится на что-то другое”.

“Занимался этим, - сказал Енох, - в самое подходящее время”.

“Во-первых, - сказал Уинслоу, “ рынок сбыта этого материала практически отсутствует, а если бы и был, то никакого sang нет. Много лет назад здесь был хороший рынок. Китайцы использовали его в медицине, я думаю. Но сейчас с Китаем нет торговли. Я помню, когда я был мальчиком, мы часто охотились на него. Даже тогда нелегко было найти. Но в большинстве случаев человек мог найти хоть немного этого.

Он откинулся на спинку сиденья, безмятежно попыхивая трубкой.

“Забавные дела творятся”, - сказал он.

“Я никогда не видел этого человека”, - сказал Енох.

“Пробираюсь по лесу”, - сказал Уинслоу. “Выкапываю разные растения. У меня возникла идея, что он, возможно, что-то вроде волшебника. Добывает материал для изготовления чар и тому подобного. Проводит много времени, болтая с племенем Рыбаков и выпивая их ликер. В наши дни об этом мало что слышно, но я все еще сторонник магии. Наука не может объяснить множество вещей. Возьмите эту девочку Фишер, пустышку, она может заговаривать бородавки ”.

“Так я слышал”, - сказал Енох.

И более того, подумал он. Она может починить бабочку.

Уинслоу подался вперед в своем кресле.

“ Чуть не забыл, ” сказал он. - У меня есть еще кое-что для тебя.

Он поднял с пола пакет в коричневой бумаге и протянул его Еноху.

“Это не почта”, - сказал он. “Это то, что я приготовил для тебя”.

- Что ж, спасибо, - сказал Енох, забирая у него тарелку.

- Давай, - сказал Уинслоу, - открывай.

Енох колебался.

“Ах, черт возьми, - сказал Уинслоу, - не будь застенчивым”.

Енох оторвал бумагу, и вот оно, его собственное изображение в натуральную величину. Оно было выполнено из светлого дерева медового цвета и примерно двенадцати дюймов высотой. Он сиял на солнце, как золотой хрусталь. Он шел, зажав винтовку под мышкой, и дул ветер, потому что он слегка наклонился к ней, и на его куртке и брюках была рябь от ветра.

Енох ахнул, затем застыл, уставившись на это.

“Винс, - сказал он, - это самая красивая работа, которую я когда-либо видел”.

“Сделал это, ” сказал почтальон, - из того куска дерева, который вы подарили мне прошлой зимой. Лучший инструмент для строгания, который я когда-либо встречал. Твердый и почти без зерен. Нет опасности раскалывания, надрезания или измельчения. Когда вы делаете надрез, вы делаете его там, где хотите, и он остается таким, каким вы его нарезали. И по мере резки его нужно полировать. Все, что вам нужно, - это просто немного потереть ”.

“Ты не представляешь, - сказал Енох, - как много это значит для меня”.

“За эти годы, ” сказал ему почтальон, “ вы дали мне ужасно много дров. Разных пород дерева, которые никто никогда раньше не видел. Все это первоклассное и красивое. Пришло время мне вырезать что-нибудь для тебя ”.

“ А ты, ” сказал Енох, “ много для меня сделал. Таскал вещи из города.

“ Енох, ” сказал Уинслоу, “ ты мне нравишься. Я не знаю, кто ты, и не собираюсь спрашивать, но в любом случае ты мне нравишься.

- Хотел бы я сказать тебе, кто я такой, - сказал Енох.

“Что ж, - сказал Уинслоу, подходя и усаживаясь за руль, - не имеет большого значения, кто каждый из нас, главное, чтобы мы ладили друг с другом. Если бы некоторые страны только извлекли урок из такого маленького соседства, как наше, — урок того, как ладить, — мир был бы намного лучше ”.

Енох серьезно кивнул. - Выглядит не слишком хорошо, не так ли?

“Конечно, нет”, - сказал почтальон, заводя машину.

Енох стоял и смотрел, как машина отъезжает, спускаясь с холма, поднимая по ходу движения облако пыли.

Затем он снова посмотрел на свою деревянную статуэтку.

Это было так, как если бы деревянная фигура шла по вершине холма, обнаженная перед всей силой ветра и согнутая под порывами ветра.

Почему? Интересно, подумал он. Что такого увидел в нем почтальон, что изобразил его гуляющим по ветру?

OceanofPDF.com

9

Он положил винтовку и кольчугу на клочок пыльной травы и аккуратно завернул статуэтку в лист бумаги. Он решил поставить его либо на каминную полку, либо, что еще лучше, на кофейный столик, стоявший рядом с его любимым креслом в углу у письменного стола. Он хотел, признался он себе с некоторым тихим смущением, чтобы она была под рукой, чтобы он мог посмотреть на нее или взять в руки в любое время, когда пожелает. И он удивился тому глубокому, согревающему сердце и удовлетворяющему душу удовольствию, которое получил от подарка почтальона.

Он знал, что это не потому, что ему редко дарили подарки. Едва ли проходила неделя, чтобы инопланетные путешественники не оставляли ему несколько подарков. Дом был захламлен, а внизу, в похожем на пещеру подвале, тянулась стена из полок, забитых вещами, которые ему дали. Возможно, так оно и было, сказал он себе, потому что это был подарок с Земли, от одного из его собственного вида.

Он сунул завернутую статуэтку под мышку и, прихватив винтовку и почту, направился домой по заросшей кустарником тропинке, которая когда-то была дорогой для фургонов, ведущей на ферму.

Трава превратилась в толстый дерн между древними колеями, которые были так глубоко врезаны в глину железными шинами старинных фургонов, что они все еще представляли собой не более чем голую, утрамбованную землю, в которой ни одно растение еще не успело укорениться. Но по обе стороны от опушки леса по полю ползли заросли кустарника высотой в человеческий рост или выше, так что теперь можно было двигаться по зеленому проходу.

Но в определенных местах совершенно необъяснимым образом — возможно, из—за характера почвы или просто из-за капризов природы - рост кустарника замедлился, и с вершины хребта открывался вид на долину реки.

Именно с одной из таких выгодных точек Енох уловил вспышку в зарослях деревьев на краю старого поля, недалеко от источника, где он нашел Люси.

Он нахмурился, увидев вспышку, и тихо встал на тропинке, ожидая ее повторения. Но она не повторилась.

Он знал, что это был один из наблюдателей, который с помощью бинокля наблюдал за станцией. Вспышка, которую он увидел, была отражением солнца на стеклах очков.

Кто они такие? он задумался. И почему они должны были наблюдать? Это продолжалось уже некоторое время, но, как ни странно, не было ничего, кроме наблюдения. Не было никакого вмешательства. Никто не пытался приблизиться к нему, и он понял, что такой подход мог быть довольно простым и вполне естественным. Если бы они — кем бы они ни были — пожелали поговорить с ним, можно было бы организовать самую обычную встречу во время любой из его утренних прогулок.

Но, по-видимому, пока они не хотели разговаривать.

Что же тогда, подумал он, они хотели сделать? Возможно, следить за ним. И в этом отношении, подумал он с кривой внутренней усмешкой, они могли бы познакомиться с образом его жизни в первые десять дней наблюдения.

Или, возможно, они могли ожидать какого-то события, которое дало бы им ключ к разгадке того, что он мог делать. И в этом направлении не было ничего, кроме определенного разочарования. Они могли бы наблюдать за этим тысячу лет и не уловить ни малейшего намека на это.

Он отвернулся от пейзажа и побрел вверх по дороге, обеспокоенный и озадаченный тем, что узнал о наблюдателях.

Возможно, подумал он, они не пытались связаться с ним из-за определенных историй, которые могли быть рассказаны о нем. Истории, которые никто, даже Уинслоу, не стал бы ему рассказывать. Интересно, подумал он, какие истории о нем могли бы к настоящему времени сочинить соседи — сказочные народные сказки, которые можно было бы рассказывать, затаив дыхание, об углу у камина?

Может быть, и хорошо, подумал он, что он не знает этих историй, хотя казалось бы почти несомненным, что они существуют. И, возможно, к лучшему, что наблюдатели не пытались установить с ним контакт. Пока контакта не было, он все еще был в относительной безопасности. Пока не было вопросов, не должно быть и ответов.

Вы действительно, спросили бы они, тот самый Енох Уоллес, который в 1861 году отправился сражаться за старого Эйба Линкольна? И на это был один ответ, мог быть только один ответ. Да, он должен был бы сказать, что я тот самый человек.

И из всех вопросов, которые они могли бы ему задать, это был бы единственный, на который он мог бы ответить правдиво. Для всех остальных обязательно было бы молчание или уклонение от ответа.

Они спрашивали, почему он не постарел - как он мог оставаться молодым, когда все человечество состарилось. И он не мог сказать им, что он не стареет внутри станции, что он стареет только тогда, когда выходит из нее, что он стареет на час каждый день во время своих ежедневных прогулок, что он может состариться на час или около того, работая в своем саду, что он может состариться на пятнадцать минут, сидя на ступеньках и любуясь прекрасным закатом. Но когда он снова вернулся в дом, процесс старения был полностью остановлен.

Он не мог сказать им этого. И было многое другое, чего он не мог им сказать. Он знал, что может наступить время, если они однажды свяжутся с ним, что ему придется бежать от вопросов и полностью отрезать себя от мира, оставаясь изолированным в стенах станции.

Такой курс не представлял бы никаких физических трудностей, поскольку он мог бы жить на территории станции без каких-либо неудобств. Он ни в чем не будет нуждаться, потому что инопланетяне снабдят его всем необходимым, чтобы остаться живым и здоровым. Время от времени он покупал человеческую еду, заставляя Уинслоу покупать ее и возить из города, но только потому, что испытывал тягу к пище своей родной планеты, в особенности к тем простым продуктам, которые были у него в детстве и в дни участия в предвыборных кампаниях.

И, сказал он себе, даже эти продукты вполне могут быть получены в процессе дублирования. Кусок бекона или дюжина яиц могли быть отправлены на другую станцию и оставаться там в качестве основного образца для импульсов образца, посылаемых ему по мере необходимости.

Но была одна вещь, которую инопланетяне не могли предоставить, — контакты с людьми, которые он поддерживал через Уинслоу и почту. Оказавшись запертым на станции, он был бы полностью отрезан от мира, который он знал, поскольку газеты и журналы были его единственным контактом. Работа радиоприемника на станции была невозможна из-за помех, создаваемых установками.

Он не знал бы, что происходит в мире, больше не знал бы, как обстоят дела снаружи. Его таблица пострадает от этого и станет в значительной степени бесполезной; хотя, сказал он себе, сейчас она почти бесполезна, поскольку он не мог быть уверен в правильном использовании факторов.

Но помимо всего этого, он будет скучать по этому маленькому внешнему миру, который он так хорошо узнал, по этому маленькому уголку мира, окруженному его прогулками. Возможно, именно прогулки, подумал он, больше, чем что-либо другое, сделали его человеком и гражданином Земли.

Он задавался вопросом, насколько важно было бы, чтобы он оставался интеллектуально и эмоционально гражданином Земли и представителем человеческой расы. Возможно, подумал он, для этого не было причин. Учитывая, что космополитизм галактики был у него под рукой, возможно, с его стороны было даже провинциально так настаивать на продолжении отождествления себя со старой родной планетой. Возможно, он что-то теряет из-за этого провинциализма.

Но он знал, что не в его силах было повернуться спиной к Земле. Это было место, которое он любил слишком сильно — скорее всего, больше, чем те другие люди, которые не уловили его проблеска далеких и непознанных миров. Человек, сказал он себе, должен к чему-то принадлежать, должен обладать некоторой лояльностью и индивидуальностью. Галактика слишком велика, чтобы какое-либо существо могло стоять обнаженным и одиноким.

Жаворонок выпорхнул из заросшего травой участка и взмыл высоко в небо, и, увидев его, он подождал, пока из его горла не вырвется жидкая песенка и не упадет ниоткуда. Но песни, какой она была бы весной, не было.

Он побрел вниз по дороге и теперь впереди увидел суровую станцию, возвышающуюся на гребне холма.

Забавно, подумал он, что он должен думать об этом как о станции, а не как о доме, но станцией это было дольше, чем домом.

Он увидел, что в нем была какая-то уродливая твердость, как будто оно могло взойти на вершину этого хребта и намеревалось остаться там навсегда.

Оно, конечно, оставалось бы, если бы кто-то захотел этого, до тех пор, пока кто-то этого хотел. Ибо не было ничего, что могло бы прикоснуться к нему.

Даже если когда-нибудь ему придется остаться в ее стенах, станция все равно устоит перед наблюдением всего человечества, перед любопытством всего человечества. Они не могли ни расколоть его, ни выдолбить, ни сломать. Они ничего не могли поделать. Все его наблюдения, все его размышления, весь его анализ ничего не дали бы Человеку, кроме знания того, что на вершине этого хребта существовало в высшей степени необычное здание. Ибо он мог пережить что угодно, кроме термоядерного взрыва — и, возможно, даже это.

Он вышел во двор и обернулся, чтобы посмотреть назад, на группу деревьев, из которых исходила вспышка, но теперь не было ничего, что указывало бы на то, что там кто-то был.

OceanofPDF.com

10

Внутри станции жалобно свистел автоответчик.

Енох повесил пистолет, бросил почту и статуэтку на стол и направился через комнату к свистящей машине. Он нажал кнопку, нажал на рычаг, и свист прекратился.

На табличке с сообщением он прочел:

НОМЕР 406,302 До СТАНЦИИ 18327. ПРИБУДЕТ РАНО ВЕЧЕРОМ По ВАШЕМУ ВРЕМЕНИ. ПЕЙТЕ ГОРЯЧИЙ КОФЕ. УЛИСС.

Енох ухмыльнулся. Улисс и его кофе! Он был единственным из инопланетян, кому когда-либо нравились какие-либо земные блюда или напитки. Были и другие, кто пробовал их, но не более одного или двух раз.

Забавно получилось с Улиссом, подумал он. Они понравились друг другу с самого начала, с того дня, во время грозы, когда они сидели на ступеньках и маска человеческого облика слетела с лица инопланетянина.

Это было ужасное лицо, некрасивое и отталкивающее. Лицо, подумал Енох, жестокого клоуна. Размышляя об этом, он гадал, что именно пришло ему в голову, ведь клоуны никогда не были жестокими. Но здесь было то, что могло быть — разноцветное лоскутное одеяло на лице, твердая, плотно сжатая челюсть, тонкая щель рта.

Потом он увидел глаза, и они отменили все остальное. Они были большими, в них светились мягкость и понимание, и они тянулись к нему, как другое существо могло бы протянуть свои руки в знак дружбы.

Дождь с шипением поднялся по земле и застучал по крыше машинного сарая, а затем обрушился на них, косые струи дождя сердито забарабанили по пыли, лежавшей поперек двора, в то время как удивленные, перепачканные куры отчаянно разбежались в поисках укрытия.

Енох вскочил на ноги и, схватив собеседника за руку, потащил его под прикрытие крыльца.

Они стояли лицом друг к другу, и Улисс протянул руку и снял расколотую маску, обнажив круглую голову без единого волоска на ней — и раскрашенное лицо. Лицо, как у дикого и неистового индейца, раскрашенного для выхода на тропу войны, за исключением того, что кое-где виднелись клоунские штрихи, как будто вся картина была задумана для того, чтобы подчеркнуть непоследовательные гротески войны. Но даже приглядевшись, Енох понял, что это была не краска, а естественная окраска этого предмета, пришедшего откуда-то со звезд.

Каковы бы ни были другие сомнения или удивление, Енох нисколько не сомневался, что это странное существо было не с Земли. Ибо оно не было человеком. Это могло бы быть в человеческом обличье, с парой рук и ног, с головой и лицом. Но в этом была суть бесчеловечности, почти отрицания человечности.

Возможно, в старину, подумал он, это был демон, но прошли те времена (хотя в некоторых районах страны они не совсем прошли), когда верили в демонов, или в привидения, или в любого другого представителя того жуткого племени, которое в воображении человека когда-то ходило по Земле.

Со звезд, сказал он. И, возможно, так оно и было. Хотя в этом не было никакого смысла. Такого никто никогда не мог себе представить даже в самой чистой фантазии. Не за что было ухватиться, не за что уцепиться. Для этого не было никаких критериев и не было никаких правил. И это оставляло что-то вроде белого пятна в мыслях, которое со временем могло бы заполниться, но сейчас это был не более чем туннель великого чуда, который продолжался бесконечно.

“Не торопись”, - сказал инопланетянин. “Я знаю, что это нелегко. И я не знаю, что я могу сделать, чтобы облегчить это. В конце концов, у меня нет возможности доказать, что я со звезд”.

- Но ты так хорошо говоришь.

“ Ты имеешь в виду, на твоем языке. Это было не слишком сложно. Если бы ты только знал все языки галактики, ты бы понял, насколько это не сложно. Ваш язык не сложный. Он базовый, и есть много концепций, с которыми ему не нужно иметь дело ”.

И Енох признал, что это вполне могло быть правдой.

“Если хочешь, ” сказал инопланетянин, “ я могу уйти куда-нибудь на день или два. Дам тебе время подумать. Потом я мог бы вернуться. К тому времени ты бы уже все обдумал.

Енох натянуто улыбнулся, и улыбка на его лице показалась неестественной.

“Это дало бы мне время, - сказал он, - поднять тревогу по всей округе. Возможно, вас ждет засада”.

Инопланетянин покачал головой. “Я уверен, что ты бы этого не сделал. Я бы рискнул. Если ты хочешь, чтобы я...”

“Нет”, - сказал Енох так спокойно, что сам удивился. “Нет, когда тебе нужно с чем-то столкнуться, ты встречаешь это лицом к лицу. Я научился этому на войне.

“Ты справишься”, - сказал инопланетянин. “У тебя все будет хорошо. Я не ошибся в тебе, и это заставляет меня гордиться тобой”.

- Недооцениваешь меня?

“ Ты же не думаешь, что я просто так пришел сюда замерзшим? Я знаю о тебе, Енох. Возможно, почти столько же, сколько ты знаешь о себе. Возможно, даже больше.

- Ты знаешь, как меня зовут?

- Конечно, хочу.

“Что ж, это прекрасно”, - сказал Енох. “А как насчет твоего собственного?”

“Я охвачен великим смущением”, - сказал ему инопланетянин. “Ибо у меня нет имени как такового. Идентификация, конечно, соответствует целям моей расы, но ничего такого, что мог бы сформировать язык.

Внезапно, без всякой причины, Енох вспомнил эту сутулую фигуру, взгромоздившуюся на верхнюю перекладину забора с палкой в одной руке и складным ножом в другой, которая безмятежно строгала, в то время как пушечные ядра свистели над головой, а менее чем в полумиле от них мушкеты рычали и потрескивали в клубах порохового дыма, поднимавшихся над линией фронта.

“Тогда тебе нужно имя, по которому тебя будут называть, - сказал он, - и это будет Улисс. Мне нужно как-нибудь называть тебя.

“Это приятно”, - сказал тот странный человек. “Но можно спросить, почему тебя зовут Улисс?”

“Потому что это имя, - сказал Енох, - великого человека моей расы”.

Конечно, это было безумие. Ибо не было никакого сходства между ними двумя — тем сутуловатым генералом Союза, который строгал, взгромоздившись на забор, и этим другим, который стоял на крыльце.

“Я рад, что ты выбрала именно его”, - сказал этот Улисс, стоя на крыльце. “ На мой взгляд, это звучит достойно, и, между нами двумя, я буду рад это вынести. И я буду называть тебя Енохом, как друзей по именам, потому что мы вдвоем будем работать вместе многие твои годы”.

Теперь все начинало проясняться, и эта мысль была ошеломляющей. Возможно, это и к лучшему, сказал себе Енох, что это подождало некоторое время, что он был так ошеломлен, что это не пришло к нему сразу.

“ Возможно, ” сказал Енох, борясь с осознанием, которое нахлынуло на него слишком быстро, “ я мог бы предложить тебе кое-что из еды. Я могла бы сварить кофе ... ”

“ Кофе, ” сказал Улисс, причмокивая тонкими губами. - Кофе у вас есть?

“Я приготовлю из него большую кастрюлю. Я разобью яйцо, чтобы оно хорошо осело ...”

“ Восхитительно, ” сказал Улисс. “Из всех напитков, которые я пил на всех планетах, которые посетил, кофе самый лучший”.

Они пошли на кухню, и Енох поворошил угли в кухонной плите, а затем подбросил новых дров. Он отнес кофейник к раковине, зачерпнул немного воды из ведерка и поставил кипятиться. Он пошел в кладовую за яйцами и спустился в погреб за ветчиной.

Улисс чопорно сидел на кухонном стуле и наблюдал за его работой.

- Ты ешь яичницу с ветчиной? - спросил Енох.

“Я ем все, что угодно”, - сказал Улисс. “Моя раса наиболее легко приспосабливается. Вот почему меня послали на эту планету в качестве — как вы это называете?— возможно, наблюдатель”.

- Разведчик, - предположил Енох.

- Вот именно, разведчик.

С ним было легко разговаривать, сказал себе Енох, почти как с другим человеком, хотя, видит Бог, он мало походил на человека. Вместо этого он выглядел как какая-то возмутительная карикатура на человека.

“ Ты живешь здесь, в этом доме, ” сказал Улисс, - очень, очень долго. Ты испытываешь к нему привязанность.

“Это был мой дом, - сказал Енох, - с того дня, как я родился. Меня не было там почти четыре года, но это всегда был мой дом”.

“ Я буду рад, ” сказал ему Улисс, “ что сам снова вернусь домой. Меня слишком долго не было. На таких заданиях, как это, это всегда слишком долго.

Енох отложил нож, которым отрезал ломтик ветчины, и тяжело опустился на стул. Он уставился на Улисса, сидевшего через стол от него.

“ Ты? ” спросил он. - Ты собираешься домой?

“Ну, конечно”, - сказал ему Улисс. “Теперь, когда моя работа почти закончена. У меня есть дом. А ты думал, я этого не делал?

“ Я не знаю, ” слабо ответил Енох. - Я никогда об этом не думал.

И это было все, он знал. Ему не приходило в голову связать такое существо, как это, с такой вещью, как дом. Ибо только у человеческих существ было место, называемое домом.

“Когда-нибудь, ” сказал Улисс, “ я расскажу тебе о своем доме. Возможно, когда-нибудь ты даже навестишь меня”.

- Там, среди звезд, - ответил Енох.

“ Сейчас тебе это кажется странным, ” сказал Улисс. “ Потребуется время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Но когда вы узнаете нас поближе — всех нас, - вы поймете. И я надеюсь, что мы вам понравимся. На самом деле мы неплохие люди. Ни один из множества таких разных типов, как мы.

Звезды, сказал себе Енох, были где-то там, в одиночестве космоса, и он не мог даже предположить, как далеко они были, ни что они собой представляли, ни почему. Другой мир, подумал он — нет, это было неправильно — много других миров. Там были люди, возможно, много других людей; вероятно, разные люди для каждой другой звезды. И один из них сидел здесь, на этой самой кухне, ожидая, пока закипит кофе, поджарятся ветчина и яйца.

“Но почему?” спросил он. “Но почему?”

“Потому что, - сказал Улисс, - мы странствующий народ. Нам нужна здесь станция для путешествий. Мы хотим превратить этот дом в станцию, а вы сохранить станцию”.

-Вэтом доме?

“Мы не могли построить станцию, потому что тогда у нас были бы люди, спрашивающие, кто ее строит и для чего она может быть. Поэтому мы вынуждены использовать существующую структуру и изменять ее для наших нужд. Но только внутри. Мы оставляем внешнее таким, какое оно есть, то есть внешне. Ибо не должно быть никаких вопросов. Должно быть ...”

-Но путешествовать...

“От звезды к звезде”, - сказал Улисс. “Быстрее, чем сама мысль об этом. Быстрее, чем моргание. Есть то, что вы назвали бы механизмом, но это не механизм — не то же самое, что механизм, о котором вы думаете ”.

“ Вы должны извинить меня, ” смущенно сказал Енох. - Это кажется таким невозможным.

- Ты помнишь, как в Милвилл пришла железная дорога?

“ Да, я помню это. Я был совсем ребенком.

Тогда подумай об этом так. Это просто еще одна железная дорога, а Земля - просто еще один город, и этот дом станет станцией для этой новой и непохожей железной дороги. Единственная разница в том, что никто на Земле, кроме вас, не будет знать, что железная дорога находится здесь. Потому что это будет не более чем точка отдыха и пересадки. Никто на Земле не может купить билет для проезда по железной дороге”.

В таком виде, конечно, это звучало просто, но Енох чувствовал, что это было очень далеко от простоты.

“ Железнодорожные вагоны в космосе? - спросил он.

“Не железнодорожные вагоны”, - сказал ему Улисс. “Это что-то другое. Я не знаю, с чего начать, чтобы рассказать тебе...”

“ Возможно, тебе стоит выбрать кого-нибудь другого. Кого-нибудь, кто понял бы.

На этой планете нет никого, кто мог бы хотя бы отдаленно понять. Нет, Енох, мы поступим с тобой так же, как и с любым другим. Во многих отношениях гораздо лучше, чем с кем бы то ни было”.

-Но...

- В чем дело, Енох? - спросил я.

“Ничего”, - ответил Енох.

Потому что теперь он вспомнил, как сидел на ступеньках, думая о своем одиночестве и о новом начале, зная, что ему не избежать нового начала, что он должен начать с нуля и строить свою жизнь заново.

И вот, внезапно, это новое начало — более чудесное и устрашающее, чем все, о чем он мог мечтать даже в момент безумия.

OceanofPDF.com

11

Енох зарегистрировал сообщение и отправил свое подтверждение:

ПОЛУЧЕН НОМЕР 406302. КОФЕ НА ОГНЕ. ЕНОХ.

Очистив машину, он подошел к резервуару для жидкости № 3, который приготовил перед уходом. Он проверил температуру и уровень раствора и еще раз убедился, что резервуар надежно закреплен по отношению к материализатору.

Оттуда он подошел к другому материализатору, официальному и аварийному, расположенному в углу, и внимательно осмотрел его. Все было в порядке, как обычно. Все всегда было в порядке, но перед каждым визитом Улисса он обязательно проверял это. Если бы что-то было не так, он ничего не смог бы с этим поделать, кроме как отправить срочное сообщение в Галактический центр. В этом случае кто-нибудь пришел бы на обычном материализаторе и придал ему форму.

Ибо официальный и аварийный материализатор был именно тем, что подразумевалось под его названием. Он использовался только для официальных визитов персонала Галактического центра или для возможных чрезвычайных ситуаций, и его эксплуатация полностью выходила за рамки местной станции.

Улисс, как инспектор этой и нескольких других станций, мог воспользоваться официальным материализатором в любое время по своему желанию без предварительного уведомления. Но за все годы, что он приезжал на станцию, он ни разу не подводил, вспомнил Енох с оттенком гордости, сообщив, что он приезжает. Он знал, что это была любезность, которой могли не удостоиться все остальные станции великой галактической сети, хотя были некоторые из них, которым можно было бы оказать равное отношение.

Сегодня вечером, подумал он, ему, вероятно, следует рассказать Улиссу о часах, выставленных на станции. Возможно, ему следовало сказать ему об этом раньше, но он не хотел признавать, что человеческая раса может оказаться проблемой для галактической системы.

Это было безнадежно, думал он, его навязчивая идея представлять людей Земли хорошими и разумными. Ибо во многих отношениях они не были ни хорошими, ни разумными; возможно, потому, что еще не совсем повзрослели. Они были умны, расторопны, временами сострадательны и даже понимали, но во многих других отношениях потерпели сокрушительную неудачу.

Но если бы у них был шанс, сказал себе Енох, если бы они когда-нибудь получили передышку, если бы им только можно было рассказать, что происходит в космосе, тогда они взяли бы себя в руки и соответствовали бы требованиям, а затем, со временем, были бы приняты в великое братство людей звезд.

Однажды признанные, они докажут свою ценность и будут добиваться своего, потому что они все еще молодая раса и полны энергии — иногда, может быть, даже слишком большой энергии.

Енох покачал головой и прошел через комнату, чтобы сесть за свой стол. Вытянув перед собой пачку писем, он вытащил ее из бечевки, которой Уинслоу связал все это вместе.

Там были ежедневные газеты, еженедельник новостей, два журнала —Nature и Science— и the letter.

Он отодвинул бумаги и дневники в сторону и взял письмо. Он увидел, что это был листок авиапочты с лондонским штемпелем, а на обратном адресе стояло незнакомое ему имя. Он недоумевал, почему неизвестный человек пишет ему из Лондона. Хотя, напомнил он себе, любой, кто пишет из Лондона или вообще откуда бы то ни было, был бы неизвестным человеком. Он никого не знал ни в Лондоне, ни где-либо еще в мире.

Он развернул лист бумаги и разложил его на столе перед собой, придвинув настольную лампу поближе, чтобы свет падал на написанное.

Уважаемый сэр (прочитал он), я бы предположил, что я вам неизвестен. Я один из нескольких редакторов британского журнала Nature, подписчиком которого вы являетесь уже много лет. Я не пользуюсь фирменным бланком журнала, потому что это письмо личное, неофициальное и, возможно, даже не в лучшем вкусе.

Возможно, вам будет интересно узнать, что вы являетесь нашим старейшим подписчиком. Вы находитесь в наших списках рассылки более восьмидесяти лет.

Хотя я понимаю, что это не мое дело, я хотел бы знать, подписывались ли вы сами на нашу публикацию в течение такого длительного времени, или возможно, что ваш отец или кто-то из ваших близких был первоначальным подписчиком, и вы просто позволили продолжить подписку от его имени.

Мой интерес, несомненно, представляет собой необоснованное и непростительное любопытство, и если вы, сэр, решите проигнорировать мой запрос, то это полностью в ваших правах и подобает вам поступить так. Но если вы не возражаете ответить, я был бы признателен за ответ.

Я могу только сказать в свое оправдание, что я так долго был связан с нашим изданием, что испытываю определенное чувство гордости за то, что кто-то находил его достойным внимания на протяжении более восьмидесяти лет. Я сомневаюсь, что многие издания могут похвастаться таким давним интересом со стороны какого-либо мужчины.

Позвольте мне заверить вас, сэр, в моем глубочайшем уважении.

Искренне ваш.

А затем подпись.

Енох оттолкнул от него письмо.

И вот оно снова, сказал он себе. Здесь был еще один наблюдатель, хотя и сдержанный, вежливый и вряд ли способный причинить неприятности.

Но кто-то другой обратил на это внимание, кто испытал укол удивления, увидев, что один и тот же человек подписывается на журнал более восьмидесяти лет.

С годами их становилось все больше и больше. Он должен был заботиться не только о наблюдателях, разбивших лагерь за пределами станции, но и о других потенциальных наблюдателях. Мужчина мог быть настолько скромным, насколько это ему удавалось, и все равно он не мог спрятаться. Рано или поздно весь мир догонит его и столпится у его двери, сгорая от нетерпения узнать, почему он может прятаться.

Он знал, что бесполезно надеяться на еще какое-то время. Мир приближался.

Почему они не могут оставить меня в покое? подумал он. Если бы он только мог объяснить, как обстоят дела, они могли бы оставить его в покое. Но он не мог объяснить им. И даже если бы он мог, некоторые из них все равно пришли бы сюда толпой.

На другом конце комнаты материализатор просигналил, привлекая внимание, и Енох обернулся.

Прибыл тубанец. Он был в резервуаре, темным шарообразным сгустком вещества, а над ним, медленно плавая в растворе, находился какой-то куб.

Багаж, подумал Енох. Но в сообщении говорилось, что багажа не будет.

Как раз в тот момент, когда он торопливо пересекал комнату, до него донесся щелчок — тубан разговаривал с ним.

“Презентация для вас”, - гласил щелчок. “Мертвая растительность”.

Енох уставился на куб, плавающий в жидкости.

“Возьми его”, - щелкнул Тубан. “Приведи его для себя”.

Неумело Енох отчеканил свой ответ, постукивая пальцами по стеклянной стенке резервуара: “Благодарю тебя, милостивый”. Размышляя при этом, использует ли он надлежащую форму обращения к этому сгустку материи. Мужчина, сказал он себе, может ужасно запутаться в этом конкретном пункте этикета. Были некоторые из этих существ, к которым обращались цветистым языком (и даже в этих случаях цветистость была разной), и другие, с которыми разговаривали в самых простых, резких выражениях.

Он сунул руку в резервуар, достал куб и увидел, что это брусок тяжелого дерева, черного, как эбеновое дерево, и такого мелкозернистого, что он очень походил на камень. Он мысленно усмехнулся, подумав о том, что, слушая Уинслоу, стал экспертом в оценке художественного дерева.

Он положил дрова на пол и снова повернулся к резервуару.

“ Не могли бы вы, ” щелкнул пальцем тубанец, - рассказать, что вы с ним делаете? Для нас это совершенно бесполезный материал.

Енох колебался, отчаянно роясь в своей памяти. Интересно, что это за код, означающий “вырезать”?

- Ну? - спросил тубанец.

“ Ты должен извинить меня, милостивый. Я нечасто пользуюсь этим языком. Я не владею им.

“ Пожалуйста, отбрось ‘милостивый’. Я обычное существо.

“ Придай ему форму, ” постучал Енох. “ В другую форму. Ты визуальное существо? Тогда я покажу тебе одно.

“ Не визуально, ” сказал тубанец. - И многое другое, не визуально.

Когда его доставили, это был шар, а теперь он начал расплющиваться.

- Ты, - щелкнул тубанец, - двуногое существо.

“Это то, что я есть”.

“ Ваша планета. Это твердая планета?

Твердый? Енох задумался. О да, твердый, а не жидкий.

“ Твердая на четверть, ” постучал он. - Остальное жидкое.

“Мой почти весь жидкий. Только немного твердого. Очень спокойный мир”.

- Я хочу спросить тебя об одной вещи, - постучал Енох.

“Спрашивай”, - сказало существо.

“ Ты математик. Я имею в виду всех вас, ребята.

“Да”, - сказало существо. “Отличное развлечение. Занимает разум”.

- Ты хочешь сказать, что не пользуешься им?

“ О, да, когда-то пользовались. Но в использовании больше нет необходимости. Все, что нам нужно, мы получили очень давно. А теперь отдыхай”.

- Я слышал о вашей системе числовых обозначений.

“Совсем другой”, - щелкнул Тубан. “Гораздо лучшая концепция”.

- Ты можешь рассказать мне об этом?

- Вам известна система обозначений, используемая жителями Поляриса VII?

- Нет, не знаю, - постучал Енох.

“ Тогда нет смысла рассказывать тебе о наших. Сначала нужно познакомиться с Полярисом.

Так вот оно что, подумал Енох. Он мог бы знать. В галактике было так много знаний, а он знал об этом так мало, так мало понимал из того немногого, что знал сам.

На Земле были люди, которые могли разобраться в этом. Люди, которые отдали бы все, кроме самой своей жизни, чтобы узнать то немногое, что знал он, и могли бы использовать все это.

Там, среди звезд, лежал огромный массив знаний, часть из которых была расширением того, что знало человечество, часть касалась вопросов, о которых Человек еще не подозревал, и использовалась способами и для целей, которые Человек еще не представлял. И никогда не смог бы представить, если бы остался один.

Еще сотня лет, подумал Енох. Многому ли он научится за следующую сотню лет? За следующую тысячу?

“ Теперь я отдыхаю, ” сказал тубанец. - Приятно с тобой побеседовать.

OceanofPDF.com

12

Енох отвернулся от резервуара и поднял деревянный чурбан. С него натекла небольшая лужица жидкости и, поблескивая, растеклась по полу.

Он понес чурбан через комнату к одному из окон и осмотрел его. Чурбан был тяжелый, черный, мелкозернистый, в одном углу сохранился кусочек коры. Она была распилена. Кто-то обрезал ее по размеру, чтобы она подходила к резервуару, в котором покоился Тубан.

Он вспомнил статью, прочитанную им в одной из ежедневных газет всего день или два назад, в которой ученый утверждал, что в жидком мире никогда не сможет развиться большой разум.

Но этот ученый ошибался, поскольку раса тубан была настолько развитой, что существовали и другие жидкие миры, которые были членами галактического содружества. Есть много вещей, сказал он себе, от которых Человеку придется отучиться, равно как и многому научиться, если он когда-нибудь познакомится с галактической культурой.

Во-первых, ограничение скорости света.

Ведь если бы ничто не двигалось быстрее скорости света, то галактическая транспортная система была бы невозможна.

Но не следует осуждать Человека, напомнил он себе, за то, что он установил скорость света в качестве основного ограничения. Наблюдения — это все, что Человек — или кто бы то ни было, если уж на то пошло, - мог использовать в качестве данных, на которых основывались его предположения. И поскольку человеческая наука до сих пор не обнаружила ничего, что постоянно двигалось бы быстрее скорости света, то должно быть обоснованным предположение, что ничто не могло или не двигалось постоянно быстрее. Но это справедливо только как предположение и не более того.

Ибо импульсные импульсы, которые переносили существ от звезды к звезде, были почти мгновенными, независимо от расстояния.

Он стоял и думал об этом, и, как он признался себе, человеку все еще было трудно поверить.

Несколько мгновений назад существо в резервуаре покоилось в другом резервуаре на другой станции, и материализатор создал его образец — не только его тела, но и самой его жизненной силы, того, что давало ему жизнь. Затем импульсный паттерн почти мгновенно переместился через бездны космоса к приемнику этой станции, где этот паттерн был использован для дублирования тела, разума, памяти и жизни того существа, которое сейчас лежало мертвым на расстоянии многих световых лет от нас. И в резервуаре новое тело, и новый разум, и память, и жизнь приняли почти мгновенную форму — совершенно новое существо, но точно такое же, как старое, так что идентичность продолжалась, а сознание (сама мысль прерывалась не более чем на мгновение), так что со всеми намерениями и целями существо было тем же самым.

Были ограничения на характер импульсов, но это не имело никакого отношения к скорости, поскольку импульсы могли пересекать всю галактику с небольшим запаздыванием по времени. Но при определенных условиях схемы имели тенденцию нарушаться, и именно поэтому станций должно быть много — их много тысяч. Облака пыли или газа или области с высокой ионизацией, казалось, нарушали закономерности, и в тех секторах галактики, где наблюдались эти условия, скачки расстояний между станциями были значительно сокращены, чтобы сохранить правильность закономерности. Были участки, которые приходилось объезжать из-за высокой концентрации искажающего газа и пыли.

Енох задумался, сколько мертвых тел существа, которое сейчас покоилось в резервуаре, было оставлено на других станциях в ходе совершаемого им путешествия — поскольку это тело через несколько часов будет лежать мертвым внутри этого резервуара, когда образ существа снова будет отправлен на импульсных волнах.

Длинный след мертвецов, подумал он, тянущийся сквозь звезды, каждый из которых будет уничтожен струей кислоты и сброшен в глубоко расположенные резервуары, но само существо будет двигаться дальше и дальше, пока не достигнет своего конечного пункта назначения, чтобы выполнить цель своего путешествия.

