# Разделённая тьма: Антология произведений Джона Ширли

Джон Ширли

Содержание

Заголовка

Авторские права

Посвящение

Содержание

Введение

Часть первая: До настоящего времени

Моя Жертва

Девятнадцать Секунд

Джоди и Энни по телевизору

Происшествие на Оул-Стрит-Ридж

Крылья обгорели дотла: Сказка о Вороне

Крепче

Твои слуги в аду

Шептуны

Учись дома! Твоя карьера во зле!

Точка Сладкого Прикуса

На дороге

Часть вторая: и скоро

Делать Детей Хорошими

Два Незнакомца

Принц

Прогулка по Бейруту

Каково это - убить Человека

Похищение инопланетян

Шесть видов Тьмы

Там, где Безопасно

Трехсотлетие

"Принадлежащий" — Написано совместно с Уильямом Гибсоном

Разворачивание событий — Написано совместно с Брюсом Стерлингом

ТЬМА

РАЗДЕЛИЛАСЬ

OceanofPDF.com

ТЬМА

РАЗДЕЛИЛАСЬ

ДЖОН ШИРЛИ


Книги Night Shade

Издательство Start publishing LLC

Нью-Йорк, Нью-Йорк

OceanofPDF.com

О Тьме

Тьма может быть divided...it ее можно расщепить, как атом, и в ней можно найти разрушительный огонь... или свет. Свет тоже можно превратить в темноту.

Истории, появившиеся на свет в потрясающем романе Джона Ширли "Разделенная тьма", представлены в двух разделах: в одном рассказывается о событиях настоящего или прошлого, в другом - о множестве будущих. Эти мрачные истории нового нуара, научной фантастики, фэнтези и криминала демонстрируют эволюцию человечества от того, где мы были и где мы есть, до того, где нам еще предстоит быть. Тени - это течение ... непрерывность... текущая из Настоящего в . В

Джон Ширли остро исследует человеческую природу и непроглядную черту в душе, которой боится каждый из нас. Двадцать две экскурсии, собранные здесь, рассекают темноту с точностью скальпеля, заставляя вас заглянуть внутрь. В этих разделенных тенях, в смещении рассеянного света и загораживании движутся вещи — вещи, которых там нет. Там вы найдете свой собственный идентификатор, темную сторону вашего собственного воображения.

Прочтите эти слова, и то, что вы найдете, изменит вас навсегда.

Со вступительным словом Поппи З. Брайт.


OceanofPDF.com

Хвала

РазделеннойТьме

На это ушли годы, но я наконец понял, кого мне напоминает Джон Ширли: Нила Янга. Оба - ветераны своего дела, которые никогда не теряли неряшливой жизнерадостности, которая придавала энергию их ранним работам, которые могут шептать так же бегло, как и бушевать, и которые все еще могут заставить вас гадать, куда они пойдут дальше. Опираясь на четвертьвековую работу и первые публикации из таких разнообразных источников, как антология Алана Кларка "Полностью расширенное воображение 2" и журнал для стоунеров "High Times", коллекция Ширли дает максимально возможную демонстрацию того, почему вы откладываете его в долгий ящик на свой страх и риск. -Брайан Ходж, Hellnotes

----------------------------------

В 22 историях Ширли доказывает, что он мастер нуара, независимо от того, происходит ли действие конкретного произведения в настоящем или будущем. “Моя жертва” рассказывает о молодом наемном убийце; “Происшествие в Owl Creek Ridge” дает женщине выбор из двух ужасных судеб; “Учиться дома” позволяет героине пройти заочный курс по нацизму; ”Прогулка по Бейруту" посвящена терроризму; а “Там, где безопасно” каннибализирует (в буквальном смысле) одного из загрязнителей, вызвавших Великий голод. Это разнообразие. Значительная аудитория читателей предана Ширли и будет рада собрать воедино его разрозненные истории. Новички в его творчестве, способные справиться с высоким содержанием секса, беспредела и грязных словечек, тоже могут прийти в восторг от настоящего мастера художественного стиля, который, вероятно, лучше работает в коротких рассказах, чем в романах. —Роланд Грин, Список книг

----------------------------------

Духовно истощенные души, блуждающие в денатурированных мирах аномии и изоляции, находятся в центре внимания этих рассказов о современных ужасах и спекуляциях на тему ближайшего будущего. Несмотря на неравномерное исполнение, 17 переизданий и четыре оригинала в коллекции Ширли чередуются с едкой критикой моральных банкротов и сочувственными исследованиями личного спасения. “Моя жертва” - это жуткий рассказ от первого лица о проходящем подготовку наемном убийце, чье мастерство в бесстрастном убийстве позволяет ему играть по иронии судьбы соответствующую роль в корпоративной жизни. В “Происшествии в Owl Creek Ridge” разочарованной домохозяйке, пожертвовавшей артистическими амбициями ради своей семьи, волшебным образом позволено попробовать жизнь знаменитости, которая могла бы ей понравиться. Гнев Ширли на безответственных родителей, жадных бизнесменов и социально отстраненных лидеров иногда может быть неделикатно полемичным, или, как в “Принце” о бессердечном застройщике, который научился состраданию после кошмарного опыта в созданном им убожестве, проявляться в невероятно задумчивом идеализме. Его персонажи, однако, являются подлинными образцами, развитыми с искренностью и сочувствием, независимо от того, пускаются ли они в массовые убийства, обсуждают природу зла в разгар сатанинского ритуала или, в пронзительных “Девятнадцати секундах”, терпят унижение во время подросткового обряда посвящения. В этих рассказах проявляется добросовестная и преданная сторона Ширли, и это смягчает панковский цинизм, которым его знает большинство читателей.—Publishers Weekly

----------------------------------

Последний сборник Ширли "Разделенная тьма" представляет собой вводный курс во тьму, который охватывает вымышленные миры Джона Ширли и дает читателям, незнакомым с творчеством Ширли, реальное представление о том, почему он является литературной силой, с которой нужно считаться. "Разделенная тьма" назван так потому, что сама книга разделена на множество уровней. Наиболее очевидным является разделение самих историй. Первые одиннадцать рассказов представлены под заголовком “До настоящего времени”, соответствующим тому факту, что они составляют группу рассказов Ширли, действие которых происходит более или менее в наше время. Вторая серия из одиннадцати рассказов под заголовком “И скоро” представляет некоторые научно-фантастические работы Ширли в его прототипе темного будущего. На первый взгляд, Darkness Divided кажется, что он курсирует взад-вперед между двумя полюсами ужаса и научной фантастики, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что временами ужасающие элементы смешиваются с его научной фантастикой и наоборот. Другие истории раскрывают совершенно лишенное жанров видение реальной жизни в мире, который окрашен в тревожные оттенки нашего собственного. То, что связывает их всех вместе, - это мрачность названия. Попеременно тревожащие, депрессивные, мрачные и болезненные, эти истории связаны воедино острым наблюдением за тенями человеческой души, что делает их такими мощными и неотразимыми. В отличие от многих авторов мрачной фантастики, независимо от выбранных ими жанров, конкретное зло в этих историях не сверхъестественного происхождения (хотя и этот тип всплывает время от времени), а исходит из глубин внутри нас и внутри общества, созданного людьми. Тем не менее, среди этого мрачного видения человечества также есть надежда. Антитеза тьме, рассматриваемая в этих историях, всегда является возможным вариантом. Там, где одна история может закончиться на печальной ноте, следующая может дать некоторое указание на путь, ведущий прочь от того, чтобы поддаться ночи души. По словам Ширли, “Свет тоже можно превратить в темноту”. Если и есть какой-то посыл, который, кажется, пронизывает всю эту коллекцию, так это то, что человеческое безразличие и отсутствие эмпатии являются корнем того, что мы воспринимаем как зло в этом мире. В то время как другие формы зла по-разному проявляются на протяжении этих историй, именно отсутствие сострадания и общая девальвация человеческой жизни являются самыми пугающими результатами человеческой тьмы. Но что делает Ширли таким великим автором и что делает "Разделенные тьмой" по-настоящему стоящим сборником, так это его непоколебимый критический взгляд на тайные и ужасные аспекты человеческого бытия.—Патрик Шабе, PopMatters

----------------------------------

OceanofPDF.com


Авторское право DARKNESS DIVIDED (C) 2001, Джон Ширли.

Это издание DARKNESS DIVIDED опубликовано в 2013 году издательством Night Shade Books.

Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена каким-либо образом без явно выраженного письменного согласия издателя, за исключением кратких выдержек в критических обзорах или статьях. Все запросы следует направлять по адресу Night Shade Books, 609, Гринвич-стрит, 6 этаж, Нью-Йорк, NY 10014.

ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия либо являются продуктом воображения автора, либо используются вымышленно, и любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, событиями или местами действия является полностью случайным.

ISBN 978-1-62793-333-9

Издается издательством Night Shade Books,

издательством Start Publishing LLC

Нью-Йорк, Нью-Йорк


“Моя жертва” Авторское право (C) 2000 Джона Ширли. Впервые опубликовано в Cemetery Dance № 34под редакцией Ричарда Т. Чизмара.

“Девятнадцать секунд” Авторское право (C) 2000 Джона Ширли. Впервые опубликовано в "Гараже ужасов № 1"под редакцией Паулы Гуран.

“Джоди и Энни по телевизору” Авторское право (C) 1991 Джона Ширли. Впервые опубликовано в "Хладнокровии" под редакцией Ричарда Т. Чизмара.

“Происшествие на Оул-стрит-Ридж” Авторское право (C) 2000 Джона Ширли. Впервые опубликовано в "Странных достопримечательностях" под редакцией Эдварда Э. Крамера; другая версия появилась в программе "Всемирная конвенция ужасов", март 1999 г.

“Крылья обгорели дотла: Сказка о Вороне” Авторское право (C) 1998 Джон Ширли. Впервые опубликовано в книге "Ворон: разбитые жизни и разбитые мечты"под редакцией Джеймса О'Барра и Эдварда Э. Крамера.

“Tighter” Авторское право (C) 2001 Джон Ширли (ранее не публиковалось).

“Твои слуги в аду” Авторское право (C) 2001 Джон Ширли (ранее не публиковалось).

“Шепчущие” Авторское право (C) 2001 Джон Ширли (ранее не публиковалось).

“Учись дома! Твоя карьера во зле!” Авторское право (C) 2000 Джон Ширли. Впервые опубликовано в "Объятиях: Темная эротика"под редакцией Паулы Гуран.

“Sweetbite Point” Авторское право (C) 2000 Джон Ширли. Впервые опубликовано в журнале Imagination Fully Dilated 2под редакцией Элизабет Энгстром.

“В дороге” Авторское право (C) 2001 Джон Ширли (ранее не публиковалось).

“Делать детей хорошими” Авторское право (C) 1999 Джон Ширли. Впервые опубликовано Space.com, www.space.com, ноябрь 1999 г.

“Два незнакомца” Авторское право (C) 1977 Джон Ширли. Впервые опубликовано в журнале научной фантастики Азимовалетом 1977 года.

“Принц” Авторское право (C) 1991 Джон Ширли. Впервые опубликовано в "Когда музыка закончится"под редакцией Лью Шайнера.

“Прогулка по Бейруту” Авторское право (C) 1991 Джон Ширли. Впервые опубликовано в Нью-Йоркепод редакцией Лоуренса Уотт-Эванса.

“Каково это - убить человека” Авторское право (C) 1986 Джон Ширли. Впервые опубликовано в "Звездной дате", февраль 1986 года.

“Похищение инопланетянами” Авторское право (C) 1997 Джон Ширли. Впервые опубликовано в Исключенном среднем # 6.

“Шесть видов тьмы” Авторское право (C) 1988 Джон Ширли. Впервые опубликовано в High Times, март 1988 года.

“Там, где безопасно” Авторское право (C) 1994 Джон Ширли. Впервые опубликовано в "Земля наносит ответный удар"под редакцией Ричарда Т. Чизмара.

“Трехсотлетие” Авторское право (C) 1976 Джон Ширли. Впервые опубликовано в The Portland Scribe.

“Принадлежащий вид” (совместно с Уильямом Гибсоном) Авторское право (C) 1981. Впервые опубликовано в Shadows #4под редакцией Чарльза Л. Гранта.

“Разворачивание” (совместно с Брюсом Стерлингом) Авторское право (C) 1985. Впервые опубликовано в Interzone # 11.

OceanofPDF.com

ДЛЯ ТИМА ПАУЭРСА и СЕРЕНЫ “SIX GUN” ПАУЭРС

OceanofPDF.com

Содержание

Введение

Часть первая: ДО НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ

МОЯ ЖЕРТВА

ДЕВЯТНАДЦАТЬ СЕКУНД

ДЖОДИ И ЭННИ ПО ТЕЛЕВИЗОРУ

ПРОИСШЕСТВИЕ На ОУЛ-СТРИТ-РИДЖ

КРЫЛЬЯ ОБГОРЕЛИ ДОТЛА: СКАЗКА О ВОРОНЕ

КРЕПЧЕ*

ТВОИ СЛУГИ В АДУ*

ШЕПТУНЫ*

УЧИСЬ ДОМА! ТВОЯ КАРЬЕРА ВО ЗЛЕ!

ТОЧКА СЛАДКОГО ПРИКУСА

НА ДОРОГЕ

Часть вторая: И СКОРО

ДЕЛАТЬ ДЕТЕЙ ХОРОШИМИ

ДВА НЕЗНАКОМЦА

ПРИНЦ

ПРОГУЛКА По БЕЙРУТУ

КАКОВО ЭТО - УБИТЬ ЧЕЛОВЕКА

ПОХИЩЕНИЕ ИНОПЛАНЕТЯН

ШЕСТЬ ВИДОВ ТЬМЫ

ТАМ, ГДЕ БЕЗОПАСНО

ТРЕХСОТЛЕТИЕ

"ПРИНАДЛЕЖАЩИЙ" — написано совместно с Уильямом Гибсоном

РАЗВОРАЧИВАНИЕ СОБЫТИЙ — написано совместно с Брюсом Стерлингом

* указывает на ранее неопубликованный рассказ , ,

OceanofPDF.com

Введение

За редким исключением, каждый писатель в любой области хотел бы, чтобы его считали в своем роде, неклассифицируемым, изобретающим свой собственный одноименный жанр каждый раз, когда он касается ручкой бумаги или пальцами клавиатуры. Очень немногие на самом деле способны на это. Джон Ширли, кажется, достигает этого с каждым рассказом, который он пишет.

Когда вы думаете о Джоне Ширли, вы можете подумать о гонзо, киберпанке, Недогении. Вероятно, вы не думаете в первую очередь о его ярких, мастерски нарисованных персонажах, и это позор. Иногда кричащая или противоречивая репутация писателя может заслонить его истинное мастерство. Филип К. Дик - это один из примеров, который легко приходит на ум. Джон Ширли - другой. Работы обоих этих писателей населены незабываемыми персонажами, попавшими в ловушку (часто загоняющими самих себя) в неизбежные обстоятельства, что в значительной степени составляет суть великой истории. От молодого хищника на дрессировке (и его столь же хорошо очерченной жертвы) из “Моей жертвы” до сломленных детей из “Трехсотлетия”, у всех этих персонажей есть не просто очевидные предыстории, но целые жизни, от которых эти рассказы представляют собой четкие, но все еще кровоточащие кусочки.

Работы Ширли задают жестокие вопросы о таких вещах, как зависимость и ответственность. Если что-то зацепило нас, сможем ли мы когда-нибудь полностью освободиться от этих зацепок? Сколько мяса мы оставляем на них? И разве мы изначально не охотно заглатывали блестящие крючки с наживкой?

Здесь представлены два варианта сотрудничества. На мой взгляд, сотрудничество - это настоящая проверка стилистической силы писателя. Доносится ли его голос четко, без фальцета, но и не заглушает ли он голос своего коллеги? В обоих случаях звучит голос Ширли — и это сотрудничество с Уильямом Гибсоном и Брюсом Стерлингом, любой из которых мог бы легко затмить менее известного писателя.

Впервые я столкнулся с работами Джона Ширли в одной из антологий эротических ужасов "Горячая кровь". Мне всегда казалось, что эти антологии были крайне неровными, но неизменно присутствовал по крайней мере один рассказ, который стоил полной стоимости входного билета. В данном случае это была “Жемчужная куколка” Ширли. В книге были и другие хорошие рассказы, но именно “Жемчужная куколка” заставила меня сказать: “О'кей, я рад, что потратил деньги на эту книгу”. Теперь вы держите в руках целую коллекцию рассказов Ширли, любой из которых стоит полной стоимости входного билета. Надеюсь, они понравятся вам так же, как и мне.

Поппи З. Брайт,

Новый Орлеан, ноябрь 2000 г.

OceanofPDF.com

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

До Сих Пор

OceanofPDF.com

Моя Жертва

Янаблюдаю, как моя жертва готовит выстрел в кривой тени от променада на пляже Санта-Моника. Моя жертва - Кори Харт, лет тридцати с небольшим, худощавый, с нервными движениями, которые внезапно исчезают, когда он говорит “Действуй!”. Затем, во время съемки, он становится неподвижным, как ящерица, полагающаяся на свой камуфляж; на нем белая рубашка с короткими рукавами, брюки цвета хаки, высокие топы Converse, которые не совсем сочетаются с брюками, очки в роговой оправе, но в прозрачной оправе; под мышкой у него планшет, когда он разговаривает с оператором.

В этот угасающий сентябрьский день в его съемочной группе всего четыре человека: круглолицый, серьезный чернокожий оператор в рубашке из крокодиловой кожи; двое покрытых угрями стажеров колледжа с длинными шеями, мальчик и девочка, в качестве ассистентов продюсера, и белый парень средних лет со скучающим видом, несущий звукозаписывающее оборудование и микрофон в руке.

Группа болезненных подростков, "беглецы", о которых идет речь в этом документальном фильме, стоят в тени пилонов под променадом, ожидая, когда их позовут для интервью перед камерой. Говорят, этот парень заплатит им по 20 долларов каждому за то, чтобы они поговорили несколько минут. Другие дети сидят спиной к нам на желтом песке, глядя на море, когда они проезжают мимо забегаловки, и волны прилипают грязной пеной к их ногам.

Я сижу, обхватив руками колени, примерно в двадцати ярдах позади своей жертвы; я греюсь в лучах послеполуденного солнца, иногда открыто наблюдая за ним, иногда, кажется, мое внимание рассеяно; мой рот приоткрыт, глаза расфокусированы, так что я просто еще один зевака, которому больше нечего делать. Я сижу на выцветшем полотенце Universal Studios, босиком, в грязной бесформенной одежде, которую обычно никогда не ношу; у меня наполовину пустой кувшин самого дешевого Галло. Как будто я когда-либо пила "Галло": я вылила половину перед тем, как приступить к делу. Обычно я готовлю на заказ; обычно я пью в основном импортные каберне. Даже будучи старшекурсником, в прошлом году в братстве я пил только самое лучшее. Братья из братства насмехались надо мной по этому поводу.

Первая жертва моего брата Джереми на самом деле не так интересна, как моя. Я нахожусь на стадии изучения, слежу за своей жертвой, никогда не давая ей понять, что наблюдаю за ней, и это похоже на изучение здания Фрэнка Ллойда Райта, со всеми его уровнями и пространствами — тогда как жертва Джереми, черт возьми, это равносильно изучению спортзала средней школы среднего Запада. Я имею в виду, что у жертвы Джереми есть одна большая амбиция: стать владельцем игрового автомата. Моя жертва? Мой парень, который снимает документальные фильмы об уличных поэтах и обо всем остальном. Он даже получил награду за один из своих фильмов. Теперь есть тот, кого стоит убить.