И эти цели, задавался вопросом Енох, — многочисленные цели многих существ, которые проходили через станции, разбросанные по всему космосу? Были определенные случаи, когда, беседуя с путешественниками, они рассказывали о своей цели, но с большинством из них он так и не узнал о цели — да и не имел никакого права узнавать ее. Ибо он был всего лишь хранителем.

Мой хозяин, думал он, хотя и не каждый раз, потому что было много существ, которым хозяева были ни к чему. Но, во всяком случае, человек, который следил за работой станции и поддерживал ее в рабочем состоянии, который готовился к приему путешественников и который снова отправлял их в путь, когда это время должно было наступить. И которые выполняли мелкие поручения и любезности, в которых они могли нуждаться.

Он посмотрел на деревянный брусок и подумал, как был бы доволен им Уинслоу. Очень редко можно было встретить древесину, которая была бы такой черной или мелкозернистой, как эта.

Что бы подумал Уинслоу, подумал он, если бы только знал, что статуэтки, которые он вырезал, были сделаны из дерева, выросшего на неизвестных планетах, удаленных на много световых лет? Он знал, что Уинслоу, должно быть, много раз задавался вопросом, откуда взялись эти дрова и как его друг мог их раздобыть. Но он никогда не спрашивал. И, конечно, он также знал, что было что-то очень странное в этом человеке, который каждый день подходил к почтовому ящику, чтобы встретиться с ним. Но об этом он тоже никогда не спрашивал.

И это была дружба, сказал себе Енох.

И это дерево, которое он держал в руках, было еще одним свидетельством дружбы — дружбы звезд для каждого скромного смотрителя отдаленной и захолустной станции, затерянной в одном из спиральных рукавов, вдали от центра галактики.

Очевидно, с годами и по всему космосу распространился слух, что этот некий хранитель был коллекционером экзотических лесов — и так появились леса. Не только от тех рас, которые он считал своими друзьями, но и от совершенно незнакомых людей, таких, как капля, которая сейчас покоилась в резервуаре.

Он положил дрова на стол и подошел к холодильнику. Из него он достал ломтик выдержанного сыра, который Уинслоу купил для него несколько дней назад, и небольшой пакет с фруктами, который путешественник из Сирры Икс привез накануне.

“Проанализировано, - сказал он ему, - и вы можете съесть это без вреда. Это не вызовет проблем с вашим метаболизмом. Возможно, вы пробовали это раньше? Значит, ты не пробовала. Прости. Это очень вкусно. В следующий раз, когда тебе понравится, я принесу тебе еще.

Из шкафчика рядом с холодильником он достал маленькую плоскую буханку хлеба - часть рациона, которым его регулярно снабжал Галактический центр. Приготовленный из злаков, не похожих ни на какие известные на Земле, он имел отчетливый ореховый вкус с легчайшим намеком на какие-то инопланетные специи.

Он поставил еду на то, что называл кухонным столом, хотя кухни там не было. Затем он поставил кофеварку на плиту и вернулся к своему столу.

Письмо все еще лежало там, развернутое, и он сложил его и убрал в ящик стола.

Он снял коричневые папки с бумаг и сложил их в стопку. Из стопки он выбрал "Нью-Йорк Таймс" и уселся в свое любимое кресло почитать.

СОГЛАСОВАНА НОВАЯ МИРНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ, гласил вступительный заголовок.

Кризис разгорался месяц или больше, новейший из длинной серии кризисов, которые годами держали мир на грани срыва. И хуже всего, сказал себе Енох, было то, что большинство из них были сфабрикованными кризисами, когда та или иная сторона добивалась преимущества в безжалостной шахматной игре силовой политики, которая велась с конца Второй мировой войны.

Статьи в Times, посвященные конференции, имели довольно отчаянный, почти фаталистический оттенок, как будто авторы этих статей, а возможно, дипломаты и все остальные участники знали, что конференция ничего не даст — если, на самом деле, она не послужит углублению кризиса.

Наблюдатели в этой столице [написал один из сотрудников вашингтонского бюро Time] не уверены, что конференция в данном случае послужит тому, чему подобные конференции иногда служили в прошлом, либо отсрочит выяснение отношений по вопросам, либо продвинет перспективы урегулирования. Во многих кругах едва скрывается беспокойство по поводу того, что конференция, вместо этого, раздует пламя споров еще сильнее, не открыв в качестве компенсации никаких путей, с помощью которых компромисс мог бы показаться возможным. Принято считать, что конференция предоставляет время и место для трезвого взвешивания фактов и аргументов, но мало кто видит в созыве этой конференции какие-либо признаки того, что это может быть так.

Кофеварка теперь работала на полную мощность, и Енох, отбросив газету, подошел к плите, чтобы сорвать ее. Он достал из буфета чашку и подошел с ней к столу.

Но прежде чем приступить к еде, он вернулся к письменному столу, выдвинул ящик, достал свою медицинскую карту и разложил ее на столе. В очередной раз он задался вопросом, насколько обоснованным это может быть, хотя временами в некоторых его частях, казалось, был определенный смысл.

Он основал это на статистической теории Мизара и был вынужден, в силу специфики своего предмета, сместить некоторые факторы, заменить некоторые значения. Теперь он в тысячный раз задавался вопросом, не допустил ли он где-нибудь ошибку. Неужели его просеивание и замена разрушили действенность системы? И если да, то как он мог исправить ошибки, чтобы восстановить действительность?

Здесь, по его мнению, учитывались следующие факторы: уровень рождаемости и общая численность населения Земли, уровень смертности, стоимость валют, распределение стоимости жизни, посещаемость мест отправления культа, достижения медицины, технологические разработки, промышленные индексы, рынок труда, тенденции мировой торговли — и многие другие, включая те, которые на первый взгляд могут показаться не слишком важными: аукционная цена предметов искусства, предпочтения в отпуске и передвижениях, скорость транспорта, частота безумия.

Он знал, что статистический метод, разработанный математиками Мицара, сработает где угодно и над чем угодно, если его правильно применить. Но он был вынужден исказить его, переводя ситуацию на чужой планете в соответствие с ситуацией здесь, на Земле, — и в результате этого искривления оно все еще применимо?

Он вздрогнул, взглянув на это. Ибо, если бы он не допустил ошибки, если бы он все сделал правильно, если бы его переводы не привели к насилию над концепцией, тогда Земля катилась бы прямиком к еще одной большой войне, к холокосту ядерных разрушений.

Он разжал углы таблицы, и она снова свернулась в цилиндр.

Он потянулся за одним из плодов, которые принесло ему существо Сирра, и откусил от него. Он покатал его на языке, наслаждаясь нежностью вкуса. Это было, решил он, настолько хорошо, насколько гарантировало это странное птицеподобное существо.

Он помнил, что было время, когда он лелеял некоторую надежду, что диаграмма, основанная на теории Мицара, может показать если не способ положить конец всем войнам, то, по крайней мере, способ сохранить мир. Но карта никогда не давала никакого намека на путь к миру. Неумолимо, безжалостно она вела к войне.

Сколько еще войн, задавался он вопросом, могли бы выдержать люди Земли?

Конечно, никто не мог сказать наверняка, но это мог быть всего лишь еще один случай. Ибо оружие, которое будет использовано в грядущем конфликте, еще не было измерено, и не было человека, который мог бы приблизиться к реальной оценке результатов, которые даст это оружие.

Война была достаточно ужасной, когда люди сталкивались друг с другом с оружием в руках, но в любой нынешней войне огромные разрушения пронеслись бы по небу и поглотили бы целые города — нацеленные не на сосредоточение войск, а на все население.

Он снова протянул руку за картой, затем отдернул ее. Больше не было необходимости смотреть на нее. Он знал все наизусть. В этом не было никакой надежды. Он мог изучать это и ломать голову над этим до конца, и это ничуть не изменилось бы. Надежды не было вообще. Мир снова сотрясался, в слепом красном тумане ярости и беспомощности, на пути к войне.

Он продолжал есть, и фрукт оказался еще вкуснее, чем при первом укусе. “В следующий раз, “ сказало существо, - я принесу тебе еще”. Но может пройти много времени, прежде чем он придет снова, а может, и вовсе никогда не придет. Многие из них проезжали здесь всего один раз, хотя были и такие, кто появлялся каждую неделю или около того — старые, постоянные путешественники, ставшие близкими друзьями.

И была, вспомнил он, та небольшая группа любителей активного отдыха, которые много лет назад договорились о сверхдолгих остановках на станции, чтобы они могли сидеть за этим самым столом и часами напролет разговаривать, прибывая нагруженными корзинами с едой и питьем, как будто это был пикник.

Но в конце концов они перестали приходить, и прошли годы с тех пор, как он видел кого-либо из них. И он пожалел об этом, потому что они были лучшими товарищами.

Он выпил еще чашку кофе, лениво сидя в кресле и думая о тех старых добрых временах, когда пришла банда Хейзеров.

Его уши уловили слабый шелест, он быстро поднял глаза и увидел ее, сидящую на диване, одетую в скромные юбки с обручем 1860-х годов.

- Мэри! - удивленно воскликнул он, поднимаясь на ноги.

Она улыбалась ему своей особенной улыбкой, и он подумал, что она прекрасна, как никакая другая женщина на свете.

- Мэри, - сказал он, - так приятно видеть тебя здесь.

И вот, облокотившись на каминную полку, одетый в синюю униформу, с саблей за поясом и пышными черными усами, стоял еще один из его друзей.

“ Привет, Енох, ” сказал Дэвид Рэнсом. - Надеюсь, мы не помешали.

“Никогда”, - ответил ему Енох. “Как могут два друга вмешиваться?”

Он стоял у стола, и прошлое было с ним, доброе и спокойное прошлое, благоухающее розами и безрадостное прошлое, которое никогда его не покидало.

Где-то вдалеке раздавались звуки флейты, барабана и бряцанье боевой сбруи - мальчики маршировали на войну во главе с полковником, великолепно одетым в парадную форму верхом на огромном черном жеребце, и полковые знамена развевались на резком июньском ветру.

Он пересек комнату и подошел к дивану. Он слегка поклонился Мэри.

- С вашего разрешения, мэм, - сказал он.

“ Пожалуйста, сделай это, - попросила она. - Если ты будешь занят...

“ Вовсе нет, ” сказал он. - Я надеялся, что ты придешь.

Он сел на диван, не слишком близко к ней, и увидел, что ее руки очень чопорно сложены на коленях. Ему хотелось протянуть руку, взять ее руки в свои и задержать их в своих на мгновение, но он знал, что не сможет.

Потому что на самом деле ее там не было.

“ Я не видела тебя почти неделю, - сказала Мэри,- в последний раз. Как продвигается твоя работа, Енох?

Он покачал головой. “У меня все еще есть все проблемы. Наблюдатели все еще где-то там. И на карте написано ”война".

Дэвид отошел от камина и пересек комнату. Он сел в кресло и поправил саблю.

“Война, при том способе, которым они ведут ее в наши дни, - заявил он, - была бы плачевным делом. Не так, как мы боролись с этим, Енох.

“Нет, - сказал Енох, - не так, как мы сражались. И хотя война сама по себе была бы достаточно плохой, есть кое-что похуже. Если Земля вступит в новую войну, наш народ будет лишен, если не навсегда, то, по крайней мере, на многие столетия, права на совместное существование в космосе ”.

“Может быть, это не так уж плохо”, - сказал Дэвид. “Возможно, мы не готовы присоединиться к тем, кто в космосе”.

“Возможно, и нет”, - признал Енох. “Я скорее сомневаюсь, что мы такие. Но когда-нибудь мы могли бы ими стать. И этот день отодвинется далеко в будущее, если мы начнем новую войну. Вы должны как-то притвориться цивилизованными, чтобы присоединиться к этим другим расам ”.

“ Может быть, ” сказала Мэри, “ они никогда не узнают. Я имею в виду, о войне. Они никуда не ездят, кроме этой станции.

Енох покачал головой. “ Они бы знали. Я думаю, они наблюдают за нами. И в любом случае, они бы читали газеты”.

- Газеты, на которые вы подписываетесь?

“ Я берегу их для Улисса. Вон та куча в углу. Он забирает их обратно в Галактический центр каждый раз, когда приезжает. Вы знаете, он очень интересуется Землей, судя по тем годам, которые он провел здесь. А из Галактического центра, как только он их прочитал, у меня появилось предчувствие, что они путешествуют по уголкам галактики ”.

“Можете ли вы представить, - спросил Дэвид, - что могли бы сказать по этому поводу отделы рекламы этих газет, если бы только знали их объем распространения”.

Енох ухмыльнулся при мысли об этом

“ В Джорджии есть газета, - сказал Дэвид, - которая покрывает Дикси, как росой. Им пришлось бы придумать что-то, что сочетается с ”гэлакси".

“Перчатка”, - быстро ответила Мэри. “Покрывает галактику, как перчатка. Что вы об этом думаете?”

- Превосходно, - сказал Дэвид.

“ Бедный Енох, ” сокрушенно сказала Мэри. - Мы тут шутим, а у Еноха свои проблемы.

“Не мне решать, конечно”, - сказал ей Енох. “Я просто беспокоюсь за них. Все, что мне нужно делать, это оставаться внутри станции, и никаких проблем не возникнет. Как только вы закроете здесь дверь, проблемы мира окажутся надежно запертыми снаружи ”.

- Но ты не можешь этого сделать.

“Нет, я не могу”, - сказал Енох.

“Я думаю, вы, возможно, правы, - сказал Дэвид, - полагая, что эти другие расы, возможно, наблюдают за нами. Возможно, с прицелом на то, чтобы когда-нибудь пригласить человечество присоединиться к ним. Иначе зачем бы им понадобилось создавать станцию здесь, на Земле?”

“Они постоянно расширяют сеть”, - сказал Енох. “Им нужна была станция в этой солнечной системе, чтобы осуществить свое расширение в этот спиральный рукав”.

“Да, это достаточно верно, ” сказал Дэвид, “ но это не обязательно должна была быть Земля. Они могли бы построить станцию на Марсе и использовать инопланетянина в качестве сторожа, и все равно выполнили бы свою задачу ”.

“ Я часто думала об этом, ” сказала Мэри. “ Они хотели станцию на Земле и землянина в качестве ее хранителя. Для этого должна быть какая-то причина.

“Я надеялся, что они есть, - сказал ей Енох, - но, боюсь, они появились слишком рано. Для человеческой расы еще слишком рано. Мы не выросли. Мы все еще подростки”.

“Жаль”, - сказала Мэри. “Нам бы еще многому предстояло научиться. Они знают намного больше нас. Например, их концепция религии”.

“Я не знаю, ” сказал Енох, “ действительно ли это религия. Похоже, в ней мало тех атрибутов, которые мы ассоциируем с религией. И это не основано на вере. Этого не должно быть. Это основано на знании. Эти люди знают, понимаете ”.

- Ты имеешь в виду духовную силу.

“Это существует, - сказал Енох, - так же несомненно, как и все другие силы, составляющие вселенную. Существует духовная сила, точно так же, как существуют время, пространство, гравитация и все другие факторы, составляющие нематериальную вселенную. Он там, и они могут установить с ним контакт ...”

“Но не думаете ли вы, ” спросил Дэвид, “ что человечество может это почувствовать? Они этого не знают, но они это чувствуют. И тянутся, чтобы прикоснуться к этому. У них нет знаний, поэтому они должны делать все возможное с верой. И эта вера уходит корнями в далекое прошлое. Возможно, назад, в доисторические времена. Значит, грубая вера, но своего рода вера, цепляние за веру.

“Полагаю, да”, - сказал Енох. “Но на самом деле это была не та духовная сила, о которой я думал. Есть все другие вещи, материальные блага, методы, философии, которые человеческая раса могла бы использовать. Назовите практически любую отрасль науки, и там для нас найдется что-то большее, чем то, что у нас есть”.

Но его мысли вернулись к тому странному делу с духовной силой и еще более странной машине, которая была построена эоны назад, с помощью которой галактические народы смогли установить контакт с силой. У этой машины было название, но в английском языке не было слова, которое хотя бы близко подходило к ней. “Талисман” было самым близким, но "Талисман" - слишком грубое слово. Хотя именно это слово использовал Улисс, когда несколько лет назад они говорили об этом.

В галактике было так много вещей, так много концепций, думал он, которые не могли быть адекватно выражены ни на одном языке Земли. Талисман был больше, чем талисманом, а машина, получившая это название, была больше, чем просто машиной. В нем, наряду с определенными механическими концепциями, была задействована психическая концепция, возможно, какой-то вид психической энергии, неизвестный на Земле. Это и многое другое. Он прочитал кое-что из литературы о духовной силе и Талисмане и понял, вспомнил он, читая ее, как далеко он пал, как далеко должна пасть человеческая раса в понимании этого.

Талисманом могли управлять только определенные существа с определенными типами разума и чем-то еще помимо этого (может быть, подумал он, с определенными типами душ?). “Чувствительные” было словом, которое он использовал в своем мысленном переводе термина для обозначения такого рода людей, но опять же, он не мог быть уверен, подходит ли это слово. Талисман был передан на хранение самому способному, или самому действенному, или самому преданному (кем бы он ни был) из галактических сенситивов, которые носили его от звезды к звезде в своего рода вечном развитии. И на каждой планете люди приходили, чтобы установить личный контакт с духовной силой посредством вмешательства Талисмана и его хранителя.

Он обнаружил, что дрожит при мысли об этом — чистом экстазе протянуть руку и прикоснуться к духовности, которая разлилась по галактике и, несомненно, по всей вселенной. Там была бы уверенность, думал он, уверенность в том, что жизнь занимает особое место в великой схеме существования, что человек, каким бы маленьким, слабым, незначительным он ни был, все равно что-то значит в бескрайних просторах пространства и времени.

“Что случилось, Енох?” Спросила Мэри.

“ Ничего, ” сказал он. “ Я просто задумался. Прости. Сейчас я буду внимательнее.

“ Вы говорили, - сказал Дэвид, - о том, что мы можем найти в галактике. Во-первых, это была какая-то странная математика. Ты как-то рассказывал нам об этом, и это было что -то ...

“ Ты имеешь в виду математику Арктура, - сказал Енох. “ Я знаю немногим больше, чем когда рассказывал тебе о ней. Это слишком сложно. Она основана на символике поведения”.

Есть некоторые сомнения, сказал он себе, что это вообще можно назвать математикой, хотя, судя по анализу, так оно, вероятно, и было. Это было то, что ученые Земли, без сомнения, могли бы использовать, чтобы сделать возможным развитие социальных наук так же логично и эффективно, как обычная математика использовалась для создания земных гаджетов.

“ И биологию той расы на Андромеде, - добавила Мэри. - Тех, кто колонизировал все эти безумные планеты.

“ Да, я знаю. Но Земле пришлось бы немного повзрослеть в своем интеллектуальном и эмоциональном мировоззрении, прежде чем мы рискнули бы использовать ее так, как это делали андромедяне. Тем не менее, я полагаю, что у этого было бы свое применение ”.

Он внутренне содрогнулся, подумав о том, как андромедяне использовали это. И это, он знал, было доказательством того, что он все еще был человеком Земли, родственным всем пристрастиям, предрассудкам и прибауткам человеческого разума. Ибо то, что сделали андромедяне, было всего лишь проявлением здравого смысла. Если вы не можете колонизировать планету в вашем нынешнем виде, что ж, тогда вы меняете свой облик. Вы превращаете себя в существо, способное жить на планете, а затем принимаете ее в той чуждой форме, в которую вы изменили себя. Если вам нужно быть червем, тогда вы становитесь червем - или насекомым, или моллюском, или чем угодно еще. И вы меняете не только свое тело, но и свой разум на тот тип разума, который будет необходим для жизни на этой планете.

“Здесь есть все лекарства, ” сказала Мэри, “ и микстуры. Медицинские знания, которые могут быть применимы на Земле. Там была та маленькая посылка, которую тебе прислал Галактический центр.

“Пакет лекарств, ” сказал Енох, “ которые могли бы вылечить почти все болезни на Земле. Это, пожалуй, ранит меня больше всего. Знать, что они там, в шкафу, на самом деле на этой планете, где они нужны стольким людям ”.

“Вы могли бы разослать образцы по почте, - сказал Дэвид, - медицинским ассоциациям или какому-нибудь фармацевтическому концерну”.

Енох покачал головой. “ Я, конечно, думал об этом. Но мне нужно подумать о галактике. У меня есть обязательства перед Галактическим центром. Они приняли большие меры предосторожности, чтобы о станции никто не узнал. Есть Улисс и все мои другие друзья-инопланетяне, я не могу разрушить их планы. Я не могу разыгрывать перед ними предателя. Ведь, если вдуматься, Галактический центр и та работа, которую он выполняет, важнее Земли ”.

“Разделенная лояльность”, - сказал Дэвид с легкой насмешкой в голосе.

“ Вот именно. Было время, много лет назад, когда я подумывал о написании статей для отправки в некоторые научные журналы. Естественно, не медицинские журналы, потому что я ничего не смыслю в медицине. Лекарства, конечно, есть, они лежат на полке с инструкциями по их применению, но это всего лишь небольшое количество таблеток, порошков или мазей, или что бы это ни было. Но были и другие вещи, о которых я знал, другие вещи, которым я научился. Естественно, не слишком много о них, но, по крайней мере, некоторые намеки в некоторых новых направлениях. Достаточно, чтобы кто-то мог подхватить их и продолжить дальше. Кто-то, кто, возможно, знает, что с ними делать.

“Но послушайте, - сказал Дэвид, “ из этого бы ничего не вышло. У вас нет ни технического, ни исследовательского опыта, ни образования. Ты не связан ни со школой, ни с колледжем. Журналы просто не публикуют тебя, пока ты не сможешь проявить себя ”.

Я понимаю это, конечно. Вот почему я никогда не писал статей. Я знал, что это бесполезно. Вы не можете винить журналы. Они должны нести ответственность. Их страницы открыты не для всех. И даже если бы они отнеслись к газетам с достаточным уважением, чтобы захотеть их опубликовать, им пришлось бы выяснить, кто я такой. И это привело бы прямиком обратно на станцию.

“ Но даже если бы тебе это сошло с рук, - заметил Дэвид, - ты все равно не был бы чист. Некоторое время назад вы сказали, что преданы Галактическому центру.

“Если бы, ” сказал Енох, “ в данном конкретном случае мне это сошло бы с рук, возможно, все было бы в порядке. Если бы вы просто выбросили идеи и позволили некоторым земным ученым развивать их, Галактическому Центру не было бы причинено никакого вреда. Главная проблема, конечно, заключалась бы в том, чтобы не раскрывать источник”.

“Даже в этом случае, ” сказал Дэвид, “ на самом деле ты мало что мог бы им рассказать. Я имею в виду, что, как правило, у тебя недостаточно информации, чтобы продолжать. Так много этих галактических знаний находится в глуши ”.

“ Я знаю, ” сказал Енох. “ Во-первых, ментальная инженерия Манкалинена III. Если бы Земля могла знать об этом, наш народ, несомненно, смог бы найти ключ к лечению невротиков и душевнобольных. Мы могли бы опустошить все учреждения и снести их или использовать для чего-то другого. В них не было бы необходимости. Но никто, кроме людей с Манкалинена III, никогда не смог бы рассказать нам об этом. Я знаю только, что они известны своей ментальной инженерией, но это все, что я знаю. Я не имею ни малейшего представления о том, что все это значит. Это то, что вы должны были бы получить от людей снаружи ”.

“На самом деле вы говорите обо всех безымянных науках, — сказала Мэри, - о тех, о которых ни один человек никогда не задумывался”.

- Возможно, как и мы, - сказал Дэвид.

“ Дэвид! - воскликнула Мэри.

“Нет смысла притворяться, - сердито сказал Дэвид, - что мы люди”.

“Но вы есть”, - напряженно сказал Енох. “Вы для меня люди. Вы - единственные люди, которые у меня есть. В чем дело, Дэвид?”

“Я думаю, - сказал Дэвид, - что пришло время сказать, кто мы на самом деле. Что мы иллюзия. Что мы созданы и призваны. Что мы существуем только с одной целью - прийти и поговорить с вами, заменить настоящих людей, которых у вас нет ”.

“Мэри, ” воскликнул Енох, “ ты тоже так не думаешь! Ты не можешь так думать!”

Он протянул к ней руки, а затем опустил их — в ужасе от осознания того, что собирался сделать. Это был первый раз, когда он попытался прикоснуться к ней. Это был первый раз за все годы, когда он забыл.

“ Прости, Мэри. Мне не следовало этого делать.

В ее глазах блестели слезы.

“Я бы хотела, чтобы ты мог”, - сказала она. “О, как бы я хотела, чтобы ты мог!”

- Дэвид, - позвал он, не поворачивая головы.

- Дэвид ушел, - сказала Мэри.

- Он не вернется, - сказал Енох.

Мэри покачала головой.

“ В чем дело, Мэри? Что все это значит? Что я наделал!

“ Ничего, ” ответила Мэри, - за исключением того, что ты сделал нас слишком похожими на людей. Чтобы мы стали более человечными, пока не стали совсем людьми. Больше не марионетки, больше не симпатичные куколки, а действительно настоящие люди. Я думаю, Дэвида должно возмущать это — не то, что он человек, а то, что, будучи человеком, он все еще тень. Не имело значения, когда мы были куклами или марионетками, потому что тогда мы не были людьми. У нас не было человеческих чувств”.

“ Мэри, пожалуйста, - сказал он. - Мэри, пожалуйста, прости меня.

Она наклонилась к нему, и ее лицо осветилось глубокой нежностью. “Мне нечего прощать”, - сказала она. “ Скорее, я полагаю, мы должны поблагодарить вас за это. Ты создал нас из любви к нам и нужды в нас, и это замечательно - знать, что ты любим и нужен ”.

“Но я больше не создаю тебя”, - взмолился Енох. “Было время, давным-давно, мне пришлось это сделать. Но не сейчас. Теперь ты приходишь навестить меня по собственной воле.

Сколько лет? интересно, подумал он. Должно быть, все пятьдесят. И Мэри была первой, а Дэвид - вторым. Из всех остальных они были первыми, самыми близкими и самыми дорогими.

А до этого, еще даже не попытавшись, он потратил годы на изучение этой безымянной науки, основанной тауматургами Альфарда XXII.

Был день и было такое состояние души, когда это можно было бы принять за черную магию, но это была не черная магия. Скорее, это было упорядоченное манипулирование определенными естественными аспектами Вселенной, о которых человечество еще и не подозревало. Возможно, аспекты, которые Человек никогда не откроет. Ибо не было, по крайней мере в настоящий момент, необходимой ориентации научного мышления, чтобы начать исследование, которое должно предшествовать открытию.

“Дэвид чувствовал, - сказала Мэри, - что мы не можем бесконечно разыгрывать наши маленькие спокойные визиты. Должно было наступить время, когда мы посмотрели правде в глаза”.

-А остальные? - спросил я.

“ Мне жаль, Енох. И остальным тоже.

“ Но ты? Как насчет тебя, Мэри?

“Я не знаю”, - сказала она. “Со мной все по-другому. Я тебя очень люблю”.

“И я...”

“ Нет, я не это имел в виду. Неужели ты не понимаешь! Я люблю тебя.

Он сидел пораженный, уставившись на нее, и в мире стоял оглушительный рев, как будто он стоял неподвижно, а мир и время стремительно проносились мимо него.

“Если бы только все могло остаться так, - сказала она, - как было сначала. Тогда мы радовались своему существованию, и наши эмоции были такими поверхностными, и мы казались такими счастливыми. Как маленькие счастливые дети, бегающие на солнышке. Но потом мы все выросли. И я думаю, что я самый лучший из всех”.

Она улыбнулась ему, и в ее глазах стояли слезы.

“ Не принимай это так близко к сердцу, Енох. Мы можем...

“Моя дорогая, - сказал он, - я влюблен в тебя с первого дня, как увидел. Я думаю, может быть, даже раньше этого.

Он протянул к ней руку, затем отдернул ее, вспомнив.

“ Я не знала, ” сказала она. “ Мне не следовало говорить тебе. Ты могла бы жить с этим, пока не узнаешь, что я тоже люблю тебя.

Он молча кивнул.

Она склонила голову. “Боже милостивый, мы этого не заслуживаем. Мы ничего не сделали, чтобы заслужить это”.

Она подняла голову и посмотрела на него. - Если бы я только могла прикоснуться к тебе.

“Мы можем продолжать, ” сказал он, “ как делали всегда. Ты можешь приходить ко мне в любое время, когда захочешь. Мы можем ...”

Она покачала головой. “Это не сработает”, - сказала она. “Никто из нас не смог бы этого вынести”.

Он знал, что она права. Он знал, что дело сделано. Пятьдесят лет она и другие заглядывали в гости. И больше они не приходили. Ибо волшебная страна была разрушена, и волшебные чары рассеялись. Он останется один — более одинокий, чем когда-либо, более одинокий, чем до того, как узнал ее.

Она больше не придет, и он никогда не смог бы заставить себя позвонить ей снова, даже если бы мог, и его призрачный мир и его призрачная любовь, единственная любовь, которая у него когда-либо была, ушли бы навсегда.

- До свидания, моя дорогая, - сказал он.

Но было слишком поздно. Она уже ушла.

И, казалось, откуда-то издалека он услышал стонущий свисток, означавший, что пришло сообщение.

OceanofPDF.com

13

Она сказала, что они должны смотреть правде в глаза.

И кем они были? Не тем, кем он их считал, а кем они были на самом деле? Кем они себя считали? Ибо, возможно, они знали гораздо лучше, чем он.

Куда ушла Мэри? Когда она покинула эту комнату, в какую неизвестность она исчезла? Существовала ли она до сих пор? И если да, то что бы это было за существование? Будет ли она где-нибудь храниться, как маленькая девочка хранит свою куклу в коробке, задвинутой обратно в шкаф вместе со всеми остальными куклами?

Он попытался представить себе лимб, и это было ничто, и если бы это было правдой, существо, загнанное в лимб, было бы существованием внутри небытия. Не было бы ничего — ни пространства, ни времени, ни света, ни воздуха, ни цвета, ни видения, просто бесконечное ничто, которое по необходимости должно находиться в какой-то точке за пределами вселенной.

Мэри! он плакал про себя. Мэри, что я тебе сделал?

И ответ лежал там, твердый и обнаженный.

Он занимался делом, которого не понимал. И, более того, совершил еще больший грех, думая, что понимает. И дело было в том, что он едва понял достаточно, чтобы заставить концепцию работать, но понял недостаточно, чтобы осознавать ее последствия.

Вместе с творением пришла ответственность, и он не был готов взять на себя нечто большее, чем моральную ответственность за содеянное им зло, а моральная ответственность, если только она не сочеталась со способностью как-то смягчить последствия, была совершенно бесполезной вещью.

Они ненавидели его и негодовали на него, и он не винил их, потому что он вывел их и показал им землю обетованную человечеству, а затем повел обратно. Он дал им все, что есть у человека, за одним исключением самой важной вещи из всех — способности существовать в человеческом мире.

Они все ненавидели его, кроме Мэри, а для Мэри это было хуже, чем ненависть. Ибо она была обречена, в силу самой человечности, которую он ей дал, любить чудовище, создавшее ее.

Возненавидь меня, Мэри, взмолился он. Возненавидь меня, как другие!

Он думал о них как о людях-тенях, но это было всего лишь название, которое он придумал для себя, для собственного удобства, удобный ярлык, которым он пометил их, чтобы у него был какой-то способ идентифицировать их, когда он о них подумает.

Но ярлык был неправильным, потому что они не были теневыми или призрачными. На вид они были твердыми и осязаемыми, такими же реальными, как любые люди. Только когда вы пытались прикоснуться к ним, они становились нереальными — потому что, когда вы пытались прикоснуться к ним, там ничего не было.

Сначала он подумал, что это плод его воображения, но теперь не был уверен. Сначала они приходили только тогда, когда он призывал их, используя знания и техники, которые он приобрел при изучении работы, проделанной тауматургами Альфарда XXII. Но в последние годы он им не звонил. Для этого не было повода. Они опередили его и пришли раньше, чем он смог их позвать. Они почувствовали его нужду в них раньше, чем он сам осознал эту необходимость. И они были там, ожидая его, чтобы провести час или вечер.

В каком-то смысле, конечно, плод его воображения, поскольку он сформировал их, возможно, в то время бессознательно, не зная, почему он сформировал их именно так, но в последние годы он знал, хотя и пытался не знать, что был бы более удовлетворен, если бы не знал. Ибо это было знание, которое он не признавал, но держал подальше, глубоко в своем сознании. Но теперь, когда все исчезло, когда это больше не имело значения, он, наконец, признал это.

Дэвид Рэнсом был самим собой, таким, каким он мечтал себя видеть, каким он хотел себя видеть — но, конечно, таким, каким он никогда не был. Он был лихим офицером Союза, не столь высокого ранга, чтобы быть чопорным и занудным, но на порядочную голову выше человека обычного положения. Он был подтянутым, жизнерадостным и определенно дьявольски дерзким, его любили все женщины, им восхищались все мужчины. Он был прирожденным лидером и хорошим парнем одновременно, как дома, так и в поле или гостиной.

А Мэри? Забавно, подумал он, он никогда не называл ее иначе, как Мэри. У нее никогда не было фамилии. Она была просто Мэри.

И она была по меньшей мере двумя женщинами, если не больше. Это была Салли Браун, которая жила неподалеку — и сколько времени прошло, подумал он, с тех пор, как он думал о Салли Браун в последний раз? Он знал, что было странно, что он не подумал о ней, что теперь его потрясло воспоминание о бывшей соседке по имени Салли Браун. Ибо когда-то они вдвоем были влюблены друг в друга или, возможно, только думали, что были влюблены. Ибо даже в более поздние годы, когда он все еще помнил ее, он никогда не был вполне уверен, даже сквозь романтическую дымку времени, была ли это любовь или не более чем романтизм солдата, марширующего на войну. Это была застенчивая и неуклюжая любовь, неловкая разновидность любви дочери фермера к сыну соседнего фермера. Они решили пожениться, когда он вернется домой с войны, но через несколько дней после Геттисберга он получил письмо, написанное более трех недель назад, в котором сообщалось, что Салли Браун умерла от дифтерита. Теперь он вспомнил, что горевал, но не мог вспомнить, насколько глубоко, хотя, вероятно, это было глубоко, потому что в те дни было модно горевать долго и глубоко.

Итак, Мэри совершенно определенно была отчасти Салли Браун, но не совсем Салли. Она также была той высокой, статной дочерью Юга, женщиной, которую он видел всего несколько мгновений, когда шагал по пыльной дороге под палящим солнцем Вирджинии. Там был особняк, один из тех огромных плантационных домов, стоящих в стороне от дороги, и она стояла на портике, у одной из огромных белых колонн, наблюдая, как мимо марширует враг. Ее волосы были черными, а цвет лица белее колонны, и она стояла так прямо и гордо, так вызывающе и властно, что он помнил ее, думал о ней и мечтал о ней — хотя так и не узнал ее имени - на протяжении всех пыльных, потных, кровавых дней войны. Гадая, пока он думал и грезил о ней, могут ли эти мысли и грезы быть неверными его Салли. Сидя у костра, когда разговоры стихли, и снова кутаясь в одеяла, глядя на звезды, он разыгрывал фантазию о том, как, когда война закончится, он вернется в тот дом в Вирджинии и найдет ее. Пусть ее там больше нет, но он все равно будет бродить по Югу и искать ее. Но он так и не сделал этого; он никогда по-настоящему и не собирался ее искать. Это был сон у костра.

Итак, Мэри была и тем, и другим — она была Салли Браун и неизвестной красавицей из Вирджинии, стоящей у колонны и наблюдающей за марширующими мимо войсками. Она была тенью их и, возможно, многих других, пока еще нереализованных им, сочетанием всего, что он когда-либо знал, или видел, или восхищался в женщинах. Она была идеалом и совершенством. Она была его идеальной женщиной, созданной в его воображении. И теперь, подобно Салли Браун, покоящейся в своей могиле; подобно красавице Вирджинии, затерянной в тумане времени; подобно всем другим, кто, возможно, внес свой вклад в формирование ее образа, она ушла от него.

И он любил ее, конечно, потому что она была смесью всех его чувств — так сказать, поперечным срезом всех женщин, которых он когда-либо любил (если он действительно любил кого-нибудь) или тех, кого, как он думал, любил, даже абстрактно.

Но то, что она должна любить его, никогда не приходило ему в голову. И пока он не познал ее любовь к нему, было вполне возможно лелеять свою любовь к ней в глубине сердца, зная, что это безнадежная любовь и невозможная, но лучшая, на которую он был способен.

Он задавался вопросом, где она могла быть сейчас, куда удалилась — в неизвестность, которую он пытался вообразить, или в какое-то странное небытие, ожидая, ничего не подозревая, того момента, когда она придет к нему снова.

Он поднял руки, опустил на них голову и сидел в полном отчаянии и вине, закрыв лицо пальцами.

Она больше никогда не придет. Он молился, чтобы она никогда не пришла. Для них обоих было бы лучше, если бы она никогда не приходила.

Если бы он только мог быть уверен, подумал он, в том, где она может быть сейчас. Если бы он только мог быть уверен, что она находится в подобии смерти и ее мысли не затронуты. Поверить в то, что она разумна, было выше всяких сил.

Он услышал гудок, означавший, что сообщение получено, и оторвал голову от рук. Но он не встал с дивана.

Его рука онемело потянулась к кофейному столику, стоявшему перед диваном, столешница которого была завалена самыми яркими безделушками, оставленными путешественниками в качестве подарков.

Он поднял куб из чего-то, что могло быть каким-то странным стеклом или полупрозрачным камнем — он так и не смог решить, что это было, если и то, и другое, — и повертел его в руках. Вглядевшись в него, он увидел крошечную картинку, трехмерную и детализированную, изображающую волшебный мир. Это было довольно гротескное место, расположенное внутри того, что могло бы быть лесной поляной, окруженной чем-то похожим на цветущие поганки, и, плывя вниз по воздуху, как будто это могла быть часть самого воздуха, падало то, что для всего мира выглядело как дождь из драгоценного снега, искрящегося в фиолетовом свете огромного синего солнца. На поляне танцевали какие-то существа, и они были больше похожи на цветы, чем на животных, но двигались с грацией и поэзией, от вида которых кровь стыла в жилах. Затем волшебное место было стерто с лица земли, и появилось другое место — дикое и унылое, с мрачными, изможденными, поросшими жуками утесами, вздымающимися высоко на фоне красного и сердитого неба, в то время как огромные летающие существа, похожие на хлопающие кухонные тряпки, носились вверх и вниз по утесам, и были другие из них, которые самым непристойным образом устраивались на тощих выступах, которые, должно быть, были какими-то уродливыми деревьями, растущими из самой стены скалы. А далеко внизу, с какого-то расстояния, о котором можно было только догадываться, доносился одинокий грохот несущейся реки.

Он положил куб обратно на стол. Ему стало интересно, что же такое можно увидеть в его глубинах. Это было все равно что переворачивать страницы книги, где на каждой странице изображено другое место, но никогда ничего, что могло бы подсказать, где это место может быть. Когда ему впервые подарили его, он провел несколько часов, зачарованно наблюдая, как меняются картинки, когда он держит его в руках. Никогда не было картины, которая хотя бы отдаленно походила бы на какую-либо другую картину, и им не было конца. Возникало ощущение, что на самом деле это не фотографии, а что человек смотрит на саму сцену и что в любой момент он может сорваться со своего насеста, на котором он устроился, и окунуться с головой в само место.

Но в конце концов это ему надоело, потому что это было бессмысленное занятие - таращиться на длинный ряд мест, не имеющих названия. Бессмысленно для него, конечно, подумал он, но уж точно не бессмысленно для того уроженца Энифа V, который дал ему это. Насколько ему известно, сказал себе Енох, это могло иметь огромное значение и быть сокровищем огромной ценности.

Так было со многими вещами, которые у него были. Он знал, что даже те, которые доставляли удовольствие, он мог использовать неправильно или, по крайней мере, не по назначению.

Но были некоторые — возможно, лишь немногие, — которые действительно имели ценность, которую он мог понять и оценить, хотя во многих случаях их функции были ему малопригодны. Там были крошечные часы, которые показывали местное время для всех секторов галактики, и хотя это могло быть интригующе и даже необходимо при определенных обстоятельствах, для него это не имело особого значения. И еще был парфюмерный миксер, который был настолько близок к тому, чтобы назвать его, насколько он мог, и который позволял человеку создать желаемый конкретный аромат. Просто возьмите нужную смесь и включите ее, и комната наполнится этим ароматом до тех пор, пока вам не придется ее выключить. Он немного повеселился, вспоминая тот морозный зимний день, когда после долгих экспериментов ему удалось ощутить аромат цветущих яблонь и прожить весенний день, пока за окном завывала метель.

Он протянул руку и взял еще одну вещицу — красивую вещицу, которая всегда его интриговала, но которой он так и не нашел применения — если, конечно, от нее действительно было применение. Возможно, сказал он себе, это не более чем произведение искусства, красивая вещица, на которую можно только смотреть. Но у него было определенное ощущение (если это подходящее слово), которое навело его на мысль, что у него может быть какая-то особая функция.

Это была пирамида из сфер, сменяющих друг друга сферы поменьше, установленные на сферах побольше. Это было изящное изделие высотой около четырнадцати дюймов, с каждой сферой разного цвета — и не просто нарисованного, а такого глубокого и настоящего, что человек инстинктивно понимал, что цвет присущ каждой сфере, что вся сфера, от центра до поверхности, имеет свой особый цвет.

Не было ничего, указывающего на то, что для крепления сфер и удержания их на своих местах использовалась какая-либо клееподобная среда. Со стороны это выглядело так, как будто кто-то просто сложил сферы одна на другую, и так они и остались.

Держа его в руках, он попытался вспомнить, кто ему его подарил, но ничего не помнил.

Гудок автоответчика все еще звонил, а нужно было работать. Он не мог сидеть здесь, сказал он себе, мечтая провести день. Он поставил пирамиду из сфер обратно на стол и, поднявшись, пересек комнату.

В сообщении говорилось:

НОМЕР 406,302 До СТАНЦИИ 18327. УРОЖЕНЕЦ ВЕГИ XXI ПРИБЫВАЕТ В 16532,82. ОТПРАВЛЕНИЕ НЕ ОПРЕДЕЛЕНО. БАГАЖА НЕТ. ТОЛЬКО ДЛЯ КАБИНЕТА, МЕСТНЫЕ УСЛОВИЯ. ПОДТВЕРДИТЕ.

Енох почувствовал прилив счастья, глядя на сообщение. Было бы хорошо снова заполучить Хейзера. Прошел месяц или больше с тех пор, как кто-то проезжал через станцию.

Он мог вспомнить тот первый день, когда он встретил Хейзера, когда они пришли впятером. Должно быть, подумал он, это было в далеком 1914 или, может быть, 1915 году. Он знал, что Первая мировая война, которую все тогда называли Великой, шла полным ходом.

Хейзер прибудет примерно в то же время, что и Улисс, и они втроем смогут приятно провести вечер. Не так уж часто сюда приходили сразу два хороших друга.

Он был немного ошеломлен, думая о Хейзере как о друге, поскольку, более чем вероятно, само это существо было тем, кого он никогда не встречал. Но это не имело большого значения, потому что Хазер, любой Хазер, мог оказаться другом.

Он установил шкафчик под блоком материализации и дважды проверил, все ли в порядке, затем вернулся к автоответчику и отправил подтверждение.

И все это время память продолжала мучить его. Было ли это в 1914 году или, может быть, чуть позже?

У шкафа с каталогами он выдвинул ящик и нашел "Вегу XXI", на котором первой была указана дата - 12 июля 1915 года. Он нашел на полке журнал учета, вытащил его и поднес к столу. Он быстро пролистал его, пока не нашел дату.

OceanofPDF.com

14

12 Июля 1915 г. — прибыли сегодня днем (3:20 пополудни) пять существ с Веги XXI, первых в своем роде, прошедших через эту станцию. Они двуногие и гуманоидные, и создается впечатление, что они сделаны не из плоти — эта плоть была бы слишком грубой для того, чем они являются, — но, конечно, они сделаны из такой же плоти, как и все остальные. Они светятся не видимым светом, но вокруг них есть аура, которая сопровождает их, где бы они ни находились.

Как я понял, они были сексуальной единицей, все пятеро, хотя я не совсем уверен, что понимаю, потому что это очень сбивает с толку. Они были счастливы и дружелюбны, и от них веяло легким весельем, не над чем-то конкретным, а над самой вселенной, как будто они могли насладиться какой-то космической и очень личной шуткой, которая больше никому не была известна. Они были в отпуске и направлялись на фестиваль (хотя, возможно, это не совсем точное слово) на другой планете, где другие формы жизни собирались на неделю карнавала. Как именно они были приглашены и почему их пригласили, я не смог определить. Для них, несомненно, было большой честью отправиться туда, но, насколько я мог видеть, они, похоже, так не думали, а считали это своим правом. Они были очень счастливы, беззаботны, чрезвычайно самоуверенны и уравновешенны, но, оглядываясь назад, я бы предположил, что они всегда такие. Я поймал себя на том, что немного завидую тому, что не могу быть таким же беззаботным и веселым, как они, и пытаюсь представить, какими свежими, должно быть, кажутся им жизнь и вселенная, и немного обижаюсь, что они могут быть так бездумно счастливы, как были.

Согласно инструкциям, я повесил гамаки, чтобы они могли отдыхать, но они ими не пользовались. Они принесли с собой корзины, наполненные едой и питьем, сели за мой стол и начали разговаривать и пировать. Они попросили меня посидеть с ними и выбрали два блюда и бутылку, которые, как они заверили меня, будут безопасны для еды и питья, поскольку остальная их еда была несколько сомнительной для такого метаболизма, как у меня. Еда была восхитительной, такой я никогда не пробовал — одно блюдо было похоже на самый редкий и нежный из старых сыров, а другое - на божественную сладость. Напиток чем-то напоминал лучший из коньяков, желтого цвета и не тяжелее воды.

Они расспрашивали меня обо мне и о моей планете, были вежливы, казались искренне заинтересованными и быстро понимали то, что я им рассказывал. Они сказали мне, что направляются к планете, названия которой я раньше не слышал, и разговаривали между собой весело, но так, что я, казалось, не остался в стороне. Из их разговора я понял, что на фестивале на этой планете была представлена какая-то форма искусства. Эта форма искусства состояла не только из музыки или живописи, но и состояла из звука, цвета, эмоций, формы и других качеств, для обозначения которых, кажется, нет слов в языке Земли, и которые я не совсем понимаю, получая лишь очень слабое представление о том, о чем они говорили в этом конкретном отношении. У меня сложилось впечатление трехмерной симфонии, хотя это не совсем правильное выражение, которая была сочинена не одним существом, а командой существ. Они с энтузиазмом говорили об этом виде искусства, и я, казалось, понимал, что это будет длиться не только несколько часов, но и дни, и что это скорее опыт, чем слушание или видение, и что зрители не просто сидят и слушают, но могут, если захотят, и должны, чтобы получить от этого максимальную отдачу, быть участниками. Но я не мог понять, как они участвовали, и чувствовал, что мне не следует спрашивать. Они говорили о людях, с которыми им предстояло встретиться, и о том, когда они встречались с ними в последний раз, и много сплетничали о них, хотя и в доброжелательной форме, оставляя впечатление, что они и многие другие люди путешествовали с планеты на планету с какой-то счастливой целью. Но была ли в их уходе какая-то цель, кроме удовольствия, я не мог определить. Я предположил, что она могла быть.

Они говорили о других фестивалях, и не все из них были связаны с одним видом искусства, а с другими, более специализированными аспектами искусства, о которых я не мог получить адекватного представления. Казалось, они находили большое и безудержное счастье в фестивалях, и мне показалось, что этому счастью способствовали какие-то определенные аспекты, помимо самого искусства. Я не присоединился к этой части их разговора, потому что, честно говоря, не было возможности. Я хотел бы задать несколько вопросов, но у меня не было возможности. Я полагаю, что если бы я это сделал, то мои вопросы, должно быть, показались бы им глупыми, но, будь у меня такая возможность, это не слишком обеспокоило бы меня. И все же, несмотря на это, им каким-то образом удалось заставить меня почувствовать, что я вовлечен в их разговор. Не было никаких очевидных попыток сделать это, и все же они заставили меня почувствовать, что я был одним целым с ними, а не просто смотрителем станции, с которым они проведут короткое время. Временами они коротко переговаривались на языке своей планеты, который является одним из самых красивых, которые я когда-либо слышал, но по большей части они общались на местном наречии, используемом рядом гуманоидных рас, своего рода пиджин, придуманном для удобства, и я подозреваю, что это было сделано из вежливости по отношению ко мне, и это была большая вежливость. Я верю, что они действительно были самыми цивилизованными людьми, которых я когда-либо встречал.

Я сказал, что они светились, и я думаю, что под этим я подразумеваю, что они светились духом. Казалось, их каким-то образом сопровождала искрящаяся золотистая дымка, которая делала счастливым все, к чему прикасалась — как будто они перемещались в какой-то особый мир, которого больше никто не находил. Сидя с ними за столом, я, казалось, был погружен в эту золотую дымку и чувствовал, как по моим венам текут странные, тихие, глубокие потоки счастья. Я задавался вопросом, каким путем они и их мир пришли к этому золотому состоянию и сможет ли мой мир в какое-то отдаленное время достичь его.

Но за этим счастьем стояла огромная жизнерадостность, бурлящий искрящийся дух с внутренней силой и любовью к жизни, которые, казалось, заполняли каждую их пору и каждое мгновение их жизни.

У них было всего два часа времени, и оно пролетело так быстро, что мне пришлось, наконец, предупредить их, что пора уходить. Перед уходом они положили на стол две посылки, сказали, что они для меня, и поблагодарили за мой столик (что за странный способ для них выразиться), затем попрощались и вошли в шкаф (очень большой), и я отправил их восвояси. Даже после того, как они ушли, золотистая дымка, казалось, еще оставалась в комнате, и прошло несколько часов, прежде чем все это исчезло. Я пожалел, что не смог отправиться с ними на ту другую планету и ее фестиваль.

В одной из оставленных ими посылок находилась дюжина бутылок ликера, похожего на бренди, и сами бутылки были каждая произведением искусства, двух одинаковых среди них не было, они были сделаны из того, что, я убежден, является алмазом, но был ли это искусственный алмаз или вырезанный из каких-то крупных камней, я понятия не имею. Во всяком случае, я бы оценил, что каждая из них бесценна, и на каждой вырезано пугающее разнообразие символов, каждая из которых, однако, обладает своей особой красотой. А в другой коробке была — ну, я полагаю, что за неимением другого названия вы могли бы назвать ее музыкальной шкатулкой. Сама шкатулка сделана из слоновой кости, старой желтой слоновой кости, гладкой, как атлас, и покрыта массой схематичной резьбы, которая, должно быть, имеет какое-то значение, которого я не понимаю. Наверху - круг, установленный внутри градуированной шкалы, и когда я повернул круг к первой градуировке, зазвучала музыка, и по всей комнате заиграл разноцветный свет, как будто вся комната была наполнена разными цветами, и сквозь все это виднелось отдаленное подобие золотой дымки. И из шкатулки тоже появились духи, которые наполнили комнату, и чувство, эмоция — как бы это ни называлось, — но нечто такое, что овладевало человеком и делало его грустным или счастливым, или что бы там ни сочеталось с музыкой, цветом и парфюмом. Из этой коробки вышел мир, в котором человек проживал композицию или что бы это ни было — проживал ее со всем, что в нем было, со всеми эмоциями, верой и интеллектом, на которые он способен. И здесь, я совершенно уверен, была запись того вида искусства, о котором они говорили. И не одно только сочинение, а 206 из них, потому что это количество выпускных баллов, и для каждого балла есть отдельное сочинение. В ближайшие дни я сыграю их все, сделаю заметки по каждому из них и, возможно, присвою им названия в соответствии с их характеристиками, и из них, возможно, смогу почерпнуть какие-то знания, а также развлечение.

OceanofPDF.com

15

Двенадцать бриллиантовых бутылок, давным-давно пустых, стояли сверкающим рядом на каминной полке. Музыкальная шкатулка, как одна из его самых дорогих вещей, хранилась в одном из шкафов, где ей не могло быть причинено никакого вреда. И Енох с сожалением подумал, что за все эти годы, несмотря на регулярное использование музыки, он еще не сыграл весь список композиций. Было так много первых работ, которые напрашивались на повторение, что он прошел не более половины градуировки.

Хейзеры возвращались, все впятером, снова и снова, потому что, казалось, они находили в этой станции, возможно, даже в человеке, который ею управлял, какие-то качества, которые им нравились. Они помогли ему выучить веганский язык, принесли ему свитки веганской литературы и многое другое, и, без всякого сомнения, были лучшими друзьями среди инопланетян (кроме Улисса), которые у него когда-либо были. Затем в один прекрасный день они больше не появлялись, и он удивился почему, спросив о них, когда на станции появились другие Хэйзеры. Но он так и не узнал, что с ними случилось.

Теперь он знал гораздо больше о хейзерах и их формах искусства, их традициях, обрядах и их истории, чем в тот день, когда впервые написал о них в 1915 году. Но он все еще был далек от понимания многих концепций, которые были для них обычным делом.

С того дня в 1915 году их было много, и одного он запомнил особенно — старого, мудрого, философа, который умер на полу рядом с диваном.

Они сидели на диване и разговаривали, и он даже мог вспомнить тему их разговора. Старик рассказывал об извращенном этическом кодексе, одновременно иррациональном и комичном, который был создан той любопытной расой социальных овощей, с которой он столкнулся во время одного из своих визитов на заброшенную планету по другую сторону галактического кольца. За плечами у старого Хазера было несколько рюмок, и он был в великолепной форме, с восторженным удовольствием рассказывая случай за случаем.

Внезапно, на середине предложения, он замолчал и тихо наклонился вперед. Енох, вздрогнув, потянулся к нему, но прежде чем он успел дотронуться до него, старый инопланетянин медленно сполз на пол.

Золотистая дымка исчезла с его тела и медленно рассеялась, а тело лежало там, угловатое, костлявое и непристойное, ужасно чужеродное существо на полу, существо, которое было одновременно жалким и чудовищным. Еноху это показалось более чудовищным, чем что-либо в инопланетной форме, что он когда-либо видел прежде.

При жизни это было чудесное создание, но теперь, после смерти, это был старый мешок с отвратительными костями, покрытый чешуйчатым пергаментом, натянутым, чтобы скреплять кости вместе. Это была золотая дымка, сказал себе Енох, сглатывая от чего-то, близкого к ужасу, из-за которой Хейзер казался таким чудесным и таким красивым, таким жизнерадостным, таким живым и проворным, таким исполненным достоинства. Золотая дымка была их жизнью, и когда дымка рассеялась, они превратились просто в отталкивающие ужасы, на которые хотелось смотреть с кляпом во рту.

Может ли быть, подумал он, что золото было жизненной силой хейзеров и что они носили его как плащ, как своего рода маскировку? Носили ли они свою жизненную силу снаружи, в то время как все другие существа носили ее внутри?

В пряничных ветвях высоко на фронтонах жалобно завывал ветерок, и через окна он мог видеть, как батальоны рваных облаков неровно убегают по луне, которая уже наполовину поднялась по восточному небосводу.

На станции царили холод и одиночество — далеко идущее одиночество, которое простиралось все дальше и дальше, дальше, чем могло простираться обычное земное одиночество.

Енох отвернулся от тела и на негнущихся ногах прошел через комнату к автоответчику. Он запросил прямую связь с Галактическим центром, затем замер в ожидании, вцепившись обеими руками в стенки аппарата.

ПРОДОЛЖАЙТЕ, - сказал Галактический Центр.

Кратко, насколько мог объективно, Енох доложил о случившемся.

На другом конце провода не было ни колебаний, ни вопросов. Только простые указания (как будто это происходило постоянно) о том, как следует обращаться с ситуацией. Веган должен оставаться на планете своей смерти, его тело должно быть утилизировано в соответствии с местными обычаями, принятыми на этой планете. Ибо таков был закон веганства, а также вопрос чести. Веган, упавший, должен оставаться там, где упал, и это место навсегда стало частью Веги XXI. По словам Галактического централа, такие места есть по всей галактике.

ЗДЕШНИЙ ОБЫЧАЙ [напечатанный Енохом] ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ПОГРЕБЕНИИ МЕРТВЫХ.

ЗАТЕМ ДОБАВЬТЕ ВЕГАНА.

МЫ ЧИТАЕМ ОДИН-ДВА СТИХА ИЗ НАШЕЙ СВЯЩЕННОЙ КНИГИ.

ТОГДА ПРОЧТИТЕ СТАТЬЮ ДЛЯ ВЕГАНОВ. ВЫ МОЖЕТЕ ВСЕ ЭТО СДЕЛАТЬ?

ДА. НО ОБЫЧНО МЫ ПОРУЧАЕМ ЭТО РЕЛИГИОЗНОМУ ДЕЯТЕЛЮ. ОДНАКО В НЫНЕШНИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ ЭТО МОЖЕТ БЫТЬ НЕРАЗУМНО.

СОГЛАСЕН [сказал Галактический центр], ВЫ И САМИ МОЖЕТЕ СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ САМОЕ?

Я МОГУ.

ТОГДА БУДЕТ ЛУЧШЕ, ЕСЛИ ВЫ ЭТО СДЕЛАЕТЕ.

ПРИЕДУТ ЛИ НА ОБРЯД РОДСТВЕННИКИ Или ДРУЗЬЯ?

нет.

ВЫ УВЕДОМИТЕ ИХ?

ФОРМАЛЬНО, КОНЕЧНО. НО ОНИ УЖЕ ЗНАЮТ.

ОН УМЕР ВСЕГО МИНУТУ ИЛИ ДВЕ НАЗАД.

ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, ОНИ ЗНАЮТ.

А КАК НАСЧЕТ СВИДЕТЕЛЬСТВА О СМЕРТИ?

НИКТО НЕ НУЖЕН. ОНИ ЗНАЮТ, ОТ ЧЕГО ОН УМЕР.

ЕГО БАГАЖ? ТАМ ЕСТЬ СУНДУК.

СОХРАНИ ЭТО. ЭТО ТВОЕ. ЭТО ЗНАК ЗА УСЛУГИ, КОТОРЫЕ ТЫ ОКАЗЫВАЕШЬ УВАЖАЕМЫМ УСОПШИМ. ЭТО ТАКЖЕ ЗАКОН.

НО В ЭТОМ МОГУТ БЫТЬ ВАЖНЫЕ МОМЕНТЫ.

СУНДУК ОСТАНЕТСЯ У ТЕБЯ. ОТКАЗАТЬСЯ - ЗНАЧИТ ОСКОРБИТЬ ПАМЯТЬ ПОГИБШИХ.

ЧТО-НИБУДЬ ЕЩЕ? [спросил Енох] ЭТО ВСЕ?

ВОТ И ВСЕ. ДЕЙСТВУЙТЕ ТАК, КАК ЕСЛИ БЫ ВЕГАН БЫЛ ОДНИМ Из ВАШИХ СОБСТВЕННЫХ.

Енох выключил машину и вернулся в другой конец комнаты. Он встал над Хейзером, собираясь с духом, чтобы наклониться и поднять тело, чтобы положить его на диван. Он боялся прикоснуться к нему. Оно было таким грязным и ужасным, такой пародией на сияющее существо, которое сидело там и разговаривало с ним.

С тех пор, как он встретил Хейзеров, он любил их и восхищался ими, с нетерпением ждал каждого их визита - любого из них. И вот теперь он стоял, дрожащий трус, который не мог прикоснуться ни к одному мертвецу.

Дело было не только в ужасе, потому что за годы работы смотрителем станции он повидал немало чисто визуального ужаса, изображаемого в телах инопланетян. И все же он научился подавлять это чувство ужаса, не обращать внимания на его внешние проявления, относиться ко всему живому как к братской жизни, встречать все вещи как людей.

Он знал, что это было что-то еще, какой-то другой неизвестный фактор, совершенно отличный от ужаса, который он чувствовал. И все же это существо, напомнил он себе, было его другом. И как умерший друг, это требовало от него чести, любви и заботы.

Вслепую он заставил себя взяться за дело. Он наклонился и поднял его. У него почти не было веса, как будто после смерти он потерял какое-то измерение самого себя, каким-то образом стал меньше и менее значимым. "Может ли быть, - подумал он, - что золотистая дымка сама по себе имеет вес?"

Он положил тело на диван и, насколько мог, расправил его. Затем он вышел на улицу и, зажег фонарь в сарае, спустился в сарай.

С тех пор, как он был здесь в последний раз, прошли годы, но ничего особенного не изменилось. Защищенный от непогоды плотной крышей, он оставался уютным и сухим. С балок свисала паутина, и повсюду была пыль. Пучки старого сена, хранившегося в сеновале наверху, свисали сквозь щели в досках, которыми был покрыт сеновал. В помещении стоял сухой, сладковатый, пыльный запах, все запахи животных и навоза давно исчезли.

Енох повесил фонарь на колышек за рядом стоек и поднялся по лестнице на сеновал. Работая в темноте, поскольку он не осмеливался поднести фонарь к этой куче сухого сена, он нашел штабель дубовых досок далеко под карнизом.

Он вспомнил, что здесь, под этим наклонным карнизом, была воображаемая пещера, в которой мальчиком он провел много счастливых дождливых дней, когда не мог находиться на улице. Он был Робинзоном Крузо в своей пещере на необитаемом острове, или каким-то ныне безымянным преступником, скрывающимся от отряда, или человеком, скрывающимся от угрозы индейцев, охотящихся за скальпами. У него было ружье, деревянное ружье, которое он выпилил из доски, а позже обработал с помощью стружки, ножа и куска стекла, чтобы выровнять его. Это было то, что он лелеял все свое детство — до того дня, когда ему исполнилось двенадцать, когда отец, вернувшись домой из поездки в город, вручил ему винтовку для его собственного использования.

Он исследовал штабель досок в темноте, на ощупь определяя те, которые ему понадобятся. Он отнес их к лестнице и осторожно спустился этажом ниже.

Спустившись по стремянке, он поднялся по короткой лестнице в амбар, где хранились инструменты. Он открыл крышку большого ящика с инструментами и обнаружил, что он заполнен давно покинутыми мышиными гнездами. Вытащив пригоршни соломы, сена и травы, которые грызуны использовали для своего одноразового домашнего хозяйства, он раскрыл инструменты. Блеск с них исчез, их поверхность посерела от мягкой патины, появившейся в результате длительного неиспользования, но на них не было ржавчины, и режущие кромки по-прежнему сохраняли свою остроту.

Выбрав необходимые инструменты, он вернулся в нижнюю часть сарая и принялся за работу. Столетие назад, подумал он, он делал то же, что и сейчас, работая при свете фонаря над изготовлением гроба. И тогда в доме лежал его отец.

Дубовые доски были сухими и твердыми, но инструменты все еще были пригодны для обработки. Он пилил, строгал и стучал молотком, и в воздухе стоял запах опилок. В сарае было уютно и тихо, копна сена, лежащая на сеновале, заглушала шум завывающего ветра снаружи.

Он закончил сколачивать гроб, и тот оказался тяжелее, чем он предполагал, поэтому он нашел старую тачку, прислоненную к стене позади стойл, которые когда-то использовались для лошадей, и погрузил гроб на нее. С трудом, часто останавливаясь передохнуть, он покатил его к маленькому кладбищу внутри яблоневого сада.

И здесь, рядом с могилой своего отца, он вырыл еще одну могилу, захватив с собой лопату и кирку. Он закопал его не так глубоко, как ему хотелось бы, не на целых шесть футов, как предписывал обычай, потому что знал, что если он закопает его так глубоко, то никогда не сможет втащить гроб внутрь. Поэтому он выкопал чуть меньше четырех ям, работая при свете фонаря, установленного на вершине земляного холмика, чтобы отбрасывать его слабый свет. Из леса вылетела сова и некоторое время сидела, никем не замеченная, где-то в саду, что-то бормоча и булькая в перерывах между уханьем. Луна клонилась к западу, и рваные облака поредели, позволив просвечивать звездам.

Наконец все было закончено: могила была закончена, гроб лежал в могиле, фонарь мерцал, керосин почти закончился, а дымоход почернел из-за угла наклона фонаря.

Вернувшись на станцию, Енох разыскал простыню, в которую можно было завернуть тело. Он положил Библию в карман, взял закутанного веганца и при первых слабых лучах рассвета направился в яблоневый сад. Он положил веганца в гроб и заколотил крышку гвоздями, затем выбрался из могилы.

Стоя на краю, он достал из кармана Библию и нашел нужное место. Он читал вслух, почти не напрягая зрение в тусклом свете, чтобы следить за текстом, потому что это была глава, которую он читал много раз:

В доме моего Отца много особняков; если бы это было не так, я бы сказал вам...

Читая это, он думал о том, насколько это уместно; о том, что должно быть много особняков, в которых могли бы разместиться все души в галактике — и во всех других галактиках, которые простирались, возможно, бесконечно, в пространстве. Хотя, если бы было понимание, одного могло бы быть достаточно.

Он закончил чтение и, насколько мог, прочел заупокойную службу по памяти, не будучи абсолютно уверенным во всех словах. Но, конечно же, сказал он себе, нужно найти в этом смысл. Затем он разгреб землю.

Звезды и луна исчезли, ветер стих. В утренней тишине небо на востоке было жемчужно-розовым.

Енох стоял рядом с могилой с лопатой в руке.

- До свидания, мой друг, - сказал он.

Затем он повернулся и в первых лучах утреннего солнца отправился обратно на станцию.

OceanofPDF.com

16

Енох встал из-за стола, отнес зачетку обратно на полку и поставил ее на место.

Он обернулся и нерешительно остановился.

Были вещи, которые он должен был сделать. Он должен был прочитать свои бумаги. Он должен был вести свой дневник. В последних номерах Журнала геофизических исследований была пара статей, на которые ему следовало бы обратить внимание.

Но ему не хотелось делать ничего из этого. Слишком о многом нужно было думать, слишком о многом беспокоиться, слишком о многом горевать.

Наблюдатели все еще были там. Он потерял своих людей-теней. И мир приближался к войне.

Хотя, возможно, ему не следовало беспокоиться о том, что случилось с миром. Он мог отречься от мира, мог уйти из рода человеческого в любой момент, когда пожелает. Если бы он никогда не выходил наружу, если бы он никогда не открывал дверь, тогда для него не имело бы значения, что может сделать мир или что с ним может случиться. Потому что у него был мир. У него был мир больше, чем кто-либо за пределами этой станции мог когда-либо мечтать. Ему не нужна была Земля.

Но даже когда он думал об этом, он знал, что не сможет заставить это застрять. Ибо, каким-то очень странным и забавным образом, он все еще нуждался в Земле.

Он подошел к двери, произнес фразу, и дверь открылась. Он вошел в сарай, и она закрылась за ним.

Он зашел за угол дома и сел на ступеньки, ведущие на крыльцо.

Вот тут-то, подумал он, все и началось. Он сидел здесь в тот давний летний день, когда звезды протянулись через бескрайние бездны космоса и указали на него пальцем.

Солнце клонилось далеко к западу, и скоро должен был наступить вечер. Дневная жара уже спадала, и слабый прохладный ветерок поднимался из лощины, спускавшейся к долине реки. Внизу, на краю поля, на опушке леса, в небе кружили и каркали вороны.

Он знал, что будет трудно захлопнуть дверь и держать ее закрытой. Тяжело никогда больше не чувствовать солнца или ветра, никогда не знать запаха сменяющихся времен года, когда они приходят на Землю. Человек, сказал он себе, не готов к этому. Он еще не стал настолько полностью существом своей собственной среды обитания, чтобы полностью отказаться от физических характеристик своей родной планеты. Ему нужны были солнце, почва и ветер, чтобы оставаться мужчиной.

Ему следует делать это почаще, подумал Енох, приходить сюда и сидеть, ничего не делая, просто глядя, любуясь деревьями и рекой на западе и синевой холмов Айовы за Миссисипи, наблюдая за воронами, кружащими в небе, и голубями, гордо расхаживающими по коньку крыши сарая.

Стоило бы заниматься этим каждый день, ибо сколько стоит еще один час старения? Ему не нужно было экономить свои часы — по крайней мере, сейчас, когда он этого не делал. Возможно, наступит время, когда он начнет им очень завидовать, и когда этот день настанет, он сможет копить часы и минуты, даже секунды, так скупо, как только сможет.

Он услышал звук бегущих ног, когда они обогнули дальний угол дома, спотыкающийся, измученный бег, как будто тот, кто бежал, мог пройти долгий путь.

Он вскочил на ноги и вышел во двор посмотреть, кто бы это мог быть, и тут бегунья, спотыкаясь, направилась к нему с протянутыми руками. Он протянул руку и поймал ее, когда она подошла к нему вплотную, крепко прижимая к себе, чтобы она не упала.

“ Люси! - закричал он. “ Люси! Что случилось, дитя мое? - спросила я.

Его руки на ее спине были теплыми и липкими, и он убрал одну из них, чтобы увидеть, что она измазана кровью. Он увидел, что задняя часть ее платья промокла и потемнела.

Он схватил ее за плечи и оттолкнул от себя, чтобы видеть ее лицо. Оно было мокрым от слез, а на лице застыл ужас — и мольба к этому ужасу.

Она отстранилась от него и обернулась. Ее руки поднялись, стянули платье с плеч и позволили ему сползти до середины спины. Плоть на плечах была испещрена длинными порезами, из которых все еще сочилась кровь.

Она снова натянула платье и повернулась к нему лицом. Она сделала умоляющий жест и указала назад, вниз по склону, в направлении поля, которое спускалось к лесу.

Там, внизу, было какое-то движение, кто-то шел через лес, почти по краю старого заброшенного поля.

Должно быть, она тоже это заметила, потому что, дрожа, прижалась к нему, ища защиты.

Он наклонился, поднял ее на руки и побежал к сараю. Он произнес эту фразу, дверь открылась, и он вошел на станцию. Он услышал, как за его спиной захлопнулась дверь.

Оказавшись внутри, он стоял там, держа Люси Фишер на руках, и понимал, что то, что он сделал, было большой ошибкой — что в трезвый момент он никогда бы этого не сделал, что, если бы он еще раз подумал, он бы этого не сделал.

Но он действовал импульсивно, совершенно не задумываясь. Девушка попросила защиты, и здесь она получила защиту, здесь ничто в мире никогда не могло до нее добраться. Но она была человеком, а ни одно человеческое существо, кроме него самого, никогда не должно было переступать порог.

Но это было сделано, и изменить это было невозможно. Переступив порог, изменить это было невозможно.

Он пронес ее через комнату и положил на диван, затем отступил назад. Она сидела там, глядя на него снизу вверх, и очень слабо улыбалась, как будто не знала, разрешено ли ей улыбаться в подобном месте. Она подняла руку и попыталась смахнуть слезы, которые текли по ее щекам.

Она быстро оглядела комнату, и ее рот удивленно сложился в букву "О".

Он присел на корточки, похлопал по дивану и погрозил ей пальцем, надеясь, что она поймет, что он имел в виду, что она должна остаться там, что она не должна никуда больше идти. Он взмахнул рукой, чтобы охватить взглядом всю оставшуюся часть станции, и покачал головой так строго, как только мог.

Она зачарованно наблюдала за ним, потом улыбнулась и кивнула, как будто могла понять.

Он протянул руку и, взяв ее за руку, погладил так нежно, как только мог, пытаясь успокоить ее, дать ей понять, что все будет в порядке, если она только останется там, где была.

Теперь она улыбалась, очевидно, не задаваясь вопросом, были ли какие-то причины, по которым ей не следовало улыбаться.

Она протянула свободную руку и сделала легкий трепещущий жест в сторону кофейного столика, уставленного инопланетными приспособлениями.

Он кивнул, и она взяла одну из них, восхищенно повертев в руках.

Он поднялся на ноги и подошел к стене, чтобы снять винтовку.

Затем он вышел наружу, чтобы встретиться лицом к лицу с тем, что преследовало ее.

OceanofPDF.com

17

Двое мужчин шли по полю к дому, и Енох увидел, что одним из них был Хэнк Фишер, отец Люси. Он встречался с этим человеком довольно мельком, несколько лет назад, на одной из своих прогулок. Хэнк объяснил, довольно застенчиво и тогда, когда никаких объяснений не требовалось, что он охотился за отбившейся от стада коровой. Но по его скрытности Енох заключил, что его поручение, а не охота на корову, было несколько сомнительным, хотя он и не мог себе представить, что бы это могло быть.

Другой мужчина был моложе. Возможно, не больше шестнадцати-семнадцати. "Более чем вероятно, - сказал себе Енох, - что это один из братьев Люси".

Енох стоял у крыльца и ждал.

Он увидел, что Хэнк держит в руке свернутый кнут, и, глядя на него, Енох понял, что это за раны на плечах Люси. Он почувствовал внезапную вспышку гнева, но попытался подавить ее. Он мог бы лучше общаться с Хэнком Фишером, если бы тот держал себя в руках.

Двое мужчин остановились примерно в трех шагах от меня.

- Добрый день, - поздоровался Енох.

- Ты видел мою девушку? - спросил Хэнк.

“А если бы я это сделал?” - спросил Енох.

- Я с нее шкуру спущу! - заорал Хэнк, размахивая хлыстом.

“В таком случае, - сказал Енох, - я, пожалуй, ничего тебе не скажу”.

- Ты ее спрятал, - заявил Хэнк.

- Ты можешь осмотреться, - сказал Енох.

Хэнк сделал быстрый шаг вперед, затем передумал.

“Она получила по заслугам”, - прокричал он. “И я с ней еще не закончил. Никто, даже моя собственная плоть и кровь, не сможет наложить на меня заклятие.

Енох ничего не ответил. Хэнк стоял в нерешительности.

“Она вмешалась”, - сказал он. “У нее не было причин вмешиваться. Это было не ее чертово дело”.

Молодой человек сказал: “Я просто пытался обучить Мясника. Мясник, - объяснил он Еноху, - это щенок енотовой гончей.

“Это верно”, - сказал Хэнк. “Он не делал ничего плохого. Прошлой ночью мальчики поймали молодого енота. Потребовалось много усилий. Рой выследил енота — привязал его к дереву. И Мясник был у него на поводке. Он позволил Мяснику подраться с енотом. Никому не причинив вреда. Он оттаскивал Мясника до того, как можно было нанести какой-либо ущерб, и давал им немного отдохнуть. Затем он снова позволял Мяснику напасть на енота.

“Это лучший способ в мире, - сказал Рой, - выдрессировать енотовидную собаку”.

“ Совершенно верно, ” подтвердил Хэнк. - Вот почему они поймали енота.

“Нам это было нужно, - сказал Рой, - чтобы обучить этого щенка Мясника”.

“Все это прекрасно, - сказал Енох, “ и я рад это слышать. Но какое отношение это имеет к Люси?”

“Она вмешалась”, - сказал Хэнк. “Она пыталась остановить тренировку. Она пыталась оттащить Мясника от Роя, вот здесь.

- Для манекена, - сказал Рой, - она немного слишком нахальна.

- А ты заткни свой рот, - строго сказал ему отец, разворачиваясь к нему.

- Пробормотал Рой себе под нос, отступая на шаг.

Хэнк снова повернулся к Еноху.

“Рой сбил ее с ног”, - сказал он. “Ему не следовало этого делать. Ему следовало быть осторожнее”.

“Я не хотел”, - сказал Рой. “Я просто взмахнул рукой, чтобы удержать ее подальше от Мясника”.

“Это верно”, - сказал Хэнк. “Он замахнулся слишком сильно. Но у нее не было никаких причин делать то, что она сделала. Она связала Мясника узлами, чтобы он не мог драться с этим енотом. Заметьте, она и пальцем его не тронула. Он не мог пошевелить ни единым мускулом. Это разозлило Роя.

Он серьезно обратился к Еноху: “Разве это не свело бы тебя с ума?”

“Я не думаю, что это поможет”, - сказал Енох. “Но тогда я не любитель енотовидных собак”.

Хэнк удивленно уставился на это непонимание.

Но он продолжил свою историю. “Рой по-настоящему разозлился на нее. Он вырастил этого Мясника. Он был о нем высокого мнения. Он не собирался позволять никому, даже своей родной сестре, связывать эту собаку узлами. Поэтому он пошел за ней, и она связала его узлами, точно так же, как сделала с Мясником. Я никогда не видел ничего подобного за все время своего рождения. Рой просто напрягся, а потом упал на землю, подтянул ноги к животу, обхватил себя руками и лежал там, свернувшись в клубок. Он и Мясник, оба. Но она никогда не прикасалась к этому еноту. Она никогда не завязывала его никакими узлами. Она прикасалась только к своим предкам.

“ Это было не больно, ” сказал Рой. - Совсем не больно.

“ Я сидел там, - сказал Хэнк, - и плел вот этот хлыст. Его конец обтрепался, и я прикрепил к нему новый. И я все это видел, но ничего не предпринимал, пока не увидел связанного Роя на земле. И тогда я решил, что все зашло достаточно далеко. Я человек широких взглядов; я не возражаю против небольшого заколдовывания бородавок и других подобных мелочей. Было много людей, которые смогли это сделать. Это вовсе не позор. Но эта история с завязыванием собак и людей в узлы ... ”

“Поэтому ты ударил ее кнутом”, - сказал Енох.