Режиссер и его команда даже не взглянули на меня, когда я впервые подошел и сел со своим полотенцем и кувшином. Теперь мне приходит в голову, что маскировка все еще может быть проблемой — я могу показаться им достаточно колоритным, чтобы они захотели снять меня, чтобы быстро сфотографировать других людей на пляже на заднем плане: часть неприглядной атмосферы, в которой живут эти пляжные бродяги, или что-то в этом роде. Если они обратят на меня хоть малейшее внимание, как будто захотят снять меня на видео, я уйду.

Это один из принципов безопасной виктимизации. Мой отец называет это PSV. Он заставил нас запомнить Принципы — они не записаны, это было бы плохой гарантией безопасности. Действующая PSV в данном случае довольно очевидна: не показывайтесь преследующими жертву. Если вы хотите быть заметным, сливайтесь с фоном. Будьте анонимны, но каждый раз делайте эту анонимность разной.

Ты же не хочешь, чтобы детектив нашел тебя с помощью того, что папа называет “постепенным использованием побочных факторов”, например, не связанных свидетелей, например, кого-то, наблюдающего с набережной, детектив подталкивает их вспомнить “вроде бы обычного с виду парня, за исключением того, что он был немного чумазый, с бутылкой вина, все время смотревшего документальный фильм ”Люди" ..." И, возможно, детектив заметил парня примерно того же роста, веса и расовой принадлежности, который также находился поблизости от жертвы в другое время. С этого момента детектив начинает составлять картину возможного преследователя: меня.

Быть по-настоящему анонимным, как говорит папа, - великое искусство.

Папа научил меня делать мысленные заметки, никогда ничего не записывать. Никогда не пользоваться видеокассетой. Все это может быть использовано как улика против тебя. Это случилось с дедушкой: он вел письменный дневник, и они нашли его. Это было загадочно, но, тем не менее, это связывало его с жертвой. Его связи с большими деньгами помогли ему отделаться, но это было почти невозможно.

Итак, я отмечаю все мысленно; делаю мысленные снимки. Щелчок: У моей жертвы есть помощники, но нет телохранителей. Никто не ожидает неприятностей — Моя Жертва была выбрана отчасти из-за того, что у меня не было врагов.

“Есть компромисс”, - сказал мне папа. “Если у него не было врагов, то то, что его убили, бросается в глаза, и это плохо, это заставляет их искать кого-то аномального, вроде тебя. Если бы у него были враги, то велика вероятность, что эти враги были бы обвинены вместо вас, если бы вы попали под подозрение. Это было бы хорошо. Но … Принцип, который здесь применим, заключается в том, чтобы никогда не давать знать о своем присутствии в жизни жертвы — так вы ни в коем случае не попадете под подозрение. Насколько всем известно, в контексте вашей жертвы вы не существуете. Они не могут подозревать того, кого не существует. А парень, у которого нет врагов, не смотрит по сторонам, у него нет оглядывающихся телохранителей, нет параноидальных наемников. И это стоит больше, чем иметь кого-то, кого можно обвинить. Это стоит гораздо большего, сынок.

Еще один мысленный снимок. Щелчок: моей жертве легко и комфортно общаться с незнакомцами. Сейчас он берет интервью у одного из подростков, парня с вялым лицом, чей взгляд постоянно устремлен куда угодно, только не на Кори.

То, что Кори чувствует себя комфортно с незнакомцами, означает — если этот комфорт распространяется на всех незнакомцев, а не только на интервьюируемых, — что я мог бы уговорить меня войти в его дом, скажем, под тем или иным предлогом, если я уверен, что он один. Убить его, конечно. Убить его в его доме, который находится за городом, в уединении.

Щелчок: разговаривая с парнем, он выпивает банку Coors Lite. На работе пьет умеренно, три банки в день: очевидные случаи отравления. Выпивка на работе и из пива, которое он упаковал в холодильник, дома тоже дает мне еще одну возможность для возможного отравления.

Папа рекомендует отравление. На вас не пачкается кровь; вам не обязательно присутствовать при смерти вашей жертвы, что, конечно, означает меньшую вероятность того, что какой-нибудь случайный, неожиданный свидетель (Пятый принцип безопасной виктимизации: всегда ожидайте неожиданного свидетеля) свяжет вас с Зоной казни.

Яд мне тоже нравится. Джереми теперь хочет убить свою жертву из пистолета. Папа разрешает, но не советует. На самом деле я вижу, что он находит это неприятным. Я пыталась рассказать об этом Джереми, когда мы катались верхом по пляжу к северу от Малибу, на следующий день после его дня рождения.

“Чувак, ” сказал я своему брату, - дело не только в том, что ему не нравится беспорядок, и не имеет значения, насколько ты осторожен, чтобы не запачкаться кровью, или используешь оружие, которое невозможно отследить, или бережно относишься к отпечаткам пальцев, или что-то еще. Весь смысл в том, чтобы не отождествлять себя с убийством. Если вы хотите использовать оружие, это означает, что вам может нравиться убивать просто ради убийства. И это чушь собачья. Дело не в том, нравится тебе или не нравится”.

“Да ладно тебе”, - сказал Джереми. Он невысокий, коренастый, голубоглазый парень с мамиными вьющимися блестящими черными волосами. Он ведет себя, как сутенер, входящий в бильярдную, сказал мне однажды папа, когда разозлился на Джереми: заносчивый. Но именно так Джереми движется по миру. Думает, что он уже слишком взрослый, но это не так. “Нас всему этому учат, чтобы мы могли уничтожать людей, чтобы мы могли убивать — тебе должно нравиться то, в чем ты хорош. Даже папа так сказал. ”Люблю это искусство", - сказал он.

“Искусство - это подготовка, умение не попасться, шахматная игра - как будто ты играешь в шахматы со всеми полицейскими мира сразу. Дело не в моменте, не в самом акте умерщвления жертвы. Вот почему он не позволяет нам убивать девушек, чувак. Ты мог бы ...”

Я замолчала. Я могла сказать, что ему не понравилось, как это прозвучало. “Я могла бы что?”

“ Не ты. Я имею в виду кого угодно. Любому это может понравиться — папа говорит, что есть что-то сексуальное, когда ты убиваешь любую женщину. Это все подсознательно”.

“Эй, братан, Фрейд был дискредитирован”.

Он гордится тем, что на втором курсе получил степень 3,8 по специальности "Психика": Психология как подготовка к тому, чтобы позже заняться маркетингом. Бихевиоризм. Конечно, мы оба стремимся к получению лучших степеней MBA. Папа и семья сделали это частью присяги в 80-х годах. Будь у меня выбор, я бы изучал американскую литературу, но Присяга есть присяга.

“Это не Фрейд, это больше похоже на социобиологию или что-то в этом роде. Или... я не знаю, я просто знаю, что в этом автоматически есть сексуальная ... сексуальная составляющая.

Я хотел сказать “сексуальная составляющая”, но вместо этого сказал “сексуальная составляющая", потому что в случае с Джереми, если вы используете фразу вроде “сексуальная составляющая”, он нахмурится и ответит вам чем-нибудь вроде “эластичность постструктурализма”, какой-нибудь цепочкой десятидолларовых словечек, которые мало что будут значить. Он любит соревноваться. Особенно в контексте разговоров об отце. Он всегда больше беспокоится о том, чтобы произвести впечатление на папу.

“Мне на это наплевать”, - сказал он. “Я убиваю тех, кого мне поручено убить. Если это будет мужчина, прекрасно, неважно. Но не говори, что я педик, если мне случится ... полюбить это искусство ”.

“ Что? Нет, я совсем не это имел в виду — я говорю об отождествлении с убийством. Не любить убийство так же важно, как и не заботиться о жертве ”.

“Да ладно тебе. Нет ничего важнее, чем не отождествлять себя с жертвой. Это главное, это главное. Иначе ты все испортишь. В этом весь смысл делать это в первую очередь ”.

Я решил не вдаваться в подробности. Он констатировал очевидное; он не вдавался в тонкости, а искусство преследования - дело тонкое. “Тонкое понимание обстановки и ситуации - вот что не дает мужчине попасться”, - сказал мне папа.

Папа убил трех Случайных Личных Жертв, выбранных с интервалом в двадцать лет. Видишь ли, иногда тебе нужно больше одной. Он говорит, что ты поймешь, нужен ли тебе еще один; если тебе понадобится повторная связь. Возможно, мужчине нужна только одна случайная личная жертва. Я никогда не спрашивал папу, зачем ему понадобилось трое, но у меня есть подозрения. Думаю, мне понадобится только один — потому что я буду знать, что убиваю других людей, регулярно, как часть бизнеса, в любом случае. Все дело в том, чтобы не прятаться от этого знания. Иметь мужество делать все необходимое. Люди используют фразу “моральное мужество”; существует также такое понятие, как аморальное мужество.

Но в тот день все, что я сказал Джереми, было: “Отвезу тебя обратно к лимузину, шишка”.

И мы так и сделали, погнали лошадей обратно на пляжную стоянку, где ждал лимузин. Я позволил ему выиграть. Конюх запряг лошадей в прицеп за грузовиком, а мы сели в лимузин и всю дорогу до зимнего дома играли в Nintendo 64 на заднем сиденье.

Теперь в Санта-Монике. Границы форм вокруг нас тускнеют; цвета становятся менее яркими: надвигаются сумерки. Тени тянутся от пилонов. Другой мальчик говорит в камеру Кори о том, как ему нравится жить на песке под дощатым настилом, там обычно достаточно тепло, никогда не бывает слишком жарко, “и пахнет не так уж плохо, и всегда происходит какая-то хрень, у кого-то что-то есть, или они могут сообразить, где что-то достать”, и он не возражает иногда “сдавать” себя в аренду кому-нибудь из парней на Венис Мускул бич стрип, “потому что, я имею в виду, люди спрашивают меня, а я отвечаю: кого это волнует? Я имею в виду, черт возьми, какая разница.

Интересно, сколько тысяч лет проститутки говорили это на тысяче разных языков. У меня был хороший профессор истории, мистер Делани, он действительно дает вам представление. Однако он не знает о Традиции Присяги. Никто из посторонних не знает. Но он знает о П-2 и Коза Ностре.

Но нет—Коза Ностра - это совсем, совсем другое. Мы не участвуем в преступлениях, как люди понимают это слово, за исключением Жертв. Мы стригем овец на законных основаниях. И, кроме того, вся Традиция принесения Присяги существует в одной обширной семье или переплетенных семьях, в которые никогда не может вступить кто-либо вне семьи, даже через брак; вы должны быть потомком первоначальных кровей, которые были североитальянскими и австрийскими. И до сих пор является таковым. Только североитальянский и австрийский. Только. Это восходит к незадолго до эпохи Возрождения; к великим итальянским заговорщикам, некоторые из имен которых стали нарицательными. “Макиавелли был жеманным слабаком”, - сказал однажды мой отец, посмеиваясь.

В любом случае, наша семья не вмешивается в более широкую канву истории, если только это не служит нам финансовой выгодой. Конечно, все дело в накоплении богатства. “То, что для других является грубым материализмом, для нас - священная вера”, - сказал однажды дядя Тино после своего третьего "Реми". “Если бы мы поклонялись богу, это была бы зубастая старая Маммона”. Но, конечно, мы не поклоняемся ничему, кроме “удовольствия от выживания, выживания в удовольствии”.

Я стараюсь делать вид, что засыпаю на песке, спиной к своей Жертве; чтобы убедиться, что он ушел, прежде чем я уйду. Шестой игрок ПСВ: Движение привлекает внимание.

Папа начал искоренять мою “несемейную эмпатию” рано, очень рано. Мне было три года.

“Молю Бога, чтобы мой отец зачал меня пораньше”, - сказал он, когда я спросил его об этом пять-шесть лет спустя. Мне было около девяти. Спросила его с неожиданной и нехарактерной для меня смелостью, почему он заставил меня убить моего щенка Лхаса струной от пианино, когда мне было три года. На каком—то уровне я знал почему — он объяснил мне это, он все это время обучал меня, - но опять же, я не знал; каким-то другим, более глубоким образом я не понимал, не тогда.

Я ожидал, что этот вопрос разозлит его. Но вместо этого он начал: “Я бы хотел, чтобы мой отец ...” Он замолчал и покачал головой. В такие моменты в его глазах появлялся какой-то странный призрачный блеск. Я только начинаю понимать этот взгляд.

Ранним утром мы были на лужайке за домом, между топиариями и главным домом нашего летнего домика в Эддингтоне, Англия; мы наблюдали, как дрессировщик работает с охотничьей собакой. Солнце превращало росу в тонкие ленты. Отец стоял там, засунув руки в карманы. Накануне вечером я слышал, как одна из его наемных жен кричала от почти убедительной радости из гостевого домика, и думал, что увижу его довольным этим утром, но он выглядел почти опечаленным.

“ Видишь ли, сынок, мой отец зачал меня только в двенадцать лет, а к тому времени у мужчины появляется слишком много возможностей для создания несемейных уз. И мне было тяжело, когда он заставил меня убить моего младшего брата.

Я смотрел на него в настоящем шоке: Тихий и звучный, я все еще чувствую это, более десяти лет спустя.

Он устало улыбнулся. “ Да. Ему было всего четыре. Ну, вы понимаете: у него была расщелина позвоночника. Ему нельзя было позволить размножаться. Он ... был символом распада семьи — пока он был жив. Но после смерти он, можно сказать, превратился в символ жизненной силы: отрезать больную конечность - значит возобновить жизненную силу. Однако... Я помню, как он поднял руку, чтобы выразить что-то невыразимое; загадочный жест, похожий на жест для глухих, но обозначающий не слово, чего нет ни в одном лексиконе. “Каким-то образом я стал отождествлять себя с ним, сынок ... Хотя меня предупреждали, что его болезненность сделала его — мы, конечно, никогда ему этого не говорили — не членом семьи. И даже внутри семьи мы допускаем только Высшую связь. Высшая связь осуществляется с четким видением, и поэтому она носит временный характер ...”

Итак, заставляя меня убить щенка, мой отец спасал меня от того, что пережил сам, когда ему пришлось убить своего брата, задушив его подушкой под присмотром отца. Он гасил свечу сочувствия ко всему, что не входило в круг Присягнувших, потому что эта свеча росла с годами, если только вы не гасили ее рано, понемногу. После этого боль стала меньше, и забвение, уничтожение заботы дались легче.

Мы с папой в тот день наблюдали, как дрессировщик резко дернул собаку на удушающей цепи. Чувство мужского единения с тренером, с папой.

Тот разговор на лужайке более десяти лет назад не выходит у меня из головы, когда я выхожу из автобуса в нескольких кварталах к западу от центра Лос-Анджелеса. Я, конечно, не могу вести машину сам или взять лимузин, поскольку я здесь, чтобы присмотреть за Кори. Водитель такси запомнил бы меня.

Кори будет на дальней стороне старого, обветшалого парка, рядом с вонючим утиным прудом, брать интервью у беглецов. Сегодня я не буду достаточно близко, чтобы меня заметили. Я буду наблюдать в бинокль—

“Son?”

Папа опускает стекло своего Porsche у обочины прямо позади меня. Я удивлен, что вижу его так близко от зоны преследования. Он наклоняет голову, приглашая меня в машину. На нем льняная спортивная куртка от Армани, белоснежная рубашка без воротника и солнцезащитные очки. По радио в машине играет классическая музыка. Он закрывает окна машины, когда я сажусь рядом с ним, включает кондиционер. “Ты позволишь ему снова увидеть тебя, сынок?” спрашивает он, глядя через парк. Трое детей из племени чоло бросают битое стекло в пластиковые бутылки из-под шипучки, плавающие в пруду.

“ Он меня не увидит. Я воспользуюсь биноклем. Не подойду ближе чем на двести ярдов.

“Вас может заметить кто-нибудь в парке: белый парень, наблюдающий за другим белым парнем в бинокль”.

“Ну, у меня есть способ сделать это, который...”

“Что бы ты ни задумал, это не сработает. Мне кажется, что ты слишком долго находишься на этом этапе. Заставляет меня задуматься, насколько ты серьезен.

У меня пересыхает во рту. “Um …”

“Мы поговорим об этом в другой раз. Знаешь, вчера вечером твой брат изнасиловал девушку на свидании в школе. Ему могут быть предъявлены обвинения.

Я смотрю на него с неподдельным изумлением. Зачем Джереми это сделал? У него могут быть одни из лучших доступных женщин. Он постоянно трахается. И это так важно - не привлекать внимания к семье, нарушая законы общества.

Он мрачно усмехается. “Я был так же удивлен. Ну, почти. Он становится ... недисциплинированным. Иногда такое случается. Обычно это генетический дефект. Нам приходится бороться с инбридингом. Когда это происходит, непокорность должна быть устранена ”.

Я смотрю на него. Я заставила себя спросить без дрожи: “Ты уверен?”

“Нет, нет, это не так. Это может быть отклонение от нормы. Мы можем устроить так, чтобы это дело было улажено. Миллион, два миллиона долларов разбросаны тут и там. И если он возьмет себя в руки ... Возможно, вам не потребуется доказывать, что вы хорошо и по-настоящему Поклялись ”.

Я чувствовал, что это приближается. Я пытаюсь притвориться, что был готов. Мне ужасно хочется сглотнуть, но я не позволяю себе. — Но ... это может быть?

Папа кивает, глядя на меня. “ Возможно, тебе придется убить своего брата. Скажи это.

Я облизываю губы, чтобы произнести это. - Возможно, мне придется убить своего брата.

“ Хорошо. Sub Rosa, все это, конечно. Ты даже не знаешь об обвинении в изнасиловании на свидании.

“ Да. Конечно.

“ А сынок? Я думаю, сегодня ты не пойдешь за своей жертвой. Возможно, твоей жертвой станет не этот человек, Кори. Возможно, вместо него будет твой брат. Если это Кори — тебе не придется убивать своего брата. Но на сегодня — оставь выслеживание и изучение. Кажется, что сегодняшний день не подходит для этого ... ”

Он похлопывает по футляру с биноклем, висящему на ремне у меня через плечо. Я киваю.

- Я подвезу тебя домой.

Кризис проходит. Мой брат действительно раскаивался, но контролируемым образом. Папа говорит мне, что я могу вернуться к выбору Момента с Кори. Выбор места казни. Сегодня я наблюдаю за своей жертвой в торговом центре. И, конечно, я выгляжу совсем не так, как на пляже. Я выгляжу молодо для своего возраста: чисто выбритый и подтянутый, я схожу за подростка, который гуляет в торговом центре, потому что больше пойти некуда.

Моя жертва в магазине спортивных товаров, покупает свежий запас стрел-мишеней. Кори - один из тех, кто увлекается дзеном и искусством стрельбы из лука. Я наблюдаю за ним около двух месяцев — это предел времени наблюдения, если вы все сделаете правильно, — и я видел его здесь уже дважды. Купив стрелы, он идет в табачную лавку и покупает немного Balkan Sobranies; дорогую сигарету он позволяет себе только тогда, когда попадает в мишень достаточно близко к центру. Никогда не курит, кроме как во время стрельбы из лука. Он хороший лучник, и я рад, что Принципы полностью противоречат тому, чтобы давать жертве честный шанс. Он бы точно убил меня.