“Я выполнил свой долг”, - торжественно сказал ему Хэнк. “Я не потерплю, чтобы в моей семье не было ведьм. Я нанес ей пару ударов, а она устроила это дурацкое шоу, пытаясь меня остановить. Но у меня был свой долг, и я продолжал наносить удары. Я подумал, что если я сделаю достаточно, то выбью это из нее. Именно тогда она наложила на меня заклятие. Точно так же, как она сделала с Роем и Мясником, но по-другому. Она ослепила меня — она ослепила своего собственного отца! Я ничего не мог видеть. Я просто шатался по двору, крича и царапая глаза. А потом они снова пришли в себя, но она исчезла. Я видел, как она бежала через лес и вверх по холму. Итак, мы с Роем побежали за ней ”.

- И ты думаешь, что она у меня здесь?

- Я знаю, что видел, - сказал Хэнк.

“О'кей”, - сказал Енох. “Посмотри вокруг”.

“Можешь не сомневаться, я так и сделаю”, - мрачно сказал ему Хэнк. “Рой, займись сараем. Она может прятаться там”.

Рой направился к сараю. Хэнк зашел в сарай, почти сразу вышел и направился к покосившемуся курятнику.

Енох стоял и ждал, держа винтовку на вытянутой руке.

Он знал, что здесь у него проблемы — больше проблем, чем когда-либо прежде. С человеком такого склада, как Хэнк Фишер, невозможно было договориться. Прямо сейчас не было подхода, который он мог бы понять. Он знал, что все, что он мог сделать, это подождать, пока гнев Хэнка остынет. Тогда, возможно, появится хоть какой-то шанс вразумить его.

Они вернулись вдвоем.

“ Ее нигде нет поблизости, ” сказал Хэнк. - Она в доме.

Енох покачал головой. “Никто не сможет проникнуть в этот дом”.

- Рой, - сказал Хэнк, - поднимись по ступенькам и открой дверь.

Рой испуганно посмотрел на Еноха.

- Продолжай, - сказал Енох.

Рой медленно двинулся вперед и поднялся по ступенькам. Он пересек крыльцо, взялся за ручку входной двери и повернул. Он попробовал еще раз. Он обернулся.

“Па, ” сказал он, - я не могу повернуть его. Я не могу открыть”.

- Черт возьми, - с отвращением сказал Хэнк, - ты ничего не можешь сделать.

Хэнк в два прыжка преодолел ступеньки и в гневе пересек крыльцо. Он протянул руку, схватился за ручку и с силой дернул ее. Он попытался снова и еще раз. Он сердито повернулся к Еноху.

“Что здесь происходит?” он закричал.

“Я же говорил тебе, - сказал Енох, - что ты не сможешь войти”.

- Черт возьми, я не могу! - взревел Хэнк.

Он бросил кнут Рою, спустился с крыльца и направился к поленнице дров, стоявшей рядом с сараем. Он выдернул тяжелый обоюдоострый топор из разделочной доски.

“ Осторожнее с этим топором, ” предупредил Енох. - Он у меня уже давно, и я им дорожу.

Хэнк не ответил. Он поднялся на крыльцо и встал перед дверью.

“ Отойди, ” сказал он Рою. - Дай мне пространство для локтей.

Рой попятился.

“Подожди минутку”, - сказал Енох. “Ты хочешь срубить эту дверь?”

- Ты чертовски прав, я так и делаю.

Енох серьезно кивнул.

- Ну? - спросил Хэнк.

- Я не против, если ты хочешь попробовать.

Хэнк принял стойку, сжимая рукоять топора. Сталь быстро сверкнула над его плечом, затем опустилась в мощном ударе.

Острие стали ударилось о поверхность двери и повернулось, отклоненное поверхностью, изменило свой курс, отскочив от двери. Лезвие скользнуло вниз и назад. Удар промахнулся мимо вытянутой ноги Хэнка не более чем на дюйм, и по инерции его развернуло наполовину.

Он стоял там, глупо раскинув руки, все еще сжимая рукоять топора. Он уставился на Еноха.

- Попробуй еще раз, - предложил Енох.

Ярость захлестнула Хэнка. Его лицо покраснело от гнева.

- Клянусь Богом, я так и сделаю! - завопил он.

Он снова собрался с духом и на этот раз замахнулся топором не на дверь, а на окно, расположенное рядом с дверью.

Лезвие ударилось, и раздался высокий певучий звук, когда куски сверкающей на солнце стали разлетелись по воздуху.

Увернувшись, Хэнк выронил топор. Он упал на пол веранды и отскочил. Одно лезвие было сломано, металл откололся неровными изломами. Окно было целым. На нем не было ни царапины.

Хэнк на мгновение застыл, уставившись на сломанный топор, словно не мог до конца в это поверить.

Он молча протянул руку, и Рой вложил в нее бычий кнут.

Они вдвоем спустились по лестнице.

Они остановились у подножия и посмотрели на Еноха. Рука Хэнка дернулась на кнуте.

“ На твоем месте, ” сказал Енох, “ я бы не пробовал, Хэнк. Я могу двигаться ужасно быстро.

Он похлопал по рукоятке пистолета. - Я бы оторвал тебе руку прежде, чем ты смог бы взмахнуть кнутом.

Хэнк тяжело вздохнул. “ В тебе сидит дьявол, Уоллес, - сказал он. “ И в ней тоже есть дьявол. Вы работаете вместе, вы двое. Шныряете по лесу, встречаетесь друг с другом.

Енох ждал, наблюдая за ними обоими.

“ Боже, помоги мне! ” воскликнул Хэнк. - Моя собственная дочь - ведьма!

“Я думаю, ” сказал Енох, “ тебе следует вернуться домой. Если я случайно найду Люси, я приведу ее туда”.

Ни один из них не пошевелился.

“ Ты еще не все слышал! - заорал Хэнк. - Ты где-то прячешь мою дочь, и я до тебя доберусь.

“В любое время, когда захочешь, - сказал Енох, - но не сейчас”.

Он сделал повелительный жест стволом винтовки.

“ Двигайтесь, ” сказал он. “ И не возвращайтесь. Ни один из вас.

Они на мгновение заколебались, глядя на него, пытаясь оценить его, пытаясь угадать, что он может сделать дальше.

Они медленно повернулись и, шагая бок о бок, двинулись вниз по склону.

OceanofPDF.com

18

Ему следовало убить их обоих, подумал он. Они были непригодны для жизни.

Он взглянул на винтовку и увидел, что его руки так крепко сжимают оружие, что пальцы кажутся белыми и негнущимися на фоне атласно-коричневого дерева.

Он слегка задохнулся, пытаясь подавить ярость, которая кипела внутри него, пытаясь взорваться. Если бы они остались здесь еще немного, если бы он не прогнал их, он знал, что поддался бы этой нарастающей ярости.

И так было лучше, намного лучше. Он немного уныло удивлялся, как ему удавалось сдерживаться.

И был рад, что сделал это. Ибо даже в нынешнем виде это было бы достаточно плохо.

Они сказали бы, что он сумасшедший; что он прогнал их под дулом пистолета. Они могли бы даже сказать, что он похитил Люси и удерживал ее против воли. Они не остановятся ни перед чем, чтобы доставить ему все возможные неприятности.

Он не питал иллюзий относительно того, что они могут сделать, поскольку знал эту породу, мстительную в своей малости, — маленьких злобных насекомых человеческой расы.

Он стоял у крыльца и смотрел, как они спускаются с холма, удивляясь, как такая прекрасная девушка, как Люси, могла произойти из такого декадентского рода. Возможно, ее инвалидность послужила оплотом против того, какими они были людьми; удержала ее от того, чтобы стать еще одной из них. Возможно, если бы она могла поговорить с ними или выслушать, то со временем стала бы такой же беспомощной и порочной, как любой из них.

Было большой ошибкой ввязываться в подобное дело. Человек в его положении не имел права ввязываться в подобное дело. Ему было слишком много чего терять; ему следовало отойти в сторону.

И все же, что он мог сделать? Мог ли он отказаться защищать Люси, когда ее платье было пропитано кровью от ударов плетью по плечам? Должен ли он был проигнорировать отчаянную, беспомощную мольбу на ее лице?

Он мог бы поступить по-другому, подумал он. Возможно, были другие, более разумные способы справиться с этим. Но времени придумать что-нибудь поумнее не было. У него было время только на то, чтобы отнести ее в безопасное место, а затем выйти на улицу, чтобы встретить их.

И теперь, когда он подумал об этом, возможно, лучше всего было бы вообще не выходить на улицу. Если бы он остался на станции, ничего бы не случилось.

Это было импульсивно - встретиться с ними лицом к лицу. Возможно, это был человеческий поступок, но это было неразумно. Но он сделал это, и теперь все кончено, и пути назад нет. Если бы ему пришлось сделать это снова, он бы сделал это по-другому, но второго шанса у тебя нет.

Он тяжело повернулся и пошел обратно в здание станции.

Люси все еще сидела на диване и держала в руке какой-то сверкающий предмет. Она восхищенно смотрела на бабочку, и на ее лице снова появилось то же живое и настороженное выражение, которое он видел тем утром, когда она держала бабочку.

Он положил винтовку на стол и спокойно встал, но она, должно быть, уловила его движение, потому что быстро подняла глаза. А затем ее взгляд снова вернулся к сверкающему предмету, который она держала в руках.

Он увидел, что это пирамида сфер, и теперь все сферы медленно вращались, чередуя движения по часовой стрелке и против нее, и что при вращении они сияли и переливались, каждая своим особым цветом, как будто глубоко внутри каждой из них мог находиться источник мягкого, теплого света.

У Еноха перехватило дыхание от красоты и чуда этого — старого, сурового чуда того, что это может быть и для чего оно предназначено. Он исследовал его сто или больше раз и был озадачен, но так и не смог найти ничего, что имело бы значение. Насколько он мог видеть, это было всего лишь нечто, на что можно было смотреть, хотя было стойкое ощущение, что у этого была цель и что, возможно, каким-то образом это должно было действовать.

И вот теперь он заработал. Он сотни раз пытался разобраться в этом, а Люси только однажды взяла это в руки и разобралась.

Он заметил восторг, с которым она рассматривала его. Возможно ли, подумал он, что она знала о его назначении?

Он пересек комнату и коснулся ее руки, она подняла лицо, чтобы посмотреть на него, и в ее глазах он увидел блеск счастья и возбуждения.

Он сделал вопросительный жест в сторону пирамиды, пытаясь спросить, знает ли она, что это может быть. Но она его не поняла. Или, возможно, она знала, но также знала, насколько невозможно было бы объяснить его назначение. Она снова сделала то счастливое, трепещущее движение рукой, указывая на стол с множеством гаджетов, и, казалось, попыталась рассмеяться — по крайней мере, на ее лице читался смех.

Просто ребенок, сказал себе Енох, с коробкой, доверху набитой новыми и чудесными игрушками. Неужели это все, что было для нее? Была ли она счастлива и взволнована только потому, что внезапно осознала всю красоту и новизну вещей, сложенных на столе?

Он устало повернулся и вернулся к столу. Он поднял винтовку и повесил ее на крючок.

Ее не должно быть на станции. Ни одно человеческое существо, кроме него самого, никогда не должно находиться на станции. Приведя ее сюда, он нарушил то негласное соглашение, которое у него было с инопланетянами, которые назначили его хранителем. Хотя из всех людей, которых он мог привести, Люси была единственной, кого, возможно, можно было освободить от понятного ограничения. Потому что она никогда не могла рассказать о том, что видела.

Он знал, что она не может остаться. Ее нужно отвезти домой. Потому что, если бы ее не похитили, на нее, потерянную девушку, — красивую глухонемую, - была бы объявлена массовая охота.

История о пропавшей глухонемой девочке привлекла бы внимание газетчиков через день или два. Это было бы во всех газетах, по телевидению и радио, и леса кишели бы сотнями поисковиков.

Хэнк Фишер рассказал бы, как он пытался проникнуть в дом, но не смог, и были бы другие, которые попытались бы проникнуть в дом, и им пришлось бы адски поплатиться.

Енох вспотел, думая об этом.

Тогда все годы того, чтобы держаться подальше от людей, все годы того, чтобы быть незаметным, были бы напрасны. Этому странному дому на одиноком хребте суждено было стать загадкой для всего мира, вызовом и мишенью для всех сумасшедших мира.

Он подошел к аптечке, чтобы достать заживляющую мазь, которая входила в комплект лекарств, предоставленных Галактическим центром.

Он нашел его и открыл маленькую коробочку. От нее осталось больше половины. Он пользовался ею все эти годы, но редко. На самом деле не было особой необходимости использовать его в больших количествах.

Он прошел через комнату туда, где сидела Люси, и встал позади дивана. Он показал ей, что у него есть, и жестами показал, для чего это нужно. Она стянула платье с плеч, и он наклонился, чтобы посмотреть на разрезы.

Кровотечение прекратилось, но плоть была красной и воспаленной.

Он осторожно втер мазь в полосы, оставленные кнутом.

Она исцелила бабочку, подумал он; но она не могла исцелить себя.

Пирамида сфер на столе перед ней все еще сверкала, отбрасывая мерцающие цветные тени по всей комнате.

Он работал, но что он мог делать?

Наконец-то он заработал, но в результате этой операции ничего не происходило.

OceanofPDF.com

19

Улисс появился, когда сумерки уже переходили в ночь.

Енох и Люси только что покончили с ужином и сидели за столом, когда Енох услышал его шаги.

Инопланетянин стоял в тени и, как показалось Еноху, больше, чем когда-либо, походил на жестокого клоуна. Его гибкое, плавное тело напоминало прокопченную дубленую оленью шкуру. Пестрый цвет его шкуры, казалось, излучал слабое свечение, а острые, резкие углы его лица, гладкая лысина на голове, плоские, заостренные уши, плотно прижатые к черепу, придавали ему злобный устрашающий вид.

Если не знать о его мягком характере, сказал себе Енох, то его было бы достаточно, чтобы напугать семилетнего мужчину.

“Мы ждали тебя”, - сказал Енох. “Кофейник закипает”.

Улисс медленно шагнул вперед, затем остановился.

“ С тобой еще один. Я бы сказал, человек.

“Опасности нет”, - сказал ему Енох.

“ Другого пола. Женщина, не так ли? Ты нашла себе пару?

“Нет”, - сказал Енох. “Она не моя пара”.

“Все эти годы ты действовал мудро”, - сказал ему Улисс. - В таком положении, как твое, помощник - не самое лучшее.

“ Тебе не нужно беспокоиться. Она больна. У нее нет связи. Она не может ни слышать, ни говорить.

- Болезнь?

“ Да, с момента ее рождения. Она никогда ничего не слышала и не говорила. Она ни о чем здесь не может рассказать.

- Язык жестов?

“ Она не знает языка жестов. Она отказалась его изучать.

- Она твоя подруга.

“В течение нескольких лет”, - сказал Енох. “Она приходила искать моей защиты. Ее отец бил ее кнутом”.

- Этот отец знает, что она здесь?

- Он думает, что да, но не может знать наверняка.

Улисс медленно вышел из темноты и встал в лучах света.

Люси наблюдала за ним, но на ее лице не было ужаса. Ее взгляд был спокойным, и она не дрогнула.

“Она хорошо ко мне относится”, - сказал Улисс. “Она не убегает и не кричит”.

“Она не смогла бы закричать, - сказал Енох, - даже если бы захотела”.

- Должно быть, я вызываю отвращение у любого человека с первого взгляда, - сказал Улисс.

“Она видит не только внешнюю сторону. Она видит и тебя изнутри”.

- А она не испугается, если я по-человечески поклонись ей?

“Я думаю, - сказал Енох, - она могла бы быть очень довольна”.

Улисс отвесил поклон, формальный и преувеличенный, приложив одну руку к кожистому животу, кланяясь от пояса.

Люси улыбнулась и захлопала в ладоши.

- Вот видишь, - обрадованно воскликнул Улисс, - мне кажется, я могу ей понравиться.

- Тогда почему бы тебе не присесть, - предложил Енох, - и мы все выпьем кофе.

“ Я совсем забыла о кофе. Вид этого другого человека вытеснил кофе из моих мыслей.

Он сел на то место, где была поставлена третья чашка, и стал ждать его. Енох начал обходить стол, но Люси встала и пошла за кофе.

“ Она понимает? - Спросил Улисс.

Енох покачал головой. “Ты сел у чаши, а чаша была пуста”.

Она налила кофе и подошла к дивану.

“ Она не останется с нами? - Спросил Улисс.

“ Она заинтригована этим столиком с безделушками. Она запустила в ход одну из них.

- Вы планируете оставить ее здесь?

“Я не могу оставить ее у себя”, - сказал Енох. “За ней будет охота. Мне придется отвезти ее домой”.

- Мне это не нравится, - сказал Улисс.

“ Я тоже. Давай сразу признаем, что мне не следовало приводить ее сюда. Но в то время это казалось единственным выходом. У меня не было времени обдумать это”.

- Ты не сделал ничего плохого, - мягко сказал Улисс.

“ Она не может причинить нам вреда, ” сказал Енох. - Без связи...

“Дело не в этом”, - сказал ему Улисс. “Она просто осложнение, а я не люблю дальнейших осложнений. Я пришел сегодня вечером, чтобы сказать тебе, Енох, что мы в беде.

“ Неприятности? Но никаких неприятностей не было.

Улисс поднял чашку с кофе и сделал большой глоток.

“Это вкусно”, - сказал он. “Я ношу фасоль с собой и готовлю ее дома. Но вкус у него совсем другой”.

- Что за неприятности?

- Вы помните веганца, который умер здесь несколько ваших лет назад?

Енох кивнул. “Хазер”.

“У существа есть собственное имя...”

Енох рассмеялся. - Тебе не нравятся наши прозвища.

“Это не наш путь”, - сказал Улисс.

“Мое имя для них, - сказал Енох, - знак моей привязанности”.

- Ты похоронил этого веганца.

“На моем семейном участке”, - сказал Енох. “Как если бы он был моим собственным. Я прочел стих над ним”.

“ Это прекрасно, ” сказал Улисс. - Так и должно быть. Ты очень хорошо справился. Но тело исчезло.

“ Исчез! Он не может исчезнуть! - воскликнул Енох.

“Это было извлечено из могилы”.

“Но ты не можешь знать”, - запротестовал Енох. “Откуда ты мог знать?”

“ Не я. Это веганы. Веганы - те, кто знает.

“Но они находятся на расстоянии световых лет...”

И тогда он уже не был так уверен. Потому что в ту ночь, когда умер мудрый старик, и он связался с Галактическим центром, ему сказали, что веганцы узнали о его смерти. И не было необходимости в свидетельстве о смерти, потому что они знали, от чего он умер.

Конечно, это казалось невозможным, но в галактике было слишком много невозможного, которое, в конце концов, оказалось вполне возможным для человека, когда-либо стоявшего на твердой земле.

Возможно ли, задавался он вопросом, что каждый веган имел какой-то мысленный контакт со всеми остальными веганами? Или что какое-то центральное бюро переписи населения (чтобы дать человеческое обозначение чему-то, что было едва понятно) могло иметь какую-то официальную связь с каждым живущим веганом, зная, где он находится, как это происходит и что он может делать?

Что-то в этом роде, признал Енох, действительно могло быть возможно. Это не выходило за рамки поразительных возможностей, которые можно было найти повсюду в галактике. Но поддерживать подобный контакт с веганскими мертвецами было чем-то другим.

“ Тело исчезло, ” сказал Улисс. “ Я могу сказать тебе это и знаю, что это правда. Вы привлечены к ответственности”.

- Веганцами?

“ Да, веганцами. И галактикой.

“Я сделал, что мог”, - горячо сказал Енох. “Я сделал то, что требовалось. Я выполнил букву веганского закона. Я отдал мертвым свою честь и честь моей планеты. Неправильно, что ответственность должна длиться вечно. Не то чтобы я мог поверить, что тело действительно может исчезнуть. Нет никого, кто бы взял это. Никого, кто знал бы об этом”.

“По человеческой логике, ” сказал ему Улисс, “ ты, конечно, прав. Но не по логике веганцев. И в этом случае Галактический центр, как правило, поддержит веганцев ”.

“ Веганцы, ” раздраженно сказал Енох, - так получилось, что они мои друзья. Я никогда не встречал никого из них, кто бы мне не понравился или с кем я не смог бы ужиться. Я могу с ними разобраться ”.

“ Если бы только веганцы были обеспокоены, - сказал Улисс, - я совершенно уверен, что вы могли бы. Я бы не беспокоился. Но по мере продвижения ситуация усложняется. На первый взгляд это кажется довольно простым событием, но есть много факторов. Веганы, например, уже некоторое время знали, что тело было похищено, и, конечно, были встревожены. Но из определенных соображений они хранили молчание ”.

“ Им и не нужно было. Они могли прийти ко мне. Я не знаю, что можно было сделать...”

“Молчал не из-за тебя. Из-за чего-то другого”.

Улисс допил кофе и налил себе еще чашку. Он наполнил чашку Еноха наполовину и отставил кофейник в сторону.

Енох ждал.

“Возможно, вы не знали об этом, ” сказал Улисс, “ но в то время, когда была основана эта станция, ряд рас галактики оказали ей значительное сопротивление. Было приведено много причин, как это бывает во всех подобных ситуациях, но основная причина, если разобраться, прямо кроется в постоянной борьбе за расовое или региональное преимущество. Я бы предположил, что ситуация сродни постоянным спорам и маневрированию, которые вы наблюдаете здесь, на Земле, с целью получения экономического преимущества для той или иной группы, или одной нации за другой. В галактике, конечно, экономические соображения лишь изредка являются основополагающими факторами. Есть много других факторов, помимо экономических.”

Енох кивнул. “Я получил намек на это. В последнее время ничего. Но я не обращал на это особого внимания”.

“Во многом это вопрос направления”, - сказал Улисс. “Когда Галактический Центр начал свою экспансию в этот спиральный рукав, это означало, что не было ни времени, ни усилий для расширения в других направлениях. Есть одна большая группа рас, которая на протяжении многих веков лелеяла мечту об экспансии в некоторые из близлежащих шаровых скоплений. Конечно, в этом есть какой-то смутный смысл. С теми методами, которые у нас есть, вполне возможен более длительный прыжок через пространство к некоторым из более близких скоплений. И еще одно: скопления, похоже, необычайно свободны от пыли и газа, так что, попав туда, мы смогли расширяться по всему скоплению быстрее, чем во многих частях галактики. Но в лучшем случае это спекулятивный бизнес, потому что мы не знаем, что там найдем. После того, как мы приложим все усилия и потратим все время, мы можем почти ничего не найти, за исключением, возможно, еще какой-нибудь недвижимости. А ее у нас в галактике предостаточно. Но кластеры обладают огромной привлекательностью для определенных типов умов ”.

Енох кивнул. “Я вижу это. Это было бы первое путешествие за пределы самой галактики. Возможно, это первый короткий шаг на пути, который может привести нас к другим галактикам ”.

Улисс пристально посмотрел на него. “ Ты тоже, - сказал он. - Я мог бы догадаться.

Енох самодовольно сказал: “Я принадлежу к такому типу мышления”.

“Ну, как бы то ни было, существовала фракция шаровых скоплений — полагаю, вы бы назвали ее именно так, — которая ожесточенно спорила, когда мы начали наше движение в этом направлении. Вы понимаете — конечно, понимаете, — что мы только начали экспансию в этот район. У нас меньше дюжины станций, а нам понадобится сотня. Потребуются столетия, прежде чем сеть будет завершена”.

“Итак, эта фракция все еще борется”, - сказал Енох. “Еще есть время остановить этот проект спирального рукава”.

“Это верно. И это то, что меня беспокоит. Ибо фракция намерена использовать этот инцидент с пропавшим телом в качестве эмоционального аргумента против расширения этой сети. К нему присоединяются другие группы, заинтересованные в определенных особых интересах. И эти группы с особыми интересами видят больше шансов получить то, что они хотят, если им удастся сорвать этот проект ”.

- Разрушить его?

“ Да, уничтожьте его. Как только станет известно о происшествии с телом, они начнут кричать, что такая варварская планета, как Земля, не подходит для размещения станции. Они будут настаивать на том, чтобы эта станция была заброшена”.

“Но они не могут этого сделать!”

“ Они могут, ” сказал Улисс. “Они скажут, что это унизительно и небезопасно содержать станцию, настолько варварскую, что даже могилы разграблены, на планете, где почетные мертвецы не могут упокоиться с миром. Это своего рода очень эмоциональный аргумент, который получит широкое признание и поддержку в некоторых частях галактики. Веганы старались изо всех сил. Они пытались замять это ради проекта. Они никогда раньше не делали ничего подобного. Они гордый народ, и они чувствуют пренебрежение к чести - возможно, более глубоко, чем многие другие расы, — и все же, ради высшего блага, они были готовы принять бесчестье. И сделали бы, если бы могли сохранить это в тайне. Но история каким—то образом просочилась - без сомнения, благодаря хорошему шпионажу. И они не могут смириться с потерей лица из-за рекламируемого бесчестья. Веган, который прибудет сюда сегодня вечером, является официальным представителем, которому поручено выразить официальный протест ”.

- Со мной?

“Тебе, а через тебя - Земле”.

“ Но Землю это не касается. Земля даже не знает.

“ Конечно, нет. Что касается Галактического Центра, вы и есть Земля. Вы представляете Землю.

Енох покачал головой. Это был безумный образ мыслей. Но, сказал он себе, ему не следует удивляться. Такого мышления ему следовало ожидать. Он считал себя слишком ограниченным. Его воспитывали в человеческом образе мышления, и даже спустя все эти годы этот образ мышления сохранился. Упорствует до такой степени, что любой образ мышления, противоречащий ему, автоматически должен казаться неправильным.

Эти разговоры об отказе от Земной станции тоже были неправильными. В них не было никакого смысла. Поскольку отказ от станции не разрушил бы проект. Хотя, более чем вероятно, это разрушило бы все надежды, которые он питал в отношении человеческой расы.

“Но даже если вам придется покинуть Землю, ” сказал он, - вы могли бы отправиться на Марс. Вы могли бы построить там станцию. Если необходимо иметь станцию в этой солнечной системе, то есть и другие планеты ”.

“Ты не понимаешь”, - сказал ему Улисс. “Эта станция - всего лишь один из пунктов атаки. Это не более чем плацдарм, только начало. Цель состоит в том, чтобы сорвать проект, высвободить время и силы, которые тратятся здесь на какой-то другой проект. Если они могут заставить нас покинуть одну станцию, то мы дискредитированы. Тогда все наши мотивы и суждения будут пересмотрены”.

“Но даже если проект будет сорван, ” указал Енох, - нет никакой гарантии, что какая-либо группа выиграет. Это лишь поставило бы вопрос о том, на что следует потратить время и энергию, на открытые дебаты. Вы говорите, что есть много группировок с особыми интересами, которые объединяются, чтобы продолжить борьбу против нас. Предположим, что они действительно победят. Тогда они должны развернуться и начать драться между собой”.

“Конечно, это так, ” признал Улисс, “ но тогда у каждого из них есть шанс получить то, что они хотят, или думают, что у них есть шанс. Сейчас у них вообще нет шансов. Прежде чем у кого-либо из них появится шанс, этот проект должен пойти насмарку. На дальней стороне галактики есть одна группа, которая хочет переселиться в малонаселенные районы одного конкретного участка кольца. Они все еще верят в древнюю легенду, которая гласит, что их раса возникла в результате иммигрантов из другой галактики, которые высадились на окраине и прокладывали себе путь внутрь в течение многих галактических лет. Они думают, что если им удастся добраться до края, то они смогут превратить эту легенду в историю к своей вящей славе. Другая группа хочет отправиться в небольшой спиральный рукав из-за неясной записи о том, что много эпох назад их предки подобрали какие-то практически не поддающиеся расшифровке сообщения, которые, как они полагали, пришли с этого направления. С годами история разрослась, и сегодня они убеждены, что в этом спиральном рукаве можно найти расу интеллектуальных гигантов. И, естественно, всегда есть необходимость глубже проникнуть в ядро галактики. Вы должны понимать, что мы только начали, что галактика все еще в значительной степени не исследована, что тысячи рас, образующих Центральную Галактику, все еще являются первопроходцами. И в результате Галактический центр постоянно подвергается всевозможному давлению”.

- Вы говорите так, - сказал Енох, - как будто у вас мало надежды сохранить эту станцию здесь, на Земле.

“Надежды почти нет”, - сказал ему Улисс. “Но что касается тебя самого, то у тебя будет выбор. Вы можете остаться здесь и жить обычной жизнью на Земле, или вас могут назначить на другую станцию. Галактический центр надеется, что вы решите продолжить работу с нами ”.

- Звучит довольно убедительно.

“ Боюсь, - сказал Улисс, - что так оно и есть. Мне очень жаль, Енох, что я принес плохие новости.

Енох сидел оцепеневший и пораженный. Плохие новости! Все было еще хуже. Это был конец всему.

Он почувствовал, как рушится не только его личный мир, но и все надежды Земли. С исчезновением станции Земля снова осталась бы на задворках галактики, без надежды на помощь, без шанса на признание, без осознания того, что ждет галактику. Одинокая и обнаженная, человеческая раса продолжала бы свой прежний путь, нащупывая свой неуверенный путь к слепому, безумному будущему.

OceanofPDF.com

20

Охотник был немолод. Золотистая дымка, окутывавшая его, утратила блеск своей молодости. Это было мягкое свечение, глубокое и насыщенное — не слепящая дымка молодого существа. Он держался с твердым достоинством, и развевающийся пучок на макушке, который не был ни волосами, ни перьями, был белым, какой-то святой белизной. Его лицо было мягким и нежным, мягкость и нежность, которые у мужчины могли бы выразиться в добрых морщинках.

“Мне жаль, ” сказал он Еноху, “ что наша встреча должна быть такой. Хотя, при любых обстоятельствах, я рад познакомиться с тобой. Я слышал о вас. Не часто бывает, чтобы существо с внешней планеты было хранителем станции. Из-за этого, юное существо, я был заинтригован вами. Я все гадал, каким существом ты мог бы оказаться.

“ Тебе не нужно опасаться его, ” сказал Улисс немного резко. “ Я ручаюсь за него. Мы были друзьями много лет.

“Да, я забыл”, - сказал Охотник. “Ты его первооткрыватель”.

Он оглядел комнату. “ Еще один, - сказал он. - Я не знал, что их было двое. Я знал только об одном.

“Это друг Еноха”, - сказал Улисс.

“ Значит, контакт был. Контакт с планетой.

- Нет, контакта не было.

- Возможно, это неосмотрительность.

- Возможно, - сказал Улисс, - но в результате провокации, которой, я сомневаюсь, ни ты, ни я смогли бы противостоять.

Люси поднялась на ноги и теперь пересекала комнату, двигаясь тихо и медленно, как будто плыла.

Хейзер заговорил с ней на общем языке. “Я рад познакомиться с вами. Очень рад познакомиться”.

“ Она не может говорить, ” сказал Улисс. “ И не слышит. У нее нет связи.

- Компенсация, - сказал Хазер.

- Ты так думаешь? - спросил Улисс.

- Я уверен в этом.

Он медленно двинулся вперед, а Люси ждала.

“Это — она, женская форма, как вы ее назвали, — она не боится”.

Улисс усмехнулся. “Даже обо мне”, - сказал он.

Охотник протянул к ней руку, и она мгновение стояла тихо, затем одна из ее рук поднялась и взяла пальцы Охотника, больше похожие на щупальца, чем на пальцы, в свою хватку.

На мгновение Еноху показалось, что покров золотой дымки протянулся, чтобы окутать Земную девушку своим сиянием. Енох моргнул, и иллюзия, если это была иллюзия, рассеялась, и золотой плащ остался только у Хейзера.

И как же так получилось, недоумевал Енох, что в ней не было страха ни перед Улиссом, ни перед Хейзером? Было ли это потому, что, по правде говоря, как он сказал, она могла видеть за пределами внешнего облика, могла каким-то образом ощутить основную человечность (Боже, помоги мне, я даже сейчас не могу мыслить иначе, как по-человечески!) что было в этих существах? И если это было правдой, то потому ли, что она сама была не совсем человеком? Человек, безусловно, по форме и происхождению, но не сформированный и не вписанный в человеческую культуру — возможно, именно таким был бы человек, если бы он не был так тесно окружен правилами поведения и мировоззрения, которые с годами превратились в закон, составляющий обычное человеческое отношение.

Люси выпустила руку Хейзера и вернулась на диван.

Хейзер сказал: “Енох Уоллес”.

-Да.

- Она принадлежит к вашей расе?

- Да, конечно, это она.

“ Она совершенно не похожа на тебя. Как будто существуют две расы.

“Нет двух рас. Есть только одна”.

- А много еще таких, как она?

- Откуда мне знать, - сказал Енох.

“ Кофе, ” сказал Улисс Охотнику. - Не хотите ли кофе?

-Кофе?

“Самый вкусный напиток. Единственное великое достижение Земли”.

“Я с этим не знаком”, - сказал Охотник. “Не думаю, что узнаю”.

Он тяжело повернулся к Еноху.

“ Ты знаешь, почему я здесь? - спросил он.

- Думаю, что да.

“ Я сожалею об этом, - сказал Хейзер. - Но я должен...

“Если вы предпочитаете, ” сказал Енох, - мы можем считать, что протест подан. Я бы поставил такое условие”.

“ Почему бы и нет? - Спросил Улисс. “Мне кажется, нет необходимости заставлять нас троих переживать несколько болезненную сцену”.

Охотник колебался.

- Если ты чувствуешь, что должен, - сказал Енох.

“Нет”, - сказал Хейзер. “Я удовлетворен, если невысказанный протест будет великодушно принят”.

“ Принимается, ” сказал Енох, “ только при одном условии. Я должен убедиться, что обвинение не является необоснованным. Я должен выйти и посмотреть.

- Вы мне не верите? - спросил я.

“Это не вопрос веры. Это то, что можно проверить. Я не могу принять это ни для себя, ни для своей планеты, пока не сделаю этого ”.

“ Енох, ” сказал Улисс, “ веганец был добр. Не только сейчас, но и до того, как это случилось. Его раса выдвигает обвинения крайне неохотно. Они много страдали, чтобы защитить Землю и вас”.

“И у меня такое чувство, что я поступил бы нелюбезно, если бы не принял протест и обвинение в заявлении веганов”.

“ Мне жаль, Енох, ” сказал Улисс. - Именно это я и имел в виду.

Енох покачал головой. “В течение многих лет я пытался понять этику и идеи всех людей, которые прошли через эту станцию, и соответствовать им. Я отодвинул свои человеческие инстинкты и воспитание в сторону. Я пытался понять другие точки зрения и оценить другие способы мышления, многие из которых были жестокими по отношению к моему собственному. Я рад всему этому, потому что это дало мне шанс выйти за пределы ограниченности Земли. Я думаю, что я кое-что получил от всего этого. Но ничто из этого не касалось Земли; только я был вовлечен. Это дело касается Земли, и я должен подходить к нему с точки зрения землянина. В данном конкретном случае я не просто смотритель галактической станции.

Ни один из них не произнес ни слова. Енох стоял и ждал, но по-прежнему ничего не было сказано.

Наконец он повернулся и направился к двери.

“Я вернусь”, - сказал он им.

Он произнес эту фразу, и дверь начала открываться.

- Если ты возьмешь меня, - тихо сказал Хейзер, - я бы хотел пойти с тобой.

“Прекрасно”, - сказал Енох. “Проходи”.

Снаружи было темно, и Енох зажег фонарь. Хейзер внимательно наблюдал за ним.

“Ископаемое топливо”, - сказал ему Енох. “Оно горит на кончике насыщенного фитиля”.

- Но у тебя наверняка есть кое-что получше, - в ужасе сказал Хейзер.

“Теперь намного лучше”, - сказал Енох. “Я просто старомоден”.

Он вышел первым, фонарь отбрасывал небольшое пятно света. Хейзер последовал за ним.

- Это дикая планета, - сказал Хейзер.

“Здесь все дикое. Кое-где ручное”.

“Моя собственная планета контролируется”, - сказал Хейзер. “Каждый фут ее спланирован”.

“Я знаю. Я разговаривал со многими веганами. Они описали мне планету”.

Они направились к сараю.

“Ты хочешь вернуться?” - спросил Енох.

“Нет”, - сказал Охотник. “Я нахожу это волнующим. Это дикорастущие растения вон там?”

“Мы называем их деревьями”, - сказал Енох.

- Ветер дует так, как ему хочется?

“Совершенно верно”, - сказал Енох. “Мы пока не знаем, как управлять погодой”.

Лопата стояла у самой двери сарая, и Енох подобрал ее. Он направился в сад.

“Вы, конечно, знаете, - сказал Хейзер, - что тело исчезнет”.

“Я готов обнаружить, что оно исчезло”.

“Тогда почему?” - спросил Хейзер.

“ Потому что я должен быть уверен. Ты не можешь этого понять, не так ли?

“ Ты сказал там, на станции, ” сказал Хейзер, - что пытался понять всех нас. Возможно, для разнообразия хотя бы одному из нас стоит попытаться понять тебя.

Енох повел их по тропинке через фруктовый сад. Они подошли к грубому забору, окружавшему место захоронения. Покосившиеся ворота были открыты. Енох прошел через это, и Хазер последовал за ним.

- Это здесь вы его похоронили?

“Это мой семейный участок. Здесь мои мать и отец, и я поместил его с ними”.

Он передал фонарь веганцу и, вооружившись лопатой, подошел к могиле. Он воткнул лопату в землю.

- Не могли бы вы поднести фонарь поближе, пожалуйста?

Хейзер поднялся на шаг или два.

Енох опустился на колени и смахнул листья, упавшие на землю. Под ними была мягкая, свежая земля, только что вспаханная. Там было углубление и небольшое отверстие на дне углубления. Разгребая землю, он слышал, как комья смещенной грязи падают через яму и ударяются о что-то, что не было почвой.

Охотник снова передвинул фонарь и ничего не мог разглядеть. Но ему и не нужно было видеть. Он знал, что копать бесполезно; он знал, что найдет. Ему следовало быть начеку. Ему не следовало поднимать камень, чтобы привлечь внимание, но Галактический центр сказал: “Как будто он твой собственный”. И именно так он это и сделал.

Он выпрямился, но остался стоять на коленях, почувствовав, как сырость земли пропитывает ткань его брюк.

- Мне никто не говорил, - тихо сказал Хейзер.

- Что я тебе сказал?

“ Мемориал. И что на нем написано. Я не знал, что вы знаете наш язык.

- Я выучил это давным-давно. Были свитки, которые я хотел прочитать. Боюсь, что это не слишком хорошо.

“ Два слова с ошибками, - сказал ему Гейзер, - и одна небольшая неловкость. Но это вещи, которые не имеют значения. Что важно, и очень важно, так это то, что, когда вы писали, вы думали как один из нас ”.

Енох встал и потянулся за фонарем.

“ Давай вернемся, ” сказал он резко, почти нетерпеливо. - Теперь я знаю, кто это сделал. Я должен выследить его”.

OceanofPDF.com

21

Верхушки деревьев высоко вверху стонали от усиливающегося ветра. Впереди в тусклом свете фонаря белела огромная березовая роща. Енох знал, что березовая рощица росла на краю небольшого утеса, обрывавшегося футов на двадцать или больше, и здесь нужно было повернуть направо, чтобы обойти его и продолжить спуск по склону.

Енох слегка обернулся и бросил взгляд через плечо. Люси следовала за ним по пятам. Она улыбнулась ему и жестом показала, что с ней все в порядке. Он сделал знак, что они должны повернуть направо, и она должна следовать за ним по пятам. Хотя, сказал он себе, в этом, вероятно, не было необходимости; она знала склон холма так же хорошо, возможно, даже лучше, чем он сам.

Он повернул направо и пошел вдоль края скалистого утеса, подошел к обрыву и спустился вниз, чтобы добраться до склона внизу. Слева он слышал журчание быстро бегущего ручья, который вытекал из источника под полем в скалистом ущелье.

Склон холма теперь шел более круто, и он повел его по дороге, которая шла под углом через крутизну.

Забавно, подумал он, что даже в темноте он мог различить некоторые природные особенности — кривой белый дуб, который изгибался, нависая под сумасшедшим углом над склоном холма; небольшая роща массивных красных дубов, которые росли под куполом из обвалившихся камней, расположенных так, что ни один лесоруб даже не пытался их срубить; крошечное болотце, заросшее рогозом, которое уютно пристроилось к небольшой террасе, вырубленной в склоне холма.

Далеко внизу он заметил отблеск света из окна и наклонился к нему. Он оглянулся через плечо: Люси следовала за ним по пятам.

Они добрались до грубого забора из жердей, перелезли через него, и теперь земля стала более ровной.

Где-то внизу в темноте залаяла собака, и к ней присоединилась другая. Присоединились другие, и стая устремилась вверх по склону к ним. Они прибежали в спешке, обогнули Еноха и фонарь, чтобы броситься к Люси, внезапно превратившись при виде нее в встречающий комитет, а не в роту охранников. Они поднялись на дыбы, спутанная масса собак. Она протянула руки и погладила их по головам. Словно по сигналу, они умчались в счастливой резвости, сделав круг, чтобы вернуться снова.

Недалеко от забора из жердей был огород, и Енох повел его через него, осторожно ступая по тропинке между рядами. Затем они оказались во дворе, и дом предстал перед ними - полуразрушенное, покосившееся строение, его очертания тонули в темноте, кухонные окна светились мягким, теплым светом ламп.

Енох пересек двор, подошел к кухонной двери и постучал. Он услышал шаги по кухонному полу.

Дверь открылась, и на свет появилась ма Фишер - крупная, высокая, костлявая женщина, одетая скорее в мешок, чем в платье.

Она уставилась на Еноха наполовину испуганно, наполовину воинственно. Затем за его спиной она увидела девушку.

- Люси! - воскликнула она.

Девочка бросилась вперед, и мать подхватила ее на руки.

Енох поставил фонарь на землю, сунул винтовку под мышку и переступил порог.

Семья ужинала, расположившись вокруг большого круглого стола, установленного в центре кухни. В центре стола стояла богато украшенная масляная лампа. Хэнк поднялся на ноги, но трое его сыновей и незнакомец все еще сидели.

- Значит, ты привез ее обратно, - сказал Хэнк.

“Я нашел ее”, - сказал Енох.

“Мы прекратили охоту за ней совсем недавно”, - сказал ему Хэнк. “Мы снова собирались встречаться”.

“Ты помнишь, что ты сказал мне сегодня днем?” - спросил Енох.

- Я тебе много чего рассказывал.

“Ты сказал мне, что во мне сидит дьявол. Подними руку на эту девушку еще раз, и я обещаю тебе, что покажу тебе, сколько во мне дьявола”.

- Ты не сможешь меня обмануть, - взорвался Хэнк.

Но мужчина был напуган. Это проявилось в обмякшем лице, напряженном теле.

“Я серьезно”, - сказал Енох. “Просто испытай меня и увидишь”.

Двое мужчин на мгновение замерли лицом друг к другу, затем Хэнк сел.

“ Не присоединитесь ли вы к нам за едой? - спросил он.

Енох покачал головой.

Он посмотрел на незнакомца. “ Вы торговец женьшенем? - спросил он.

Мужчина кивнул. - Так они меня называют.

“ Я хочу поговорить с тобой. Выйди на улицу.

Клод Льюис встал.

“Ты не обязана уходить”, - сказал Хэнк. “Он не может заставить тебя уйти. Он может поговорить с тобой прямо здесь”.

“Я не возражаю”, - сказал Льюис. “На самом деле, я хочу поговорить с ним. Вы Енох Уоллес, не так ли?

“ Вот кто он такой, - сказал Хэнк. “ Должен был умереть от старости пятьдесят лет назад. Но посмотри на него. В нем сидит дьявол. Говорю тебе, у него с дьяволом сделка”.

- Хэнк, - сказал Льюис, - заткнись.

Льюис обошел стол и вышел за дверь.

- Спокойной ночи, - сказал Енох остальным.

“ Мистер Уоллес, - сказала ма Фишер, - спасибо, что вернули мою девочку. Хэнк больше не ударит ее. Я могу вам обещать. Я позабочусь об этом.

Енох вышел наружу и закрыл дверь. Он взял фонарь. Льюис был во дворе. Енох подошел к нему.

- Давай отойдем подальше, - сказал он.

Они остановились на краю сада и повернулись лицом друг к другу.

- Ты наблюдал за мной, - сказал Енох.

Льюис кивнул.

“ Официально? Или просто вынюхиваешь?

“ Боюсь, официально. Меня зовут Клод Льюис. Нет причин, по которым я не должен вам говорить — я из ЦРУ.

“Я не предатель и не шпион”, - сказал Енох.

“ Никто так не думает. Мы просто наблюдаем за тобой.

- Ты знаешь о кладбище? - спросил я.

Льюис кивнул.

-Ты кое-что взял с могилы.

“ Да, ” сказал Льюис. - Тот, у которого забавное надгробие.

- Где это? - спросил я.

“ Ты имеешь в виду тело. Оно в Вашингтоне.

“Тебе не следовало брать это”, - мрачно сказал Енох. “Ты причинил много неприятностей. Ты должен вернуть это. Так быстро, как только сможешь.

“Это займет немного времени”, - сказал Льюис. “Им придется вылететь самолетом. Возможно, через двадцать четыре часа”.

- Это самое быстрое, что ты можешь сделать?

“Я мог бы сделать немного лучше”.

“Сделай все, что в твоих силах. Важно, чтобы ты вернул это тело”.

“ Я так и сделаю, Уоллес. Я не знал...

-И еще, Льюис.

-Да.

“Не пытайся играть по-умному. Не добавляй никаких излишеств. Просто делай, что я тебе говорю. Я пытаюсь быть разумным, потому что это единственное, что можно сделать. Но попробуй сделать один умный ход ...”

Он протянул руку и схватил Льюиса за рубашку спереди, туго закручивая ткань.

- Ты понял меня, Льюис?

Льюис был невозмутим. Он не пытался отстраниться.

“ Да, ” сказал он. - Я понимаю.

- Что, черт возьми, заставило тебя это сделать?

- У меня была работа.

“ Да, работа. Присматривать за мной. Не грабить могилы.

Он распустил рубашку.

“ Расскажите мне, - попросил Льюис, “ о том существе в могиле. Что это было?

“Это не твое собачье дело”, - с горечью сказал ему Енох. “Вернуть это тело - это. Ты уверен, что сможешь это сделать? У тебя ничего не стоит на пути?

Льюис покачал головой. “ Ровным счетом ничего. Я позвоню, как только смогу дозвониться. Я скажу им, что это крайне важно.

“Дело во всем этом”, - сказал Енох. “Вернуть это тело - самое важное, что ты когда-либо делал. Не забывай об этом ни на минуту. Это затрагивает всех на Земле. Тебя, и меня, и всех остальных. И если ты потерпишь неудачу, ты ответишь за это передо мной”.

- С этим пистолетом?

“ Может быть, ” сказал Енох. “ Не валяй дурака. Не воображай, что я буду колебаться перед тем, чтобы убить тебя. В этой ситуации я бы убил кого угодно — вообще кого угодно.

- Уоллес, ты можешь мне что-нибудь сказать?

“Ничего”, - сказал Енох.

Он поднял фонарь.

- Ты собираешься домой? - спросил я.

Енох кивнул.

- Кажется, ты не возражаешь, что мы наблюдаем за тобой.

“Нет”, - сказал ему Енох. “Не твое наблюдение. Просто твое вмешательство. Верни это тело и продолжай наблюдать, если хочешь. Но не толкай меня. Не опирайся на меня. Убери руки. Ни к чему не прикасайся.

“Но Боже милостивый, чувак, что-то происходит. Ты можешь мне кое-что рассказать”.

Енох колебался.

“ Хоть какое-то представление, - сказал Льюис, - о том, что все это значит. Не вдаваясь в подробности, просто...

- Ты принесешь тело обратно, - медленно сказал ему Енох, - и, может быть, мы сможем поговорить снова.

“Это вернется”, - сказал Льюис.

“Если это не так, - сказал Енох, - то ты все равно что покойник”.

Повернувшись, он пересек сад и начал подниматься на холм.

Льюис долго стоял во дворе, наблюдая, как фонарь, подпрыгивая, исчезает из виду.

OceanofPDF.com

22

Улисс был один на станции, когда Енох вернулся. Он отправил Тубана восвояси, а Хейзера - обратно на Вегу.

В кофейнике варился свежий кофе, а Улисс растянулся на диване, ничего не делая.

Енох повесил винтовку и задул фонарь. Сняв куртку, он бросил ее на стол. Он сел в кресло напротив дивана.

- Тело доставят завтра в это же время, - сказал он.

“ Я искренне надеюсь, ” сказал Улисс, “ что это принесет какую-то пользу. Но я склонен в этом сомневаться.

“Может быть, - с горечью сказал Енох, - мне не следовало беспокоиться”.

“Это покажет добросовестность”, - сказал Улисс. “Это может оказать некоторое смягчающее действие при окончательном взвешивании”.

“ Хейзер мог бы сказать мне, ” сказал Енох, “ где было тело. Если он знал, что его достали из могилы, то должен был знать, где его можно найти”,

“ Я бы предположил, что да, - сказал Улисс, “ но, видите ли, он не мог вам сказать. Все, что он мог сделать, это выразить свой протест. Остальное зависело от вас. Он не мог поступиться своим достоинством, предложив, что вам следует с этим делать. Для протокола, он должен оставаться потерпевшей стороной ”.

“Иногда, - сказал Енох, - этого дела достаточно, чтобы свести с ума. Несмотря на брифинги из Галактического центра, всегда есть какие-то сюрпризы, всегда зияющие ловушки, в которые вы можете угодить.

“Может наступить день, ” сказал Улисс, “ когда все будет по-другому. Я могу заглянуть вперед и увидеть, как через несколько тысяч лет галактика объединится в одну великую культуру, в одну огромную область понимания. Конечно, местные и расовые различия все еще будут существовать, и так и должно быть, но преобладать над всем этим будет терпимость, которая приведет к тому, что можно было бы назвать братством ”.

“ Ты говоришь, ” сказал Енох, “ почти как человек. Именно такую надежду питали многие наши мыслители”.

“Возможно”, - сказал Улисс. “Ты знаешь, что многое из Земного, кажется, передалось мне. Вы не можете прожить на вашей планете так долго, как я, и не усвоить хотя бы немного этого. И, кстати, вы произвели хорошее впечатление на вегана.

“Я этого не заметил”, - сказал ему Енох. “Он, конечно, был добрым и корректным, но не более того”.

“ Эта надпись на надгробии. Это произвело на него впечатление.

Я написал это не для того, чтобы произвести на кого-то впечатление. Я написал это, потому что так я себя чувствовал. И потому что мне нравятся the Hazers. Я всего лишь пытался сделать все правильно для них”.

“Если бы не давление со стороны галактических фракций, ” сказал Улисс, - я убежден, что веганцы были бы готовы забыть этот инцидент, и это большая уступка, чем вы можете себе представить. Возможно, даже в этом случае они встанут на нашу сторону, когда наступит решающий момент ”.

- Ты хочешь сказать, что они могут спасти станцию?

Улисс покачал головой. “Сомневаюсь, что кто-нибудь сможет это сделать. Но всем нам в Галактическом центре будет легче, если они поддержат нас ”.

Кофейник издавал звуки, и Енох пошел за ним. Улисс сдвинул несколько безделушек с кофейного столика в сторону, чтобы освободить место для двух кофейных чашек. Енох наполнил их и поставил кофейник на пол.

Улисс взял свою чашку, подержал ее мгновение в руках, затем поставил обратно на стол.

“Мы в плохой форме”, - сказал он. “Не так, как в старые времена. Это беспокоит Галактический центр. Все эти склоки и пререкания между расами, все эти толчки.

Он посмотрел на Еноха. - Тебе показалось, что все это мило и уютно.

“Нет, ” сказал Енох, “ не это. Я знал, что существуют противоречивые точки зрения, и я знал, что есть какие-то проблемы. Но, боюсь, я думал об этом как о чем—то довольно высоком - джентльменском, знаете ли, и с хорошими манерами.

“Когда-то так и было. Всегда были разные мнения, но они основывались на принципах и этике, а не на особых интересах. Вы, конечно, знаете о духовной силе — вселенской духовной силе”.

Енох кивнул. “Я прочитал кое-что из литературы. Я не совсем понимаю, но готов принять это. Я знаю, что есть способ войти в контакт с силой.

- Талисман, - сказал Улисс.

“ Вот именно. Талисман. Своего рода машина.

“ Полагаю, ” согласился Улисс, - можно назвать это и так. Хотя слово ‘машина’ звучит немного неуклюже, в его создание вложили не только механику. Есть только один. Только один был когда-либо создан мистиком, который жил десять тысяч ваших лет назад. Я хотел бы рассказать вам, что это такое и как оно устроено, но, боюсь, нет никого, кто мог бы вам это сказать. Были и другие, кто пытался воспроизвести Талисман, но никому это не удалось. Мистик, создавший его, не оставил ни чертежей, ни планов, ни спецификаций, ни единой записки. Нет никого, кто бы что-нибудь знал об этом”.

“Я полагаю, нет причин, ” сказал Енох, “ чтобы не создать другого. Я имею в виду, никаких священных табу. Сделать еще один не было бы кощунством”.

“Ни в малейшей степени”, - сказал ему Улисс. “На самом деле, нам очень нужен другой. Пока у нас нет Талисмана. Он исчез”.

Енох резко выпрямился в своем кресле.

“ Исчезла? - спросил он.

“ Потерян, ” сказал Улисс. “ Неуместен. Украден. Никто не знает.

“Но я не...”

Улисс мрачно улыбнулся. “ Ты не слышал. Я знаю. Это не то, о чем мы говорим. Мы бы не посмели. Люди не должны знать. По крайней мере, какое-то время.

- Но как ты можешь скрыть это от них?

“ Это не так уж трудно сделать. Вы знаете, как это работало, как хранитель переносил его с планеты на планету и проводились большие массовые собрания, где Талисман демонстрировался и через него устанавливался контакт с духовной силой. Никогда не существовало расписания появлений; хранитель просто бродил. Между визитами хранителя на какую-либо конкретную планету может пройти сотня ваших лет или больше. Люди не ожидают визита. Они просто знают, что когда-нибудь он состоится; что однажды хранитель появится с Талисманом ”.

- Так ты сможешь скрываться годами.

“ Да, ” сказал Улисс. - Без всяких проблем.

“ Лидеры, конечно, знают. Административные работники.

Улисс покачал головой. “ Мы рассказали очень немногим. Тем немногим, кому мы можем доверять. Галактический центр, конечно, знает, но мы предпочитаем держать язык за зубами.

- Тогда почему ...

“ Почему я должен тебе рассказывать. Я знаю; я не должен. Я не знаю, почему. Да, наверное, знаю. Каково это, мой друг, сидеть в роли сострадательного исповедника?

“ Ты обеспокоен, - сказал Енох. - Никогда не думал, что увижу тебя обеспокоенным.

“Это странное дело”, - сказал Улисс. “Талисман пропал несколько лет назад или около того. И никто не знает об этом - кроме Галактического Централа и - как бы вы это назвали? — иерархии, я полагаю, организации мистиков, которые заботятся о духовном устройстве. И все же, даже когда никто не знает, галактика начинает изнашиваться. Она трещит по швам. Со временем она может развалиться. Как будто Талисман олицетворял силу, которая неосознанно объединяла расы галактики, оказывая свое влияние, даже когда оставалась невидимой.

“Но даже если оно потеряно, оно где-то есть”, - указал Енох. “Оно все равно будет оказывать свое влияние. Он не мог быть уничтожен.

“ Ты забываешь, ” напомнил ему Улисс, “ что без надлежащего хранителя, без чувствительного элемента он не действует. Ибо фокус заключается не в самой машине. Машина просто действует как посредник между чувствительным и духовной силой. Это продолжение чувствительного. Это увеличивает возможности сенситива и действует как своего рода связующее звено. Это позволяет сенситиву выполнять свои функции ”.

- Вы считаете, что потеря Талисмана как-то связана со сложившейся здесь ситуацией?

“ Земная станция. Ну, не напрямую, но это типично. То, что происходит в отношении станции, симптоматично. Это связано с мелкими ссорами и подлыми пререканиями, которые вспыхнули во многих уголках галактики. В прежние времена это было бы... как вы сказали, по—джентльменски, с точки зрения принципов и этики.

Некоторое время они сидели молча, прислушиваясь к тихому шороху, который издавал ветер, гуляя по имбирному прянику фронтона.

“ Не беспокойся об этом, ” сказал Улисс. “ Это не твоя забота. Мне не следовало тебе говорить. Это было нескромно с моей стороны”.

“ Ты хочешь сказать, что я не должен передавать это дальше. Можешь быть уверен, что не передам.

“Я знаю, что ты этого не сделаешь”, - сказал Улисс. “Я никогда не думал, что ты сделаешь”.

- Ты действительно думаешь, что отношения в галактике ухудшаются?

“ Когда-то, - сказал Улисс, “ все расы были связаны друг с другом. Естественно, были разногласия, но эти различия преодолевались, иногда довольно искусственно и не слишком удовлетворительно, но при этом обе стороны стремились сохранить искусственный мост и в целом преуспевали. Потому что они этого хотели, понимаете. У них была общая цель - создание великого братства всех разумных существ. Мы поняли, что среди нас, среди всех рас, мы обладаем ошеломляющим запасом знаний и техник — что, работая вместе, собирая воедино все эти знания и возможности, мы могли бы достичь чего-то гораздо большего и значительнее, чем любая раса в одиночку могла бы надеяться достичь. Конечно, у нас были свои проблемы и, как я уже сказал, наши разногласия, но мы прогрессировали. Мы убрали мелкую вражду и мелкие разногласия под ковер и работали только над большими. Мы чувствовали, что если мы сможем уладить большие проблемы, то маленькие станут настолько малыми, что исчезнут. Но сейчас все становится по-другому. Существует тенденция вытаскивать мелочность из-под ковра и раздувать ее до неузнаваемости, в то же время позволяя крупным и значимым вопросам отойти на второй план ”.

“Похоже на Землю”, - сказал Енох.

“ Во многих отношениях, ” ответил Улисс. - В принципе, хотя обстоятельства будут сильно отличаться.

- Ты читал бумаги, которые я сохранил для тебя?

Улисс кивнул. - Выглядит не слишком счастливым.

“Похоже на войну”, - прямо сказал Енох.

Улисс беспокойно пошевелился.

“У вас нет войн”, - сказал Енох.

“ Ты имеешь в виду галактику. Нет, так, как мы устроены сейчас, у нас нет войн.

- Слишком цивилизованно?

“Перестань злиться”, - сказал ему Улисс. “Было время или два, когда мы были очень близки, но не в последние годы. Сейчас в братстве много рас, у которых в годы становления была история войн”.

“ Значит, у нас есть надежда. Это то, что ты перерастаешь.

- Возможно, со временем.

- Но уверенности нет?

- Нет, я бы так не сказал.

“Я работал над таблицей”, - сказал Енох. “На основе статистической системы Мицара. Карта говорит, что скоро будет война”.

- Тебе не нужна карта, - сказал Улисс, - чтобы понять это.

Но было кое-что еще. Это было не просто знание того, будет ли война. Я надеялся, что карта покажет, как сохранить мир. Должен быть способ. Возможно, формула. Если бы мы только могли придумать это, или знать, где искать, или кого спросить, или...”

- Есть способ, - сказал Улисс, - предотвратить войну.

- Ты хочешь сказать, что знаешь ...

“ Это радикальная мера. Ее можно использовать только в качестве последнего средства.

-И мы еще не достигли этого последнего средства?

“ Я думаю, возможно, так и есть. Война, которую предстоит вести Земле, может положить конец тысячелетнему прогрессу, может стереть с лица земли всю культуру, все, кроме слабых остатков цивилизаций. Это могло бы, вполне возможно, уничтожить большую часть жизни на планете ”.

— Этот ваш метод - им уже пользовались?

- Несколько раз.

- И сработало?

“О, конечно. Мы бы даже не рассматривали это, если бы это не сработало”.

- Это можно было бы использовать на Земле?

- Вы могли бы подать заявку на его применение.

“Я”?

Как представитель Земли. Вы могли бы предстать перед Галактическим Центром и обратиться к нам с просьбой использовать это. Как представитель вашей расы, вы могли бы дать показания, и вас бы заслушали. Если ваше заявление покажется обоснованным, Central может назначить группу для расследования, а затем, после отчета о ее результатах, будет принято решение ”.

- Ты сказал “Я”. Мог бы кто-нибудь на Земле?

“ Любой, кто мог бы добиться слушания. Чтобы добиться слушания, вы должны знать о Галактическом Центре, и вы единственный человек на Земле, который это знает. Кроме того, вы являетесь частью персонала Галактического централа. Вы долгое время служили хранителем. У вас хороший послужной список. Мы бы послушали вас ”.

“ Но только один человек! Один человек не может говорить за всю расу.

- Ты единственный из своей расы, кто имеет соответствующую квалификацию.

- Если бы я мог посоветоваться с другими представителями моей расы.

“ Ты не можешь. И даже если бы ты мог, кто бы тебе поверил?

“Это правда”, - сказал Енох.

Конечно, так оно и было. Для него больше не было ничего странного в идее галактического братства, транспортной сети, раскинувшейся среди звезд, — временами возникало ощущение чуда, но эта странность в значительной степени стерлась. Хотя, он помнил, на это ушли годы. Годы, даже имея перед глазами вещественные доказательства, прежде чем он смог заставить себя полностью принять это. Но скажи это любому другому землянину, и это прозвучало бы как безумие.

“ А этот метод? - спросил он, почти боясь спросить об этом, готовый принять шок от того, что это может быть.

- Глупость, - сказал Улисс.

Енох ахнул. “Глупость? Я не понимаю. Прямо сейчас мы достаточно глупы во многих отношениях”.

“Вы думаете об интеллектуальной тупости, а ее предостаточно не только на Земле, но и по всей галактике. Я говорю о психической неполноценности. Неспособность понять науку и технику, которые делают возможной войну, которую будет вести Земля. Неспособность управлять машинами, необходимыми для ведения войны такого рода. Возвращая людей к ментальному состоянию, при котором они не были бы способны осознать механические, технологические и научные достижения, которых они достигли. Те, кто знает, забудут. Те, кто не знал, никогда не смогут научиться. Вернемся к простоте колеса и рычага. Это сделало бы войну вашего типа невозможной”.

Енох сидел неподвижно и прямо, не в силах вымолвить ни слова, охваченный ледяным ужасом, в то время как миллионы разрозненных мыслей сменяли друг друга по кругу в его мозгу.

“Я говорил тебе, что это было радикально”, - сказал Улисс. “Так и должно быть. Война - это то, что дорого стоит, чтобы остановить. Цена высока”.

“Я не мог!” Сказал Енох. “Никто не мог”.

“ Возможно, ты не сможешь. Но подумай вот о чем: если начнется война...

“ Я знаю. Если начнется война, могло быть хуже. Но это не остановит войну. Это не то, что я имел в виду. Люди все еще могли сражаться, все еще могли убивать”.

“ Дубинками, ” сказал Улисс. - Может быть, луками и стрелами. Винтовками, пока у них еще были винтовки и пока у них не закончились патроны. Тогда они не знали бы, как производить больше пороха, или как добывать металл для изготовления пуль, или даже как изготавливать пули. Могли бы быть боевые действия, но не было бы холокоста. Города не были бы стерты с лица земли ядерными боеголовками, поскольку никто не мог бы запустить ракету или зарядить боеголовку - возможно, даже не знал бы, что такое ракета или боеголовка. Связи в том виде, в каком вы их знаете, не было бы. Исчезнет все, кроме простейшего транспорта. Война, за исключением ограниченного локального масштаба, была бы невозможна”.

“Это было бы ужасно”, - сказал Енох.

“Как и война”, - сказал Улисс. “Выбор за тобой”.

“Но как долго?” - спросил Енох. “Как долго это продлилось бы? Нам не пришлось бы вечно возвращаться к глупости?”

“Несколько поколений”, - сказал Улисс. “К тому времени эффект от — как бы это назвать? лечения? — постепенно начал бы ослабевать. Люди постепенно избавились бы от своего идиотского состояния и снова начали бы свой интеллектуальный подъем. По сути, им был бы дан второй шанс”.

“Они могли бы, - сказал Енох, - через несколько поколений после этого прийти к точно такой же ситуации, которую мы имеем сегодня”.

“ Возможно. Хотя я бы и не ожидал этого. Маловероятно, что культурное развитие будет полностью параллельным. Был бы шанс, что у вас была бы лучшая цивилизация и более миролюбивый народ”.

“Это слишком много для одного человека...”

“ Что-нибудь обнадеживающее, - сказал Улисс, - о чем ты мог бы подумать. Этот метод предлагается только тем расам, которые, по нашему мнению, заслуживают спасения”.

“Ты должен дать мне время”, - сказал Енох.

Но он знал, что времени нет.

OceanofPDF.com

23

У человека была бы работа, и он внезапно оказался бы не в состоянии выполнять ее. И мужчины вокруг него не могли бы продолжать свою работу. Потому что у них не было бы знаний или опыта для выполнения задач, которые они выполняли. Они, конечно, могли бы попытаться — они могли бы продолжать попытки какое-то время, но, возможно, не слишком долго. И поскольку работа не могла быть выполнена, бизнес, или корпорация, или фабрика, или что бы это ни было, прекратили бы свою деятельность. Хотя выход из бизнеса не был бы ни формальным, ни законным. Это просто прекратилось бы. И не только потому, что работа не могла быть выполнена, потому что ни у кого не хватало делового чутья, чтобы поддерживать ее в рабочем состоянии, но и потому, что транспорт и коммуникации, которые делали бизнес возможным, также прекратились бы.

Локомотивами нельзя было управлять, как и самолетами и кораблями, потому что не было бы никого, кто помнил бы, как ими управлять. Были бы люди, которые когда-то обладали всеми навыками, необходимыми для их работы, но теперь эти навыки исчезли бы. Возможно, были бы и такие, кто все еще пытался бы, с трагическими последствиями. И все еще могли найтись те, кто смутно помнил, как управлять автомобилем, грузовиком или автобусом, потому что управлять ими было несложно, и водить их было бы почти второй натурой мужчины. Но как только они сломаются, не будет никого, кто разбирался бы в механике, чтобы починить их, и они больше не будут работать.

В течение нескольких часов человеческая раса окажется в затруднительном положении в мире, где расстояние снова стало важным фактором. Мир стал бы еще больше, океаны превратились бы в барьеры, и миля снова стала бы длинной. А через несколько дней начнется паника, люди будут сбиваться в кучу, убегать и впадать в отчаяние перед лицом ситуации, которую никто не сможет понять.

Сколько времени, задавался вопросом Енох, потребуется городу, чтобы израсходовать остатки продовольствия, хранящегося на его складах, а затем начать голодать? Что произойдет, когда электричество перестанет течь по проводам? Как долго в подобной ситуации глупый символический лист бумаги или отчеканенная монета будут сохранять свою ценность?

Распределение рухнуло бы; торговля и промышленность умерли бы; правительство превратилось бы в тень, не имея ни средств, ни разума для поддержания его функционирования; коммуникации прекратились бы; закон и порядок распались бы; мир погрузился бы в новые варварские рамки и начал бы медленно перестраиваться. Эта перестройка продолжалась бы годами, и в процессе ее были бы смерть, мор, невыразимые страдания и отчаяние. Со временем это сработало бы, и мир вернулся бы к своему новому образу жизни, но в процессе потрясения многие умерли бы, и многие другие потеряли бы все, что составляло для них жизнь, и цель этой жизни.

Но будет ли это, как бы плохо это ни было, так же плохо, как война?

Многие умерли бы от холода, голода и болезней (ибо медицина пошла бы по пути всего остального), но миллионы людей не были бы уничтожены огненным дыханием ядерной реакции. С небес не сыпалась бы ядовитая пыль, и воды были бы такими же чистыми и свежими, как всегда, а почва такой же плодородной. После того, как начальные фазы изменений пройдут, у человеческой расы все еще будет шанс продолжить жить и перестроить общество.

Если бы кто-то был уверен, сказал себе Енох, что война будет, что война неизбежна, тогда сделать выбор было бы нетрудно. Но всегда существовала возможность, что миру удастся избежать войны, что каким-то образом удастся сохранить хрупкий мир, и в таком случае отчаянная потребность в галактическом лекарстве от войны была бы ненужной. Прежде чем принимать решение, сказал он себе, нужно быть уверенным; а как можно быть уверенным? Карта, лежавшая в ящике стола, гласила, что будет война; многие дипломаты и наблюдатели считали, что предстоящая мирная конференция не может служить никакой другой цели, кроме как спровоцировать войну. И все же уверенности не было.

И даже если бы они были, спросил себя Енох, как мог один человек — один—единственный - взять на себя роль Бога для всей расы? По какому праву один человек принял решение, которое повлияло на всех остальных, на миллиарды других людей? Сможет ли он, если сделает это, когда-нибудь в последующие годы оправдать свой выбор?

Как мог человек решить, насколько ужасной может быть война и, по сравнению с ней, насколько ужасной глупость? Ответ, казалось, был таков: он не мог. Не было никакого способа измерить возможную катастрофу ни в том, ни в другом случае.

Возможно, через некоторое время выбор в ту или иную сторону можно было бы обосновать рационально. Со временем у человека может развиться убеждение, которое позволит ему прийти к какому-то решению, которое, хотя и может быть не совсем правильным, тем не менее, он сможет примирить со своей совестью.

Енох поднялся на ноги и подошел к окну. Звук его шагов гулким эхом отдавался на станции. Он посмотрел на часы: было уже за полночь.

В галактике есть расы, подумал он, которые могут прийти к быстрому и правильному решению практически по любому вопросу, преодолевая все запутанные линии мышления, руководствуясь правилами логики, которые были более конкретными, чем все, что могло быть у человеческой расы. Конечно, это было бы хорошо в том смысле, что делало бы возможным принятие решения, но не приведет ли это к минимизации, возможно, полному игнорированию, некоторых из тех самых аспектов ситуации, которые могут значить для человечества больше, чем само решение?

Енох стоял у окна и смотрел на залитые лунным светом поля, которые спускались к темной линии леса. Облака рассеялись, и ночь была мирной. Это конкретное место, думал он, всегда будет мирным, потому что находится в глуши, вдали от любой возможной цели в атомной войне. За исключением отдаленной возможности какого-то древнего и незарегистрированного, давно забытого незначительного конфликта в доисторические времена, здесь никогда не велось и никогда не будет вестись никакого сражения. И все же он не избежал бы общей участи отравленной почвы и воды, если бы мир внезапно, в роковой час ярости, пустил в ход мощь своего устрашающего оружия. Тогда небеса наполнились бы атомарным пеплом, который осыпался бы вниз, и не имело бы большого значения, где может находиться человек. Рано или поздно война придет к нему, если не вспышкой чудовищной энергии, то смертоносным снегом, падающим с небес.

Он отошел от окна к письменному столу, собрал газеты, пришедшие с утренней почтой, и сложил их в стопку, заметив при этом, что Улисс забыл взять с собой стопку бумаг, которые были припасены для него. Улисс был расстроен, сказал он себе, иначе не забыл бы о бумагах. Боже, спаси нас обоих, подумал он, потому что у нас свои проблемы.

Это был напряженный день. Он понял, что сделал не больше, чем прочитал две или три статьи в "Таймс", все они касались созыва конференции. День был слишком насыщен, слишком полон ужасных событий.

В течение ста лет, думал он, все шло хорошо. Были хорошие моменты и плохие, но в целом его жизнь протекала безмятежно и без тревожных происшествий. Затем наступил рассвет сегодняшнего дня, и все безмятежные годы рухнули ему на голову.

Когда-то была надежда, что Землю примут в галактическую семью, что он сможет послужить эмиссаром, чтобы добиться этого признания. Но теперь эта надежда была разбита вдребезги не только из-за того, что станция могла быть закрыта, но и из-за того, что само ее закрытие было бы основано на варварстве человеческой расы. Конечно, Землю использовали в качестве мальчика для битья в галактической политике, но клеймо, однажды наложенное, не скоро могло быть снято. И в любом случае, даже если бы его можно было снять, теперь планета была раскрыта как та, против которой Галактический центр, в надежде спасти ее, возможно, был бы готов применить решительные и унизительные меры.

Он знал, что из всего этого можно что-то извлечь. Он мог оставаться землянином и передавать людям Земли информацию, которую он собирал годами и записывал в мельчайших деталях, вместе с личными событиями, впечатлениями и многими другими мелочами, в длинных рядах книг записей, стоявших на полках у стены. Это и инопланетная литература, которую он раздобыл, прочитал и скопил. И устройства и артефакты, которые прибыли из других миров. Из всего этого люди Земли могли бы извлечь нечто такое, что помогло бы им на пути, который в конечном итоге привел бы их к звездам и к тем дальнейшим знаниям и тому более глубокому пониманию, которые стали бы их наследием — возможно, наследием и правом всего разума. Но ждать этого дня предстояло долго — теперь, из-за того, что произошло в этот день, дольше, чем когда-либо прежде. И информация, которой он располагал, с трудом собранная в течение почти столетия, была настолько неадекватной по сравнению с теми более полными знаниями, которые он мог бы собрать в другом столетии (или через тысячу лет), что казалось жалким предлагать ее своему народу.

Если бы только было больше времени, подумал он. Но, конечно, его никогда не было. Сейчас не было мелодии и никогда не будет. Независимо от того, сколько столетий он мог бы посвятить этому делу, знаний всегда будет намного больше, чем он собрал на данный момент, и то немногое, что он собрал, всегда будет казаться сущими грош.

Он тяжело опустился в кресло перед столом и теперь впервые задумался, как бы он это сделал — как бы он мог покинуть Галактический центр, как бы он мог обменять галактику на единственную планету, даже если бы эта планета по-прежнему оставалась его собственностью.

Он заставил свой измученный разум найти ответ, но разум не мог найти ответа.

Один-единственный человек, подумал он.

Один человек в одиночку не смог бы выстоять ни против Земли, ни против галактики.

OceanofPDF.com

24

Солнце, льющееся в окно, разбудило его, и он остался там, где был, ни на мгновение не шевелясь, впитывая его тепло. Солнечный свет был приятным, твердым, успокаивающим прикосновением, и на мгновение он отбросил беспокойство и вопросы. Но он почувствовал его близость и снова закрыл глаза. Возможно, если бы он мог поспать еще немного, это могло бы уйти, затеряться где-нибудь и не быть там, когда он проснется позже.

Но что-то было не так, что-то помимо беспокойства и вопросов.

У него болели шея и плечи, в теле чувствовалась странная скованность, а подушка была слишком жесткой.

Он снова открыл глаза и оттолкнулся руками, чтобы сесть прямо, но он был не в постели. Он сидел в кресле, и его голова, вместо того чтобы покоиться на подушке, была положена на письменный стол. Он открыл и закрыл рот, чтобы попробовать его, и вкус оказался именно таким отвратительным, как он и предполагал.

Он медленно поднялся на ноги, выпрямляясь и потягиваясь, пытаясь расправить затекшие суставы и мышцы. Пока он стоял там, беспокойство, неприятности и ужасная потребность в ответах снова просочились в него, откуда бы они ни прятались. Но он отвел их в сторону, не совсем удачно, но достаточно, чтобы заставить их немного отступить и присесть там, ожидая, когда они снова сомкнутся.

Он подошел к плите и поискал кофейник, потом вспомнил, что вчера вечером поставил его на пол рядом с кофейным столиком. Он пошел за ним. Две чашки все еще стояли на столе, темно-коричневые остатки кофе покрывали их донышки. И среди массы приспособлений, которые Улисс отодвинул в сторону, чтобы освободить место для чашек, пирамида сфер лежала на боку, но она все еще искрилась, и каждая последующая сфера вращалась в направлении, противоположном другим сферам.

Енох протянул руку и поднял его. Его пальцы осторожно исследовали основание, на котором были установлены сферы, в поисках чего—нибудь — какого-нибудь рычага, какого-нибудь углубления, какой-нибудь кнопки, - с помощью которой их можно было бы включить или выключить. Но он ничего не мог найти. Он должен был знать, сказал он себе, что там ничего не будет. Потому что он искал раньше. И все же вчера Люси сделала что-то, что заставило его работать, и он все еще работал. Он работал уже более двенадцати часов, и никаких результатов получено не было. Проверь это, подумал он, — никаких результатов, которые можно было бы распознать.

Он поставил его обратно на стол, поставил чашки одну в другую и взял их в руки. Он наклонился, чтобы поднять кофейник с пола. Но его глаза не отрывались от пирамиды сфер.

Это сводило с ума, сказал он себе. Включить это было невозможно, и все же Люси каким-то образом включила это. И теперь не было никакой возможности выключить его — хотя, вероятно, не имело значения, был он выключен или включен.

Он вернулся к раковине с чашками и кофейником.

На станции было тихо — тяжелая, гнетущая тишина; хотя, сказал он себе, гнетущее впечатление, вероятно, было не более чем его воображением.

Он пересек комнату и подошел к автоответчику, но табличка была пуста. Ночью сообщений не поступало. "Глупо с его стороны, - подумал он, - ожидать, что это произойдет, потому что, если бы это было так, звуковой сигнал функционировал бы и продолжал звучать, пока он не нажмет на рычаг".

Возможно ли, задавался он вопросом, что станция, возможно, уже была заброшена, что любой транспорт, который случайно двигался, объезжал ее? Это, однако, вряд ли было возможно, поскольку оставление земной станции означало бы также, что те, кто находится за ее пределами, тоже должны быть оставлены. В сети не было коротких путей, простирающихся в спиральный рукав, чтобы сделать возможным изменение маршрута. Не было ничего необычного в том, что многие часы, даже целый день, проходили без движения. Движение было нерегулярным и не имело никакой закономерности. Были времена, когда запланированные прибытия приходилось откладывать до тех пор, пока не появятся средства для их обслуживания, а были и другие времена, когда их вообще не было, когда оборудование простаивало, как сейчас.