На стрельбище я должен быть в полном укрытии; здесь недостаточно людей для удобной маскировки; он вполне может меня заметить. Но спрятаться несложно, поскольку вокруг много деревьев и кустарника. На дубе, под которым я сижу на корточках, еще сохранилась большая часть листьев, но те, что опали, хрустят, когда я переношу вес с одной согнутой ноги на другую. Пауки прячутся в туннелях паутины, сотни паутин, похожих на маленькие рыболовные сети, в зарослях можжевельника, которые меня укрывают. Перепел кричит, как британский футбольный фанат, над головой. Это действует мне на нервы, и мне хотелось бы швырнуть в него камнем, но я знаю лучше.

Вскоре я полностью поглощаюсь наблюдением за Кори.

Мы обязаны называть наших жертв по именам. Это преднамеренное приглашение к сопереживанию; своего рода тест. О жертвах не следует думать как об ‘этом’: думайте о них как о трехмерных, живых, дышащих человеческих существах, с родителями, детьми и чувствами. Как о бывших детях. Если это вызывает у вас острую боль, значит, вы находитесь на втором этапе своего жизненного обучения. И это еще одна причина, по которой вы должны убить этого человека.

Я смотрю, как он выбирает стрелу из колчана на стойке рядом с собой; я смотрю, как он накладывает тетиву с ловкостью, выработанной долгой практикой; я смотрю, как он натягивает лук и стреляет, и каким-то образом все это происходит одним движением, хотя между натягиванием и выстрелом проходит две-три секунды. Стрела летит прямо за пределы яблочка. Он берет другую стрелу, накладывает ее на тетиву, натягивает, кажется, становится очень неподвижным, таким же неподвижным, как мишень, и пускает ее в полет. По обе стороны от него другие лучники ругаются, болтают, смеются, бормочут, щурятся, напрягаются; по сравнению с ними Кори - образец расслабленного самообладания. На этот раз его стрела попадает в яблочко, и он позволяет себе прикурить сигарету, один раз глубоко затянуться, прежде чем стряхнуть, в некотором смысле, и сигарету в пепельницу, которую он принес с собой.

После еще четырех стрел, три из которых попали в яблочко, дама рядом с ним — крупнощекая женщина с кислым выражением лица, коротко подстриженными волосами и в рабочей рубашке — просит его больше не курить. Его кивок - почти поклон, и он больше не курит. Это воздержание не мешает ему стрелять; кажется, оно не заставляет его напрягаться, в языке его тела нет даже тихого раздражения.

Я делаю долгий, глубокий вдох и восхищенно качаю головой. В парне действительно что-то есть. Талант, мастерство, грация и невозмутимость. Достоинство.

Я, конечно, знаю, что все Жертвы обладают заметными хорошими качествами или что от них зависят хорошие люди. Скажем, милые дети, ожидающие дома. Какой смысл пытаться выжечь сочувствие там, где его, скорее всего, не возникнет? Если вы не испытываете инстинктивного нежелания убивать жертву, то, вероятно, он недостаточно вызывающий. Конечно, если вы достигли Точки Фиксации, цели нашего Жизненного Тренинга, когда вы можете убивать и по—настоящему ничего не чувствовать - ничего не чувствовать и без подавления, — тогда ваше убийство - всего лишь необходимый ритуал, подтверждение Традиции Клятвы. И кое-что еще: это, конечно, власть Традиции над вами. Даже если вы заразились ”совестью", вы не можете сообщить о Традиции, не сообщив о себе. Не то чтобы ты прожил долго, если бы попытался.

Поэтому я позволяю себе испытывать восхищение своей жертвой. Подавление делает человека “виноватым", и это делает его больным. Он должен убивать наугад и осознанно, и это освобождает его от последствий. Так оно и есть в теории. Но иногда я вижу эту призрачность в глазах моего отца и удивляюсь.

Я снова думаю, что такого парня, как Кори, действительно стоит убить: в каком-то смысле это дополняет его. Этот парень, он действительно похож на архитектора: вы можете увидеть философию строителя в дизайне здания. Этот парень строит всю свою жизнь в соответствии с какой-то философией. Дзен, я думаю, или что-то в этом роде. Все его документальные фильмы о повышении сознания обездоленных и потерянных. Я говорю себе, что нетворчество - это тоже форма искусства.

Я видел его с девушкой только один раз — симпатичной американкой азиатского происхождения. Она изучает кинематограф в Нью-Йоркском университете на востоке, и они проявляют терпение и верность, ожидая, пока она справится с этим. Они видятся, когда могут.

Она феминистка, но каким-то образом Кори ведет себя с ней почти по-рыцарски, не подавляя ее этим. Я до сих пор не понял, как он это делает.

Я помню, что почувствовала настоящую боль, когда они поцеловались. Потому что было видно, как он что-то передает ей в поцелуе. Это то, чего я не могу сделать. Мне разрешено заниматься сексом с лучшими девушками по вызову в мире; за такие деньги они будут целовать вас со страстью. Они могут тебе понравиться — самые дорогие из них образованны, симпатичны и обаятельны — и ты можешь понравиться им. Но мне, конечно, не позволено чувствовать близость. Это противоречит Клятвенной Традиции. И когда из избранных семей мне выбирают жену, я волен испытывать к ней страсть; но по-настоящему влюбляться было бы глупо. Ее жизнь с нами во многих отношениях временная.

Я прекращаю наблюдение и тащусь через лес, перелезаю через забор из колючей проволоки, чтобы пересечь поле, где пасется скот. Мои конечности почему-то кажутся тяжелыми, и я не понимаю почему. Старик в клетчатой рубашке и рабочих ботинках, капризный владелец ранчо, подъезжает на своем грузовике и кричит мне, чтобы я подходил с поднятыми руками, его тошнит от людей, бродящих по его земле, он собирается выдвинуть обвинения. Я подхожу к нему и, не говоря ни слова, протягиваю семь стодолларовых банкнот. У него отвисает рот от удивления, и он отпускает меня, так же безмолвно.

Я иду по гравийной дорожке туда, где меня ждет лимузин. Водитель, конечно же, Посвященный Слуга. Все они приведены к присяге на своем уровне; их отбирают очень тщательно. Им хорошо платят за их лояльность, и обычно они уходят на пенсию с состоянием не менее миллиона долларов после уплаты налогов.

Папа выходит из лимузина. Должно быть, он приехал на своем белом растяжке, а потом пересел и подождал меня здесь.

Мы вместе идем по дороге, разговаривая, руки в карманах. Водитель - пожилой мужчина с Корсики; он ждет. Он ждал бы несколько дней, если бы пришлось, и не издал бы ни звука.

Папа усиливает холод, уже собирающийся у меня в животе, когда спрашивает: “Сынок, зачем снова следовать за ним в арчери, спустя два месяца? Ты думаешь устроить там несчастный случай? Это было бы непросто. Тебе пришлось бы быть с кем-то заодно...”

Привлекать кого-либо к помощи в убийстве, разумеется, запрещено; это грубое нарушение как Принципов безопасной виктимизации, так и Основных положений взаимопонимания.

- Нет, это просто общее наблюдение.

Он смотрит на меня. Лгать ему бесполезно.

“Ну, - добавляю я с извиняющейся улыбкой, - наверное, я испытываю боль, сочувствие, и я полагаю, что должна действительно почувствовать это, прежде чем смогу "позволить розе увянуть’ … Я имею в виду, ты сказал, не подавляй ...”

“Да. Но— не через два месяца. Через месяц, да. Но, сынок, как давно ты это чувствуешь?”

На ум приходит еще одна ложь. Я отметаю ее. “ Ты прав. По меньшей мере месяц.

“Итак, это вышло за рамки "позволения розе увянуть". Это тянет время, сынок. Ты не хочешь убивать его ... Потому что он тебе действительно нравится.

Я чувствую, как подступают слезы. Мой отец не наказывает меня за слезы. Он знает, что это слезы стыда.

Кори пьет "Курс Лайт", сидя на веранде из красного дерева позади своего дома с двумя спальнями в конце длинной пустынной дороги к востоку от Таузенд-Оукс. Он сидит в деревянном шезлонге и пишет письмо своей девушке. Он всегда пишет ей своим почерком, на канцелярских принадлежностях: длинные буквы, написанные плавным почерком. Он не присматривался к банке, не видел в ней отверстия для иголки, и после того, как он делает еще один глоток пива, он начинает давиться. Он вскакивает на ноги и плетется к задней двери, пытаясь добраться до ванной или телефона, я никогда не пойму, до чего именно, а потом его снова шатает, и он падает.

Он бьется в конвульсиях лицом вниз, ручка, зажатая в его кулаке, колотит по доскам красного дерева, его ноги дергаются, когда я перелезаю через деревянные перила и подхожу, чтобы встать над ним. Я переворачиваю его ногой, чтобы посмотреть ему в лицо, когда он умрет, как приказал мне мой отец.

На его губах желтая пена. Его рот беззвучно открывается и закрывается, но вопрос задают его глаза.

“ Ты никогда не поймешь, почему я убил тебя. Но я скажу, что я не такой незнакомец, каким ты меня считаешь.

Его голова трясется, или, может быть, это конвульсии, и древний, не поддающийся отслеживанию традиционный яд, который в нашей семье мы называем только номером 317, неумолимо переходит в свою последнюю стадию, и он вздрагивает один раз, решительно, и перестает дышать.

Через мгновение, предварительно ощупав свое внутреннее “я”, я понимаю, что "роза" увядает. Я становлюсь Фиксированным. Это глубокое облегчение.

Отец выходит из своего укрытия на дальней стороне скал. Улыбается. “Поздравляю, сынок. Сейчас, и только сейчас, ты готов управлять крупнейшей в мире транснациональной компанией ”. Он обнимает меня. Когда он обнимает меня, я ничего не чувствую, кроме гордости за достигнутые результаты. Роза увяла.

OceanofPDF.com

Девятнадцать Секунд

Сомеоне подтолкнул Алана сзади. В свою очередь, он подтолкнул своего младшего брата, стоявшего впереди него. “Подвинься”. Еще два шага, потому что другой ребенок спустился в Канализацию.

“Я рассчитал время спуска”, - сказал Донни, делая два шага вперед. “Требуется около девятнадцати секунд, чтобы спуститься в канализацию, если вы лежите, когда выполняете спуск. Когда я поднимаюсь после туннеля, это примерно двадцать одна или двадцать две секунды ... ”

Сколько секунд в году, подумал Алан. Сколько секунд я прожил на свете? Алану сегодня исполнилось пятнадцать. Вечеринку по случаю дня рождения организовал его отец. Алан не хотел устраивать вечеринку по случаю дня рождения на водных горках, это было то, что можно устроить для десятилетнего или двенадцатилетнего старшего. Это было всего в одном шаге от прыжка в корзину с пластиковыми мячами в Детской зоне.

Донни, чьи каштановые волосы покрылись чешуей от частых обливаний, пристально смотрел на часы, шевеля губами, отрабатывая режим секундомера.

Стараясь не думать ни о пауке, ни о его астме, Алан задавался вопросом, почему дети лет десяти-одиннадцати увлекаются подсчетом времени. Как быстро пробежать десять ярдов, как быстро спуститься с горки. Они любили часы со встроенным секундомером.

Донни был орехово—коричневым - у него была кожа Отца, казалось, он легко загорает. И у него была легкая осанка отца, его координация. Алан не раз ловил облегчение и надежду в глазах отца, когда тот смотрел, как Донни играет в софтбол: этот не будет разочарованием.

Вереница болтающих, щурящихся детей в купальных костюмах медленно поднималась по мокрой, извилистой лестнице из фибропластика; шаг, шаг, остановка—подождите - шаг, шаг, остановка-подождите. Алан и Донни преодолели две трети пути вверх по лестнице, ведущей к Водостоку, самой быстрой и извилистой водной горке в аквапарке Мокрого города. Алан почувствовал, как на него давит солнце Центральной Калифорнии; казалось, его жар рикошетом отражается прямо на нем от плоских пыльных полей вокруг аквапарка. Он наслаждался случайными порывами хлорированного тумана от маленьких водопадов, питающих голубые и зеленые стекловолоконные трубы водных горок. Пыль, жара, невидимые облака пыльцы грозили снова сдавить ему грудь, и он боялся, что у него начнется приступ астмы на глазах у остальных. Он оставил свой ингалятор на столе для пикника — он выглядел бы еще более жалким ботаником, таская его повсюду в плавках. Остальные участники вечеринки по случаю дня рождения были местными ребятишками, которых пригласил его отец, такими же первокурсниками, как и он; они согласились только на бесплатную поездку на водные горки — последний шанс промокнуть на жаре перед началом занятий. Он не хотел рушиться перед ними: Янси Стивенсом, его девушкой Лани и этой Даней с кривыми улыбками, когда она смотрела на тебя, как будто пыталась не рассмеяться. Если бы он упал перед ними с приступом астмы или потерял самообладание из-за страха перед пауками и игрушечными зверушками, они все постарались бы не смеяться. Как тогда, когда они увидели его выходящим из раздевалки, длинного, тощего, бледного и пахнущего сильнейшим солнцезащитным кремом. И они были хороши в том, что волновало людей, они не были дефектными, как будто все их части так слаженно работали вместе, внутри них. Это были отлаженные машины, с ними все было в порядке. Они были даже достаточно хороши, чтобы попытаться не рассмеяться.

“Я собираюсь поднажать, посмотрим, смогу ли я сократить время до восемнадцати-семнадцати секунд”, - сказал Донни.

“Это зависит от того, когда ты посмотришь на часы после того, как рухнешь в бассейн на дне”, - сказал Алан.

Донни скорчил гримасу отвращения; Алан испортил свой парад.

“Вы могли бы держать палец на кнопке на своих часах и нажимать на нее как раз в тот момент, когда окажетесь в воде”, - предложил Алан.

Донни просиял.

Теперь они были почти на самом верху, через несколько минут после прыжка. Отсюда был виден весь парк - двадцать пять акров того, что раньше было пшеничным полем, теперь это были девять водных горок и площадка для разбрызгивания воды, на которой играли маленькие дети. Водные горки представляли собой эксцентричные, сложные конструкции, напоминающие голубые здания Доктора Сьюза, кажущуюся причудливость, подкрепленную инженерной строгостью; сверкающие ручьи и водопады, смеющиеся голоса, сливающиеся с журчащей водой. Иногда в запах хлорки и солнцезащитного крема врывался случайный ветерок, донося запах гнили и крови со скотобойни, расположенной в нескольких милях дальше по шоссе.

Алан все больше осознавал, что угроза астмы - стеснение в груди, прерывистое дыхание — была связана с неприкрытым страхом. Этот конкретный спуск, Слив, напугал его так, как никто другой, и вообще без всякой уважительной причины. Ему нравились американские горки, ему нравился Top Gun в Great America, который мог отрывать зубные пломбы внезапными перегрузками. Ему нравились другие водные горки. Но водосток, похоже, был спроектирован тем, кто придумал ночные кошмары, которые ему снились, когда ему было десять и одиннадцать. В нем было новшество: эти звериные морды, которые выглядывали прямо на тебя, и три коротких водопада. Затем было изобретение самой природы: черная вдова, которую он увидел сразу после "Туннеля тьмы", как назвал это его брат. Паук, которого больше никто не видел.

“На этот раз, когда я буду проходить через Туннель Тьмы”, - сказал Донни, и его голосу придали нотки казу из-за пальца в носу, - “Я собираюсь выпрямиться, как те саночники, поэтому я просто пронесусь сквозь него, как пуля сквозь ствол ...”

“Что это за туннель, в любом случае, не туннель тьмы”, - сказал Алан, разглядывая вход на горку, когда блондинка в бикини, с достаточно большой грудью, чтобы оправдать верхушку, замешкалась у входа, пока ее подруга не толкнула ее, и она с визгом полетела вниз ... возможно, чтобы столкнуться с черной вдовой. “Я имею в виду, это лишнее. Практически все туннели темные”.

“Повторить что?”

“ Неважно. Он отвернулся от Дэнни и посмотрел на поля вокруг парка.

- Чувак, у тебя посередине спины появляется ожоговое пятно.

“Отлично. Просто великолепно. Это то место, до которого я не смог дотянуться ...” Обычно папа или мама намазывали ему спину солнцезащитным кремом, но у него не было возможности сделать это незаметно для детей-гостей вечеринки, и он выглядел бы еще более придурковато, если бы ему размазали по спине какую-нибудь дрянь, как ребенку детское масло.

От вершины горки их отделяло всего пятеро ребят. Скучающий спортсмен из колледжа в шортах и рубашке, со свистком на шнурке на шее, наблюдал за спускающимися детьми. Нос студента колледжа шелушился от солнечных ожогов, и он продолжал с тоской смотреть на поля люцерны вокруг аквапарка в сторону Сакраменто.

Маленькая фермерская община Сентрал-Корнерс, где Алан ходил в среднюю школу, находилась примерно в тридцати милях от окраин Сакраменто, ближайшего крупного города. Все друг друга знали, и все знали, что все подростки хотели уехать из города.

Теперь двое детей. “ Ты даже не заметил тень, нависшую в том кусте над горкой, которая могла быть пауком? - Внезапно сказал Алан, глядя на тусклый вход в туннель, ведущий к горке.

“ Забудь об этом пауке, ” сказал Донни слишком громко. Две старшеклассницы, стоявшие перед ними, посмотрели на них, затем ухмыльнулись друг другу.

“Заткнись, пидор”, - сказал Алан, его лицо покраснело.

“Заткнись, Парень с Лопатой”, - огрызнулся Донни.

- Заткнись об этом, - пробормотал Алан.

- Тогда и ты меня не обзывай.

Мальчик с Лопатой. Он провел половину лета, убирая лопатами навоз для "Загона обреченных", как называли его местные ребятишки: загона, где держали скот, ожидающий отправки в свои собственные лотки, с деревянными горками на бойню. Скот поднимает головы, чувствует запах крови в воздухе, мычит, закатывает глаза. Зная.

Идея состояла в том, чтобы заработать достаточно денег на машину, но платили по факту загрузки, и это оказалось намного сложнее, чем он думал. Он уволился через три недели, имея всего семьсот сорок долларов. И что ты мог на это купить?

Теперь настала очередь Донни спускаться. “ Ладно, проверяю вахту, ” сказал он, забираясь на маленькое стартовое сиденье у входа в туннель. — Ладно, проверяю часы, проверяю часы, пять четыре три...

“Ты задерживаешь линию”, - сказал спортсмен.

“— два один!” А потом он исчез, младший брат Алана со смехом утек в канализацию, в темноту. Может быть, паук доберется и до Донни.

Спортсмен взглянул на Алана и сделал рукой приглашающее движение. Алан прикусил нижнюю губу и мысленно сказал себе: "Смирись с этим, чувак, по-настоящему". Он забрался на сиденье ....

Черт, ты же знаешь, что мишки из стекловолокна и кугуар - жалкие попытки парка скопировать то, что владелец видел в Диснейленде, и они не пугают даже трехлетних детей … И паук не...

“Ты идешь, чувак, или как?” - спросил спортсмен.

Алан задержал дыхание, что было его первой ошибкой, откинулся назад, оттолкнулся руками от потока воды и спустился по голубой стеклопластиковой горке в туннель.

Большое, блядь, дело, за девятнадцать секунд...

Вниз, в темноту горки, ускользая сквозь пальцы матери, как в "ночных кошмарах" — позже он понял, что каждое происшествие в глухой потрескивающей сердцевине ночи, каждый ночной ужас длился, может быть, две минуты и казался часами ... и еще часами.