Нервничаю, подумал он. Я начинаю нервничать.

Прежде чем закрыть станцию, они дадут ему знать. Вежливость, если не что иное, потребует, чтобы они это сделали.

Он вернулся к плите и включил кофеварку. В холодильнике он нашел упаковку каши, приготовленной из злаков, выращенных на одном из миров драконианских джунглей. Он вынул его, затем положил обратно и достал последние два яйца из дюжины, которые почтальон Уинс привез из города неделю назад или около того.

Он взглянул на часы и увидел, что проспал дольше, чем думал. Почти настало время его ежедневной прогулки.

Он поставил сковороду на плиту и положил ложкой кусочек сливочного масла. Он подождал, пока масло растает, затем разбил яйца.

Может быть, подумал он, сегодня он не пойдет на прогулку. За исключением раза или двух, когда бушевала метель, это был первый раз, когда он пропустил свою прогулку. Но то, что он всегда так делал, удовлетворенно сказал он себе, не было достаточной причиной, чтобы он всегда брал это. Он просто пропустит прогулку и позже спустится за почтой. Он мог бы использовать это время, чтобы наверстать упущенное вчера. Бумаги все еще лежали стопкой на его столе, ожидая прочтения. Он ничего не писал в своем дневнике, а там было много чего написать, потому что он должен был точно описать все, что произошло, а происходило очень многое.

Это было правилом, которое он установил для себя с первого дня, когда станция начала свою работу, — никогда не скупиться на дневник. Иногда он мог немного запаздывать с изложением всего этого, но тот факт, что он опаздывал или у него не хватало времени, никогда не заставлял его писать ни на одно слово меньше, чем, по его мнению, могло потребоваться, чтобы рассказать все, что можно было рассказать.

Он посмотрел через всю комнату на длинные ряды книг с записями, теснившихся на полках, и с гордостью и удовлетворением подумал о полноте этих записей. Между обложками этих книг лежало почти столетие писательства, и не было ни одного дня, который он когда-либо пропустил.

Вот его наследие, подумал он; вот его завещание миру; вот его плата за возвращение в человеческую расу; вот все, что он видел, слышал и думал за почти сто лет общения с этими инопланетными народами галактики.

Глядя на ряды книг, на него нахлынули вопросы, которые он отодвинул в сторону, и на этот раз отрицать их было невозможно. На короткий промежуток времени он сдерживал их, на то короткое время, которое ему требовалось, чтобы его мозг прояснился, а тело снова ожило. Сейчас он не боролся с ними. Он принимал их, потому что уклониться от них было невозможно.

Он переложил яйца со сковородки на тарелку. Он взял кофейник и сел завтракать.

Он снова взглянул на часы.

У него еще было время отправиться на свою ежедневную прогулку.

OceanofPDF.com

25

Человек с женьшенем ждал у источника.

Енох увидел его еще на некотором расстоянии вниз по тропе и с быстрой вспышкой гнева подумал, не поджидает ли тот его там, чтобы сказать, что он не может вернуть тело Охотника, что что-то случилось, что он столкнулся с неожиданными трудностями.

И, подумав об этом, Енох вспомнил, как прошлой ночью угрожал убить любого, кто задержит возвращение тела. Возможно, сказал он себе, неразумно было так говорить. Интересно, сможет ли он заставить себя убить человека — не то чтобы это был первый человек, которого он когда-либо убил. Но это было давно, и тогда речь шла о том, чтобы убить или быть убитым.

Он на секунду закрыл глаза и снова увидел тот склон под собой, с длинными рядами людей, продвигающихся сквозь стелющийся дым, зная, что эти люди взбирались на гребень только с одной целью - убить себя и тех, кто был на вершине хребта.

И это было не в первый и не в последний раз, но все годы убийств свелись, по сути, к тому единственному моменту — не к тому, что наступило позже, а к тому долгому и ужасному мгновению, когда он наблюдал за шеренгой людей, целеустремленно шагающих вверх по склону, чтобы убить его.

Именно в этот момент он осознал безумие войны, бесполезный жест, который со временем стал почти бессмысленным, беспричинную ярость, которую нужно лелеять надолго, чтобы забыть об инциденте, вызвавшем эту ярость, явную нелогичность того, что один человек, умерев в муках, может доказать свою правоту или отстоять принцип.

Где-то, думал он, на долгом историческом отрезке человеческая раса приняла безумие за принцип и придерживалась его до сегодняшнего дня, когда безумие, превратившееся в принцип, было готово стереть с лица земли если не саму расу, то по крайней мере все те вещи, как материальные, так и нематериальные, которые были созданы как символы человечества на протяжении многих с таким трудом завоеванных столетий.

Льюис сидел на упавшем бревне, и теперь, когда Енох приблизился, он поднялся.

“ Я ждал тебя здесь, ” сказал он. - Надеюсь, ты не возражаешь.

Енох перешагнул через источник.

“Тело будет здесь рано вечером”, - сказал Льюис. “Вашингтон доставит его самолетом в Мэдисон, а оттуда доставит сюда”.

Енох кивнул. “Рад это слышать”.

“Они настаивали, - сказал Льюис, - чтобы я еще раз спросил вас, что это за тело”.

“Я сказал тебе прошлой ночью, ” сказал Енох, “ что я ничего не могу тебе сказать. Я бы хотел, чтобы я мог. Я годами думал, как донести это до всех, но нет никакого способа сделать это ”.

“Тело - это что-то не с этой Земли”, - сказал Льюис. “Мы уверены в этом”.

“Ты так думаешь”, - сказал Енох, не задавая вопроса.

- И дом, - сказал Льюис, - тоже что-то чужеродное.

- Этот дом, - коротко сообщил ему Енох, - был построен моим отцом.

“Но что-то изменило это”, - сказал Льюис. “Он построил это не так”.

“Годы все меняют”, - сказал Енох.

- Все, кроме тебя.

Енох ухмыльнулся ему. “ Значит, тебя это беспокоит, - сказал он. - Ты считаешь это неприличным.

Льюис покачал головой. “Нет, не неприлично. На самом деле ничего. Наблюдая за тобой в течение многих лет, я пришел к принятию тебя и всего, что связано с тобой. Естественно, никакого понимания, но полное принятие. Иногда я говорю себе, что я сумасшедший, но это только на мгновение. Я старался не беспокоить тебя. Я работал над тем, чтобы все оставалось именно так, как было. И теперь, когда я встретил тебя, я рад, что так оно и было. Но мы подходим к этому неправильно. Мы ведем себя так, как будто мы враги, как будто мы чужие собаки — а так поступать нельзя. Я думаю, что у нас двоих может быть много общего. Что-то происходит, и я не хочу делать ничего, что могло бы этому помешать ”.

“Но ты это сделал”, - сказал Енох. “Ты сделал худшее, что мог, когда забрал тело. Если бы ты сел и спланировал, как причинить мне вред, ты не смог бы сделать хуже. И не только мне. На самом деле совсем не мне. Ты причинил вред человеческой расе.

“Я не понимаю, ” сказал Льюис, “ извините, но я не понимаю. На камне была надпись...”

“Это была моя вина”, - сказал Енох. “Мне не следовало устанавливать тот камень. Но в то время это казалось правильным. Я не думал, что кто-то станет вынюхивать все вокруг и ...

- Это был ваш друг?

“ Мой друг? О, ты имеешь в виду тело. Ну, не совсем. Не тот конкретный человек.

“Теперь, когда это сделано, - сказал Льюис, - я сожалею”.

“Извинения не помогают”, - сказал Енох.

“ Но разве нельзя что—нибудь... неужели с этим ничего нельзя сделать? Нечто большее, чем просто вернуть тело?

“Да, ” сказал ему Енох, “ возможно, что-то найдется. Возможно, мне понадобится помощь”.

“ Скажите мне, ” быстро попросил Льюис. - Если это возможно...

“Возможно, мне понадобится грузовик”, - сказал Енох. “Чтобы вывезти кое-что. Пластинки и тому подобные вещи. Возможно, мне это понадобится быстро.

“ Я могу взять грузовик, ” сказал Льюис. “ Он может подождать. И людей, которые помогут вам погрузиться.

“Возможно, я захочу поговорить с кем-нибудь из начальства. С высокой властью. С президентом. С государственным секретарем. Может быть, с ООН, я не знаю. Я должен все обдумать. И мне нужен был бы не только способ поговорить с ними, но и некоторая уверенность в том, что они прислушаются к тому, что я должен был сказать ”.

“ Я распоряжусь, ” сказал Льюис, “ о передвижной коротковолновой аппаратуре. Она будет у меня наготове.

- А кто-нибудь, кто будет слушать?

“ Совершенно верно, - сказал Льюис. - Кого скажете.

-И еще кое-что.

- Все, что угодно, - сказал Льюис.

“Забывчивость”, - сказал Енох. “Может быть, мне ничего из этого не понадобится. Ни грузовик, ни что-либо еще. Может быть, мне придется оставить все так, как есть сейчас. И если это так, не могли бы вы и все остальные, кого это касается, забыть, что я когда-либо спрашивал?”

“Я думаю, мы могли бы”, - сказал Льюис. “Но я бы продолжал наблюдать”.

“Я бы хотел, чтобы ты это сделал”, - сказал Енох. “Позже мне может понадобиться помощь. Но больше никакого вмешательства”.

- Вы уверены, - спросил Льюис, - что больше ничего нет?

Енох покачал головой. “ Больше ничего. Все остальное я должен сделать сам.

Возможно, подумал он, он и так слишком много наговорил. Ибо как он мог быть уверен, что может доверять этому человеку? Как он мог быть уверен, что может кому-то доверять?

И все же, если он решит покинуть Галактический центр и связать свою судьбу с Землей, ему может понадобиться некоторая помощь. У пришельцев могли возникнуть некоторые возражения против того, чтобы он забрал с собой свои записи и инопланетные устройства. Если он хотел уйти с ними, ему, возможно, придется сделать это быстро.

Но хотел ли он покинуть Галактический центр? Мог ли он отказаться от галактики? Мог ли он отклонить предложение стать смотрителем другой станции на какой-нибудь другой планете? Сможет ли он, когда придет время, разорвать свою связь со всеми другими расами и всеми тайнами других звезд?

Он уже предпринял шаги, чтобы сделать именно это. Здесь, в последние несколько мгновений, не слишком задумываясь об этом, как будто он уже принял свое решение, он организовал операцию, которая вернет его обратно на Землю.

Он стоял там, размышляя, озадаченный предпринятыми шагами.

“ Здесь кто-нибудь будет, ” сказал Льюис. “ Кто-нибудь на этой весне. Если не я сам, то кто-нибудь другой, кто может связаться со мной”.

Енох рассеянно кивнул.

“Кто-нибудь будет видеть тебя каждое утро, когда ты выходишь на прогулку”, - сказал Льюис. “Или ты можешь связаться с нами здесь в любое время, когда пожелаешь”.

Как заговор, подумал Енох. Как кучка детей, играющих в полицейских и грабителей.

“ Мне пора, - сказал он. “ Почти пришло время отправлять почту. Победители будут гадать, что со мной случилось”.

Он начал подниматься на холм.

- До встречи, - сказал Льюис.

“Да”, - сказал Енох. “Увидимся”.

Он был удивлен, обнаружив, что внутри него разливается теплое сияние — как будто что-то было не так, а теперь все в порядке, как будто было что-то потерянное, что теперь было восстановлено.

OceanofPDF.com

26

Енох встретил почтальона на полпути по дороге, ведущей к станции. Старый драндулет ехал быстро, подпрыгивая на поросших травой колеях, со свистом продираясь сквозь нависающие кусты, росшие вдоль дороги.

Уинз резко затормозил, когда увидел Еноха, и сел, поджидая его.

“ Ты сделал крюк, ” сказал Енох, подходя к нему. - Или ты изменил маршрут?

“Ты не ждал в ложе, - сказал Уинз, - а я должен был увидеть тебя”.

- Какое-то важное письмо?

“Нет, это не почта. Это старина Хэнк Фишер. Он в Милвилле, разливает выпивку в таверне Эдди и стреляет себе в лицо.

- Это не похоже на Хэнка - покупать выпивку.

- Он всем рассказывает, что ты пытался похитить Люси.

“Я ее не похищал”, - сказал Енох. “Хэнк ударил ее бычьим кнутом, и я спрятал ее, пока он не остынет”.

- Тебе не следовало этого делать, Енох.

“ Может быть. Но Хэнк был настроен задать ей взбучку. Он уже пару раз ударил ее.

- Хэнк хочет доставить тебе неприятности.

- Он сказал мне, что сделает это.

“ Он говорит, что ты похитил ее, потом испугался и вернул обратно. Он говорит, что вы спрятали ее в доме, и когда он попытался вломиться и забрать ее, у него ничего не вышло. Он говорит, что у вас странный дом. Он говорит, что сломал лезвие топора об оконное стекло.

“Ничего смешного в этом нет”, - сказал Енох. “Хэнк просто фантазирует”.

“Пока все в порядке”, - сказал почтальон. “Никто из них при свете дня и в здравом уме ничего с этим не сделает. Но к вечеру они будут пьяны, и у них не останется здравого смысла. Некоторые из них, возможно, поднимутся к тебе ”.

- Полагаю, он говорит им, что во мне сидит дьявол.

“Это и многое другое”, - сказал Уинз. “Я немного послушал, прежде чем начать”.

Он полез в почтовый ящик, достал пачку бумаг и протянул их Еноху.

“Енох, есть кое-что, что ты должен знать. Кое-что, чего ты, возможно, не осознаешь. Было бы легко настроить против тебя множество людей — из-за того, как ты живешь и все такое. Ты странный. Нет, я не имею в виду, что с тобой что—то не так - я знаю тебя и знаю, что это не так, — но людям, которые тебя не знали, было бы легко составить неверное представление. До сих пор они оставляли тебя в покое, потому что ты не давал им повода что-либо предпринять в отношении тебя. Но если их взволнует все, что говорит Хэнк ...”

Он не закончил того, что говорил. Он оставил фразу висеть в воздухе.

“Ты говоришь о группе”, - сказал Енох.

Уинз кивнул, ничего не сказав.

“ Спасибо, ” сказал Енох. - Я ценю, что ты предупредил меня.

“Это правда, - спросил почтальон, - что никто не может проникнуть в ваш дом?”

“Наверное, так и есть”, - признал Енох. “Они не могут ни вломиться туда, ни сжечь дотла. Они ничего не могут с этим поделать”.

“ Тогда, на твоем месте, я бы сегодня ночью держался поблизости. Я бы остался внутри. Я бы не рисковал выходить наружу.

“ Может быть, я так и сделаю. Это звучит как хорошая идея.

“Что ж, ” сказал Уинз, - думаю, на этом все. Я подумал, тебе следует знать. Похоже, мне придется вернуться на дорогу. Никаких шансов развернуться.

“ Подъезжай к дому. Там есть место.

“ До дороги недалеко, ” сказал Уинз. - Я могу упростить задачу.

Машина начала медленно сдавать назад.

Енох стоял и наблюдал.

Он поднял руку в торжественном приветствии, когда машина начала поворачивать, скрываясь из виду. Уинз помахал в ответ, а затем машину поглотил кустарник, росший вплотную по обе стороны дороги.

Енох медленно повернулся и побрел обратно к станции.

Толпа, подумал он, боже милостивый, толпа!

Толпа, воющая вокруг станции, колотящая в двери и окна, осыпающая ее пулями, уничтожила бы последний слабый шанс — если бы еще оставался шанс — на то, что Галактический центр воздержится от попытки закрыть станцию. Такая демонстрация добавила бы еще один весомый аргумент к требованию отказаться от расширения в спиральный рукав.

Почему, спрашивал он себя, все должно было случиться внезапно? Годами вообще ничего не происходило, а теперь все произошло в течение нескольких часов. Казалось, все складывалось против него.

Если бы мафия появилась, это означало бы не только то, что судьба станции была бы решена, но и то, что у него не было бы другого выбора, кроме как принять предложение стать смотрителем другой станции. Это могло бы сделать для него невозможным пребывание на Земле, даже если бы он захотел. И он, вздрогнув, понял, что это, возможно, означает, что предложение о другой станции для него может быть отозвано. Ибо с появлением толпы, жаждущей его крови, он сам оказался бы вовлечен в обвинение в варварстве, которое сейчас выдвигается против человеческой расы в целом.

Возможно, сказал он себе, ему следует спуститься к источнику и еще раз повидаться с Льюисом. Возможно, можно было бы принять какие-то меры, чтобы сдержать толпу. Но он знал, что если бы он это сделал, то потребовалось бы объяснение, и ему, возможно, пришлось бы рассказать слишком много. И, возможно, не было бы толпы. Никто не стал бы слишком доверять словам Хэнка Фишера, и все это могло бы сорваться без каких-либо действий.

Он останется на станции и будет надеяться на лучшее. Возможно, в то время, когда толпа прибудет, на станции не будет пассажиров — если они все-таки прибудут, - и инцидент останется незамеченным галактикой. Если ему повезет, все может сложиться именно так. И по закону средних чисел ему причиталось немного удачи. Конечно, за последние несколько дней у него ее не было.

Он подошел к сломанным воротам, ведущим во двор, и остановился, чтобы посмотреть на дом, пытаясь по какой-то причине, которую сам не мог понять, увидеть в нем тот дом, который он знал в детстве.

Он стоял так же, как стоял всегда, без изменений, за исключением того, что в прежние времена на каждом окне были занавески с оборками. Двор вокруг дома менялся с годами, с каждой уходящей весной заросли сирени становились все гуще, чиннее и запутаннее, вязы, посаженные его отцом, превратились из шестифутовых кнутовищ в могучие деревья, куст желтых роз в углу кухни исчез, став жертвой давно забытой зимы, цветочные клумбы исчезли, а маленький травяной садик здесь, у ворот, зарос и зарос травой.

Старая каменная ограда, которая раньше стояла по обе стороны от ворот, теперь была немногим больше горбатого холмика. Сто заморозков, ползучие лозы и травы, долгие годы заброшенности сделали свое дело, и через сто лет, подумал он, все будет ровным, от него не останется и следа. Внизу, в поле, вдоль склона, где действовала эрозия, были длинные участки, где она полностью исчезла.

Все это произошло, и до этого момента он едва ли замечал это. Но теперь он заметил это и задался вопросом, почему он это сделал. Было ли это потому, что теперь он, возможно, снова возвращается на Землю — он, который никогда не покидал ее почву, солнце и воздух, который никогда не покидал ее физически, но который дольше, чем отведено им большинством людей, ходил не по одной, а по многим планетам далеко среди звезд?

Он стоял там, под лучами заходящего летнего солнца, и дрожал от холодного ветра, который, казалось, дул из какого-то неведомого измерения нереальности, впервые задаваясь вопросом (впервые он когда-либо был вынужден задаваться этим вопросом), что он за человек. Преследуемый человек, который должен проводить свои дни, не будучи ни полностью инопланетянином, ни полностью человеком, с разделенной лояльностью, со старыми призраками, которые будут шагать с ним годы и мили, независимо от того, какую жизнь он выберет, земную жизнь или звездную? Культурный полукровка, не понимающий ни Земли, ни звезд, находящийся в долгу перед каждым, но не платящий ни одному? Бездомное, безногое, скитающееся существо, которое не могло распознать ни добра, ни зла, поскольку видело так много разных (и логичных) версий добра и зла?

Он взобрался на холм над источником, наполненный розовым внутренним сиянием вновь обретенной человечности, снова члена человеческой расы, связанного мальчишеским заговором с человеческой командой. Но мог ли он квалифицироваться как человек — и если он квалифицировался как человек или пытался квалифицироваться, то как насчет подразумеваемой столетней преданности Галактическому Центру? Интересно, хотел ли он вообще считаться человеком?

Он медленно прошел через ворота, и вопросы все еще продолжали стучать в его мозгу, этот огромный, нескончаемый поток вопросов, на которые не было ответов. Хотя это было неправильно, подумал он. Не отсутствие ответов, а слишком много ответов.

Возможно, Мэри, Дэвид и все остальные придут в гости сегодня вечером и смогут все обсудить — и тут он внезапно вспомнил.

Они не придут. Ни Мэри, ни Дэвид, ни кто-либо другой. Они приходили годами, чтобы увидеть его, но больше не придут, потому что магия потускнела, иллюзия рассеялась, и он остался один.

Он всегда был одинок, сказал он себе с горьким привкусом в голове. Все это было иллюзией; это никогда не было реальностью. В течение многих лет он обманывал себя — очень охотно он обманывал себя, населяя маленький уголок у камина этими созданиями своего воображения. С помощью инопланетной техники, движимый своим одиночеством по отношению к виду и звукам человечества, он превратил их в существо, которое не поддавалось никаким чувствам, кроме осязания.

И бросил вызов всякому чувству приличия.

Полузвери, подумал он. Бедные, жалкие полузвери, не принадлежащие ни тени, ни миру.

Слишком человечен для теней, слишком призрачен для Земли.

Мэри, если бы я только знал,—если бы я знал, я бы никогда не начал. Я бы остался с одиночеством.

И он не мог исправить это сейчас. Не было ничего, что могло бы помочь.

Что со мной такое? спросил он себя.

Что со мной случилось?

Что происходит?

Он даже не мог больше мыслить здраво. Он сказал себе, что останется в участке, чтобы спастись от толпы, которая могла появиться, — и он не мог оставаться в участке, потому что Льюис вскоре после наступления темноты должен был привезти тело Хейзера.

И если мафия появится в то же время, когда должен появиться Льюис, возвращающий тело, за это придется заплатить сущим адом.

Пораженный этой мыслью, он стоял в нерешительности.

Если он предупредит Льюиса об опасности, то может и не привезти тело. А он должен был привезти тело. Прежде чем закончится ночь, Хазер должен быть в безопасности в могиле.

Он решил, что ему придется рискнуть.

Мафия может и не появиться. Даже если и появится, должен быть способ справиться с этим.

Он что-нибудь придумает, сказал он себе.

Ему придется что-нибудь придумать.

OceanofPDF.com

27

На станции было так же тихо, как и тогда, когда он покидал ее. Сообщений не поступало, и механизм работал тихо, даже не бормотал что-то себе под нос, как это иногда случалось.

Енох положил винтовку на стол и бросил рядом с ней пачку бумаг. Он снял пиджак и повесил его на спинку стула.

Предстояло еще прочесть газеты, не только сегодняшние, но и вчерашние, и почитать журнал, а журнал, напомнил он себе, займет много времени. В нем было бы несколько страниц, даже если бы он написал его вплотную, и он должен был написать его логично и хронологически, чтобы казалось, что он описал события вчерашнего дня вчера, а не на целый день позже. Он должен учитывать каждое событие и каждый аспект каждого происходящего, свою собственную реакцию на него и свои мысли по этому поводу. Потому что так он поступал всегда и так он должен поступать сейчас. Ему всегда удавалось делать это таким образом, потому что он создал для себя маленькую особую нишу, не на Земле и не в галактике, а в том смутном состоянии, которое можно было бы назвать существованием, и он работал в рамках этой особой ниши, как средневековый монах работал в своей келье. Он был всего лишь наблюдателем, чрезвычайно заинтересованным наблюдателем, который не довольствовался только наблюдением, но и прилагал усилия, чтобы вникнуть в то, что он наблюдал, но все же по сути своей был наблюдателем, который не был жизненно или лично вовлечен в то, что происходило вокруг него. Но за последние два дня он понял, что потерял этот статус наблюдателя. Земля и галактика вторглись в его жизнь, и его особая ниша исчезла, и он был вовлечен лично. Он утратил свою объективную точку зрения и больше не мог пользоваться тем правильным и холодно-фактологическим подходом, который дал ему прочную основу для написания своих работ.

Он подошел к полке с журналами и вытащил текущий том, перелистывая страницы, чтобы найти, на чем остановился. Он нашел нужное место, и оно было почти в конце. Оставалось всего несколько чистых страниц, возможно, их было недостаточно, чтобы охватить события, о которых ему предстояло написать. Более чем вероятно, подумал он, что дневник закончится раньше, чем он закончит с ним, и ему придется начинать новый.

Он стоял с дневником в руке и смотрел на страницу, где заканчивалась запись, которую он сделал позавчера. Всего позавчера, а сейчас это были древние письмена; они даже выглядели поблекшими. И вполне могло быть, подумал он, потому что эти письмена были сделаны в другую эпоху. Это была последняя запись, которую он сделал перед тем, как его мир рухнул вокруг него.

И какой смысл, спросил он себя, писать дальше? Письмо было сделано, все, что могло иметь значение. Станция будет закрыта, и его собственная планета будет потеряна — независимо от того, останется ли он на ней или отправится на другую станцию на другой планете, Земля теперь будет потеряна.

Он сердито захлопнул книгу и поставил ее на прежнее место на полке. Он вернулся к столу.

Земля погибла, подумал он, и он тоже погиб, потерянный, злой и сбитый с толку. Злой на судьбу (если такая вещь, как судьба, вообще существует) и на глупость. Не только на интеллектуальную глупость Земли, но и на интеллектуальную глупость галактики, на мелкие препирательства, которые все еще могли помешать продвижению братства народов, которое, наконец, распространилось на этот галактический сектор. Как на Земле, так и в галактике количество и сложность устройств, благородная мысль, мудрость и эрудиция могут создать культуру, но не цивилизацию. Чтобы быть по-настоящему цивилизованным, должно существовать нечто гораздо более тонкое, чем устройство или мысль.

Он чувствовал, как в нем нарастает напряжение, напряжение от необходимости что—то делать - бродить по станции, как зверь в клетке, бессвязно кричать, пока не опустеют легкие, крушить и ломать, чтобы как-то выплеснуть свою ярость и разочарование.

Он протянул руку и схватил винтовку со стола. Он выдвинул ящик стола, где хранил патроны, достал коробку, разорвал ее на части и высыпал патроны в карман.

Мгновение он стоял с винтовкой в руке, и тишина в комнате, казалось, обрушилась на него громом, и он уловил ее мрачность и холод и снова положил винтовку обратно на стол.

По-детски, подумал он, вымещать свое негодование и ярость на нереальности происходящего. И когда не было реальной причины для негодования или ярости. Ибо ход событий был таким, который следовало распознать и, таким образом, принять. Это было то, к чему человеческое существо должно было давно привыкнуть.

Он оглядел станцию, и тишина и ожидание все еще царили на ней, как будто само здание могло отмерять время для события, которое должно было произойти в естественном течении времени.

Он тихо рассмеялся и снова потянулся к винтовке.

Нереальность или нет, но это было бы чем-то, что заняло бы его разум, вырвало бы на некоторое время из этого моря проблем, которое бушевало вокруг него.

И ему нужно было попрактиковаться в стрельбе. Прошло дней десять, если не больше, с тех пор, как он был на стрельбище.

OceanofPDF.com

28

Подвал был огромным. Оно простиралось в тусклой дымке за включенными им огнями, место туннелей и комнат, вырубленных глубоко в скале, которая складывалась, образуя основание хребта.

Здесь находились массивные резервуары, наполненные различными растворами для путешествующих на танках; здесь находились насосы и генераторы, которые работали по принципу, чуждому человеческому способу выработки электроэнергии, и глубоко под полом самого подвала те огромные резервуары для хранения кислот и супообразного вещества, которые когда-то были телами тех существ, которые прибыли на станцию, оставив после себя, когда они отправились в какое-то другое место, бесполезные тела, от которых затем следовало избавиться.

Енох двинулся по этажу мимо резервуаров и генераторов, пока не оказался в галерее, уходившей в темноту. Он нашел панель и нажал на нее, чтобы включить свет, затем прошел по галерее. По обе стороны тянулись металлические полки, установленные для размещения множества приспособлений, артефактов, всевозможных подарков, которые приносили ему путешественники. Полки от пола до потолка были забиты мусором, собранным со всех уголков галактики. И все же, подумал Енох, возможно, на самом деле это не свалка, потому что там было бы очень мало того, что можно было бы назвать настоящим хламом. Все это было пригодно для использования и имело какую-то цель, практическую или эстетическую, если только эту цель можно было постичь. Хотя, возможно, не во всех случаях это была цель, которая была бы применима к людям.

В конце стеллажей находилась секция, на которой статьи были упакованы более систематично и с большей тщательностью, каждая была помечена и пронумерована, с перекрестной подшивкой в картотечный каталог и определенными датами журнала. Это были статьи, назначение которых он знал, а в некоторых случаях и кое-что о соответствующих принципах. Некоторые из них были достаточно невинны, другие представляли большую потенциальную ценность, а третьи на данный момент не имели никакой связи с человеческим образом жизни — и были также те немногие, помеченные красным, при одной мысли о которых бросало в дрожь.

Он спустился по галерее, его шаги отдавались громким эхом, когда он проходил через это место инопланетных призраков.

Наконец галерея расширилась, превратившись в овальную комнату, стены которой были обиты толстым серым веществом, способным задерживать пулю и предотвращать рикошет.

Енох подошел к панели, установленной в глубокой нише в стене. Он протянул руку и поднял большим пальцем стакан, затем быстро вышел в центр комнаты.

Медленно в комнате начало темнеть, затем внезапно все словно вспыхнуло, и он оказался уже не в комнате, а в другом месте, месте, которого никогда раньше не видел.

Он стоял на небольшом пригорке, а земля перед ним спускалась к полноводной реке, окаймленной широким болотом. Между началом болота и подножием холма простиралось море жесткой высокой травы. Ветра не было, но трава колыхалась, и он знал, что колеблющееся движение травы было вызвано множеством движущихся тел, добывающих пищу в траве. Оттуда доносилось дикое хрюканье, как будто тысяча разъяренных свиней дрались за лакомые кусочки в сотне помойных корыт. И откуда-то издалека, возможно, со стороны реки, донесся глубокий, монотонный рев, звучавший хрипло и устало.

Енох почувствовал, как волосы встают дыбом у него на голове, и вскинул винтовку на изготовку. Это озадачивало. Он чувствовал и знал опасность, но пока опасности не было. И все же сам воздух этого места — где бы оно ни находилось — казалось, был пропитан опасностью.

Он обернулся и увидел, что прямо у него за спиной густой темный лес спускается с гряды приречных холмов, обрываясь у моря травы, которое обтекало холм, на котором он оказался. Вдали, за холмами, темно-фиолетовая в воздухе, вырисовывалась гряда могучих гор, которые, казалось, сливались с небом, но их вершины были пурпурными, и на них не было никаких признаков снега.

Из леса выбежали две твари и остановились на опушке. Они сели и ухмыльнулись ему, аккуратно обернув хвосты вокруг ног. Они могли быть волками или собаками, но не были ни тем, ни другим. Он никогда их не видел и о них не слышал. Их шкуры блестели в слабых солнечных лучах, как будто их смазали жиром, но они доходили до шей, обнажая черепа и лица. Как злые старики, отправившиеся на маскарад, их тела были завернуты в волчьи шкуры. Но маскировку портили высунутые языки, которые вываливались у них изо рта и казались алыми на фоне белоснежных лиц.

В лесу было тихо. Только два изможденных зверя сидели на задних лапах. Они сидели и улыбались ему странной беззубой улыбкой.

Лес был темным и запутанным, листва такой темно-зеленой, что казалась почти черной. Все листья блестели, как будто их отполировали до особого блеска.

Енох снова обернулся, чтобы посмотреть назад, на реку, и увидел на краю травы ряд жабоподобных чудовищ, шести футов в длину и трех футов в высоту, их тела были цвета брюха дохлой рыбы, и у каждого был единственный глаз, или то, что казалось глазом, который занимал большую часть области прямо над мордой. Глаза были фасеточными и светились в тусклом солнечном свете, как светятся глаза охотящейся кошки, попавшей в луч света.

Хриплый рев все еще доносился с реки, и в промежутках между ним слышалось слабое, тонкое жужжание, сердитое и злобное, как будто комар парил в воздухе для атаки, хотя в нем были более резкие нотки, чем в комарином жужжании.

Енох вскинул голову, чтобы посмотреть в небо, и далеко в его глубине увидел вереницу точек, таких высоких, что невозможно было понять, что это за объекты.

Он опустил голову, чтобы оглянуться на шеренгу сидящих на корточках жабоподобных существ, но краем глаза уловил плавное движение и повернул обратно к лесу.

Волкоподобные тела с головами, похожими на черепа, поднимались на холм в безмолвном порыве. Казалось, они не бежали. От их бега не было никакого движения. Скорее, они двигались так, как будто их выпустили из тюбика.

Енох рывком вскинул винтовку, и она уперлась ему в плечо, пристроившись там, словно была частью его самого. Бусина попала в выемку заднего прицела и заслонила похожую на череп морду ведущего зверя. Ружье дернулось, когда он нажал на спусковой крючок, и, не дожидаясь, пока выстрел уложит зверя, ствол винтовки качнулся ко второму, когда его правый кулак передернул затвор. Винтовка снова дернулась, и второе волкоподобное существо сделало сальто и на мгновение заскользило вперед, затем покатилось вниз по склону, шлепаясь на ходу.

Енох снова передернул затвор, и стреляная гильза заблестела на солнце, когда он быстро повернулся лицом к другому склону.

Жабоподобные существа были уже ближе. Они подкрадывались, но когда он повернулся, остановились и присели на корточки, уставившись на него.

Он сунул руку в карман, достал два патрона и вставил их в магазин взамен выпущенных.

Рев у реки прекратился, но теперь послышался какой-то гудящий звук, который он не мог определить. Осторожно повернувшись, он попытался определить, что могло это делать, но там ничего не было видно. Гудящий звук, казалось, доносился из леса, но там ничего не двигалось.

В промежутках между гудками он все еще слышал жужжание, и теперь оно казалось громче. Он взглянул на небо, и точки стали крупнее и больше не стояли в линию. Они образовали круг и, казалось, по спирали спускались вниз, но все еще были так высоко, что он не мог разобрать, что это были за предметы.

Он оглянулся на жабоподобных монстров, и они были ближе, чем раньше. Они снова подкрались.

Енох поднял винтовку и, прежде чем она достигла его плеча, нажал на спусковой крючок, стреляя от бедра. Глаз одного из первых из них взорвался, как всплеск, который произвел бы камень, брошенный в воду. Существо не прыгнуло и не шлепнулось. Он просто лег плашмя на землю, как будто кто-то наступил на него ногой и приложил ровно столько силы, чтобы раздавить его в лепешку. Оно лежало там, распластавшись, и на месте глаза зияла большая круглая дыра, которая заполнялась густой и тягучей желтой жидкостью, которая, возможно, была кровью существа.

Остальные попятились, медленно, настороженно. Они попятились до самого холма и остановились только тогда, когда достигли кромки травы.

Гудение было ближе, а жужжание громче, и не могло быть никаких сомнений, что гудение доносилось с холмов.

Енох обернулся и увидел его, шагающего по небу, спускающегося с хребта, пробирающегося сквозь деревья и жалобно сигналящего. Это был круглый и черный воздушный шар, который раздувался и сдувался со своим гудением, дергался и раскачивался при ходьбе, подвешенный к центру четырех жестких и веретенообразных ножек, которые выгибались дугой над ним до сустава, соединявшего эту верхнюю часть устройства ног с расширяющимися книзу ножками, которые поднимали его высоко над лесом. Он шел рывками, высоко поднимая ноги, чтобы не задеть массивные верхушки деревьев, прежде чем снова опустить их. Каждый раз, когда он опускал ногу, Енох слышал хруст ветвей и треск деревьев, которые он ломал или сметал в сторону.

Енох почувствовал, как кожа вдоль позвоночника пытается натянуться на спину, как оконная штора, и как волосы у основания черепа встают дыбом, повинуясь какому-то первобытному инстинкту, стремясь выпрямиться в боевой позе.

Но даже когда он стоял там, почти оцепенев от страха, какая-то часть его мозга вспомнила тот единственный выстрел, который он сделал, и его пальцы полезли в карман за новым патроном, чтобы заполнить магазин.

Жужжание стало намного громче, и высота звука изменилась. Теперь жужжание приближалось с огромной скоростью.

Енох вскинул голову, и точки больше не кружили в небе, а стремительно приближались к нему, одна за другой.

Он бросил взгляд в сторону воздушного шара, гудевшего и дергавшегося на своих похожих на ходули ножках. Он все еще приближался, но падающие точки были быстрее и первыми достигали холма.

Он переместил винтовку вперед, вытянув вперед и готовый ударить себя по плечу, и наблюдал за падающими точками, которые больше не были точками, а превратились в отвратительные обтекаемые тела, у каждого из которых из головы торчала рапира. Что-то вроде клюва, подумал Енох, потому что эти твари могли быть птицами, но более длинными, тонкими, крупными и смертоносными, чем любая земная птица.

Жужжание перешло в крик, и этот крик продолжал нарастать, пока не задел зубцы за живое, и сквозь него, словно метроном, отмеряющий такт, донеслось гудение черного воздушного шара, который несся над холмами.

Не осознавая, что он шевельнул руками, Енох держал винтовку у плеча, ожидая того момента, когда первый из нападающих монстров окажется достаточно близко, чтобы выстрелить.

Они падали, как камни с неба, и были больше, чем он думал, — большие и летящие, как множество стрел, нацеленных прямо на него.

Винтовка с глухим стуком ударилась о его плечо, и первая из них смялась, потеряла форму стрелы, сложилась и упала, больше не двигаясь по назначению. Он передернул затвор и выстрелил снова, и второй в очереди потерял равновесие и начал падать - и затвор был передернут еще раз, и спусковой крючок нажат. Третий заскользил в воздухе и полетел под уклон, вялый и рваный, трепеща на ветру, падая к реке.

Остальные прервали свое погружение. Они сделали небольшой разворот и взмыли в небо, отчаянно размахивая огромными крыльями, которые больше походили на лопасти ветряной мельницы, чем на крылья.

На холм упала тень, и откуда-то сверху опустился могучий столб, устремившийся вниз и ударивший в одну из сторон холма. Земля дрожала от шагов, и вода, скрытая травой, взметнулась высоко в воздух.

Гудение было всепоглощающим звуком, который заглушал все остальное, и огромный воздушный шар снижался, покачиваясь на своих ножках.

Енох увидел лицо, если что-то столь гротескное и непристойное можно было назвать лицом. Там был клюв, а под ним сосущий рот и около дюжины других органов, которые могли быть глазами.

Ноги были похожи на перевернутые буквы V, с внутренним выступом, несколько более коротким, чем наружный, и в центре этих внутренних суставов висел огромный воздушный шар, который был телом существа, лицом к нижней стороне, так что оно могло видеть всю охотничью территорию, которая могла лежать под ним.

Но теперь вспомогательные суставы во внешнем размахе ног сгибались, опуская тело существа вниз, чтобы оно могло схватить свою добычу.

Енох не осознавал, что поднимает винтовку или управляет ею, но она колотила его по плечу, и ему казалось, что вторая часть его существа стоит в стороне и наблюдает за стрельбой из винтовки — как будто фигура, которая держала оружие и стреляла из него, могла быть вторым человеком.