Одиннадцатилетний Алан проснулся в четвертый раз за год с тем, что, как позже сказал один врач, было “классическими ночными кошмарами”, а то, что один из них назвал “апноэ во сне, осложненным каким-то легким приступом”. Для него это было бодрствование в теле, которое совершало неуклюжую поездку без него, ощущение, что его кровь заменили горячим воском, который остывал, густея; и он сел в постели, наблюдая, как моча вытекает из его трусов, видя это так, как будто это было что-то совершенно другое, просто явление цвета и текучести, выражение его внутренностей, пульсирующее, которое казалось совершенно несвязанным, хотя он мог чувствовать каждый импульс освобождения; и это заняло так много времени, как ему показалось, час. Затем он оказался иду по ковру, тащусь от вкуса во рту, но ты не сможешь уйти от вкуса, это было похоже на металлическое говно с потерей электричества, в то, что по вкусу, и это распространяется по челюсти, делая его челюсть мягкая, как оно распространилось настолько, что, когда он пытался кричать на кого-то, чтобы помочь ему, кости челюсти дергался у, только полоскание горла звуки, доносящиеся оттуда, и тащился в течение многих часов, пока он не почувствовал, что холод, капающей с его головы и он начал прикасаться к его затылку, но остановилась, когда он понял, что его череп пропал, и его мозг был разоблачен, влажный, не трогай это, сломаешь что-нибудь и сделать его еще хуже, просто по коридору к свету, но теперь что-то сочится из темной каймой на трапеции желтого света, как пятно масла в двигателе (он может попробовать моторное масло) распространение в моче; теперь расплывающееся пятно принимает форму, был силуэт медведя, человек в медвежьем костюме, или просто в костюме медведя живым, да только пустой костюм медведя, пустой, но живой, повернулся от него; он был талисманом команды, что его отец и его брат смотрел по телевизору, его голова медленно вращаясь на своих плечах к нему, его лицо, пытаясь найти слова, искажая, как это пытался сделать Маня улыбкой, но ее ужасной, больной природы, заставляя выражение в убийственный леера, один стеклянный Мишка-талисман дрейфующих глаз намного выше, чем у других. И Алан застыл на месте, в коридоре, чтобы не приближаться к медведю, но пол двигался, как один из тех медленно движущихся резиновых тротуаров в аэропорту, притягивая его к медведю, который раскалывал свое жирное нутро и с грохотом извергал белый гранитный гравий, на который упала бабушка Элсби, когда у нее случился инсульт, который убил ее, бабушкина рука сжимала гравий. Ее желтая рука открывалась и закрывалась. Его мать кричала на него в мегафон, далеким и нечетким голосом, похожим на голос заместителя директора в школе, доносящийся через интерком, когда можно было разобрать только каждое третье слово, произносимое заместителем директора, за исключением того, что всегда можно было услышать, как он говорит в конце: "Ты должен это запомнить".

“АлАн, черт возьми, посмотри НА меня, что ты делаешь!”

Зубы его мамы казались желтыми, замшелыми у нее во рту, расширяясь, чтобы превратиться в бесконечную стену замшелых зубов, уходящих вдаль в виде желтой трапеции, зубы изгибались, обволакивая ее голову, тысячи кривых зелено-желтых зубов в волнистой, танцующей ленте, и запах горящего железа; затем запах того “чуть—чуть не того” хот-дога, который он не хотел есть, который заставил его съесть его отец, потому что он думал, что он просто “снова разыгрывает примадонну в еде”, от которого у него было пищевое отравление, танцующие зубы, его мать. кричащий-

Он соскальзывал на дрожащие колени, когда мама трясла его, в том коридоре; он выскальзывал из маминых пальцев и слышал, как он говорит: “У меня был работник станции техобслуживания, который вставлял зубы, вставлял зубы, если придет медведь, запах мистера Грина даст тысячу очков ...” Он пытался сказать что-то еще, не уверенный, что именно, но именно это и вырвалось, а затем опустился на пол и резко выпрямился, когда папа вылил на него ледяную воду, чтобы привести в чувство…Внезапная вспышка света в холле, когда папа нажал на выключатель...

— Вспышка солнечного света, когда он вышел из первого набора штопоров с водной горкой и помчался ногами вперед к концу Туннеля Тьмы Донни, мочино-желтый свет впереди - что—то скользнуло в него сбоку, пробежало по паутине, принимая форму по мере того, как опускалось, болтаясь, трепеща: черная вдова, возможно, стремящаяся расширить свою паутину, ее выпуклое брюшко не больше вишневой косточки, но оно, казалось, раздулось в его глазах, как черный воздушный шар, мгновенно раздувшийся в машине для наполнения воздушных шаров, когда она упала. ниже, и он ударил ее ногой, промахнулся, и затем она упала на невидимой нити у его промежности - какая-то часть его разума заметила, что все это заняло слишком много времени, хотя, должно быть, прошло меньше секунды с того момента, как он увидел паука и увидел, как она падает, казалось, потребовалось пять минут, чтобы броситься к пауку, его конечности налились свинцом, когда он пытался увернуться от нее, вес замедленного восприятия боролся с высокой скоростью — затем она упала -

Она, должно быть, скучала по нему, должно быть, оказалась под ним, когда она...

Скатился с первого водопада, спуск был достаточно крутым, так что это был не полный спуск, а внезапный переход в крутизну, солнечный свет ликовал во взрыве радуг, в облаке тумана, и его сердце подпрыгнуло, тянувшееся время стало своего рода благодатью, когда он окунулся в этот бассейн с сияющей лазурной водой, мысль о том, что он преодолел свои страхи, он был на середине спуска, он мог слышать музыку, эхом отдающуюся откуда—то, прославляющую его, поющую, что ты справился с пауком -!

Затем он снова погрузился, его крутануло влево, ударив плечом о гладкую поверхность, не оставляющую зацепов, он дернулся вправо с обратным ходом, больно ударившись правым плечом и щекой о стену, вскрикнув от неожиданной боли. Полный рот воды, вкус хлорки, глотание ее, кашель — что, если черная вдова была в воде и он проглотил ее заживо —

Еще один прыжок, вращение после резкого движения прыгающей пластиковой пумы, которая показалась ему не угрожающей, а испуганной самой по себе, как будто пума убегала от следующего, что должно было произойти, предупреждая его о следующем прыжке, даже когда он приближался, глухой удар, и вот! вставший на дыбы аниматронный медведь, слишком похожий на мишку—талисмана, мордочка сморщилась от ярости, когда он рванулся к нему на своем проигрывателе; он увидел, как бабушкина рука тянется к нему из разреза в животе пластикового мишки в натуральную величину, жалобно тянется, рука не более пожелтевшая или когтистая, чем была в тот последний год ее жизни, кожа цвета табачного пятна, дрожащая за него: если бы он мог схватить ее за руку, он мог бы вытащить ее, он схватил, но промахнулся, и он услышал ее укоризненный крик, когда проходил мимо, а затем рука, похожая на лапу. ледяная тень медведя упала на него из желтой трапеции, его лицо столкнулось с лицом его отца, кричащего на него: "Прекрати нести эту чушь, Алан", а затем он провалился в ковер, огромная тяжесть навалилась ему на грудь, сомкнулась вокруг бронхов, началось хрипение, и когда он широко раскрылся на последнем рывке дренажной системы, он увидел длинную черную паучью лапку, высовывающуюся из-под края его купального костюма, который у нее был...

Она набросилась на него...

Она была на нем—

И осознание этого было сильнее, чем в тот раз, когда он подумал, что у него горят волосы, проснулся, хлопая себя по волосам, убежденный, уверенный с полуденной уверенностью, что его волосы горят, и он сгорит заживо, начиная с макушки —

Более определенно, чем это: зная, что паук был рядом с ним, когда он вращался в синем полумраке, крича, царапая себя, кто-то смеялся на лестнице рядом с горкой, Алан пытался кричать, Убери это, убери это, его челюсти были слишком тяжелыми; если бы только медведь отозвал своего паука, паук был одним из глаз медведя, но с зубами, способными укусить. … Каждый вдох был так далек от предыдущего, еще дальше от следующего, когда он срывал с себя плавки и рвал ногтями промежность, может быть, черная вдова проникла под его крайнюю плоть, она собиралась поднять его — Снять это —

Размашистый шорох, единственная басовая нота, и вот он уже в бассейне у подножия горки, переворачивается в воде глубиной всего в три фута, барахтается, видит над собой свои ноги, они обрамляют солнце, а на солнце черное морщинистое пятно - паучье пятно —

Паук!

Медведь схватил его за плечо, рывком поднимая на ноги.

Нет. Это была высокая девушка в шортах и футболке 49ers, с короткими рыжими волосами, насмешливым взглядом и свистком на шее. “Эй, парень”, - говорила она, откидываясь назад, чтобы поднять его на ноги ...

Янси, Лани и Даня стояли группой рядом с обескураженным Донни у края бассейна на дне Водостока; Рот Донни был открыт, он таращился так, словно забыл, как моргать, Янси, Лани и Даня пытались не рассмеяться, Янси не совсем преуспел, беззвучно качая головой от смеха —

Алан, зная, что сорвал с себя плавки, стоял голый и истекающий кровью, глядя вниз и видя разорванную крайнюю плоть и следы когтей на животе.

Он пытался сказать: "Там была черная вдова, смотрите, вот она, плавает в воде!" Мне пришлось ее снять —

Но он хрипел от приступа астмы, рухнул перед ними, не в силах говорить, а турбулентность в бассейне превратила паука в маленькую черную точку, которую на его глазах засосало в фильтрующий желоб вместе с его плавками.

Он посмотрел на Янси, Лани и Даню и понял, что его внутренности стали прозрачными для них, они смотрели в него, видели разрозненные части внутри него и знали, они трое, навсегда знали с конкретной уверенностью, что он в корне неполноценен, он был неполноценным, он был просто неполноценным.

OceanofPDF.com

Джоди и Энни на телевидении

Fв первый раз у него возникает ощущение, что он делает 75 на 134-й. Солнце высвечивает цвета на автомобилях, смог застилает Северные Голливудские холмы. Сразу за тем местом, где шоссе 134 сворачивает на автостраду Вентура, он ведет долбаный "Бьюик-Скайларк" 78-го года выпуска с откидным верхом, одна рука на руле, другая на кнопке радио, пытается подобрать мелодию, но ничего хорошего не звучит. Но ничего. Все звучит глупо, даже металл. Ты думаешь, что это музыка, но это не так, понимаешь? Это ты.

Обычно это просто странное настроение. Но на этот раз он переключает передачу. Он отрывает взгляд от радио и понимает: ты не за рулем этой машины. Это происходит автоматически при таком движении: только умеренно интенсивное движение, движение плавное, проносящееся по поворотам, как будто все они являются частью одного длинного объекта. Большая часть вашего разума занята мыслями о том, что показывают по телевизору сегодня вечером, и о том, смогли бы вы снова работать в той телефонной лавке ...

До него доходит, что в нем есть два человека: запрограммированный Джоди, который водит машину и возится с радио, и настоящий Джоди, который думает о том, как бы найти работу … Заставляет его чувствовать себя забавным, отстраненным.

Это чувство давит на него, как банка на осу. Такой стеклянный. Он зажат между задним стеклом и лобовым стеклом, два листа стекла соединяются, сдавливая его, как что-то под одним из предметных стекол микроскопа на уроках биологии. Все становится двумерным. Машины, похожие на те, что были в видеоигре Roadmaster, анимированные машины, сделанные из пикселей.

Гул паники, рев, а затем кто-то смеется, когда он резко выворачивает руль "Бьюика" вправо, выскакивает на полосу движения "Фольксвагена Бага“, вытесняя его; ”Жук" реагирует, резко и испуганно отскакивает от него, как будто кричит: "Черт!" Подрезая "Тойоту четыре на четыре" шинами размером с трактор, эти гребаные шины приносят "Тойоте" много пользы, потому что она разворачивается и врезается боком в решетку старого ржавого полуприцепа, тянущего открытый прицеп, полный пальм ...

Они там все перепутываются. Он оглядывается назад и думает: "Это я сделал". Он ухмыляется, качает головой и смеется. Он не сожалеет, и ему нравится тот факт, что он не сожалеет. Я сделал это. Это так удивительно, так совершенно потрясающе.

Джоди приходится остановиться на следующем съезде. Его сердце колотится, как пожарная тревога, когда он садится в "Тексако". Идет за кока-колой.

По дороге к автомату с кока-колой до него доходит, что он накурился. Он чувствует связь, контроль и прилив сил. Пары бензина приятно пахнут; асфальт под тонкой резиной его кроссовок приятен на ощупь. Ха. Кола приятна на вкус. Ему кажется, что он чувствует вкус ягод колы. Он должен позвонить Энни. Она должна быть в машине, рядом с ним.

Он возвращается к машине, едет по бульвару в миле от места аварии, выезжает на автостраду, набирает скорость — всего около тридцати миль в час, потому что из-за аварии все оказались в трех полосах слева. Потягивая кока-колу, он осматривает место аварии. Дорожных полицейских еще нет, только "Тойота четыре на четыре", ржавый полуприцеп с опущенным капотом и "Юго". "Фольксваген" уехал, но маленький "Юго" карамельного цвета стоит аккордеоном в кузове грузовика. Toyota изогнута в форме короткого бумеранга вокруг носовой части полуприцепа, которая торчит на обочине. Мексиканского водителя поблизости нет. Вероятно, у него не было грин-карты, и он смылся до того, как появились копы. Пальмы, скрученные в задней части полуприцепа, - это целые, взрослые пальмы, корни и немного земли которых упакованы в большие пластиковые пакеты и отправлены в какое-нибудь восстановленное место в Бель-Эйр. Одна из пальм почти полностью свисает с задней части трейлера.

Джоди смотрит на чувака, сидящего на капоте "Тойоты". Парень сидит там, покачиваясь от боли, и ждет. Что-то вроде лыжной маски из крови на его лице.

Я сделал это, втроем, бинго, просто так. Может быть, это покажут в новостях по телевизору.

Джоди проехала мимо и отправилась на поиски Энни.

Это показывают по телевизору из-за пальм. Джоди и Энни дома пьют "Коронас" и смотрят, как кран снимает пальмы с автострады. Телеведущая говорит, что состояние кого-то стабильное, никто не погиб; вот почему, по мнению Джоди, для репортеров вроде как нормально шутить о пальмах на автостраде. Энни выставила маленький портативный компьютер Toshiba с 12-дюймовым экраном на трех длинных удлинителях в кухонное окно, чтобы они могли видеть его на заднем крыльце, потому что в гостиной слишком жарко, чтобы смотреть его. Если Джоди немного наклонится вперед, он сможет увидеть солнце между домами на западе. В смоге солнце - гладкий красный шар, только опускающийся к горизонту; вы можете смотреть прямо на него.

Джоди смотрит на Энни, гадая, не совершил ли он ошибку, рассказав ей о том, что сделал.

Он чувствует, что она наблюдает за ним, пока он открывает третью бутылку "Короны". Довольно скоро она скажет: “Если собираешься выпить больше трех, лучше заплати за следующую”. То, чего она никогда бы не сказала, если бы у него была работа, даже если бы она и тогда за нее заплатила. Это способ разобраться с работой.

Она смотрит на него, но ничего не говорит. Может, это из-за аварии по телевизору. “Парень не умер, - говорит он, - чертовски плохо”. Изображая из себя мачо.

“ Ты придурок. Но тон ее голоса говорит о чем-то другом. О чем именно? Не о восхищении. Может быть, о наслаждении.

Волосы Энни расчесаны; рыжие пряди ее волос при таком освещении кажутся еще рыжее; светлые пряди выглядят почти настоящими. Ее глаза прозрачные зелено-голубые, какими бывают волны днем на мысе Мугу, когда свет проникает сквозь воду. Глубокий загар, белая помада. Ему никогда не нравились эта белая помада, белая подводка для глаз и бледно-розовый лак для ногтей, который к ней прилагался, но он никогда не говорил ей об этом. “Девушки, которые носят это дерьмо, обычно пустоголовые”, - должен был бы сказать он. И она не поверила бы ему, если бы он сказал, что имел в виду не ее. Она сидит на краешке своего расшатанного кухонного стула в его старой белой рубашке, которую носит вместо платья для коротышек, наклоняясь вперед, чтобы он мог видеть ее декольте, изгибы загорелых линий, ее маленькие ступни, стоящие на оштукатуренной спинке, ступни широко расставлены, но колени вместе, как будто ступни говорят одно, а колени - другое.

Его репортаж исчез с экрана телевизора, но он снова испытывает то же чувство, когда берет ее за запястье, и она говорит: “Гай, Джоди, за кого вы меня принимаете?” Но я шучу.

Он ведет ее в спальню и, встав рядом с кроватью, кладет руку ей между ног и чувствует, что ему не нужно подготавливать ее еще больше, он может сразу перейти к самой приятной части. Все как бы встает на свои места. Она обхватывает ногами его спину, и они все еще стоят, но кажется, что она почти ничего не весит. Она откидывает голову назад, открывает рот; он видит ее сломанный передний зуб гильотинообразной формы.

Они делают 45 на 101-м шоссе. Ночь жаркая и ветреная. Они слушают Motley Crue на Sony ghetto blaster, который торчит у Энни между ног. Музыка поднимает ему настроение, но и причиняет боль, потому что теперь он думает о Iron Dream. Группа выгнала его, потому что он не мог исполнять сольные партии достаточно быстро. И потому что он пропустил несколько репетиций. Они должны были позволить ему играть ритм и подпевать, но эти ублюдки выгнали его. Это то, что есть у них с Энни. Оба чувствуют, что их где-то вытолкнули за рамки дозволенного. Энни хочет стать актрисой, но она не может получить роль, за исключением того, что однажды она была статисткой в телешоу с фальшивой рок-клубной сценой. Из-за этого она даже не получила свою карточку Гильдии.

Энни постоянно о чем-то говорит, как будто она не выносит пустоты в воздухе. На самом деле он не возражает. Она говорит: “Поэтому я говорю: ‘Я уверена, что заменю эту сучку, когда она обвинит меня в краже ее чаевых ’. А он говорит: "О, ты же знаешь, какая Фелиция, она ничего не значит’. Я имею в виду — парень — он всегда говорит "бедная Фелиция", ты же знаешь, какая Фелиция, дает ей поблажку, но он, типа, никогда не дает поблажек мне, а мне нужно обслуживать еще два столика, так что я вся такая: "О, точно, бедная Фелиция”, а он продолжает..." Джоди время от времени кивает и даже внимательно слушает с минуту, когда она рассказывает о клиентах, которые относятся к ней как к официантке. “Я имею в виду, неужели они думают, что я всегда буду официанткой? Я уверена, что я, типа, совсем как Фелиция, которая всегда, ну, ты знаешь, будет официанткой—” Он знает, что она имеет в виду. Ты качаешь бензин, а люди относятся к тебе так, будто ты прирожденный заправщик и никогда не будешь заниматься ничем другим. Тогда он чувствует, что действительно с ней. Такие вещи и такие вещи, о которых они не говорят; они как будто все время смотрят в одно окно вместе. Она видит вещи так же, как он: как люди не понимают. Может быть, он напишет об этом песню. Запишет ее, добьется успеха, Iron Dream наложат в штаны. Правда?

“Мой папа хочет вернуть эту машину своей девушке”, - говорит Энни.

“Да пошла она нахуй”, - говорит Джоди. “Она слишком пьяна, чтобы вести машину в любое время”.

Почти половина двенадцатого, но она ничего не говорит о том, что завтра ей нужно на работу, она взвинчена так же, как и он. Они ничего не принимали, но оба чувствуют, что приняли. Может быть, это Санта-Анас выбрасывает странное дерьмо в долину.

“В любом случае, эта машина - хлам”, - говорит Энни. “Она стучит, радиатор закипает. Выходит из строя сцепление”.

“Это лучше, чем никакой машины”.

“Если бы ты был в сборе, тебе не пришлось бы довольствоваться этой машиной”.

Она имеет в виду найти работу, но ему все равно кажется, что она говорит: “Если бы ты был гитаристом получше ...” Кто-то поворачивает большой гребаный винт, который проходит через его грудь. Это чувство приходит во второй раз. Все снова становится плоским, и он не может отличить свои руки от руля.

Возникает приступ паники, почти как тогда, когда отец Энни взял его с собой на "Пайпере" прыгать с парашютом; как в тот момент, когда он дернул за шнур, и ничего не произошло. Ему пришлось дважды дернуть за него. Прежде чем парашют раскрылся, он кружился, как пылинка. Какая разница, если бы он все-таки ударился о землю?

Вот так и сейчас, он просто мчится вперед, откидываясь назад и наблюдая за собой, эта странная отстраненность … Не уверен, что контролирует машину. Какая разница, если бы он не контролировал ситуацию?

А потом он съезжает с автострады и берет гаечный ключ с заднего сиденья.

* * *

“У тебя действительно хорошо получается показывать это по телевизору”, - говорит она. “Это такой же талант, как быть режиссером”. На этот раз они дома, сидят в постели, смотрят сериал в спальне с включенным вентилятором. Было слишком рискованно разговаривать на заднем крыльце.

“Может быть, мне стоит стать режиссером. Сделать " Кошмар на улице вязов" лучше, чем предыдущий. Последний фильм - отстой ”.

Они в третий раз смотрят выпуск новостей по видеомагнитофону. Вы могли бы купить эти классные видеомагнитофоны примерно за шестьдесят баксов у парня с Голливудского бульвара, если бы увидели, как он прогуливается в нужное время. Они купили пару кассет со скидкой в Federated и записали выпуск новостей.

“... мы не уверены, что это инцидент, связанный с бандой”, - говорил детектив по телевизору. “Использование гаечного ключа — бросание в кого—то гаечным ключом из машины - э-э, это не обычная методология банды”.

“Методология”, - говорит Джоди. “Господи”.

Неуклюжий зум камеры показывает лужу крови на земле. Не очень удачный цвет на этом телевизоре, думает Джоди; кровь скорее фиолетовая, чем красная.

Камера задерживается на крови, когда полицейский говорит: “Обычно они используют оружие. УЗИ, оружие в этом роде. Конечно, жертва все равно была убита. На таких скоростях гаечный ключ, выброшенный из машины, - смертельное оружие. У нас нет определенных зацепок ...”

“Обычно они используют оружие”, - говорит Джоди. “Я приставлю пистолет к твоим яйцам, говнюк”.

Энни радостно фыркает и игриво пинает его в бок босой ногой. “Ты такой засранец. У тебя будут неприятности. Во-первых, мне не следовало пользоваться машиной моего отца. Но сказала это с насмешкой, прикусив губу, чтобы не слишком улыбаться.

- Тебе это чертовски нравится, - говорит он, перекатываясь на нее.

“ Подожди. ” Она высвобождается, перематывает пленку, начинает сначала. Звук воспроизводится на заднем плане. “Иди сюда, придурок”.

Брат Джоди, Кэл, говорит: “Что с тобой происходит, а? Почему все, что я говорю, выводит тебя из себя? Это похоже на что угодно. Я имею в виду, ты всего на два года младше меня, но иногда ведешь себя так, словно тебе четырнадцать.

- О, привет, Кэл, - говорит Джоди, фыркая. - Ты прямо мистер Зрелость.

Они на парковке торгового центра, далеко за углом. Кэл в футболке Школы искусств и дизайна Пасадены, с прической в стиле яппи, в желтых солнцезащитных очках от Джона Леннона. Они стоят возле "Субару" Кэла 81-го года выпуска, которую мама купила ему, “потому что он ходил в школу”. Они мигают в металлическом солнечном свете на углу парковки у бульвара. Единственное место, где есть парковка. Пара акров машин между ними и основным зданием торгового центра. Они должны были пообедать с мамой, которая продолжает возиться со своим сувенирным магазином в торговом центре, где продаются кофемолки, сушеный эвкалипт и шелковые цветы. Но Джоди решил, что не хочет идти.

“Я просто не хочу, чтобы ты больше говорил мне об этом дерьме, Кэл”, - говорит Джоди. “Рассказываешь мне о том, как стать кем-то”. Джоди прислоняется к машине, его руки рассекают воздух, как при каратэ, пока он говорит. Он опускает лицо, наполовину скрытое длинными волосами с фиолетовыми прожилками, потому что слишком зол на Кэла, чтобы смотреть прямо на него: Кэл приставал и уговаривал его прийти сюда. Джоди пинает шины Кэла тыльной стороной ботинка из кожи ящерицы и время от времени пинает колпак колеса, пытаясь оставить на нем вмятину. “Мне не нужно от тебя того же, что я получаю от мамы”.

“То, что она стерва, не означает, что она все время ошибается”, - говорит Кэл. “В любом случае, что в этом такого? Ты привыкла мирно жить и слушать мамин односторонний разговор по душам, говорить то, чего она ожидает, и ... - Он пожимает плечами.

Джоди знает, что он имеет в виду: сорок баксов или около того, которые она вручит ему позже, “чтобы он начал”.

“Оно того больше не стоит”, - говорит Джоди.

“ У тебя нет другого источника денег, кроме Энни, и она больше не будет с этим мириться. Пора стать настоящей, Джоди, найти работу и...

“ Только не говори мне, что мне нужна работа, чтобы стать настоящим. ” Джоди рубит воздух ребром ладони. “Реальность там, где твоя задница, когда ты срешь”, - свирепо добавляет он. “А теперь, блядь, заткнись”.

Джоди смотрит на торговый центр, пытаясь представить встречу с мамой там. От этого он чувствует тяжесть и усталость. Если бы не буквы из стекловолокна — Northridge Galleria, стилизованные под рукописный шрифт на грязновато-белой, усыпанной галькой поверхности, — снаружи торговый центр мог бы быть военным зданием, огромным бункером. Просто огромный ... квартал без окон. “Я ненавижу это место, Кэл. Этот торговый центр и ту мастерскую. Папа отдал ей магазин, чтобы она не принимала валиум. Черт. Как рисование пальцами для умственно отсталых.

Он смотрит на торговый центр, думая: "Эта милая вывеска, я ее ненавижу". Милый почерк, но вывеска достаточно большая, чтобы раздавить тебя насмерть, если она упадет на тебя. Northridge Galleria. Можно было почти услышать голос из рекламы на радио, повторяющий это снова и снова: “Northridge Galleria! … Northridge Galleria! … Northridge Galleria! …”

Справа от них встроен домофон для приема заказов. Джоди вдыхает запах горячего пластика с обожженной на солнце клоунской мордашкой и смешанный с собачьим кормом запах гамбургеров из закусочной. Слева от них - Цыпленок-пионер с мультяшной вывеской крытого фургона.

Кэл видит, что он смотрит на нее. Возможно, пытаясь отвлечь Джоди от навязчивых мыслей о маме, Кэл говорит: “Ты знаешь, сколько в Лос-Анджелесе закусочных Pioneer Chicken? Тебе кажется, что ты ездишь кругами, потому что через каждые несколько кварталов попадается одна … Это как самый уродливый рисунок на обоях в мире ”.

- И об этом дерьме тоже заткнись.

“Что привело тебя в такое настроение? Ты расстаешься с Энни?”

“Нет. У нас все в порядке. Я просто не хочу обедать с мамой”.

- Ну, черт возьми, Джоди, тогда тебе не следовало говорить, что ты это сделаешь.

Джоди пожимает плечами. Он заперт в отражающей печи парковки, солнце отражается от бесчисленных лобовых стекол, блестящих металлических капотов и пластикового лица клоуна. Глаза горят от пронзительных отражений. Никогда не забывай свои солнцезащитные очки. Но он ни за что не войдет.

Кэл говорит: “Послушай, Джоди, у меня здесь обезвоживание. Я имею в виду, к черту эту парковку. По краям растет пара пальм, но посмотрите на это место — это поверхность Луны”.

“Перестань быть таким гребаным художником”, - говорит Джоди. “Ты идешь в школу искусства и дизайна, о, вау, круто, я впечатлен”.

“ Я просто— ” Кэл качает головой. - Почему ты злишься на маму?

“Она хочет, чтобы я пришел, это просто для того, чтобы она могла рассказать мне о своей последней афере с целью заставить меня заняться каким-то дерьмом, поступить в общественный колледж, изучать стрижку или что-то в этом роде. Как будто она действительно на вершине моей жизни. Черт, я был подростком и сказал ей, что собираюсь добраться автостопом до Нью-Йорка, а она даже не подняла глаз от своей карточной игры ”.

- А чего ты ожидал от нее? - спросил я.

- Я не знаю.

“Эй, это было, когда она была на пике самостоятельности. Ей нравились Lifespring, Est, Amway и все такое. Они продолжают говорить ей, что она не несет ответственности за других людей, не несет ответственности, не несет ответственности...

“ Она клюнула на это, как рыба на воду, чувак. Он бросает на Кэла взгляд, означающий: "Без ерунды". “Чего же она хочет сейчас?”

“Эм... я думаю, она хочет, чтобы ты пошел в какое—нибудь профессиональное училище”.

Джоди издает фыркающий звук в носовых пазухах. “ К черту это. Открывай свою машину, Кэл, я не поеду.

“Послушай, она просто пытается помочь. Что, черт возьми, плохого в том, чтобы обладать навыком? Это не значит, что ты тоже не можешь заняться чем—нибудь другим...

“Кэл. Она подарила тебе Субару, она не моя. Но ты откроешь эту чертову штуку”. Он надеется, что Кэл понимает, насколько он серьезен. Потому что это двумерное чувство может охватить его, если он не уберется отсюда. Слова просто вырываются из него. “Кэл, посмотри на это гребаное место. Посмотри на это место и расскажи мне о профессиональных навыках. Это дерьмо, Кэл. В мире есть две вещи, чувак. Делать это как Эминем, как Джим Керри — это одно. Ты на экране, ты на видео и компакт-дисках. Или там всякое дерьмо. Это другое дело. Между ними нет ни хрена. Есть быть Огромным — и есть быть ничем ”. Его голос срывается. “ Мы в дерьме, Кэл. Открой эту гребаную машину, или я выбью тебе фары.

Кэл пристально смотрит на него. Затем он открывает машину, его движения короткие и сердитые. Джоди садится за руль, смотрит на вывеску на другой стороне парковки, одну из тех электронных вывесок, где светящиеся буквы обозначают все движущимися словами. Табличка гласит: "Вы хотите этого, у нас это есть ... вы хотите этого, у нас это есть ... вы хотите этого, у нас это есть ..."

Он хотел "Люгер". В фильмах о войне они выглядят потрясающе. Джоди сказала, что это был Джеймс Коберн, Энни сказала, что это был Ли Марвин, но кто бы это ни был, он стрелял из "Люгера" в фильме Пекинпа "Железный крест".

Но в итоге у Джоди оказывается "Смит-Вессон" 32-го калибра с магазином на восемь патронов. Она меньше, чем он думал, и кажется поцарапанной тяжестью из серого металла в его ладони. Они покупают четыре коробки патронов, выезжают за город, за каньон Топанга. Они находят пожарную дорогу изрытой колеями грязи лососевого цвета, с одной стороны обсаженную соснами; с другой стороны есть полоса травы, похожая на мокрую измельченную пшеницу, и забор из колючей проволоки, окаймляющий пустое лошадиное пастбище.

Они, Энни и Джоди, по очереди стреляют из пистолета по бутылкам Bud-Light с занозистого серого столба ограды. Чаще всего они промахиваются мимо бутылок. Джоди сказал: “Эта деталь смещается влево”. Он не уверен, так ли это на самом деле, но Энни, кажется, нравится, когда он говорит так, как будто знает об этом.

Там хорошо, ему нравится запах порохового дыма, смешанный с запахом сосны. Птицы тоже некоторое время пели, но после стрельбы они замолчали, спугнутые. Его рука болит от отдачи пистолета, но он ничего не говорит об этом Энни.

“Что нам нужно сделать, - говорит она, прицеливаясь в белку, - так это попробовать пострелять из машины”.

Он качает головой. - Думаешь, из машины прицелишься лучше?

“ Я имею в виду, из движущейся машины, дурачок. Она бросает на него раздраженный взгляд. - Чтобы привыкнуть к этому.

“Привет, да”.

Они заставляют старый "бьюик" подпрыгивать на изрытой пожарными колеями дороге примерно в тридцати футах от столба забора, когда проезжают мимо него, и Энни дважды стреляет и промахивается. “Дурацкая машина слишком сильно подпрыгивает на этой дороге”, - говорит она.

- Дай-ка я попробую.

“Не ждите — сделайте ее больше похожей на городскую улицу, езжайте по траве вне дороги. Никаких колей”.

“Э-э ... Ладно”. Он отступает, и они пробуют снова, с травянистой обочины. Она снова промахивается, но они продолжают, потому что она настаивает, и примерно в четвертый раз она начинает бить по столбу, а в шестой - по бутылке.

“А почему бы и нет?” Она спрашивает снова.

Джоди не нравится отступать перед Энни, но кажется, что еще слишком рано или что-то в этом роде. “Потому что теперь мы просто ушли, и никто не знает, кто это. Если мы ограбим магазин, это займет время, у них может быть бесшумная сигнализация, нас могут поймать ”. Они едут с поднятым верхом, чтобы хоть как-то прикрыть их на случай, если они решат испытать оружие здесь, но стекла опущены, потому что в старом "Бьюике" сломался кондиционер.

“Ах да, я уверен, что в каком-нибудь магазине 7-11 будет бесшумная сигнализация”.

“ Просто подожди, вот и все. Давай сначала сделаем это. Нам нужно больше привыкать к оружию.

“ И возьми еще одну. Чтобы мы могли выпить по одной нам обоим.

По какой-то причине это пугает его. Но он говорит: “Да. Хорошо”.

Уже далеко за полдень. Они едут со скоростью 60 на 405-м шоссе. Джоди не хочет, чтобы его остановила полиция, когда у него в машине пистолет. Кроме того, они немного пьяны, потому что стрельба в каньоне Топанга на солнце вызвала у них жажду, и появился этот хиппи на старом корявом тракторе, возможно, какой-то фермер, выращивающий марихуану, и сказал им убираться с его земли, и это их разозлило. Поэтому они выпили слишком много пива.

Они съезжают с шоссе 405 на бульвар Бербанк, смотрят на другие машины, на людей на тротуаре, пытаясь кого-нибудь выделить. Какой-то мудак.

Но никто не выглядит правильно. Или, может быть, это кажется неправильным. У него нет этого чувства.

- Давай подождем, - предлагает он.

-Почему? -спросиля

“Потому что нам просто кажется, что мы должны это сделать, вот почему”.

Она издает кудахтающий звук, но некоторое время больше ничего не говорит. Они проезжают мимо книжных магазинов для взрослых, игровых автоматов и винного магазина. Они приходят в парк. Мусорные баки в парке переполнены; осы облепили несколько дынных корок на земле. На баскетбольной площадке четверо чиканос играют два на два в своих блестящих черных ботинках с заостренными носками. “Ты когда-нибудь замечал, как мексиканские парни играют в баскетбол и футбол в модельных туфлях?” - Спрашивает Джоди. — Как будто они никогда не слышали о кроссовках...

Он слышит треск и глухое эхо, и неприятный холодок пробегает по его телу, когда он понимает, что она выстрелила. Он мельком видит, как падает Чикано, кричащий от боли, как остальные распластываются на теннисном корте, оглядываясь в поисках стрелявшего, когда он жмет на акселератор, накладывает резину, с визгом проезжает на красный свет, машины сигналят ему клаксонами, его сердце бьется в такт поршням, страх сжимает желудок. Он лавирует между машинами, высматривая выезд на автостраду. Прислушивается к вою сирен.

Они выезжают на автостраду, прежде чем он успевает заговорить. В час пик скорость движения всего около 45, но здесь он чувствует себя лучше. Спрятался.

“ Какого хрена ты делаешь?! он орет на нее.

Она смотрит на него, обвиняя в чем-то. Он не уверен, в чем. Возможно, в предательстве. Предавая то, что они создали между собой.

“ Послушай, ” говорит он мягче, “ это был красный свет. Люди чуть не сбили меня, когда я переходил улицу. Понимаешь? Сначала тебе нужно немного подумать. И не делай этого, когда я не знаю”.

Она смотрит на него так, словно собирается плюнуть. Затем она смеется, и ему приходится смеяться тоже. Она спрашивает: “Ты видел, как эти придурки ныряли?”

Во рту пересохло, ладони вспотели, они смотрят пятичасовые и шестичасовые новости. Ничего. Ни слова об этом. Они сидят на кровати и пьют "Коронас". Не веря в это. “Я имею в виду, что это за гребаное общество?” Говорит Джоди. Как сказал бы Кэл. “Когда ты стреляешь в кого-то, а по телевизору об этом даже ни слова не говорят?”

“Это отвратительно”, - говорит Энни.

Они пытаются заняться любовью, но этого просто нет. Это все равно что пытаться включить газовую плиту, когда контрольная лампочка не горит.

Поэтому они смотрят Хантера по телевизору. Хантер охотится за психоубийцей. Этот псих - настоящий урод. Подожгли дом с несколькими детьми в нем, они чуть не сгорели, но Хантер подоспел вовремя. Наконец, Хантер загоняет психопата-убийцу в угол и стреляет в него. Энни говорит: “Мне больше нравится телевидение, чем кино, потому что ты знаешь, чем все закончится. Но в кино у этого может быть счастливый конец, а может и нет”.

- Обычно так и бывает, - замечает Джоди.

“Ах да? Ты видел "Правила обращения с нежностью"? И теперь они снова вытащили Бэмби. Когда я был ребенком, я плакал два дня, когда застрелили его маму. В детских фильмах всегда должен быть счастливый конец ”.

“Эта часть, это был не конец фильма. В конце концов, это было счастливо ”.

“Все равно это был грустный фильм”.

Наконец, в одиннадцать часов они включаются. Длится около тридцати секунд. Мужчина “ранен в ногу сегодня на бульваре Бербанк в результате стрельбы из проезжавшего мимо автомобиля, предположительно связанной с бандой”. Переходим к следующей истории. Ни фотографий, ничего. Вот и все.

Что за грабеж. “Это расизм, вот что это такое”, - говорит он. “Только потому, что они были мексиканцами, никому нет до этого дела”.

“Ты знаешь, что это такое, это из-за всех этих бандитских делишек. Бандитские наезды случаются каждый день, все к этому привыкли”.

Он кивает. Она права. У нее настоящее чутье на такие вещи. Он обнимает ее; она прижимается к нему. “Хорошо. Мы сделаем все правильно, чтобы они действительно обратили на нас внимание ”.

- А что, если нас поймают?