Из черного шара вылетели огромные куски плоти, и внезапно в нем образовались рваные раны, из которых хлынуло облако жидкости, превратившееся в туман, из которого дождем посыпались черные капли.

Ударник щелкнул по пустой казенной части, и пистолет опустел, но в другом выстреле не было необходимости. Огромные ноги сгибались и дрожали, когда сгибались, а сморщенное тело конвульсивно дрожало в густом тумане, который валил из него. Теперь не было слышно улюлюканья, и Енох слышал, как черные капли падают с этого облака, ударяясь о короткую траву на холме.

Стоял тошнотворный запах, капли там, где они падали на него, были липкими, текли, как холодное масло, а над ним огромное сооружение, которое раньше было похожим на ходули существом, рушилось на землю.

Затем мир быстро померк и его больше не было.

Енох стоял в овальной комнате, освещенной слабым светом ламп. Стоял тяжелый запах пороха, и повсюду у его ног, поблескивая на свету, лежали стреляные гильзы, которые были выброшены из ружья.

Он снова был в подвале. Стрельба по мишеням закончилась.

OceanofPDF.com

29

Енох опустил винтовку и медленно и осторожно вдохнул. "Так было всегда", - подумал он. Как будто ему было необходимо постепенно возвращаться в свой мир после сезона нереальности.

Человек знал, что это будет иллюзия, когда нажимал на выключатель, приводящий в движение все, что должно было произойти, и он знал, что это была иллюзия, когда все это закончилось, но в то время, когда это происходило, это не было иллюзией. Это было так же реально и существенно, как если бы все это было правдой.

Он вспомнил, что когда станция была построена, они спросили его, есть ли у него хобби — есть ли на станции какое-нибудь место для отдыха, которое они могли бы построить для него. И он сказал, что хотел бы посетить стрелковый тир, ожидая увидеть не что иное, как тир с утками, движущимися на цепи, или глиняными трубками, вращающимися на колесе. Но это, конечно, было бы слишком просто для чокнутых архитекторов, которые проектировали, и счастливой команды рабочих, построивших станцию.

Сначала они не были уверены, что он имеет в виду под стрельбищем, и ему пришлось рассказать им, что такое винтовка, как она работает и для чего ее можно использовать. Он рассказывал им об охоте на белок солнечным осенним утром и вытряхивании кроликов из кустарниковых зарослей с первым выпадением снега (хотя по кроликам стреляли не из винтовки, а из дробовика), об охоте на енотов осенней ночью и ожидании оленя на тропинке, спускающейся к реке. Но он был нечестен и не рассказал им о другом применении винтовки в течение четырех долгих лет.

Он рассказал им (поскольку с ними было легко разговаривать) о своей юношеской мечте когда-нибудь отправиться на охоту в Африку, хотя, даже рассказывая им, он прекрасно понимал, насколько это недостижимо. Но с того дня он охотился (и на него охотились) на зверей, гораздо более странных, чем все, чем могла похвастаться Африка.

Он понятия не имел, по какому образцу могли быть созданы эти звери, если они действительно возникли откуда-то еще, а не в воображении тех инопланетян, которые записали на пленку целевую сцену. До сих пор, за все тысячи раз, что он использовал тир, не было дублирования ни в самой сцене, ни в зверях, которые бесчинствовали вокруг нее. Хотя, возможно, подумал он, где-то у них может быть конец, и тогда вся последовательность может начаться сначала и снова пойти своим чередом. Но сейчас это не имело бы большого значения, потому что, если бы пленки начали прокручивать повторно, у него было бы мало шансов вспомнить в сколь-нибудь значительных деталях те приключения, которые он пережил так много лет назад.

Он не понимал ни техники, ни принципа, которые сделали возможным этот фантастический стрельбище. Как и многое другое, он принял это без необходимости понимания. Хотя, думал он, когда—нибудь он, возможно, найдет ключ, который со временем превратит слепое принятие в понимание - не только ассортимента, но и многих других вещей.

Он часто задавался вопросом, что могли подумать инопланетяне о его увлечении стрельбищем, о той первобытной силе, которая побуждала человека убивать, не столько ради удовольствия убивать, сколько для того, чтобы отрицать опасность, встретить силу большей и более умелой силой, хитрость большей хитростью. Интересно, подумал он, вызвал ли он беспокойство своих друзей-инопланетян в их оценке человеческого характера своей озабоченностью винтовкой? Для понимания инопланетянина, как можно провести грань между убийством других форм жизни и убийством своей собственной? Существовала ли на самом деле разница, которая была бы очевидна при логическом рассмотрении, между охотничьим спортом и военным спортом? Для инопланетянина, возможно, такая дифференциация была бы довольно сложной, поскольку во многих случаях преследуемое животное было бы более тесно связано с человеком-охотником по своей форме и характеристикам, чем многие инопланетяне.

Была ли война инстинктивным явлением, за которое каждый обычный человек несет такую же ответственность, как политики и так называемые государственные деятели? Это казалось невозможным, и все же глубоко в каждом человеке таился боевой инстинкт, агрессивное побуждение, странное чувство соперничества — все это приводило к конфликту того или иного рода, если доводить его до конца.

Он сунул винтовку под мышку и подошел к панели. Из прорези в нижней ее части торчал кусок скотча.

Он вытащил его и разгадал символы. Они не обнадеживали. У него не очень хорошо получалось.

Он промахнулся в тот первый выстрел, который сделал в атакующее существо-волка с лицом старика, и где-то там, в том измерении нереальности, оно и его спутник рычали над спутанной, разорванной массой полосатой плоти и сломанных костей, которая когда-то была Енохом Уоллесом.

OceanofPDF.com

30

Он вернулся в галерею, где были сложены подарки, как другие подарки в обычных человеческих заведениях обычно складывают на сухих и пыльных чердаках.

Ему не давала покоя кассета, маленький кусочек кассеты, на котором говорилось, что, хотя он сделал все остальные снимки, тот, первый, там, на холме, он пропустил. Не так уж часто он промахивался. И его готовили именно к этому виду стрельбы — никогда-не-знаешь-что-случится-дальше, к совершенно неожиданному способу стрельбы "убей или будь убитым", которому его научили тысячи экспедиций в район поражения. Возможно, утешал он себя, в последнее время он не был так верен в своей практике, как следовало бы. Хотя на самом деле не было никаких причин, по которым он должен был хранить верность, поскольку стрельба была предназначена только для развлечения, и он брал с собой винтовку во время ежедневных прогулок только по привычке и ни по какой другой причине. Он нес винтовку так, как другой человек мог бы взять с собой трость для ходьбы. В то время, когда он впервые сделал это, конечно, это был другой вид винтовки и другой день. В то время не было ничего необычного в том, что мужчина носил с собой пистолет во время прогулки. Но сегодня все было по-другому, и он с внутренней усмешкой подумал, сколько разговоров могло бы вызвать то, что он носил пистолет, у людей, которые видели его с ним.

Ближе к концу галереи он увидел черную громаду сундука, выступающего из-под нижней полки, слишком большого, чтобы удобно поместиться под ним, прижатого к стене, но на фут или два все еще выступающего за пределы полки.

Он продолжал проходить мимо, затем внезапно обернулся. Этот сундук, подумал он, принадлежал тому Хэйзеру, который умер наверху. Это было его наследство от того существа, чье украденное тело будет возвращено в могилу этим вечером.

Он подошел к стеллажу и прислонил винтовку к стене. Наклонившись, он вытащил ствол из того места, где он лежал.

Однажды, прежде чем отнести его вниз по лестнице и поставить здесь, под полками, он просмотрел его содержимое, но в то время, как он вспоминал, это его не слишком заинтересовало. Теперь, внезапно, он почувствовал к этому всепоглощающий интерес.

Он осторожно поднял крышку и прислонил ее к полкам.

Склонившись над открытым сундуком и ни к чему не прикасаясь для начала, он попытался составить каталог верхнего слоя его содержимого.

Там был аккуратно сложенный мерцающий плащ, возможно, какой-то церемониальный плащ, хотя он не мог знать наверняка. А поверх плаща лежал крошечный флакончик, который сверкал отраженным светом, как будто кто-то взял большой бриллиант и выдолбил в нем отверстие, чтобы сделать из него бутылку. Рядом с плащом лежало гнездо из шариков, темно-фиолетовых и тусклых, совсем без блеска, выглядевших для всего мира как связка мячей для настольного тенниса, которые кто-то скрепил вместе, чтобы получился глобус. Но все было не так, вспомнил Енох, потому что в тот раз он был очарован ими и, взяв их в руки, обнаружил, что они не зацементированы, а могут свободно перемещаться, хотя и никогда не выходят за рамки своей формы. Один шар не мог быть отделен от общей массы, как бы сильно человек ни старался, но он перемещался, как бы удерживаемый в жидкости, среди всех остальных шаров. Можно было перемещать любой или все шары, но масса оставалась прежней. Какой-то калькулятор, подумал Енох, но это казалось едва ли возможным, потому что один шар был полностью похож на другой, и их никак нельзя было идентифицировать. Или, по крайней мере, нет способа идентифицировать их человеческим глазом. Возможно ли, подумал он, что идентификация возможна для глаза опасного человека? И если калькулятор, то какой именно калькулятор? Математический? Или этический? Или философский? Хотя это было немного глупо, ибо кто когда-либо слышал о калькуляторе для этики или философии? Или, скорее, какой человек когда-либо слышал? Скорее всего, это был не калькулятор, а что-то совершенно другое. Возможно, своего рода игра — пасьянс?

Со временем мужчина мог бы, наконец, разобраться в этом. Но в данный момент не было ни времени, ни стимула тратить на один конкретный предмет сколько-нибудь много времени, когда существовали сотни других предметов, столь же фантастических и непостижимых. Ибо, пока человек ломает голову над каким-то одним предметом, краешком сознания он всегда задается вопросом, не тратит ли он время на самый незначительный из всей этой кучи.

Он стал жертвой музейной усталости, сказал себе Енох, ошеломленный множеством неизвестных предметов, разбросанных повсюду вокруг.

Он протянул руку, но не к шару с шариками, а к блестящей бутылке, лежавшей поверх плаща. Когда он поднял ее и поднес поближе, то увидел, что на стекле (или алмазе?) бутылки выгравирована строчка. Он медленно изучил надпись. Было время, давным-давно, когда он умел читать на языке хейзеров, если и не бегло, то, по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы ладить с ними. Но он не читал его уже несколько лет, многое потерял и, запинаясь, переходил от одного символа к другому. Надпись на флаконе в очень вольном переводе гласила: Принимать при появлении первых симптомов.

Пузырек с лекарством! Принимать при появлении первых симптомов. Возможно, симптомы проявились так быстро и нарастали так стремительно, что владелец этой бутылки не смог сделать ни одного движения, чтобы дотянуться до нее, и поэтому умер, упав с дивана.

Почти благоговейно он вернул бутылку на прежнее место поверх плаща, прилаживая ее к тому слабому отпечатку, который она производила, когда лежала там.

Так сильно отличаются от нас во многих отношениях, подумал Енох, а потом и в других мелочах так похожи на нас, что это пугает. Потому что этот флакон и надпись на его лицевой стороне были точной копией рецептурного флакона, который можно было приобрести в любой аптеке на углу.

Рядом с шарами стояла коробка, он протянул руку и поднял ее. Она была сделана из дерева и имела довольно простую застежку, чтобы держать ее закрытой. Он откинул крышку и увидел внутри металлический блеск материала, который хейзеры использовали в качестве бумаги.

Осторожно он поднял первый лист и увидел, что это не простыня, а длинная полоса материала, сложенная гармошкой. Под ним были еще полоски, очевидно, из того же материала.

На нем были какие-то надписи, слабые и выцветшие, и Енох поднес его поближе, чтобы прочесть.

Моему -,- другу: (хотя это был не “друг”. “Кровный брат”, возможно, или “коллега”. И прилагательные, которые предшествовали этому, были такими, что полностью ускользали от его понимания.)

Надпись было трудно прочесть. Он имел некоторое сходство с формализованной версией языка, но, очевидно, нес на себе отпечаток личности писателя, выраженный в завитушках и росчерках, которые затемняли форму. Енох медленно пробирался по бумаге, упуская многое из того, что там было, но улавливая смысл многого из того, что было написано.

Автор был с визитом на какой-то другой планете или, возможно, просто в каком-то другом месте. Название этого места или планеты Енох не узнал. Находясь там, он выполнял какую-то функцию (хотя в чем именно она заключалась, было не совсем ясно), которая имела отношение к его приближающейся смерти.

Пораженный Енох снова вернулся к этой фразе. И хотя большая часть остального написанного была непонятна, эта ее часть была понятна. Моя приближающаяся смерть, написал он, и не было места для неправильного перевода. Все три слова были понятны.

Он призвал своего хорошего (друга?) поступить так же. Он сказал, что это утешает, и расчистил дорогу.

Больше не было никаких объяснений, никаких ссылок. Просто спокойное заявление о том, что он сделал что-то, что, по его мнению, должно быть связано с его смертью. Как будто он знал, что смерть близка, и не только не боялся, но и почти не беспокоился.

Следующий отрывок (поскольку в нем не было абзацев) рассказывал о ком-то, кого он встретил, и о том, как они говорили о чем-то, что не имело никакого смысла для Еноха, который запутался в терминологии, которую не знал.

И потом: я больше всего обеспокоен посредственности (некомпетентность? неспособность? слабость?) недавнего хранителя (и затем тот загадочный символ, который можно примерно перевести как Талисман). Ибо (слово, которое, судя по контексту, означает большой промежуток времени), с момента смерти последнего хранителя Талисману плохо служили. Это было, по всей видимости, (еще один длительный срок), с тех пор, как настоящий (чувствительный?) было установлено, что оно выполнило свое предназначение. Многие прошли испытания, и ни один не прошел квалификацию, и из-за отсутствия такового галактика утратила тесное отождествление с правящим принципом жизни. Мы здесь, в (храме? убежище?) все очень обеспокоены тем, что без надлежащей связи между людьми и (несколько слов, которые не поддавались расшифровке) галактика погрузится в хаос (и еще одна фраза, которую он не смог разгадать).

Следующее предложение вводило новую тему — планы проведения какого-то культурного фестиваля, которые касались концепции, которая для Еноха была в лучшем случае туманной.

Енох медленно сложил письмо и положил его обратно в коробку. Он почувствовал легкую неловкость, прочитав то, что у него было, как будто вмешался в дружеские отношения, о которых не имел права знать. Мы здесь, в храме, говорилось в письме. Возможно, автор был одним из хейзерских мистиков, писавшим своему старому другу, философу. И другие письма, вполне возможно, были от того же мистика — письма, которые покойный старый Хейзер ценил так высоко, что брал их с собой в путешествия.

Казалось, легкий ветерок овевал плечи Еноха; на самом деле это был не ветерок, а какое-то странное движение и холод в воздухе.

Он оглянулся на галерею, но там ничего не шевелилось, ничего нельзя было разглядеть.

Ветер перестал дуть, если он вообще когда-либо дул. В одно мгновение был здесь, в следующее исчез. Как мимолетный призрак, подумал Енох.

У Хейзера был призрак?

Люди на Веге XXI знали момент его смерти и все обстоятельства его смерти. Они снова знали об исчезновении тела. И в письме говорилось спокойно, гораздо спокойнее, чем это было бы в состоянии сделать большинство людей, о том, что автор был близок к смерти.

Возможно ли, что хейзеры знали о жизни и смерти больше, чем когда-либо говорилось? Или это было записано черным по белому в каком-нибудь хранилище или хранилищах галактики?

Был ли ответ там? он задумался.

Сидя там на корточках, он подумал, что, возможно, кто-то уже знает, для чего нужна жизнь и каково ее предназначение. В этой мысли было утешение, странный вид личного утешения от возможности поверить, что какой-то разум, возможно, разгадал загадку этого таинственного уравнения Вселенной. И как, возможно, это таинственное уравнение могло быть связано с духовной силой, которая была идеалистическим братом времени и пространства и всех тех других элементарных факторов, которые удерживали вселенную вместе.

Он попытался представить, что человек мог бы почувствовать, если бы соприкоснулся с силой, и не смог. Он задавался вопросом, смогут ли даже те, кто, возможно, соприкасался с этим, найти слова, чтобы рассказать. Возможно, подумал он, это невозможно. Ибо как мог тот, кто всю свою жизнь находился в тесном контакте с пространством и временем, сказать, что каждое из них значило для него или как они ощущались?

Улисс, подумал он, не рассказал ему всей правды о Талисмане. Он сказал ему, что она исчезла и что галактика осталась без нее, но он не сказал ему, что в течение многих лет ее могущество и слава были омрачены неспособностью ее хранителя обеспечить связь между людьми и силой. И все это время коррозия, вызванная этой неудачей, разъедала связи галактического братства. Что бы ни происходило сейчас, этого не происходило в последние несколько лет; это накапливалось дольше, чем признало бы большинство инопланетян. Хотя, если подумать, большинство инопланетян, вероятно, не знали.

Енох закрыл коробку крышкой и убрал ее обратно в багажник. Когда-нибудь, думал он, когда он будет в надлежащем расположении духа, когда давление событий сделает его менее эмоциональным, когда он сможет притупить чувство вины за любопытство, он добьется научного и добросовестного перевода этих писем. Ибо в них, он был уверен, он мог бы найти дальнейшее понимание этой интригующей расы. Он подумал, что тогда он мог бы лучше оценить их человечность — не человечность в общепринятом смысле принадлежности к человеческой расе Земли, но в том смысле, что определенные правила поведения должны лежать в основе всех расовых концепций, даже если то, что называется человечностью в ее узком смысле, лежит в основе концепции человека.

Он протянул руку, чтобы закрыть крышку багажника, но потом заколебался.

Когда-нибудь, сказал он. А "когда-нибудь" может и не наступить. Это было состояние души - постоянно думать о том, что когда-нибудь это состояние души стало возможным благодаря условиям внутри этой станции. Ибо здесь были бесконечные грядущие дни, вечно, и вечно были грядущие дни. Представление человека о времени было искажено до неузнаваемости, и он мог самодовольно смотреть вперед, на длинную, почти бесконечную аллею времени. Но, возможно, теперь все кончено. Время может внезапно вернуться в свое законное русло. Если он покинет эту станцию, долгая череда грядущих дней закончится.

Он снова откинул крышку, пока она не уперлась в полки. Протянув руку, он достал коробку и поставил ее на пол рядом с собой. Надо отнести это наверх, сказал он себе, и положить вместе с другими вещами, которые он должен быть готов немедленно взять с собой, если ему придется покинуть станцию.

Если? спросил он себя. Был ли еще вопрос? Неужели он каким-то образом принял это трудное решение? Неужели это подкралось к нему неосознанно, так что теперь он был предан этому?

И если он действительно пришел к этому решению, то он, должно быть, пришел и к другому. Если он покинет станцию, то больше не сможет предстать перед Галактическим центром с просьбой избавить Землю от войны.

Ты представитель Земли, сказал ему Улисс. Ты единственный, кто может представлять Землю. Но мог ли он на самом деле представлять Землю? Был ли он больше истинным представителем человеческой расы? Он был человеком девятнадцатого века, и как он мог, будучи таким, представлять двадцатый? Насколько, спрашивал он себя, меняется человеческий характер с каждым поколением? И он не только принадлежал к девятнадцатому веку, но и прожил почти сто лет в особых условиях.

Он опустился там на колени, рассматривая себя с благоговением и легкой жалостью, задаваясь вопросом, кто он такой, был ли он вообще человеком, если, сам того не ведая, впитал в себя так много смешанных инопланетных взглядов, которым его подвергли, что стал каким-то странным гибридом, странной разновидностью галактического полукровки.

Он медленно опустил крышку и плотно задвинул ее. Затем засунул сундук обратно под полки.

Он сунул коробку с письмами под мышку, встал, взял винтовку и направился к лестнице.

OceanofPDF.com

31

Он нашел несколько сложенных в кухонном углу пустых картонных коробок, которые Уинслоу использовал, чтобы привезти из города заказанные им продукты, и начал упаковывать.

Журналы, аккуратно сложенные в определенном порядке, заполняли одну большую коробку и часть другой. Он взял стопку старых газет, аккуратно завернул двенадцать бутылок с бриллиантами с каминной полки и упаковал их в другую коробку с толстой обивкой, чтобы они не разбились. Из шкафа он достал веганскую музыкальную шкатулку и так же тщательно завернул ее. Он достал из другого шкафа инопланетную литературу, которая у него была, и сложил ее в четвертую коробку. Он порылся в своем столе, но там было не так уж много всего, только всякая всячина, разбросанная тут и там по ящикам. Он нашел свою медицинскую карту и, скомкав ее, выбросил в мусорную корзину, стоявшую рядом с его столом.

Уже заполненные коробки он отнес через всю комнату и сложил рядом с дверью, чтобы до них было легко дотянуться. У Льюиса будет грузовик, но как только он даст ему понять, что он ему нужен, все равно может потребоваться некоторое время, чтобы он прибыл. Но если у него все важные вещи упакованы, сказал он себе, он мог бы вытащить их сам и оставить ждать грузовик.

Важные материалы, подумал он. Кто может судить о важности? Журналы и инопланетная литература, в первую очередь, конечно. Но все остальное? Что из остального? Все это было важно; каждый предмет должен быть взят. И это могло быть возможно. При наличии времени и без каких-либо дополнительных осложнений, возможно, удалось бы вывезти все это, все, что было в этой комнате и хранилось внизу, в подвале. Все это принадлежало ему, и он имел на это право, потому что оно было дано ему. Но это не означало, он знал, что Галактический центр не будет самым решительным образом возражать против того, чтобы он взял что-нибудь из этого.

И если это произойдет, было жизненно важно, чтобы он смог уйти с этими самыми важными предметами. Возможно, ему следует спуститься в подвал и забрать те помеченные предметы, назначение которых он знал. Вероятно, было бы лучше взять материал, о котором что-то могло бы быть известно, чем множество материалов, о которых ничего не было известно.

Он стоял в нерешительности, оглядывая комнату. На кофейном столике были все необходимые предметы, и их тоже следовало взять, включая маленькую сверкающую пирамидку из глобусов, которую Люси принялась за работу.

Он увидел, что Питомец снова сполз со стола и упал на пол. Он наклонился, поднял его и подержал в руках. С тех пор, как он в последний раз смотрел на нее, на ней выросли пара дополнительных бугорков, и теперь она была бледно-нежно розовой, тогда как в последний раз, когда он ее замечал, она была кобальтово-голубой.

Вероятно, он ошибся, сказал он себе, назвав его Домашним Животным. Возможно, оно неживое. Но если это и было так, то это была разновидность жизни, о которой он не мог даже догадываться. Это был не металл и не камень, но очень близкий к тому и другому. Напильник не произвел на него никакого впечатления, и раз или два у него возникало искушение ударить по нему молотком, чтобы посмотреть, что это может сделать, хотя он был готов поспорить, что это вообще не возымеет никакого эффекта. Оно медленно росло и двигалось, но не было способа узнать, как оно двигалось. Но если оставить его и вернуться, оно бы сдвинулось — немного, не слишком сильно. Он знал, что за ним наблюдают, и не двигался, пока за ним наблюдали. Насколько он мог видеть, он не ел и, казалось, у него не было отходов. Он сменил цвет, но совершенно не по сезону и без видимой причины для изменения.

Существо откуда-то со стороны Стрельца дало ему это всего год или два назад, и Енох вспомнил, что это существо было чем-то вроде книги. Вероятно, на самом деле он не был ходячим растением, но выглядел именно так — довольно тонкое растение, которому не хватало хорошей воды и не хватало хорошей почвы, но которое дало урожай браслетов из дешевых магазинов, которые звенели, как тысяча серебряных колокольчиков, когда он делал какое-либо движение.

Енох вспомнил, что пытался спросить существо, в чем может заключаться дар, но ходячее растение просто звякнуло браслетами, наполнив помещение звоном, и не пыталось ответить.

Поэтому он положил подарок на один конец стола, а несколько часов спустя, когда существо уже давно ушло, он обнаружил, что оно переместилось на другой конец стола. Но мысль о том, что подобная вещь может двигаться, казалась слишком безумной, поэтому он в конце концов убедил себя, что ошибся относительно того, куда ее положил. Только несколько дней спустя он смог убедить себя, что это сдвинулось с места.

Ему придется забрать это, когда он уйдет, и пирамиду Люси, и куб, который показывает тебе картины других миров, когда ты заглядываешь внутрь него, и много чего другого.

Он стоял, держа Питомца на руках, и теперь впервые задумался о том, зачем ему собирать вещи.

Он вел себя так, как будто решил покинуть станцию, как будто выбрал Землю, а не галактику. Но когда и как, интересно, он это решил? Решение должно основываться на взвешивании и измерении, а он ничего не взвешивал и не измерял. Он не рассматривал преимущества и недостатки и не пытался найти баланс. Он не продумал это. Каким—то образом, где-то это подкралось к нему незаметно - это решение, которое казалось невозможным, но теперь было принято так легко.

Неужели, подумал он, он бессознательно впитал такую странную смесь чуждой мысли и этики, что выработал, сам того не подозревая, новый способ мышления, возможно, какой-то подсознательный способ мышления, который бездействовал до сих пор, когда в нем возникла необходимость.

В сарае стояла пара коробок, и он сходил за ними и закончил упаковывать то, что он выберет здесь. Затем он спускался в подвал и начинал таскать наверх то, что пометил. Он взглянул в сторону окна и с некоторым удивлением понял, что ему следует поторопиться, так как солнце близилось к закату. Скоро наступит вечер.

Он вспомнил, что забыл пообедать, но у него не было времени поесть. Он мог купить что-нибудь позже.

Он повернулся, чтобы положить Питомца обратно на стол, и в этот момент до его слуха донесся слабый звук, заставивший его замереть на месте.

Это был легкий смешок работающего материализатора, и он не мог ошибиться. Он слишком часто слышал этот звук, чтобы ошибиться.

И он знал, что это, должно быть, официальный материализатор, поскольку никто не мог путешествовать на другом, не отправив сообщение.

Улисс, подумал он. Улисс возвращается снова. Или, возможно, какой-нибудь другой член Галактического Централа. Ибо, если бы Улисс собирался прийти, он послал бы сообщение.

Он быстро шагнул вперед, чтобы увидеть угол, где стоял материализатор, и темную стройную фигуру, выходящую из круга мишеней.

“ Улисс! - Воскликнул Енох, но еще не договорив, понял, что это не Улисс.

На мгновение у него возникло впечатление цилиндра, белого галстука и фрака, какой-то развязности, а затем он увидел, что это существо было крысой, которая ходила прямо, с гладким темным мехом, покрывающим ее тело, и острой, похожей на топор мордочкой грызуна. На мгновение, когда оно повернуло к нему голову, он уловил красный блеск его глаз. Затем он повернулся обратно к углу, и он увидел, что его рука была поднята и вытаскивала из пристегнутой кобуры, висевшей посередине, что-то, что металлически поблескивало даже в тени.

В этом было что-то очень неправильное. Существо должно было поприветствовать его. Оно должно было поздороваться и выйти ему навстречу. Но вместо этого она бросила на него единственный взгляд покрасневших глаз, а затем снова отвернулась в угол.

Металлический предмет торчал из кобуры, и это мог быть только пистолет или, по крайней мере, какое-то оружие, которое можно было бы принять за пистолет.

Неужели таким образом, подумал Енох, они закроют станцию? Один быстрый выстрел, без единого слова, и станционный смотритель мертвым рухнул на пол. С кем-то другим, кроме Улисса, потому что Улиссу нельзя было доверить убийство давнего друга.

Винтовка лежала поперек стола, и времени на это не было.

Но крысоподобное существо не поворачивалось к комнате. Он по-прежнему стоял лицом к углу, и его рука поднималась, в ней поблескивало оружие.

В мозгу Еноха зазвенел сигнал тревоги, и он взмахнул рукой и завопил, швыряя Питомца в существо в углу, крик непроизвольно вырвался из него изо всей глубины легких.

Ибо существо, как он понял, намеревалось не убить хранителя, а разрушить станцию. Единственное, на что нужно было нацелиться в углу, - это комплекс управления, нервный центр функционирования станции. И если бы это было выведено из строя, станция была бы мертва. Чтобы снова запустить его в работу, необходимо было бы отправить команду техников на космическом корабле с ближайшей станции — путешествие, на которое потребовалось бы много лет.

Услышав крик Еноха, существо дернулось, пытаясь присесть, и летающий Питомец, кувыркаясь из конца в конец, попал ему в живот и отбросил к стене.

Енох бросился вперед, раскинув руки, чтобы схватиться с существом. Пистолет вылетел из руки существа и покатился по полу. Затем Енох оказался рядом с инопланетянином, и даже когда он сблизился с ним, в его ноздри ударил смрад его тела — тошнотворная волна гадости.

Он обхватил ее руками и потянул, и она оказалась не такой тяжелой, как он думал. Его мощный гаечный ключ выдернул его из угла, развернул и отправил кататься по полу.

Оно ударилось о стул и остановилось, а затем, словно стальная спираль, поднялось с пола и потянулось за пистолетом.

Енох сделал два огромных шага и схватил его за шею, приподняв и встряхнув так яростно, что найденный пистолет снова вылетел у него из рук, а сумка, которую он нес на ремне через плечо, колотила, как вибрирующий отбойный молоток, по волосатым ребрам.

Зловоние было густым, таким густым, что его почти можно было разглядеть, и Енох подавился им, встряхивая существо. И вдруг стало хуже, намного хуже, как будто в горле бушевал огонь, а в голове стучал молот. Это было похоже на физический удар, который пришелся в живот и толкнул в грудь. Енох отпустил существо и отшатнулся, согнувшись пополам и корчась от рвоты. Он поднес руки к лицу и попытался прогнать зловоние, прочистить ноздри и рот, стереть его с глаз.

Сквозь дымку он увидел, как существо поднялось и, схватив пистолет, бросилось к двери. Он не расслышал фразу, которую произнесло существо, но дверь открылась, существо метнулось вперед и исчезло. И дверь снова захлопнулась.

OceanofPDF.com

32

Енох, пошатываясь, прошел через комнату к письменному столу и ухватился за него, чтобы не упасть. Зловоние уменьшалось, в голове прояснялось, и он едва мог поверить, что все это произошло. Потому что было невероятно, чтобы подобное произошло. Существо путешествовало на официальном материализаторе, и никто, кроме сотрудника Галактического Централа, не мог путешествовать этим маршрутом. И он был убежден, что ни один сотрудник Галактического Централа не поступил бы так, как это крысоподобное существо. Точно так же существо знало фразу, которая приводила в действие дверь. Никто, кроме него самого и Галактического Централа, не знал бы этой фразы.

Он протянул руку, поднял винтовку и взвесил ее в кулаке.

Все было в порядке, подумал он. Никто не пострадал. За исключением того, что на Земле разгуливал инопланетянин, а этого нельзя было допустить. Земля была закрыта для пришельцев. Как планета, не признанная галактическим содружеством, она была закрытой территорией.

Он стоял с винтовкой в руке и знал, что должен сделать — он должен вернуть этого пришельца, он должен убрать его с Земли.

Он произнес эту фразу вслух, направился к двери, вышел и завернул за угол дома.

Инопланетянин бежал через поле и почти достиг линии леса.

Енох отчаянно побежал, но не успел он пробежать и половины поля, как крысоподобная добыча нырнула в лес и исчезла.

В лесу начинало темнеть. Косые лучи заходящего солнца все еще освещали верхний покров листвы, но на лесной подстилке начали сгущаться тени.

Выбегая на опушку леса, Енох мельком увидел, как существо свернуло в небольшой овраг и устремилось вверх по другому склону, пробираясь сквозь густой покров папоротников, доходивший почти до его середины.

Если продолжать в том же направлении, сказал себе Енох, все может получиться хорошо, потому что склон за ущельем заканчивался нагромождением камней, которые лежали над выступающей точкой, заканчивавшейся утесом, каждая сторона которого изгибалась внутрь, так что мыс и его масса валунов были изолированы друг от друга, место, зависшее в пространстве. Возможно, было бы немного трудно откапывать пришельца от скал, если бы он укрылся там, но, по крайней мере, он оказался бы в ловушке и не смог бы убежать. Хотя, напомнил себе Енох, он не мог терять времени, потому что солнце садилось и скоро стемнеет.

Енох слегка повернул на запад, чтобы обогнуть начало небольшого ущелья, не спуская глаз с убегающего пришельца. Существо продолжало подниматься по склону, и Енох, наблюдая за этим, прибавил скорости. Теперь он поймал пришельца в ловушку. Убегая, оно перешло точку невозврата. Он больше не мог развернуться и отступить с этой точки. Скоро он достигнет края утеса, и тогда ему ничего не останется, как спрятаться за грядой валунов.

Изо всех сил бегая, Енох пересек участок, покрытый папоротниками, и вышел на более крутой склон примерно в сотне ярдов ниже скопления валунов. Здесь покров был не таким плотным. Имелся скудный покров из пятнистого подлеска и редких деревьев. Мягкий суглинок лесной подстилки сменился основанием из расколотого камня, который на протяжении многих лет откалывался от валунов зимними морозами и скатывался вниз по склону. Теперь они лежали там, покрытые густым мхом, - опасное место для ходьбы.

На бегу Енох окинул взглядом валуны, но никаких признаков пришельца не было. Затем, краем глаза, он заметил движение и бросился вперед, на землю за зарослями орешника, и сквозь сеть кустов увидел силуэт инопланетянина на фоне неба, его голова поворачивалась взад-вперед, чтобы обшарить склон внизу, оружие было наполовину поднято и приготовлено к немедленному использованию.

Енох лежал, застыв, с вытянутой рукой, сжимающей винтовку. Костяшки пальцев пронзила резкая боль, и он понял, что ободрал их о камень, когда нырял в укрытие.

Инопланетянин скрылся из виду за валунами, и Енох медленно отвел винтовку туда, где он мог бы держать ее в руках, если раздастся выстрел.

Хотя, подумал он, осмелился бы он выстрелить? Осмелился бы он убить инопланетянина?

Инопланетянин мог убить его там, на станции, когда он потерял сознание от ужасного зловония. Но он не убил его; вместо этого он сбежал. Неужели, подумал он, это существо было так сильно напугано, что все, о чем оно могло думать, - это убежать? Или, может быть, ему так же не хотелось убивать смотрителя станции, как ему самому - инопланетянина?

Он осмотрел скалы над собой, но не заметил никакого движения и вообще ничего, на что можно было бы посмотреть. Он должен двигаться вверх по этому склону, и быстро, сказал он себе, потому что время будет работать против него и в пользу инопланетянина. До наступления темноты оставалось не более тридцати минут, и до наступления темноты этот вопрос должен быть решен. Если инопланетянин сбежит, шансов найти его будет мало.

И почему, спрашивало второе "я", стоящее в стороне, вы должны беспокоиться о сложностях с пришельцами? Ибо разве вы сами не готовы проинформировать Землю о том, что в галактике есть инопланетные народы, и передать Земле без разрешения столько этих инопланетных знаний, сколько может быть в ваших силах? Почему вы должны были помешать этому инопланетянину разрушить станцию, обеспечив ее изоляцию на многие годы — ведь если бы это было сделано, тогда вы были бы вольны делать все, что пожелаете, со всем, что находится внутри станции? Вам было бы выгодно позволить событиям идти своим чередом.

Но я не мог, Енох плакал про себя. Разве ты не видишь, что я не мог? Ты что, не понимаешь?

Шорох в кустах слева заставил его обернуться с винтовкой наготове.

И там была Люси Фишер, не более чем в двадцати футах от меня.

- Убирайся отсюда! - крикнул он, забыв, что она его не слышит.

Но она, казалось, ничего не заметила. Она махнула рукой влево и указала на валуны.

Уходи, сказал он себе под нос. Уходи отсюда.

И подавала заявления об отказе, чтобы указать, что она должна вернуться, что это не место для нее.

Она покачала головой и, пригнувшись, бросилась прочь, уходя влево и вверх по склону.

Енох вскочил на ноги, бросаясь за ней, и в этот момент воздух позади него издал обжигающий звук и в воздухе повеяло резким запахом озона.

Он инстинктивно ударился о землю и дальше по склону увидел квадратный ярд земли, которая кипела и дымилась, при этом почвенный покров был сметен яростным жаром, а сама почва и камни превратились в кипящий пудинг.

Лазер, подумал Енох. Оружием пришельца был лазер, наносящий потрясающий удар узким лучом света.

Он собрался с духом и сделал короткий рывок вверх по склону холма, бросившись ничком за искривленную березовую рощицу.

В воздухе снова послышался звук поджаривания, и на мгновение снова повеяло жаром и озоном. На противоположном склоне от участка земли шел пар. Пепел слетел вниз и осел на руках Еноха. Он бросил быстрый взгляд вверх и увидел, что верхняя половина березового ствола исчезла, срезанная лазером и превратившаяся в пепел. Крошечные струйки дыма лениво поднимались от обрубков.

Независимо от того, что он мог сделать или не смог сделать там, на станции, инопланетянин теперь говорил серьезно. Он знал, что загнан в угол, и вел злобную игру.

Енох прижался к земле, беспокоясь о Люси. Он надеялся, что она в безопасности. Маленькой дурочке следовало держаться подальше от всего этого. Здесь было не место для нее. Ей вообще не следовало выходить в лес в это время дня. Она бы снова отправила старину Хэнка искать ее, думая, что ее похитили. Он задавался вопросом, что, черт возьми, на нее нашло.

Сгущались сумерки. Только верхушки деревьев вдалеке ловили последние лучи солнца. Из долины далеко внизу по ущелью подкралась прохлада, и от земли исходил влажный, сочный запах. Из какого-то скрытого дупла скорбно крикнул козодой.

Енох выскочил из-за березовой рощи и помчался вверх по склону. Он добрался до упавшего бревна, которое выбрал в качестве баррикады, и спрятался за ним. Не было никаких признаков присутствия инопланетянина, и больше не раздавалось выстрелов из лазерной пушки.

Енох изучал землю впереди. Еще два рывка, один к той небольшой куче камней, а следующий к краю самой зоны валунов, и он окажется на вершине прячущегося инопланетянина. И как только он добрался туда, он задался вопросом, что же ему делать.

Войти и разгромить пришельца, конечно.

Не было никакого плана, который можно было бы составить, никакой тактики, которую можно было бы разработать заранее. Как только он доберется до края валунов, он должен воспроизвести все это на слух, используя в своих интересах любой разрыв, который может представиться. Он был в невыгодном положении из-за того, что не должен был убивать инопланетянина, а вместо этого должен был схватить его и оттащить обратно, брыкаясь и крича, если понадобится, в безопасное место на станции.

Возможно, здесь, на открытом воздухе, он не мог использовать свою защиту от запаха так эффективно, как в пределах станции, и это, подумал он, могло бы облегчить задачу. Он осмотрел нагромождение валунов от края до края, но не нашел ничего, что могло бы помочь ему обнаружить пришельца.

Он начал медленно поворачиваться, готовясь к следующему броску вверх по склону, двигаясь осторожно, чтобы ни один звук не выдал его.