Что-то в нем замирает, когда она это говорит. Она не должна так говорить. Из-за того, что у них есть вместе. Это не то, о чем они когда-либо говорят, но они знают его правила.

Когда он немного отстраняется, она говорит: “Но нас никогда не поймают, потому что мы просто сделаем это и улетим раньше, чем кто-либо соберется вместе”.

Он расслабляется и притягивает ее ближе. Так приятно просто лежать и обнимать ее.

На следующий день он стоит в очереди за получением страховки по безработице. Он и Энни. Они временно приостановили выдачу ему чеков, и ему пришлось с ними возиться. Они сказали, что он может забрать эту. У него на подходе, может быть, еще две.

Думая об этом, он чувствует, как на него накатывает дурное настроение. В этом заведении нет кондиционера, и от толстяка, сидящего перед ним, пахнет так, словно от него идет брожение, а в комнате так жарко и душно, что Джоди едва может дышать.

Он смотрит по сторонам и почти видит это ощущение — как эффект объектива камеры, зума или, может быть, объектива "рыбий глаз": предметы становятся двумерными, сглаживаются. Энни что-то говорит, и он просто пожимает плечами. Она больше ничего не говорит, пока он не получает свой чек и практически не бежит к двери.

- Куда ты идешь? - спросил я.

Он качает головой, стоя снаружи и оглядываясь по сторонам. Снаружи ненамного лучше. Пасмурно, но все еще жарко. “Там отстой”.

“ Да, ” говорит она. “ Конечно. Вот черт.

-Что? -спросиля

Она указывает на машину. Кто-то порезал брезентовый верх "Бьюика". “Мой папа убьет нас”.

Он смотрит на холст и не может в это поверить. “Му-тер-блядь!-er!”

“Гребаные придурки”, - говорит она, серьезно кивая. “Я имею в виду, ты знаешь, сколько стоит это исправить? Ты бы не поверил.

- Может быть, нам удастся его найти.

-Какимобразом?

- Я не знаю.

Он все еще чувствует себя плохо, но в нем тоже слышится гул предвкушения. Они садятся в машину, он выезжает со стоянки, разбрызгивая гравий, выезжает на улицу.

Они объезжают квартал, просто разглядывая людей, и это чувство в нем нарастает все сильнее и сильнее. Затем он видит парня перед магазином Carl's Jr., парень ухмыляется ему, подталкивая локтем своего друга. Похоже, пара студентов колледжа-качков в майках. Может быть, парень, который ремонтировал крышу машины, а может быть, и нет.

Они сворачивают за угол, возвращаются, чтобы еще раз взглянуть. Джоди чувствует, как к нему приходит приятное чувство, но его тоже что-то беспокоит: спортсмены в майках смотрели прямо на него.

“ Видишь тех двух парней? - спросил я. он слышит свой вопрос, когда сворачивает за угол и подъезжает к “Карл—младшему”. "Те самые..."

“Эти парни-спортсмены, я знаю, я их тоже выбирал”.

Он смотрит на нее, чувствуя, что она ему близка. Они - один человек, состоящий из двух частей. Правая и левая рука. Это похоже на музыку.

Он убеждается, что впереди горит зеленый свет, затем говорит: “Лови их обоих”, - слышит он свой голос. “Не промахнись или...”

К тому времени она уже целится из пистолета 32-го калибра, обхватив его обеими руками. Парни-качки, один с огромной бутылкой кока-колы, а другой с молочным коктейлем, стоят на подъездной дорожке к парковке ресторана, разговаривают, один из них играет ключами от своей машины. Смеется. Тот, что повыше, с темными волосами, поднимает голову и видит Энни, и смех сходит с его лица. Увидев это, Джоди чувствует себя лучше, чем когда-либо прежде. Треск, треск. Она стреляет дважды, парни падают. Треск, треск, треск. Еще три раза, чтобы убедиться, что это попадет в новости: стрельба по окнам Carl's Jr., паутина мгновенно прилипает к оконному стеклу, какая-то толстая дама кружится, ее поднос с бургерами опрокидывается, летит. Джоди уже закладывает резину, заворачивая за угол, направляясь к автостраде.

Они не добираются домой, они так взволнованы. Она говорит ему остановиться на заправке по другую сторону холмов, в Голливуде. Мужская не заперта, он чувствует себя действительно здесь как дома, когда она оглядывается, затем ведет его в ванную, запирает дверь изнутри. Ванная почти чистая, замечает он, когда она задирает юбку, а он расстегивает брюки, и то и другое дрожащими пальцами, в настоящей спешке, и она без всяких предварительных условий втягивает его в себя, прямо там, сидя на краю раковины. Зеркала нет, но он видит мутное отражение в блестящей хромированной панели диспенсера для полотенец; они сливаются в одно нечто, как бы пульсирующее ...

Тогда он смотрит прямо на нее; она смотрит мимо него, не на что-то конкретное, просто на ощущение, приятное ощущение, которое они создают между собой, как будто это что-то, что она может разглядеть на покрытой пылью стене. Он почти видит это в ее глазах. И в том, как она зажимает кончик языка между передними зубами. Теперь он может видеть это сам, мысленным взором, ощущение, вспыхивающее, как солнце в зеркале; звенящее, как мощный аккорд в коробке с пушком ...

Когда он кончает, он ничего не сдерживает, он не может, и это вырывается у него со всхлипом. Она крепко обнимает его, и он говорит: “Вау, ты просто такая потрясающая, с тобой мне так хорошо ...”

Он никогда раньше не говорил ей ничего подобного, и они знают, что попали в нечто особенное. “Я люблю тебя, Джоди”, - говорит она.

“Я люблю тебя”.

“ Здесь только мы, Джоди. Только мы. Только мы.

Он знает, что она имеет в виду. И они чувствуют себя маленькими детьми, прижимающимися друг к другу, даже несмотря на то, что трахаются стоя в мужском туалете Юнион 76, в запахе мочи и дезинфицирующего средства.

После этого они по-настоящему проголодались, поэтому идут в "Джек-в-коробке", покупают еду из магазина, заказывая целую кучу дерьма. Они едят это по дороге домой, Джоди старается не ускоряться, снова старается быть осторожной, чтобы ее не остановили, но торопится на случай, если по телевизору покажут специальные новости о Carl's Jr . Не желая пропустить это.

Фахита-пита от Jack-in-the-Box действительно великолепна на вкус.

Пока он ест, Джоди одной рукой записывает слова нескольких песен в свой блокнот. “Баллада о Джоди и Энни”.

Они шли, покуривая, по дороге

как летучая мышь из ада

они даже не замедлили шаг

иначе они задохнулись бы от запаха

Припев:

Держимся за руки в Долине Смерти

(повторить 3 РАЗА)

Джоди и Энни вырываются из дерьма

Врываюсь на телевидение

лучше надейся, что это не ты пострадал

убит бесчестно

Никто их не понимает

никто и никогда этого не сделает

но Джоди знает , что она любит его

Они никогда не насытятся

Они будут любить вечно

в истории

и они будут жить вместе

по- женски

Держимся за руки в Долине Смерти

На этом у него заканчивается вдохновение. Он многозначительно намекает Энни на тексты песен и притворяется, что не хочет, чтобы она их читала, заставляет ее спрашивать три раза. Со слезами на глазах она спрашивает, читая текст песни: “Что такое женщина?”

- Ну, знаешь, как “Жить по-женски”.

“О, позор. Это так прекрасно … Ты намазал гуакамоле, придурок ”. Она плачет от счастья и салфеткой благоговейно вытирает гуакамоле с листа блокнота.

Особых новостей нет, но поскольку три человека погибли и двое находятся в реанимации, они стали главной темой в пятичасовых новостях. А в семь часов о них упоминают на CNN, национальном канале. Еще один, и они будут в ночных новостях NBC, говорит Джоди.

“Я бы предпочла попасть сегодня вечером в мировые новости”, - говорит Энни. “Мне нравится этот Питер Дженнингс. Он симпатичный”.

Около десяти они снова просматривают видеозаписи выпусков новостей. Джоди догадывается, что его должно беспокоить то, что у копов есть их описания, но почему-то это только усиливает его возбуждение, и он снова садится рядом с Энни. Они почти никогда не занимаются этим дважды за один день, но сейчас получается три раза. “У меня начинает болеть”, - говорит она, когда он входит в нее. Но она кончает.

Они как раз заканчивают, он приближается, смутно осознавая, что видит вспыхивающие огни в окнах, когда слышит голос Кэла, доносящийся из стен. Он думает, что у него шизофрения или что-то в этом роде, он слышит голоса, гремящие, как глас Божий. “Джоди, выйди на улицу и поговори с нами. Это Кэл, ребята. Выходи”.

Затем Джоди понимает, когда Кэл говорит: “Они хотят, чтобы ты сначала выбросил пистолет”.

Джоди выходит из нее, зажимает ей рот рукой и качает головой. Он натягивает штаны, затем выходит в гостиную, смотрит в угол окна. Там Кэл и куча копов.

Кэл стоит за полицейским барьером, вокруг него мигают габаритные огни патрульной машины; рядом с ним коренастый коп из Чикано, который наблюдает за командой S.W.A.T., подъезжающей к большому серому фургону. Они устрашающе выглядят во всей этой броне, в шлемах, с дробовиками и снайперскими винтовками.

Джоди замечает отца Энни. Он толстый, с обвислыми усами, длинными волосами, лысеющими на макушке, какой-то старый хиппи, сидящий на заднем сиденье патрульной машины. Джоди считает, что кто-то узнал номер их машины, и им потребовалось некоторое время, чтобы найти отца Энни. Сначала его не было дома. Они подождали, пока он вернется домой, поскольку машина принадлежит ему, и после разговора с ним решили, что они искали его дочь и ее парня. Он дал им адрес. Притащи сюда Кэла поговорить с Джоди, потому что мама не захотела прийти. Да.

Кэл снова говорит в мегафон, та же чушь, звук, как будто кто-то другой, эхом отражается от домов. Джоди видит людей, выглядывающих из окон. Некоторых эвакуируют из ближайших домов. Тут подъезжает грузовик с новостями, из него высыпают операторы, невероятно быстро настраиваются и сразу приступают к работе с ведущим. Много активности только для Джоди и Энни. Джоди вынужден улыбнуться, видя камеры новостей, парня, которого он узнал по телевизору, ожидающего реплики. Он чувствует себя под кайфом, глядя на все это. Кэл говорит что-то еще, но Джоди не слушает. Он идет за пистолетом.

“Здесь только мы, Джоди”, - говорит Энни, ее лицо раскраснелось, глаза расширились, когда она помогает ему пододвинуть диван к двери. - Вместе мы можем сделать все, что угодно.

Она здесь, совсем не напугана, ее голос звучит вокруг него мягко и тепло. “Здесь только мы”, - снова говорит она, пока он бежит за другим предметом мебели.

Он носится по комнате как сумасшедший, толкая стол, наклоняя книжные полки, чтобы перекрыть доступ слезоточивого газа. Оставляя достаточно места, чтобы он мог стрелять. Он видит, как по дорожке начинают подниматься парни со слезоточивым газом и дробовиками. Парни в касках и какой-то громоздкой пуленепробиваемой фигне. Но, может быть, он сможет попасть им в шею или колени. Он тщательно целится и стреляет снова. Кто-то спотыкается, и остальные уносят раненого обратно за машины.

Через пять минут после того, как Джоди начинает снимать, он замечает, что Энни там нет. Почти в тот же момент пара винтовочных выстрелов сбивают книжные полки, и что-то разбивается в окне. Посреди пола из баллончика со слезоточивым газом вырывается белый туман.

Джоди убегает от слезоточивого газа на кухню, кашляя. “Энни!” Его голос звучит как у ребенка.

Он смотрит в кухонное окно. Она вышла на улицу, став предательницей?

Но затем она появляется у его локтя, как будто кто-то включил экран, и на нем появляется Энни.

“ Привет, ” говорит она, ее глаза действительно яркие и красивые. “ Угадай что? ” Она держит маленький телевизор за ручку; он подключен к сети с помощью удлинителя. В соседней комнате кто-то ломится в парадную дверь.

“Я сдаюсь”, - говорит он со слезами на глазах. “Что?”

Она ставит телевизор на стойку, чтобы он посмотрел. “Нас показывают по телевизору. Прямо сейчас. Нас показывают по телевизору...”

OceanofPDF.com

Происшествие на Оул-Стрит-Ридж

Dана чувствовала, что ее увольняют. Событие имело вес и плотность, которые она чувствовала внутри. Это было похоже на зазубренный камень, застрявший у нее под грудиной, из-за чего ей было труднее дышать, когда она поднималась по крутой подъездной дорожке к дорожке, ведущей к ее парадной двери. День клонился к вечеру, и хотя небо было матово-серым от ноябрьских облаков, это было небо Лос-Анджелеса, и на улице даже не было прохладно. Просто какая-то мутная сырость. Густой серый туман над головой, коричневый смог в долине чуть ниже. Она должна была сказать мужу, что ее уволили; она должна была сделать так, чтобы детям казалось, что все в порядке. Ее муж наверняка разозлится.

Она остановилась в начале подъездной аллеи, тяжело дыша, снова задаваясь вопросом, не начала ли она сама заболевать астмой на позднем этапе жизни. Она повернулась, чтобы посмотреть вниз, на долину Сан-Фернандо. Оул-стрит-Ридж находилась в верхней части Оул-стрит, откуда открывался вид на Шерман-Оукс и Вентуру. Отсюда она могла видеть часть Юниверсал Студиос. Они жили в десяти минутах езды от парка аттракционов "Юниверсал" и в сорока пяти минутах, при легком движении, от Диснейленда; но они не брали детей два или три года.

Был конец ноября, приближался День благодарения, на горизонте зловеще маячило Рождество, а она потеряла работу помощника руководителя.

Они купили дом, когда оба работали полный рабочий день, и Рубен ожидал повышения; до того, как пивная компания, в которой он работал, была куплена и сокращена. Здесь они были выше самого сильного смога; под ней это было похоже на коричневый котел, кипящий от машин, торговли и банд. Если бы им пришлось отказаться от этого дома, они бы в конце концов переехали в долину; Лони и Карл окунулись бы с головой во весь этот смог. Предполагалось, что качество воздуха улучшилось, но она не увидела этого улучшения.

Рубен хотел продать дом и купить квартиру у одного из руководителей завода, в двух кварталах от Пивоварни, в многоквартирном доме. Она бывала там два или три раза, навещала друзей Рубена по работе. Из трубы пивоварни вырывалось то, что, по утверждению завода, было всего лишь паром, но это был едкий пар с примесью кислот, сульфитов, обугленного хмеля, а у детей, живших по соседству, все время были красные глаза; они казались усталыми и растерянными.

Поэтому она сопротивлялась переезду, хотя они уже дважды рефинансировали дом и едва могли вносить платежи, а теперь ее уволили.

Она отвернулась от мрачной Долины и на мгновение замерла, увидев что-то ... Кого-то на другом конце двора. Ей показалось, что она видит свою тетю Луизу, которая умерла двенадцать лет назад, скорчившуюся под листьями маленькой пальмы в саду, похожую на одного из тех газонных гномов, примерно такого же размера: меньше, чем должен быть человек, но пропорциональную. Тетя Луиза, скорчившаяся, как маленькая девочка, обхватив руками колени, смотрела на нее из полумрака, ее лицо было в полоске тени. “ Луиза? Фигура, казалось, отступила в тень, как будто кто-то медленно падал вниз по вертикальной шахте в темноту, становясь все меньше на расстоянии, которого там не могло быть. А потом она ... это исчезло.

Стресс или, может быть, кислотные воспоминания. Она спотыкалась всего дважды, в 70-х, десятилетиями ранее, но кто знал, когда это может вернуться к тебе? Не то чтобы она никогда не видела того, чего там не было — у нее были видения, которые были частью ее произведений искусства. Но они никогда раньше не вторгались в реальный мир.

“ ‘Они придут, чтобы забрать меня, ха-ха”, - пробормотала она, входя в дом и качая головой. Старая песня. Как все прошло? На веселую ферму, где жизнь прекрасна всегда ...

Она нашла детей в гостиной, двое мальчиков присосались к Playstation. Новая видеоигра "Хеллтраки IV". Там были все четверо детей, что было необычно: Соня и Деймон, подростки, самые старшие, оба с ужасающими решетками из брекетов; Карл и Лони, одиннадцати и девяти лет, с астмой.

Лони вяло наблюдала за игрой с дивана-футона, неглубоко дыша с ингалятором в руке. Растянувшись на диване, Лони была длинной и стройной, костлявой и плоскогрудой, как ее мама; но иногда Дана думала, что, возможно, она просто мало ест. “Привет, мам”, - сказала она, ее глаза метнулись к ней и вернулись к мчащимся грузовикам-Монстрам на экране телевизора. На самом деле ее не интересовала игра; это было просто чем-то, чем можно было занять глаза, пока она лежала неподвижно, ожидая, когда пройдет приступ астмы. Рядом с ней лежала закрытая книга "Эми Тан".

Старшая, Соня, свернулась калачиком в черном кожаном кресле La-Z-Boy: коренастая девочка с невысокими, коренастыми пропорциями своего отца и круглым лицом; у нее были мамины вьющиеся каштановые волосы и бледно-голубые глаза. На ней были наушники, и она смотрела в учебник гражданского права.

Слишком короткий разговор с Соней прошлой ночью прокрутился в голове Даны. — Соня, если ты думаешь, что ты слишком толстая, чтобы ходить на свидания, или что—то в этом роде - я имею в виду, ты не более чем приятная пухленькая...

“О, мама, пожалуйста. Боже. Приятно ... О, пожалуйста”.

“Ладно, как скажешь. Если тебя это действительно беспокоит, сядь на диету”.

“Неважно, похудею я или нет. Я им все равно не понравлюсь. Просто я такая, какая есть. Они думают, что я странный или что-то в этом роде”.

Обвиняющий взгляд; затем она ушла в свою комнату.

“Соня - или мне следует сказать лицо Гринча. У тебя такое выражение лица, словно ты прочитала в том учебнике, что твоя лучшая подруга умерла ... - сказала Дана, хотя и не смотрела на девушку.

“Да, этот учебник меня огорчает”, - сказала Соня, закрывая книгу.

“Соня устроила забаву”, - сказала Лони.

“Вся ваша компания, это все время как похороны, что за куча мрачных ведер”, - сказала Дана.

“Мрачные ведра". Это что, выражение семидесятых? Спросила Лони. “Пожалуйста, не учите этому нас”.

“Я не мрачный и все такое, мам, - сказал Карл, - потому что Деймон только что умер. Он убивал меня три раза, но я больше не позволю ему обманывать. Я надеру ему задницу”.

“Ты умираешь”, - сказал Деймон. “Ты идешь ко дну, говноголовый”.

“Деймон— ты не используешь такие выражения”, - автоматически сказала Дана. На самом деле она не понимала, почему для ее детей было важно не использовать непристойности. Или почему она позволяла быть задницей, а не говнюком. Она сама ругалась, как пьяный матрос, пока у нее не появились дети.

Она села на подлокотник дивана между La-Z-Boy и Лони на диване и погладила Лони по волосам. - Как ты себя чувствуешь, Лони Марони?

“Я в порядке. У меня был небольшой приступ, но уже лучше. Я получил пятерку на экзамене по английскому”.

“Круто”. Мальчики мрачно посмотрели на Лони, затем вернули свое внимание к игре. Она была единственной, кто сосредоточился на том, чтобы получить оценку выше средней тройки, хотя все они были способными детьми.

Соня встала со стула, потянулась и вышла из комнаты, улыбнувшись маме и легонько хлопнув ее по плечу на ходу. Когда мама подошла ближе и села, в комнате стало слишком много людей; Соне в последнее время требовалось больше личного пространства.

“ Ты рано вернулась, мам? - спрашиваю я. - Спросил Карл, умело нажимая на кнопку управления, чтобы заставить свой грузовик одновременно прыгать по пандусу и выпускать ракеты.

“ Я рано вернулась домой? Эм ... ” Дана поймала себя на том, что смотрит на неистовое движение на экране playstation. В каждой половине экрана был изображен грузовик с мордой монстра, который выплевывал пулеметные пули из светящихся демонических глаз и ракеты из зубастой пасти; за наезд на кричащих пешеходов начислялись дополнительные очки. Она поморщилась и посмотрела в сторону боковой двери гаража. Рубен, возможно, работал там над своей "Веспой". Сегодня у него был выходной. Она пока не хотела ему говорить.

“ Да, ” сказала она. “ Я рано пришла домой. Они... Она уставилась на кренящиеся, изрыгающие пламя грузовики на экране. “Меня уволили”.

Неправда. Ее уволили за использование компьютерной графической программы для создания скульптурных коробок в рабочее время компании. Ее предупреждали не один раз.

Деймон и Карл обменялись взглядами; Лони посмотрела на свою маму, чтобы понять, как она это восприняла. Все они знали, что это может означать. Мальчики продолжали играть в Helltrucks IV.

Пора найти Рубена и посмотреть правде в глаза. Ее муж, вероятно, собирался вести себя так, будто ее уволили нарочно, каким-то образом. Пассивно-агрессивная, потому что не хотела работать. Она думала, что она артистка или что-то в этом роде, повторял он.

Он сказал бы это еще резче, потому что сам работал всего лишь неполный рабочий день. Пивоварня в Ван-Найсе вела себя так, словно делала ему одолжение, позволив остаться на неполный рабочий день инспектором по контролю качества вместо того, чтобы полностью уволить.

-Твой отец в гараже? - спросил я.

Деймон вполглаза взглянул на нее, затем резко перевел взгляд обратно на экран. Его длинные, спутанные волосы взметнулись в такт движению. На нем была футболка с Мэрилином Мэнсоном, которую она раньше не видела. Теперь он увлекался дэт-роком. Она попыталась притвориться, что это ее не беспокоит. Через мгновение Деймон сказал: “Да, мистер ”Это моя машина", она в гараже".

Она знала, что это значит. Дело было не в том, что Деймон хотел ездить на такой подростковой машине, как Vespa. Вероятно, он снова предложил своему отцу помочь в работе над Vespa, и ему отказали, а на самом деле он просто хотел поработать над чем-то мужским со своим отцом, быть рядом с ним. Но большую часть времени Рубен отталкивал его.

Чувствуя, что страх тянется за ней, как тяжелые железные цепи, она вошла в гараж. Рубен сидел задом наперед на своей "Веспе" 65-го года выпуска и что-то прикручивал к стоп-сигналу. Это была старинная машинка, которую он ремонтировал в течение двадцати лет, то включаясь, то выключаясь.

“ Привет, ” сказала Дана, подходя и садясь на козлы для пилы в захламленном гараже. Пахло маслом, краской и кошачьей коробкой.

Они не сделали ни малейшего движения, чтобы обняться. Она вспомнила, что раньше они обнимались всякий раз, когда расставались, даже на несколько часов. Много лет назад.

“ Итак, привет, ” сказал Рубен. - Ты рано вернулся?

“Um …”

Он поднял на нее глаза. - Тебя уволили?

И она рассказала ему, и Рубен сказал то, что она знала, что он скажет, а затем добавил: “Они уволили тебя, потому что ты занимался рисованием на работе, когда должен был переписывать письмо. Ради бога, видим ли мы здесь закономерность? Твое эгоистичное отношение к твоему искусству мешает тебе быть с детьми, мешает тебе работать и ни к чему тебя не приводит ”.

“Это не обязательно должно продаваться, чтобы быть стоящим. И я не часто этим занимаюсь - да ладно, это такая маленькая часть дня. Обычно это после того, как все уснут. Я имею в виду — если бы я поработал над этим больше, я мог бы достичь чего-то в том смысле, который вы имеете в виду. Я занимаюсь десятой частью того искусства, которым хотел бы заниматься”.

“ Просто помни, ” сказал он, выходя из гаража впереди нее. “Ты был тем, кто уговорил нас остаться в этом доме, который мы не можем себе позволить, просто помни об этом”.

Как будто я когда-нибудь смогу это забыть.

“Карл снова вытворяет странные вещи в ванной”, - сказала Лони.

Дана сидела за обеденным столом, положив подбородок на переплетенные пальцы и поставив локти по обе стороны от тарелки. Вся грязная посуда была на месте, остатки макарон, сыра и брокколи, пустые банки из-под газировки. Никто не предложил их убрать. Она подумала о своей собственной матери, которая была родом из Монтаны, и о том, как бы она ужаснулась, если бы тарелки остались на столе в таком виде через час после еды. Большую часть времени они ели в гостиной, на подносах у телевизора, смотрели "Симпсонов" или что-то в этом роде, и было забавно смотреть во время еды друг на друга, а не в телевизор. Но она подумала, что им нужно поесть вместе за столом, после того как Рубен отправился в своей клубной куртке SouCal Vespa в спорт-бар посмотреть футбол и съесть гамбургер. Это было то, что он делал, когда злился: шел поужинать в бар.

“Мо-ом...”

“Эй, я же говорил тебе, Лони, что это просто парни от десяти до двадцати пяти, и мы просто доводим их до невроза, стуча в дверь ванной, пытаясь заставить их остановиться, понимаешь...”

“Нет, мам, я не это имел в виду, я к этому привык. Вуппа-вуппа-вуппа, ладно, неважно. Нет, я имею в виду, что он там, разговаривает с зеркалом и все такое.

“Он просто пытается вывести тебя из себя. Почему бы тебе не помочь мне убрать это...”

- Мне нужно сделать домашнее задание. - Она затопала наверх.

Фраза ‘помоги мне прибраться’ всегда помогала избавиться от них. Дане хотелось побыть одной. На самом деле ей захотелось подняться в свою комнату для шитья, которую она на самом деле использовала как закуток в Интернете, и проверить публикации на своем графическом сайте.

Но вместо этого она пошла постоять возле ванной и послушать, яростно ненавидя себя за это. Вспоминая, как, вернувшись домой в свою спальню, обнаружила, что мать роется в ящиках ее комода. Ищу противозачаточные таблетки.

“Ты брат по душе из Ада, ты живешь во власти волшебных чар, ты не выносишь запаха демона, ты должен убираться прочь, прочь, прочь”, - распевал Карл в ванной. Каким-то образом она знала, что при этом он смотрел в зеркало.

Она опустила плечи и поддалась материнскому порыву. Она постучала в дверь. “Карл— если бы ты был в семье Пентакосталей, они бы сейчас вызвали экзорциста. Открой дверь”.

“Я нахожусь в...”

“ Нет, это не так. Открой дверь.

Через мгновение он открыл дверь и уставился на нее прозрачными красными глазами. Его волосы выглядели растрепанными; он использовал губную помаду, чтобы нарисовать вокруг глаз следы, похожие на молнии. Он не выглядел испуганным. Это была просто его мама, она все равно была чудачкой, она была художницей, она раньше была рок-фанаткой, его маме было бы все равно, если бы он подкрасил глаза, как рок-группа, и сочинил тексты песен. Хотя его отец...

Он посмотрел мимо нее, нет ли поблизости отца.

Она обняла его. “ Ты простофиля. Я думала, твой брат фанат Мэрилина Мэнсона.

“Мне не так уж сильно нравится Мэрилин. Мне нравится Трент”.

Но она обняла его как предлог понюхать его волосы. И это было там, запах был там. Запах травки, резкий и отчетливый.

Это была не просто подростковая эксцентричность. Он был в измененном состоянии.

Раньше такого не случалось, она никогда не заставала ни одного из них под кайфом, но она знала, как все будет, если она поговорит с ним об этом. Он бы отрицал это, и она бы сказала, не обманывай себя, малыш, скажи мне, или я скажу твоему отцу. В конце концов, он перестал бы это отрицать. Потом она читала ему нотацию, все время стараясь не казаться слишком самоуверенной, слишком похожей на приглашенного полицейского - читала лекцию по программе D.A.R.E., пыталась проявить понимание, и он соглашался, ты права, мам, и в следующий раз он был бы гораздо осторожнее, чтобы не попасться, или, может быть, он действительно не стал бы снова употреблять эту дрянь, — но она никогда не знала наверняка.

В своем воображении она видела, как он переходит к более интенсивному использованию, а затем, возможно, к скорости, в его школьном округе было так много скорости, что за последний год из-за этого произошло два самоубийства. Она должна была поговорить с ним.

Не сегодня, сказала она себе. Завтра она обыщет его комнату, посмотрит, нет ли у него заначки. Она пока не могла с этим смириться. Пока нет.

В любом случае, это было безнадежно, не так ли? Внезапно все стало таким. Тихая неблагополучная семья. Депрессивные, скулящие люди постепенно переходят к злоупотреблению наркотиками и самоубийству — или к жизни, полной тихого отчаяния, и неудачным бракам, которые были такими же плохими, как самоубийство.

“ Смой эту гадость, пока твой папа ее не увидел, - сказала она. - Он вернется домой с минуты на минуту.

Карл поспешил в ванную, включил воду и начал усердно отмываться. Рубен на самом деле никогда не бил детей, но он усаживал свою цель на диван в гостиной и расхаживал взад-вперед перед ребенком, крича, задыхаясь между очередями слогов, останавливаясь, чтобы ткнуть жестким пальцем, внезапным, как выстрел пистолета, заставляя ребенка отпрянуть; затем снова расхаживал, кричал, час, два, такой же неистовый, как Фидель Кастро. Мама так же сильно, как и дети, ненавидела папины лекции в гостиной.

Она вздохнула, увидев, что, когда она обнимала Карла, он нарисовал контур глаза размытыми зазубринами-молниями на плече ее белой спортивной рубашки.

Она пошла в гараж за бутылкой вина; задержалась, чтобы взглянуть на "Веспу" Рубена. Он редко на ней ездил. Старинный итальянский мотороллер, лихо стоящий на подставке для ног, издевался над ней. Она подошла к холодильнику в гараже, где хранила вино. Три бутылки белого. Подождите — их было четыре. Разве их не было четверо? Рубен не любил белое вино. Кто из детей...? Деймон, подумала она. Это его она поймала на краже остатков коктейлей в день Нового года.

Забудь об этом. Не сегодня.

Она достала бутылку, закрыла холодильник — и обнаружила, что смотрит на эту полку, старую, покрытую пятнами деревянную полку справа от холодильника, и маленькую синюю банку на ней. Ей следовало бы выбросить эту банку.

Она подумала: "Я могла бы открыть это отверткой ..."

Она заставила себя пойти на кухню; налила большой бокал шардоне и отнесла его в свою “комнату для шитья”. Швейная машинка пылилась в шкафу. Большую часть маленькой комнаты занимал ее компьютер с большим экраном и стеллажами с компакт-дисками.

Во время последней шумной ссоры, которая у них была, теоретически из-за денег, Рубен сказал: “Почему бы тебе не продать свой чертов компьютер с суперграфиками, который отнимает много времени?”

Он заткнулся, когда она предположила, что они заработают намного больше, продавая его "Веспу". Это заставило его замолчать, но оставило закипающее негодование.

Она загрузилась, вошла в систему, проигнорировала сообщение “Вам пришло письмо!”, чтобы немедленно перейти на свой веб-сайт и проверить страницу сообщений. Два новых, оба, как она и надеялась, реагирующие на ее новые “установки в киберпространстве”. Один парень был из Англии, а англичанам никогда ничего открыто не нравилось, поэтому она была воодушевлена, когда он назвал это “довольно интересным”; другой была женщина, от которой она слышала раньше, во Флориде, восторженно отзывавшаяся о реализме, качестве в три ди “цифровых коробок Cornell boxes”, и забывшая о самом важном: композиции, заявлении. “Мне больше всего понравилась сорочка с Уробористой Змеиной кожей...”

Дана нашла и головку детской сорочки, и сброшенную змеиную кожу на заднем дворе; она сложила их в коробку вместе со скелетом маленького ворона, который она берегла; она раскрасила скелет вороны в четыре цвета, затем фотографировала всю композицию "полароидом" снова и снова, пока не получила достаточно четкую фотографию, отсканировала ее и увеличила цифровым способом, добавив деталей.

Она перешла на страницу, чтобы посмотреть на изображение. Она не ошиблась: оно было красивым. Теоретически снимки были выставлены на продажу, но она продала только один, за 50 долларов.

Ей пришло мгновенное сообщение. Она раздраженно нахмурилась. Она надеялась, что это был не тот парень, который купил бокс—графику - он всегда пытался втянуть ее в киберсекс. Сексуальные фантазии в Интернете, лихорадочно набираемые до изнеможения или скуки —единственное, что они предлагали, — потеряли свой привкус.

Ваше искусство прекрасно, говорилось в сообщении.

“Спасибо”, - напечатала Дана. “С кем я разговариваю?” Над I.M. не было имени, должно быть, у кого—то было какое-то вредоносное программное обеспечение - предполагалось, что вы сможете прочитать экранное имя человека, отправляющего сообщение.

У тебя должен был быть шанс жить как художник.

“ Это Родни? Парень, который купил ее картины. Просто чтобы он мог сообщить ей о киберсексе.

Это Луиза. Дорогая, не убивай их.

“ Какая Луиза? Убить кого?

Все. Ты собираешься убить всех в День благодарения, Луиза, этой маленькой синей баночкой с ядом. Ты положишь это в зефирное желе, потому что они все его едят, даже Рубен, и ты скажешь себе, что, может быть, ты будешь со своей подругой Аленой...

Ей пришлось завести новый ящик для обмена мгновенными сообщениями.

... Алена, которая покончила с собой, когда не смогла завязать с героином ...

- Кто это на самом деле? - спросил я.

Это Луиза. Встретимся вечером у колеса обозрения. Я наблюдал; Я был рядом; Я люблю твоих детей. Особенно Лони.

“Я собираюсь сообщить о тебе в AOL...”

Но сейчас там никого не было. Никакого звонка не последовало. Она ушла.

Не было никого, кто знал бы о канистре в гараже и о том, о чем она думала, на самом деле не думая об этом.

Она и сама толком не знала, о чем думала, пока сообщение не подсказало ей.

Луиза всегда называла ее "милая".

Луиза была мертва. Дана сидела рядом с ней, когда она умирала, и видела ее забальзамированное тело в гробу.

Я люблю этих детей, сказала она.

Дана разрыдалась.

Лежа одна в постели, она вспоминала Луизу, то лето в Сан-Франциско. Дана приезжала к Луизе на лето, когда была подростком, Луизе было под тридцать. Луиза водила ее на выставку этих миниатюрных деревьев бонсай красивой формы, и она думала, что это будет скучно, но когда Луиза присутствовала там и объясняла, что некоторым из них сотни лет и что каждое из них отражает целый ландшафт, она нашла их захватывающими. В тот вечер они пошли на сценическую версию "Шоу ужасов Рокки", а после вместе танцевали на улице, распевая нелепые песни из мюзикла. Двумя вечерами позже они пошли в гей-бар, и хотя Дане не разрешали пить, парни позволили ей остаться в баре, и все королевы были такими милыми, и они танцевали с ней и Луизой ...

Она засыпала, думая о Луизе.

Это был один из тех снов, которые не совсем исчезли, когда она проснулась, потому что она не проснулась полностью. Мечта о карнавале ждала своего часа.

Рубен разбудил ее на несколько минут; он вошел, кряхтя, когда раздевался, тяжело рухнул в постель, от него пахло "Гиннессом". Она легко вернулась ко сну, когда он свернулся в свой обычный зародыш. И сон возобновился.

“... ты катаешься шиворот-навыворот, на карусели, на сногсшибательном аттракционе, но ты не попадешь на колесо Обозрения!” Деймон говорил, поддразнивая свою маму. “Да ладно, мы можем бросать попкорн на людей”.

“Что ж, это утешение. Ладно, ” сказала Дана, “ попкорн, но никаких пирожных”. Она посмотрела на Колесо обозрения; на мгновение оно превратилось в мандалу, затем в тибетское колесо жизни, а затем снова стало колесом Обозрения, на спицах которого горел неон.

Потом они катались на колесе обозрения, и перехода не было: они всегда были на нем, они были постоянно на нем, и она увидела, что она одна на своем качающемся металлическом сиденье. Ее семья сидела на других стульях, каждая в отдельности; Рубен сидел напротив нее, Деймон под ним плюнул на Карла, и две девочки, каждая в одиночестве на своих местах в колесе обозрения. Затем ее собственные мама и папа, сидящие на разных местах, папа снова живой, если это означало быть живым. Ниже мамы и папы были ее сестры, которые неудачно вышли замуж, и босс Рубена тоже был там, и парень в банке, перед которым им приходилось отчитываться по поводу кредита, у кредитного инспектора было свое отдельное место, и все они ходили вокруг да около, все время на расстоянии, мимо.

Вокруг и под ними был карнавал, Карнавал С Тайным Названием, сверкающий неоновыми огнями, переполненный толпами, люди держались за руки и посещали места вместе, по двое и по трое, принимая участие в жизни мира. Кабинки не были игровыми автоматами, это были места, где женились и разводились, где рождались дети, где семьи фотографировались, а толпы ели, смеялись и двигались дальше, и все это происходило в ускоренном режиме, как в ускоренном фильме. Воздух пах не так, как положено на карнавале, вместо этого он пах домом Даны, этим карнавалом: бельем, ожидающим стирки, и мылом для посуды, и маслом для гаража, и кошками, и духами, которыми пользуются девочки-подростки, и обедами с макаронами и сыром; и она ходила круг за кругом. Солнце взошло, когда поднялась сторона колеса обозрения Даны, оно последовало за ней и было над головой, когда она была на вершине колеса, затем оно зашло на западе, когда колесо повернуло ее другой стороной, и была ночь, когда она была внизу, а затем колесо обозрения снова повернулось, и солнце взошло с поворотом колеса, с подъемом Даны вверх, и оно было над головой, когда она была наверху, а затем оно начало опускаться, когда она спускалась по другой стороне, видя своего мужа сзади, напротив нее, и это было внизу было темно, а потом она стала подниматься с другой стороны, и солнце тоже, и прошел еще один день.

Она пыталась докричаться до своей семьи, до детей, до Рубена, но они смотрели на нее пустыми глазами, показывали на свои уши и качали головами, они не могли ее слышать. Колесо обозрения повернулось, и она поднялась, и взошло солнце, и колесо понесло ее вверх и по кругу, и солнце взошло и закружилось по небу, и она опустилась вместе с колесом, и солнце опустилось за горизонт, а затем наступила пульсирующая ночь, и затем солнце взошло напротив нее, его свет ударил ей в глаза, когда она снова встала на колесо, и она позвала детей, и они показали на свои уши и покачали головами, и колесо снова погрузилось во тьму ...