Краем глаза он уловил движущуюся тень, которая поднималась по склону. Он быстро сел, размахивая винтовкой. Но прежде чем он успел повернуть дуло, тень навалилась на него, отбросив назад, распластав по земле, зажав ему рот огромной рукой с растопыренными пальцами.

“ Улисс! Енох булькнул, но устрашающая фигура только предупреждающе зашипела на него.

Вес медленно сместился с него, и рука соскользнула с его рта.

Улисс указал на груду валунов, и Енох кивнул.

Улисс подкрался ближе и склонил голову к голове Еноха. Он прошептал губами в нескольких дюймах от уха землянина: “Талисман! Талисман у него!”

“ Талисман! - воскликнул я. Енох громко закричал, пытаясь подавить крик, даже когда он издавал его, помня, что он не должен издавать ни звука, чтобы наблюдатель наверху знал, где они могут быть.

С гребня над головой с грохотом упал незакрепленный камень и покатился, подпрыгивая, вниз по склону. Енох прижался к земле за упавшим бревном.

“ Лежать! ” крикнул он Улиссу. “ Лежать! У него пистолет.

Но рука Улисса схватила его за плечо.

“Енох!” - закричал он. “Енох, смотри!”

Енох рывком выпрямился, и на вершине груды камней, темнеющих на фоне горизонта, появились две сцепившиеся фигуры.

“ Люси! - крикнул он.

Потому что одной из них была Люси, а другой - инопланетянка.

Она подкралась к нему, подумал он. Чертова дурочка, она подкралась к нему! Пока инопланетянин отвлекся, наблюдая за склоном, она подкралась поближе и затем набросилась на него. В руке у нее было что-то вроде дубинки, возможно, старая сухая ветка, и она подняла ее над головой, готовая нанести удар, но инопланетянин схватил ее за руку, и она не могла нанести удар.

- Стреляй, - сказал Улисс ровным, мертвым голосом.

Енох поднял винтовку, но из-за сгущающейся темноты у него возникли проблемы с прицелом. И они были так близко друг к другу! Они были слишком близко друг к другу.

- Стреляй! - заорал Улисс.

“ Я не могу, ” всхлипнул Енох. - Слишком темно, чтобы стрелять.

“Ты должен выстрелить”, - сказал Улисс напряженным и твердым голосом. “Ты должен рискнуть”.

Енох снова поднял винтовку, и теперь прицел казался четче, и он знал, что проблема была не столько в темноте, сколько в том выстреле, который он пропустил там, в мире гудящей твари, которая ходила по своему миру на ходулях. Если он промахнулся тогда, то с таким же успехом мог промахнуться и сейчас.

Бусина остановилась на голове крысоподобного существа, а затем голова дернулась в сторону, но тут же вернулась обратно.

“ Стреляй! - Закричал Улисс.

Енох нажал на спусковой крючок, винтовка кашлянула, и на вершине скалы на секунду замерло существо с половиной головы и клочьями разорванной плоти, которые на мгновение разлетелись, как темные насекомые, жужжащие в полумраке западного неба.

Енох выронил ружье и растянулся на земле, вцепившись пальцами в тонкую замшелую почву, его тошнило от мысли о том, что могло произойти, он был слаб от благодарности, что этого не произошло, что годы, проведенные на том фантастическом стрельбище, наконец-то принесли свои плоды.

Как странно, подумал он, что так много бессмысленных вещей определяют нашу судьбу. Ибо стрелковый тир был бессмысленным занятием, таким же бессмысленным, как бильярдный стол или игра в карты, — предназначенным только для одного - доставить удовольствие смотрителю станции. И все же часы, которые он провел там, привели к этому часу и концу, к этому единственному мгновению на этом ограниченном участке земли.

Болезнь ушла в землю под ним, и на него крадучись снизошел покой - покой деревьев и лесной почвы и первая слабая тишина наступления ночи. Как будто небо, звезды и само пространство склонились над ним и нашептывали о его сущностном единстве с ними. И на мгновение показалось, что он ухватился за грань какой-то великой истины, и вместе с этой истиной пришли утешение и величие, которых он никогда раньше не знал.

“ Енох, ” прошептал Улисс. - Енох, брат мой...

В голосе инопланетянина было что-то похожее на скрытое рыдание, и до этого момента он никогда не называл землянина братом.

Енох поднялся на колени, и над грудой обвалившихся валунов вспыхнул мягкий и нежный свет, как будто гигантский светлячок включил свою лампу и не выключил, а оставил гореть.

Свет падал на них по камням, и он мог видеть, как Люси движется вместе со светом, как будто она идет к ним с фонарем в руке.

Рука Улисса протянулась из темноты и крепко сжала руку Еноха.

“ Ты видишь? - спросил он.

“ Да, я понимаю. Что такое...

“Это Талисман”, - восхищенно сказал Улисс, его дыхание вырывалось из горла. “И она - наша новая хранительница. Тот, за кем мы охотились все эти годы.

OceanofPDF.com

33

Ты не привык к этому, говорил себе Енох, пока они брели по лесу. Не было ни минуты, когда ты не осознавал этого. Это было что-то, что тебе хотелось крепко прижать к себе и держать там вечно, и даже когда это ушло от тебя, ты, вероятно, никогда этого не забудешь.

Это было нечто такое, что не поддавалось никакому описанию — материнская любовь, отцовская гордость, обожание возлюбленной, близость товарища, это было все это и многое другое. Это сделало самое далекое расстояние близким и сделало сложное простым, и это смыло весь страх и печаль, потому что в этом было определенное чувство глубокой печали, как будто человек мог почувствовать, что никогда в своей жизни он не познает мгновения, подобного этому, и что в следующее мгновение он потеряет это и никогда больше не сможет найти это снова. Но все было не так, потому что это восходящее мгновение продолжалось и продолжалось.

Люси шла между ними, прижимая к груди мешочек с Талисманом, обхватив его двумя руками, и Енох, глядя на нее в мягком свете, не мог не подумать о маленькой девочке, несущей свою любимую кошечку.

“Никогда за столетие, - сказал Улисс, - возможно, за многие столетия, возможно, никогда, оно не светилось так ярко. Я сам не могу вспомнить, когда это было так. Это чудесно, не правда ли?”

“Да”, - сказал Енох. “Это чудесно”.

“Теперь мы снова будем одним целым”, - сказал Улисс. “Теперь мы снова будем чувствовать. Теперь мы будем народом, а не множеством людей”.

- Но существо, у которого он был ...

“ Умный, ” сказал Улисс. - Он держал его ради выкупа.

- Значит, его украли.

“Мы не знаем всех обстоятельств”, - сказал ему Улисс. “Мы, конечно, выясним”.

Они молча брели по лесу, и далеко на востоке сквозь верхушки деревьев можно было разглядеть первые проблески на небе, предвещавшие восход луны.

“Что-то есть”, - сказал Енох.

- Спрашивай меня, - сказал Улисс.

“ Как могло то существо там, сзади, нести это и не чувствовать — не чувствовать себя частью этого? Потому что, если бы он мог, он бы не украл его”.

“Есть только один из многих миллиардов, ” сказал Улисс, “ кто может — как бы это сказать? - настроиться на это, возможно. Для нас с тобой это было бы ничем. Оно не откликнулось бы на нас. Мы могли бы держать его в своих руках вечно, и ничего бы не произошло. Но пусть этот один из многих миллиардов прикоснется к нему пальцем, и он оживет. Существует определенное взаимопонимание, чувствительность — я не знаю, как это сказать, — которые образуют мост между этой странной машиной и космической духовной силой. Вы понимаете, что не сама машина протягивает руку и черпает духовную силу. Именно разум живого существа с помощью механизма передает нам силу”.

Машина, механизм, не более чем инструмент — технологический брат мотыги, гаечного ключа, молотка, — и все же он так же далек от них, как человеческий мозг от первой аминокислоты, появившейся на этой планете, когда Земля была очень молода. "Так и подмывало, - подумал Енох, - сказать, что это все, на что способен инструмент, что это предел изобретательности, которой обладает любой мозг". Но это был бы опасный способ мышления, поскольку, возможно, не существовало предела, вполне вероятно, не существовало такого состояния, как предельное; возможно, не было времени, когда какое-либо существо или какая-либо группа существ могли бы остановиться в любой определенной точке и сказать: " это все, что мы можем сделать, нет смысла пытаться идти дальше". Ибо каждое новое развитие событий порождало, в качестве побочных эффектов, так много других возможностей, так много других дорог для путешествия, что с каждым шагом по любой заданной дороге появлялось все больше путей для следования. "Этому никогда не будет конца, — подумал он, - ничему не будет конца".

Они достигли края поля и направились через него к станции. С верхнего края послышался топот бегущих ног.

“Енох!” - крикнул голос из темноты. “Енох, это ты?”

Енох узнал этот голос.

“ Да, Уинслоу. Что случилось?

Почтальон выскочил из темноты и остановился, задыхаясь от бега, на границе света.

“Енох, они приближаются! Их набито несколько вагонов. Но я их обжал. Там, где дорога сворачивает на вашу полосу — в том узком месте, знаете ли. Я разбросал по колеям два фунта кровельных гвоздей. Это продержит их некоторое время.

“ Кровельные гвозди? - Спросил Улисс.

“Это толпа”, - сказал ему Енох. “Они охотятся за мной. Гвозди...”

“О, понятно”, - сказал Улисс. “Сдувание шин”.

Уинслоу медленно подошел ближе, его взгляд был прикован к сиянию защищенного Талисмана.

- Это Люси Фишер, не так ли?

“Конечно, это так”, - сказал Енох.

“Ее старик с ревом заявился в город совсем недавно и сказал, что она снова уехала. До этого все успокоилось, и все было в порядке. Но старина Хэнк снова их взбудоражил. Поэтому я пошел в хозяйственный магазин, купил кровельные гвозди и забил их здесь ”.

“ Эта толпа? - Спросил Улисс. - Я не...

Уинслоу перебил его, задыхаясь от нетерпения рассказать всю информацию. “ Этот торговец женьшенем там, наверху, ждет тебя дома. У него есть грузовик с панелями.

“Это, - сказал Енох, - должно быть, Льюис с телом Хейзера”.

“ Он немного расстроен, ” сказал Уинслоу. - Он сказал, что вы его ждали.

“ Возможно, ” предположил Улисс, “ нам не следовало бы просто стоять здесь. Моему бедному интеллекту кажется, что многие вещи, действительно, могут прийти к кризису ”.

“ Послушайте, ” завопил почтальон, “ что здесь происходит? Что это за штука у Люси и кто этот парень с тобой?

“Позже”, - сказал ему Енох. “Я расскажу тебе позже. Сейчас нет времени рассказывать”.

- Но, Енох, там же толпа.

“Я разберусь с ними, ” мрачно сказал Енох, “ когда мне придется иметь с ними дело. Прямо сейчас есть кое-что более важное”.

Они побежали вверх по склону, вчетвером, продираясь сквозь заросли сорняков высотой по пояс. Впереди станция высилась темной и угловатой на фоне вечернего неба.

“ Они там, внизу, у поворота, ” прохрипел Уинслоу, задыхаясь от бега. - Эта вспышка света внизу, на гребне. Это были фары автомобиля.

Они достигли края двора и побежали к дому. Черная громада грузовика с панелями мерцала в свете, отбрасываемом Талисманом. Какая-то фигура отделилась от тени грузовика и поспешила к ним.

- Это ты, Уоллес? - спросил я.

“Да”, - сказал Енох. “Мне жаль, что меня здесь не было”.

“Я был немного расстроен, - сказал Льюис, - когда не застал вас в ожидании”.

“Что-то непредвиденное”, - сказал Енох. “Что-то, о чем нужно позаботиться”.

“ Тело достопочтенного? - Спросил Улисс. - Оно в грузовике?

Льюис кивнул. “Я рад, что мы можем восстановить его”.

“Нам придется отнести его в сад”, - сказал Енох. “Вы не сможете завести туда машину”.

“В тот раз, - сказал Улисс, - ты был тем, кто нес его”.

Енох кивнул.

“Друг мой, - сказал инопланетянин, - я хотел бы знать, могу ли я удостоиться такой чести в данном случае”.

“Ну да, конечно”, - сказал Енох. “Ему бы так понравилось”.

И слова вертелись у него на языке, но он подавил их, потому что произносить их было бы неуместно — слова благодарности за то, что избавили его от необходимости полного возмездия, за жест, который освободил его от абсолютной буквы закона.

Стоявший рядом с ним Уинслоу сказал: “Они приближаются. Я слышу их на дороге”.

Он был прав.

С дороги донесся мягкий звук шагов, ступающих по пыли, не торопящихся, им незачем было спешить, оскорбительная и обдуманная поступь монстра, настолько уверенного в своей добыче, что ему не нужно спешить.

Енох развернулся и наполовину приподнял винтовку, направляя ее на фигуру, выступившую из темноты.

Позади него Улисс тихо произнес: “Возможно, было бы правильнее всего унести его в могилу в полном великолепии и незамутненном свете нашего восстановленного Талисмана”.

“Она тебя не слышит”, - сказал Енох. “Ты должен помнить, что она глухая. Тебе придется показать ей”.

Но как только он это сказал, вспыхнуло ослепительное по своей яркости пламя.

Со сдавленным криком Енох полуобернулся лицом к маленькой группе, стоявшей возле грузовика, и увидел, что сумка, в которой был Талисман, лежит у ног Люси, а она высоко и гордо держит сияющий предмет, так что его свет распространяется по двору и древнему дому, а часть его проливается и на поле.

Воцарилась тишина. Как будто весь мир затаил дыхание и замер, внимательный и благоговейный, ожидая звука, который не раздавался, который никогда не раздастся, но которого всегда будут ожидать.

И вместе с тишиной пришло стойкое чувство умиротворения, которое, казалось, проникало в самую суть человека. Это не было чем—то синтетическим - не так, как если бы кто-то призвал к миру, а затем позволил миру существовать благодаря терпению. Это был настоящий покой, душевный покой, который приходит со спокойствием заката после долгого, жаркого дня или сверкающим, призрачным мерцанием весеннего рассвета. Вы чувствовали это внутри себя и повсюду вокруг себя, и возникало ощущение, что это было не только здесь, но и что покой простирался во всех направлениях, до самых дальних пределов бесконечности, и что у него была глубина, которая позволила бы ему сохраняться до последнего вздоха всей вечности.

Медленно, вспоминая, Енох повернулся лицом к полю, и мужчины оказались там, на границе света, отбрасываемого Талисманом, серой, сбившейся в кучу группой, похожей на стаю наказанных волков, которые крадутся по слабой границе света лагерного костра.

И пока он смотрел, они растаяли обратно — обратно в еще более глубокую темноту, из которой выбрались по пыльной колее дороги.

За исключением одного, который повернулся и бросился бежать вниз по склону в темноте к лесу, воя в безумном ужасе, как испуганная собака.

“ Вон идет Хэнк, ” сказал Уинслоу. - Это Хэнк сбегает с холма.

“Мне жаль, что мы напугали его”, - серьезно сказал Енох. “Ни один человек не должен этого бояться”.

“Он боится самого себя”, - сказал почтальон. “Он живет с внутренним ужасом”.

И это было правдой, подумал Енох. Так было с Человеком; так было всегда. Он нес с собой ужас. И то, чего он всегда боялся, было им самим.

OceanofPDF.com

34

Могилу засыпали и насыпали холмик, и они впятером постояли еще немного, прислушиваясь к беспокойному ветру, который шумел в залитом лунным светом яблоневом саду, в то время как издалека, в лощинах над речной долиной, козодои переговаривались в серебристой ночи.

При лунном свете Енох попытался прочесть строки, выбитые на грубо высеченном надгробии, но света было недостаточно. Хотя читать это не было необходимости; это было у него в голове:

Здесь лежит человек с далекой звезды, но почва ему не чужда, ибо после смерти он принадлежит вселенной.

Когда ты писал это, сказал ему дипломат-хейзер накануне вечером, ты писал как один из нас. И он этого не сказал, но веганец был неправ. Потому что это было не только веганское чувство; оно было и человеческим.

Слова были написаны неуклюже, и в написании была допущена пара ошибок, поскольку язык хейзеров был нелегким для освоения. Камень был мягче мрамора или гранита, наиболее часто используемых для надгробий, и надписи не сохранялись надолго. Еще через несколько лет воздействие солнца, дождя и мороза размыло бы иероглифы, а еще через несколько лет они полностью исчезли бы, и осталась бы только шероховатость камня, свидетельствующая о том, что когда-то здесь были написаны слова. Но это не имело значения, подумал Енох, потому что слова были высечены не только на камне.

Он посмотрел через могилу на Люси. Талисман снова был в сумке, и свечение стало мягче. Она все еще крепко прижимала его к себе, и лицо ее по—прежнему было возвышенным и ничего не выражающим - как будто она больше не жила в настоящем мире, а попала в какое-то другое место, в какое-то другое далекое измерение, где она жила одна и забыла обо всем прошлом.

“ Как ты думаешь, ” спросил Улисс, “ она пойдет с нами? Как ты думаешь, мы сможем забрать ее? Будет ли Земля...”

“Земле, ” сказал Енох, “ нечего сказать. Мы, земляне, являемся свободными субъектами. Это зависит от нее”.

- Ты думаешь, она уйдет?

“Думаю, да”, - сказал Енох. “Я думаю, возможно, это был момент, которого она искала всю свою жизнь. Интересно, могла ли она не почувствовать этого, даже без Талисмана.

Потому что она всегда соприкасалась с чем-то за пределами человеческого понимания. В ней было то, чего не было ни у одного другого человека. Вы чувствовали это, но не могли дать этому названия, потому что для этого у нее не было названия. И она возилась с ним, пытаясь им воспользоваться, не зная, как им пользоваться, зачаровывая бородавки и исцеляя бедных раненых бабочек, и только Богу известно, какие еще действия она совершала незаметно.

“ Ее родитель? - Спросил Улисс. - Тот, который с воем убежал от нас?

“Я разберусь с ним”, - сказал Льюис. “Я поговорю с ним. Я знаю его довольно хорошо”.

“ Ты хочешь, чтобы она вернулась с тобой в Галактический центр? - Спросил Енох.

“ Если она согласится, ” сказал Улисс. - Централу нужно сообщить немедленно.

- И оттуда по всей галактике?

“ Да, ” сказал Улисс. - Она нам очень нужна.

- Не могли бы мы, я хотел бы знать, одолжить ее на день или два?

- Одолжишь ее?

“Да”, - сказал Енох. “Потому что она тоже нужна нам. Она нужна нам больше всего”.

“ Конечно, ” сказал Улисс. - Но я не...

“Льюис, — спросил Енох, — как ты думаешь, можно ли убедить наше правительство - возможно, государственного секретаря - назначить некую Люси Фишер членом делегации нашей мирной конференции?”

Льюис запнулся, сделал полную остановку, затем начал снова: “Я думаю, с этим можно было бы справиться”.

“Ты можешь себе представить, - спросил Енох, - какое влияние оказали эта девушка и Талисман на стол переговоров?”

“ Думаю, что смогу, ” сказал Льюис. - Но секретарь, несомненно, захочет поговорить с вами, прежде чем примет решение.

Енох полуобернулся к Улиссу, но ему не нужно было формулировать свой вопрос.

“Конечно”, - сказал Улисс Льюису. “Дай мне знать, и я буду присутствовать на собрании. И вы могли бы также сказать хорошему секретарю, что было бы неплохо приступить к формированию всемирного комитета”.

- Всемирный комитет?

“ Устроить, ” сказал Улисс, “ чтобы Земля стала одной из нас. Мы же не можем принять хранителя с другой планеты, не так ли?

OceanofPDF.com

35

В лунном свете груда поваленных валунов белела, как скелет какого-то доисторического зверя. Ибо здесь, у края утеса, возвышавшегося над рекой, густые деревья поредели, и скалистый выступ был открыт небу.

Енох стоял рядом с одним из массивных валунов и смотрел вниз на скорчившуюся фигуру, лежавшую среди камней. Бедный, оборванный растяпа, подумал он, умерший так далеко от дома и, насколько он сам, должно быть, без всякой цели.

Хотя, возможно, и не бедный и не оборванный, ибо в этом мозгу, ныне разбитом и разбрызганном до неузнаваемости, наверняка должен был таиться план величия — план, который мог быть в мозгу земного Александра, Ксеркса или Наполеона, мечта о некоей великой силе, цинично задуманной, которую нужно достичь и удержать любой ценой, причем размеры ее настолько грандиозны, что отбрасывают в сторону все моральные соображения.

Он на мгновение попытался представить, в чем мог бы заключаться этот план, но, даже испытывая свое воображение, понял, насколько глупо было пытаться, поскольку он был уверен, что будут факторы, которые он не распознает, и соображения, которые могут лежать за пределами его понимания.

Но как бы то ни было, что-то пошло не так, ибо в самом плане на Земле не могло быть иного места, кроме как в качестве укрытия, которое можно было бы использовать в случае возникновения неприятностей. Значит, то, что это существо лежит здесь, было частью отчаяния, последней авантюрой, которая не удалась.

И ирония судьбы заключалась в том, подумал Енох, что ключ к неудаче крылся в том факте, что существо, убегая, унесло Талисман на задний двор чувствительного, да к тому же на планету, где никому бы и в голову не пришло искать чувствительного. Ибо, оглядываясь назад, можно было почти не сомневаться, что Люси почувствовала Талисман и ее потянуло к нему так же сильно, как магнит притягивает кусок стали. Возможно, она не знала ничего другого, кроме того, что Талисман был там и был чем-то, что она должна была иметь, что это было то, чего она ждала во всем своем одиночестве, не зная, что это такое, и не надеясь найти его. Как ребенок, который совершенно неожиданно видит блестящую, великолепную безделушку на рождественской елке и знает, что это самая грандиозная вещь на Земле и что она должна принадлежать ей.

Это существо, лежащее здесь, подумал Енох, должно быть, было способным и находчивым. Ибо потребовались бы большие способности и находчивость, чтобы с самого начала украсть Талисман, годами прятать его, проникнуть в секреты и архивы Галактического центра. Интересно, подумал он, было бы это возможно, если бы Талисман действовал эффективно? С энергетическим Талисманом можно ли было бы мотивировать поступок моральной распущенностью и движущей жадностью?

Но теперь этому пришел конец. Талисман был восстановлен, и была найдена новая хранительница — глухонемая девушка с Земли, скромнейшая из людей. И на Земле воцарился бы мир, и со временем Земля присоединилась бы к братству галактики.

Теперь проблем нет, подумал он. Не нужно принимать никаких решений. Люси принимала решения за каждого.

Станция останется, и он сможет распаковать коробки, которые упаковал, и снова расставить журналы по полкам. Он мог бы снова вернуться на станцию, остепениться и продолжить свою работу.

Мне очень жаль, сказал он скорчившейся фигуре, лежавшей среди валунов. Мне жаль, что моей руке пришлось сделать это с тобой.

Он повернулся и пошел туда, где утес обрывался прямо к реке, текущей у его подножия. Он поднял винтовку и мгновение держал ее неподвижно, а затем выбросил и смотрел, как она падает, вращаясь из конца в конец, лунный свет отражается от ствола, видел крошечный всплеск, который она произвела, ударившись о воду. А далеко внизу он услышал самодовольное бульканье воды, которая текла мимо этого утеса и текла дальше, к дальним концам Земли.

На Земле воцарился бы мир, думал он; не было бы войны. Когда Люси сидит за столом переговоров, о войне не может быть и речи. Даже если бы некоторые бежали, воя от внутреннего страха, страха и вины, настолько сильных, что они затмевали славу и комфорт Талисмана, войны все равно не было бы.

Но это был еще долгий путь, долгий одинокий путь, прежде чем сияние настоящего мира поселилось в сердцах людей.

До тех пор, пока человек не начнет выть, обезумев от страха (любого вида страха), не наступит настоящий мир. Пока последний человек не выбросит свое оружие (любое оружие), племя Людей не сможет жить в мире. И винтовка, сказал себе Енох, была наименьшим из видов оружия на Земле, наименьшим проявлением бесчеловечности человека по отношению к человеку, не более чем символом всего остального и более смертоносного оружия.

Он стоял на краю утеса и смотрел на реку и темную тень лесистой долины. Без винтовки его руки казались странно пустыми, но казалось, что где-то там, в прошлом, он шагнул в другое поле времени, как будто эпоха или день канули в лету, и он очутился в сияющем, совершенно новом месте, незапятнанном никакими прошлыми ошибками.

Река текла под ним, и реке было все равно. Для реки ничего не имело значения. Он брал бивень мастодонта, череп саблезуба, грудную клетку человека, мертвое и затонувшее дерево, брошенный камень или винтовку и проглатывал все это, покрывал грязью или песком и с бульканьем перекатывался по ним, скрывая их из виду.

Миллион лет назад здесь не было реки, и через миллион лет реки, возможно, не будет - но через миллион лет здесь будет если не Человек, то, по крайней мере, заботливое существо. И в этом был секрет вселенной, сказал себе Енох, — в том, что продолжало волновать.

Он медленно отвернулся от края утеса и стал перебираться через валуны, чтобы подняться на холм. Он услышал крошечную возню маленькой жизни, шуршащей в опавших листьях, а однажды раздался сонный писк проснувшейся птицы, и по всему лесу разлились покой и уют этого сияющего света — не такого интенсивного, не такого глубокого, яркого и такого чудесного, как тогда, когда он действительно был здесь, но какое-то его дуновение все же осталось.

Он добрался до опушки леса, поднялся по полю, и перед ним на гребне холма вчетверо возвышалась станция. И казалось, что это была уже не просто станция, но и его дом. Много лет назад это был дом и ничего больше, а потом он стал промежуточной станцией в галактике. Но теперь, хотя это все еще была промежуточная станция, он снова был дома.

OceanofPDF.com

36

Он вошел на станцию, и там было тихо, и в этой тишине чувствовалось что-то призрачное. На его столе горела лампа, а на кофейном столике мерцала маленькая пирамидка из сфер, отбрасывая разноцветные огоньки, похожие на хрустальные шары, которые использовали в Бурные двадцатые, чтобы превратить танцевальный зал в волшебное место. Крошечные мерцающие цвета запорхали по всей комнате, словно в танце группы разноцветных светлячков.

Он постоял мгновение в нерешительности, не зная, что делать. Чего-то не хватало, и он внезапно понял, чего именно. Все эти годы здесь была винтовка, которую можно было повесить на крючок или положить поперек стола. А теперь винтовки не было.

Ему придется остепениться, сказал он себе, и вернуться к работе. Ему придется распаковать вещи и убрать их. Ему нужно было закончить дневники и наверстать упущенное за чтение. Нужно было многое сделать.

Улисс и Люси уехали час или два назад, направляясь в Галактический центр, но ощущение Талисмана, казалось, все еще витало в комнате. Хотя, возможно, подумал он, вовсе не в комнате, а внутри себя. Возможно, это было чувство, которое он будет носить с собой, куда бы ни пошел.

Он медленно пересек комнату и сел на диван. Перед ним пирамида сфер рассыпала хрустальный дождь красок. Он протянул руку, чтобы поднять его, затем медленно отдернул. Какой смысл, спросил он себя, рассматривать его снова? Если он не узнал его секрета много раз до этого, то почему он должен ожидать этого сейчас?

Красивая вещица, подумал он, но бесполезная.

Он подумал, как там дела у Люси, и понял, что с ней все в порядке. Она справится, сказал он себе, куда бы она ни пошла.

Вместо того, чтобы сидеть здесь, ему следовало бы вернуться к работе. Нужно было многое наверстать. И с этого момента его время не будет принадлежать ему, потому что Земля будет стучаться в дверь. Будут конференции, митинги и много чего другого, и еще через несколько часов здесь могут появиться газеты. Но прежде чем это случится, Улисс вернется, чтобы помочь ему, и, возможно, найдутся и другие.

Через некоторое время он раздобудет немного еды, а потом приступит к работе. Если бы он работал до поздней ночи, то мог бы многое сделать.

Одинокие ночи, сказал он себе, полезны для работы. И сейчас было одиноко, хотя одиноким быть не должно. Ибо он больше не был одинок, как ему казалось всего несколько коротких часов назад. Теперь у него были Земля и галактика, Люси и Улисс, Уинслоу, Льюис и старый философ в яблоневом саду.

Он встал, подошел к письменному столу и взял статуэтку, которую вырезал для него Уинслоу. Он поднес ее к настольной лампе и медленно повертел в руках. Теперь он видел, что в этой фигуре тоже было одиночество — сущностное одиночество человека, который идет один.

Но ему пришлось идти одному. Другого пути не было. У него не было выбора. Это была работа одного человека. И теперь работа была — нет, не закончена, ибо еще многое предстояло сделать. Но теперь первая фаза ее была закончена и начиналась вторая.

Он поставил статуэтку обратно на стол и вспомнил, что не отдал Уинслоу кусок дерева, который привез тубанский путешественник. Теперь он мог сказать Уинслоу, откуда взялась вся древесина. Они могли просмотреть журналы и найти даты и происхождение каждой палочки. Это порадовало бы старину Уинслоу.

Он услышал шелест шелка и быстро обернулся.

-Мэри! - воскликнул он.

Она стояла на самом краю тени, и мерцающие цвета от сверкающей пирамиды делали ее похожей на человека, вышедшего из сказочной страны. И это было правильно, лихорадочно думал он, потому что его утраченная сказочная страна вернулась.

“Я должна была прийти”, - сказала она. “Тебе было одиноко, Енох, и я не могла остаться в стороне”.

Она не могла остаться в стороне — и это могло быть правдой, подумал он. Потому что в условиях, которые он создал, могло быть неизбежное принуждение приходить всякий раз, когда она была нужна.

Это была ловушка, подумал он, из которой никто не мог вырваться. Здесь не было свободной воли, но вместо этого была смертельная точность слепого механизма, который он сформировал сам.

Ей не следовало приходить к нему, и, возможно, она знала это так же хорошо, как и он, но ничего не могла с собой поделать. "Будет ли так, - подумал он, - всегда и во веки веков?"

Он стоял там, застывший, раздираемый потребностью в ней и пустотой ее нереальности, а она двигалась к нему.

Она была рядом с ним и через мгновение остановится, потому что знала правила так же хорошо, как и он; она, не больше, чем он, могла допустить иллюзию.

Но она не остановилась. Она подошла так близко, что он почувствовал исходящий от нее аромат яблоневых цветов. Она протянула руку и положила ее ему на плечо.

Это было не теневое прикосновение и не рука тени. Он чувствовал давление ее пальцев и их прохладу.

Он стоял неподвижно, держа ее руку на своей.

Мигающий свет! подумал он. Пирамида сфер!

Теперь он вспомнил, кто дал ему это — одна из аномальных рас системы Альфард. И именно из литературы этой системы он узнал искусство волшебной страны. Они пытались помочь ему, подарив пирамиду, но он не понял. Произошел сбой связи, но это легко могло случиться. В галактическом Вавилоне было легко неправильно понять или просто не знать.

Ибо пирамида сфер была замечательным и в то же время простым механизмом. Это было средство фиксации, которое рассеивало все иллюзии, делало волшебную страну настоящей. Вы сделали что-то так, как хотели, а затем включили пирамиду, и у вас получилось то, что вы создали, такое же реальное, как если бы это никогда не было иллюзией.

За исключением того, подумал он, что в некоторых вещах ты не можешь обмануть себя. Ты знал, что это иллюзия, даже если она должна стать реальностью.

Он неуверенно потянулся к ней, но ее рука отпустила его руку, и она медленно отступила назад.

В тишине комнаты — ужасной, одинокой тишине — они стояли лицом друг к другу, в то время как цветные огоньки бегали, как играющие мыши, а пирамида сфер вращала свою вечную радугу.

“Мне очень жаль, ” сказала Мэри, “ но это бесполезно. Мы не можем обмануть самих себя”.

Он стоял безмолвный и пристыженный.

“Я ждала этого”, - сказала она. “Я думала и мечтала об этом”.

“Я тоже”, - сказал Енох. “Я никогда не думал, что это произойдет”.

И это, конечно, было все. Пока этого не могло случиться, об этом можно было мечтать. Это было романтично, далековато и невозможно. Возможно, это было романтично только потому, что это было так далеко и так невозможно.

“ Как будто ожила кукла, - сказала она, - или любимый плюшевый мишка. Прости, Енох, но ты не смог бы полюбить куклу или Плюшевого мишку, которые ожили. Ты всегда будешь помнить их такими, какими они были раньше. Кукла с глупой нарисованной улыбкой; плюшевый мишка, из которого торчит начинка”.

“Нет!” - закричал Енох. “Нет!”

“ Бедный Енох, ” сказала она. “ Тебе будет так плохо. Я бы хотела помочь. Тебе придется так долго жить с этим”.

“ Но ты! - воскликнул он. “ Но ты? Что ты теперь можешь сделать?

Это у нее, подумал он, хватило смелости. Смелости, необходимой, чтобы смотреть правде в глаза.

Как, спрашивал он себя, она это почувствовала? Откуда она могла знать?

“Я уйду”, - сказала она. “Я не вернусь. Даже когда я буду тебе нужна, я не вернусь. Другого пути нет”.

“Но ты не можешь уйти”, - сказал он. “Ты в такой же ловушке, как и я”

“Разве не странно, ” сказала она, - что это случилось с нами. Мы оба жертвы иллюзии...”

“Но ты”, - сказал он. “Не ты”.

Она серьезно кивнула. “ Я такая же, как и ты. Ты не можешь любить куклу, которую ты сделал, или меня, изготовителя игрушек. Но каждый из нас думал, что сделал это; каждый из нас все еще думает, что должен, и чувствует себя виноватым и несчастным, когда обнаруживает, что не может ”.

“ Мы могли бы попробовать, - сказал Енох. - Если бы ты только остался.

“И закончу тем, что возненавижу тебя? И, что еще хуже, тем, что ты возненавидишь меня. Давай сохраним чувство вины и страдания. Это лучше, чем ненависть”.

Она двигалась быстро, пирамида сфер оказалась в ее руке и поднялась.

“ Нет, только не это! ” закричал он. - Нет, Мэри...

Пирамида вспыхнула, вращаясь в воздухе, и разбилась о камин. Мигающие огни погасли. Что—то - стекло? металл? камень? — звякнул об пол.

“ Мэри! - Воскликнул Енох, шагая вперед в темноте.

Но там никого не было.

- Мэри! - крикнул он, и крик этот был похож на всхлип.

Она ушла и больше не вернется.

Даже когда он будет нуждаться в ней, она не вернется.

Он тихо стоял в темноте и тишине, и голос столетия жизни, казалось, говорил с ним на безмолвном языке.

Все сложно, говорилось в нем. Нет ничего легкого.

Была девушка с фермы, живущая дальше по дороге, и южная красавица, которая смотрела, как он проезжает мимо ее калитки, а теперь была Мэри, ушедшая от него навсегда.

Он тяжело повернулся в комнате и двинулся вперед, нащупывая стол. Он нашел его и включил свет.

Он встал у стола и оглядел комнату. В этом углу, где он стоял, когда-то была кухня, а там, где стоял камин, - гостиная, и все это изменилось — изменилось уже давно. Но он все еще видел это так, словно это было только вчера.

Все дни прошли, и все люди, жившие в них, исчезли.

Остался только он.

Он потерял свой мир. Он оставил свой мир позади.

И точно так же в этот день были все остальные — все люди, которые были живы в этот момент.

Возможно, они еще не знают этого, но они тоже оставили свой мир позади. Он уже никогда не будет прежним.

Ты попрощался со столькими вещами, со столькими любовями, со столькими мечтами.

“ До свидания, Мэри, ” сказал он. - Прости меня, и да хранит тебя Бог.

Он сел за стол и положил перед собой журнал, лежавший на его крышке. Он раскрыл его, ища страницы, которые должен был заполнить.

Ему нужно было работать.

Теперь он был готов к этому.

Он сказал свое последнее "до свидания".

OceanofPDF.com

Об авторе

За свою пятидесятипятилетнюю карьеру Клиффорд Д. САЙМАК создал несколько самых знаковых научно-фантастических рассказов, когда-либо написанных. Саймак родился в 1904 году на ферме на юго-западе Висконсина, в 1929 году устроился на работу в газету маленького городка и в конечном итоге стал редактором новостей Minneapolis Star-Tribune, в свободное время писал художественную литературу.

Саймак был наиболее известен благодаря книге "Город", реакции на ужасы Второй мировой войны, и своему роману "Промежуточная станция". В 1953 году City был удостоен Международной премии фэнтези, а в последующие годы Саймак получил три премии Хьюго и премию Небьюла. В 1977 году он стал третьим гроссмейстером среди американских писателей-фантастов и фэнтези, а перед своей смертью в 1988 году был назван одним из трех первых лауреатов премии Брэма Стокера Ассоциации писателей ужасов за прижизненные достижения.

DAVID W. УИКСОН был близким другом Клиффорда Д. Саймака. По мере того как здоровье Саймака ухудшалось, Виксон, уже знакомый с издательством научной фантастики, начал все больше и больше заниматься такими вещами, как деловая переписка своего друга и вопросы контрактов. Назначенный литературным душеприказчиком наследства после смерти Саймака, Виксон начал долгосрочный проект по защите прав на все рассказы Саймака и поиску способа сделать их доступными для читателей, которые, учитывая пятидесятипятилетний период писательской карьеры Саймака, возможно, никогда не получили возможности насладиться всеми его короткометражными произведениями. Попутно Виксон также прочитал сохранившиеся дневники автора и отвергнутые рукописи, что дало ему уникальную возможность предоставить читателям Саймака интересные и заставляющие задуматься комментарии, которые проливают новый свет на творчество и мысли великого писателя.

OceanofPDF.com

Все права защищены, включая, помимо прочего, право воспроизводить эту книгу или любую ее часть в любой форме или любыми средствами, электронными или механическими, известными в настоящее время или изобретенными ниже, без явно выраженного письменного разрешения издателя.

Это художественные произведения. Имена, персонажи, места и происшествия либо являются продуктом воображения автора, либо используются вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, предприятиями, ротами, событиями или локациями является полностью случайным.

Спокойной ночи, мистер Джеймс и другие истории авторское право (C) 2016 Поместье Клиффорда Д. Саймака

Снова и снова авторское право (C) 1951 Клиффорд Д. Саймак

Путевая станция авторское право (C) 1963 Клиффорд Д. Саймак

Дизайн обложки : Аманда Шаффер

ISBN: 978-1-5040-4901-6

Это издание опубликовано в 2017 году компанией Open Road Integrated Media, Inc.

Мейден -Лейн, 180

Нью-Йорк, Нью-Йорк 10038

www.openroadmedia.com


OceanofPDF.com

КЛИФФОРД Д. САЙМАК

ИЗ ОТКРЫТЫХ ДОРОЖНЫХ СМИ


OceanofPDF.com


Найдите полный список наших авторов и

названия в www.openroadmedia.com

Подпишитесь на нас

@OpenRoadMedia

OceanofPDF.com