Спустя почти год она искала оператора аттракциона. Там никого не было. Не было даже будки управления. Она не видела никаких элементов управления. Она глубоко вздохнула, выпрямилась в раскачивающейся машине и попыталась выпрыгнуть, когда машина резко накренилась...

Но на пути стояла прозрачная стена из мягкого пластика. Она знала, что эта стена была только в ее чувствах, и никак иначе, но все равно она была непроницаемой.

Поэтому она снова села, и прошло еще несколько лет, солнце следило за ходом вращающегося колеса Обозрения, а толпы людей приходили и уходили. И еще два года, и еще три.

“Луиза, - подумала она, - ты сказала...Ты сказала...”

Затем кто-то плюхнулся на сиденье рядом с ней, плавно опустившись сверху, отчего машина слегка покачнулась, когда она откинулась на спинку сиденья. Луиза, улыбаясь.

Они обнялись. Луизе было тепло; Дана чувствовала запах ее духов, каких-то экзотических цветов.

Дана откинулась назад — колесо обозрения продолжало вращаться, поднимая их — и посмотрела в глаза Луизе. Насыщенные карие глаза, похожие на хорошую почву с золотой пылью.

- Ты можешь снять меня с этого колеса?

Луиза потянулась — и когда она это сделала, позади нее послышалось трепетание. Там были переливчатые крылья, не так ли? Но когда Дана наклонилась, чтобы рассмотреть их поближе, их там не было.

“Да, если ты хочешь, я согласна”, - сказала Луиза. “Это просто ценность жизни, и притом только половины жизни”.

- Ты действительно здесь? - спросил я

-Да.

“Мне это снится?”

“ И да, и нет. Обычно ты не из тех людей, которые знают, когда им снится сон, верно?

“ Нет, не собираюсь. Я никогда не говорю: "это всего лишь сон’. Я всегда барахтаюсь в странном дерьме во сне ... и никогда не осознаю...”

“ Но на этот раз ты знаешь, что это сон. Вот почему это не сон. Не так люди представляют себе сны.

“Почему ты сказал это в Интернете о банке с ядом и детях?”

“Посмотри еще раз на то изображение, которое ты сделал, под заголовком fate.jpeg в каталоге ”Удаленные рисунки" на диске C ..."

“Я"…это всего лишь болезненный фантастический образ. Чушь собачья, потакающая своим желаниям.

“Ты веришь, что это пророчество. В каком-то смысле это будет самоисполняющееся пророчество в день благодарения. Я имею в виду, они не будут выглядеть точно так, если умрут в День Благодарения от отравления, но мертвые есть мертвые. Если я что-нибудь не сделаю. Мы оба что-нибудь сделаем. Не только для тебя, но и для детей. Я никогда в жизни не встречал этих детей, но они мне всегда нравились. Я был недалеко”.

“ Луиза.… Я не понимаю.

“Ты ошибаешься насчет этих детей: они - нечто большее, чем просто совокупность твоих недостатков. Они в беде, они будут бороться с неврозом — но смерти, которые вы предвидели для них позже в жизни, это всего лишь фантазия вашей депрессии ”.

“Итак, теперь ты предупредил меня...”

Луиза покачала головой. “Даже если ты помнишь этот сон ... Та часть тебя, с которой я сейчас разговариваю, не отвечает за твою жизнь. Больная, реактивная, автоматическая часть вас, которая отвечает за вашу жизнь, и вы можете сказать ‘Я этого не сделаю’ и иметь это в виду сейчас, но вы, та часть, которая имеет это в виду сейчас, не отвечаете, большую часть времени отвечает "это". И даже если ты помнишь этот сон, он слишком силен, когда овладевает тобой, и пока ты не сделаешь то, что должен сделать здесь, а я не сделаю то, что должен сделать здесь, ты будешь делать то, что должен сделать он. И семья умрет. Дети”.

“Что я должен сделать?”

“Будьте готовы принять подарок, даже если вы знаете, что это подлинная жертва со стороны кого-то другого. Будьте готовы принять эту жертву”.

- Что вы имеете в виду?

“Я собираюсь занять твое место и освободить тебя, чтобы ты мог жить другой жизнью, которая у тебя могла бы быть ...”

- Ты можешь сделать это для меня?

“Это значит, что я останусь здесь, на колесе, — если только не смогу заставить его остановиться. Но мне одному трудно заставить это остановиться, потому что это движет всеми людьми, которые на нем ездят: их сбитая с толку воля продолжает это делать…Если я смогу заставить их услышать меня… Я думаю, что в конце концов я смогу это сделать”.

“ О нет. Я... я не могу никуда пойти ... без детей.

Подумай об этом. Ты действительно заслуживаешь лучшего. И я должен заплатить цену сам — цену, которую я не заплатил в своей собственной жизни...”

- Нет, я... я не могу просто...

“Посоветуйся с собой, дорогая. Чего хочет самая настоящая часть тебя?”

Луиза раскрыла объятия, и после минутного колебания Дана бросилась в ее объятия и увидела крылья мерцающей белой энергии, широко раскинувшиеся за спиной Луизы, и темноту на горизонте, разошедшуюся, сквозь которую проник свет ... и восходящее солнце.…И останавливаюсь.

Солнце останавливается на своем пути.

Затем она стояла под колесом Обозрения, наблюдая, как оно вращается, и солнце снова начало двигаться, и колесо вместе с Луизой повернулось туда, где только что была Дана. Это выглядело так, словно Луиза молилась.

Дану унесла толпа.

Обычно она не помнила свои сны. Этот она запомнила.

Она даже не пошла в ванную после того, как встала: она направилась прямо в свою комнату для шитья, загрузилась и, хотя теперь ей действительно сильно захотелось пописать, сразу же отправилась в fate.jpeg и открыл файл, и изображение заполнило собой экран, строка за строкой. И вот все это было на месте.…Ее четверо детей в коробке из Корнелла: но они выросли, все, кроме Карла, который умер в четырнадцать. И они были...

... мертвые. Мертвые разложены по четырем углам ящиков, каждое тело в том виде, в каком оно упало, умирая. Деймон погиб в автокатастрофе, окровавленный, с разбитым ветровым стеклом вокруг себя; в тот год, когда он вылетел из колледжа, один из его друзей довел машину до смерти их обоих.

Карл умер от передозировки наркотиков удивительно молодым.

Лони умерла от тяжелого приступа астмы, потому что перестала принимать лекарства из-за явной депрессии.

Соня, огромная, ушла последней, умерла в сорок восемь лет от сердечного приступа, связанного с ожирением.

Чтобы спасти их от этого, чтобы спасти себя от колеса Обозрения, она использовала яд.

И это тоже накажет Рубена.

Дана вышла из jpeg, удалила его и побежала в ванную.

Именно принимая душ, она поняла: им действительно лучше умереть сейчас, вместе с семьей, чем вот так умереть позже.

Предупреждение Луизы не остановило бы это. Это был всего лишь сон. Реальностью было то, что надвигалось на их жизни; на что была похожа их жизнь сейчас: пустота. Бессмысленно.

О Боже. Помоги мне.

* * *

Раздался звонок в дверь.

В тот же день дети ушли на час раньше. Это был последний день в школе перед каникулами на День Благодарения. Дана открыла дверь, чувствуя себя странно, пока шла; ей казалось, что время замедляется по пути к двери, что она движется как в замедленной съемке.

Наконец дверь открылась, и на пороге появился загорелый, худощавый седовласый мужчина в униформе шофера; его брови были густыми, глаза ястребиными, на лице читались горечь и сожаление. На нем были шоферская форма и фуражка, но очень старомодная, с двойными пуговицами, что-то из начала двадцатого века.

На улице ждал белый лимузин. “Меня послали за вами, мадам”, - сказал он, и это показалось мне странным выражением. У него был акцент, который показался ей юго-западным.

“Кто...”

“ Меня прислала Луиза. Я ваш водитель, мэм. Я мистер Эмброуз Бирс. Ваша тетя потребовала меня: ее чувство юмора. Я бы предложил взять ваши сумки, но это было бы нештатно и могло бы быть воспринято за лукавство: там, куда мы направляемся, багаж брать нельзя.

У Даны пересохло во рту. У нее были галлюцинации? Было ли это частью безумия, которое убьет ее и ее семью?

Ей удалось выдавить: “Я ничего не могу принести — и никого?”

“ Ровно ничего, мадам, и ровно никого, кроме вас самих. Он сделал шаг назад и указал на лимузин. Теперь его пассажирская дверца была открыта. Минуту назад этого не было.

Она сделала шаг вперед и остановилась — в этом была невидимая пластичность. Она покачала головой.

Он протянул руку и нежно положил ладонь ей на плечо. - Теперь попробуй.

Она попыталась и обнаружила, что теперь может пройти через дверь. Они направились к лимузину. Все это казалось очень реальным, а не сказочным. Она споткнулась о скейтборд Карла, поранив о него лодыжку, и ощущение было вполне реальным. “Это действительно не сон?”

“Нет, мэм”, - сказал шофер. “Это не сон”.

Лимузин подъезжал все ближе. Она начала оглядываться на дом. “Не оборачивайтесь, мадам”, - сказал Бирс.

“Превратилась бы я в соляной столб?” Она остановилась у двери лимузина; она тянула время.

“Не шути по этому поводу. Те, кто сдирает кожу с Библии в своих интересах, являются подходящими объектами для юмора; но я обнаружил, что ее предостережения по большей части не являются шуткой. При жизни я был атеистом, и сейчас у меня нет такой привилегии. Нет, оглядываясь назад, вы не превратитесь в соляной столб, мадам. Но ты навсегда вернешься туда, где был, скорее похожим на соляной столб”.

Она села в лимузин. В нем пахло старой кожей. Там был бар с напитками. Она поняла, что ее одежда исчезла. Она сидела на сиденье голая. В воздухе витало предвидящее электричество, и все выглядело слегка электрически-голубым, и все же все это было вполне реально.

Лимузин проехал по улице совсем без звука двигателя и повернул направо, в тупик, где тянулся недостроенный жилой комплекс. Вокруг никого не было. В конце улицы в склоне холма был туннель. Накануне она гуляла, и туннеля здесь не было. Ее сердце бешено колотилось, когда лимузин призрачно проехал по туннелю; начало бешено колотиться, когда она выехала с другой стороны и оказалась на солнечной улице Сан-Франциско. Она посмотрела в заднее стекло: позади них не было туннеля. Она положила руку на сиденье рядом с собой и нащупала что-то новое, а посмотрев, обнаружила там сложенную одежду.

Она надела одежду. Синие джинсы с интересными рисунками. Ее собственные рисунки. Синяя рабочая рубашка с приколотыми к ней различными контркультурными пуговицами. Обуви не было.

Лимузин остановился, и она вышла. Она стояла перед старым викторианским домом в Сан-Франциско, где когда-то жила Луиза. Мимо прошли мужчина и женщина, улыбнулись ей и пошли дальше. У обоих были длинные волосы, тщательно уложенные; на них были брюки-клеш из полиэстера, туфли на платформе и солнцезащитные очки с золотистой оправой; на женщине была майка с искусно нанесенным аэрографом изображением змеи, а на мужчине была блестящая зеленая рубашка с большим воротником и золотой цепочкой.

- Срань господня, - сказала Дана.

Женщина взглянула на Дану через плечо, пожала плечами и пошла дальше.

В панике Дана повернулась к лимузину, но он уже отъезжал. Она побежала за ним, стуча по крыше. Лимузин остановился; стекло опустилось, и шофер наклонился к пассажирскому сиденью. - Да, мадам?

“ А как же… как же мои дети?

“ Ты в некотором роде заботишься о них. Через Луизу. Она будет тобой. Она начала работать сегодня, когда вы с Рубеном познакомитесь.

“Сегодня — в 70-е? Она начнет до рождения детей?”

-Именно так.

“Я не думаю, что смогу...”

“Уже значительно поздно, мадам. Луиза подала заявление о спасении детей, и решение принято. У тебя будет жизнь, о которой ты мечтал, и я не сомневаюсь, что ты будешь искренне наслаждаться ею ”.

Стекло с шумом поднялось. Она постучала по крыше, но лимузин проехал по улице, набрал скорость и скрылся из виду.

Она стояла, тяжело дыша, на тротуаре, пока паника мало-помалу не отступила. По крайней мере, это было приключение, не так ли? Это было приключение, которое она должна была пережить. Она повернула к дому Луизы. С детьми все будет в порядке. Они будут; они будут.

На улице росли маленькие деревья в полной листве; светило солнце, подгоняя ветер, который, в свою очередь, гнал несколько светящихся белых облаков. Наверное, конец июня. Она пересекла тротуар, ощущая босыми ногами нагретый солнцем бетон, и поднялась по крутым деревянным ступенькам к парадной двери викторианского дома.

В замке торчал ключ. Она повернула ключ, открыла дверь и положила ключ в карман. Она вошла в полумрак холла; деревянные полы и старинные коврики. На маленьком антикварном столике рядом со шкафом в прихожей лежало письмо, адресованное ей. Письмо от адвоката.

Мисс Симмонс, говорилось в нем, ваша тетя Луиза после смерти оставила вам этот дом и небольшое содержание.

Письмо было датировано 23 июня 1974 года. Это было новое, только что отпечатанное письмо.

Тетя Луиза, да, оставила ей дом в ее прошлой жизни, но его продали ее родители, и большая часть денег была растрачена на идиотские инвестиции ее отца ...

Дана поднялась наверх и постояла, глядя из окна спальни на Сан-Франциско. И тут она увидела свое отражение в окне. Молодая женщина. Она была на двадцать четыре года моложе.

* * *

Дана прожила в Сан-Франциско, в доме Луизы, 16 лет, пока Луиза каталась на колесе обозрения и заняла свое место на Оул-стрит-Ридж.

Со временем она думала о детях все реже, и большую часть времени воспоминания были похожи на сказку, образы из чьего-то альбома с фотографиями. Это не было похоже на то, что их похитили или забрали у нее; они были там, и все же их не было.

Дана быстро втянулась в художественную жизнь Сан-Франциско 70-х годов. У нее были друзья-геи, и она участвовала в гей-парадах; она была среди первых артистов-перформансов; она играла в двух арт-панк группах и выходила из них; она влюблялась трижды; она пристрастилась к героину за лето, и бросила его осенью, и начала снова в декабре, и бросала еще дважды, прежде чем избавиться от него навсегда. Она устраивала выставки своих художественных работ — физического, а не цифрового искусства — в общественных центрах, местных магазинах и на тротуарах. Потребовалось шесть лет и невероятная удача, чтобы перейти на следующий уровень: в колледже ее бойфренд жил в одной комнате с парнем, который сейчас пишет для ART FORUM, и он уговорил парня посмотреть одно из ее шоу. Впечатленный, бывший сосед по комнате написал об этом. Куратор SF MOMA приехал посмотреть сам и купил несколько экспонатов, что привлекло покупателей из Нью-Йорка.

Она ездила на выставки в Нью-Йорк и делила галерею с Баскиа; шесть месяцев пила вино в Париже, три месяца курила гашиш в Амстердаме и чуть не потеряла душу из-за абсента однажды в Барселоне.

Однако, что бы она ни делала, на этот раз у нее всегда хватало присутствия духа никогда не забеременеть.

В 1982 году она получила по почте конверт; в нем была фотография, датированная несколькими неделями ранее. Чувствуя тошноту и дезориентацию, она смотрела на фотографию в течение десяти минут. Это была фотография ее самой и Рубена, одетых в соответствии с эпохой, и на руках у Рубена был ребенок, примерно годовалый, и выглядело это так, будто эта “Дана” была на нескольких месяцах беременности другим. Присмотревшись повнимательнее к выражению лица этой Даны, она поняла, что это действительно Луиза.

Иногда, когда она закрывала глаза, она чувствовала детей - она могла чувствовать руки другой Даны на волосах детей, чувствовать, как они дергают ее за рукав. Потом она смотрела, а их там не было. И все же связь была реальной. Иногда это причиняло боль, иногда успокаивало.

Она жила будущим, частью его, и знала, что его ждет, — но только тогда, когда оно наступало. Все это, казалось, зарождалось в ее памяти, когда она думала об этом, и она обнаружила, что не может сформулировать предупреждения о нехватке топлива, войнах и убийстве Джона Леннона. Часто крупные события застали ее врасплох, настолько увлеченной она была своей жизнью.

Она никогда не забывала о детях; но она знала, что о них заботятся; что в некотором роде она сама заботится о них. И она была в состоянии отпускать их, большую часть времени. За исключением некоторых случаев, поздно ночью, когда она спала одна; когда темнота подобна безжалостному зеркалу, возвращающему то, что было скрыто днем. Те моменты, когда она смотрела в зеркало без стекол, ощущая внутри себя детскую пустоту, приходили все чаще и чаще ...

В 1990 году она больше не могла этого выносить. В одну теплую весеннюю субботу она вылетела самолетом в Лос-Анджелес, взяла напрокат лимузин и нашла дом на Совиной улице. Она сидела в лимузине и смотрела в одностороннее окно, наблюдая за Даной, этой другой Даной, которая играла во дворе перед домом с маленьким Карлом, которому было, сколько там, около двух-двух с половиной; и Деймоном, и Лони, которая казалась старше, чем Лони должна быть. Они играли со струйными пистолетами; у Даны тоже был такой. Где была Соня?

Дана смотрела, как Рубен выходит из гаража, улыбаясь, толкая "Веспу". У него было то же лицо, но почему-то совершенно другое. Выражение его лица ...

Рубен позвал Деймона, который бросил водяной пистолет и подбежал к нему. Рубен вручил Деймону шлем, и они вдвоем сели в "Веспу", причем Деймон с большой фамильярностью и комфортом обнял своего отца сзади. Они уехали вместе, улыбаясь.

Дана, стоявшая во дворе, смотрела на лимузин. Она сказала детям поиграть на заднем дворе, и они пошли без споров и вопросов.

Дана подошла к лимузину, и другая Дана открыла перед ней дверцу. Они сидели внутри, скрытые от всего мира, и смотрели друг на друга. Глядя в глаза этой другой Дане, художница Дана воскликнула: “Луиза!”

Луиза улыбнулась. “ Привет. Я ждала тебя.

— Эм... а где Соня? - спросил я.

“Балет”.

- Ты издеваешься надо мной.

“ Она никогда не станет примой—балериной - она слишком высокая и всегда будет немного полноватой, — но ей это нравится. Она посмотрела на Дану с нескрываемым сочувствием. “Почему ты плачешь? Скучаешь по детям?”

“Да. И … Я просто так завидую тебе .... У Рубена никогда не было такого выражения лица, когда я была за ним замужем. Не после первых двух лет. Дети кажутся другими — я имею в виду, не только потому, что они моложе, чем когда я видел их в последний раз. … Боже, это так странно говорить…Да, и еще — Лони не того возраста, для 1990-го она слишком взрослая, выглядит на пять, но...”

“ Рубен и ... ты... не все делали одинаково. Я... У тебя Лони была раньше. И я должен сказать вам, что Рубен сейчас управляет магазином Honda ”.

- Раньше он подшучивал над “Хондами”!

“ Он и сейчас любит. Но предпочитает это пивоварне.

“О Боже, я должен был... они… Я не знал, как...”

“ Я понимаю, ” нежно сказала Луиза. “ Не думай, что тебе следовало сделать что-то, чего ты не сделал, за исключением того, о чем ты не знал, что можешь сделать. Я принес в дом то, что ты не мог принести, и только потому, что я смог побывать там, куда ты не мог пойти. Я принес это с другой стороны смерти. Мне было дано это принести. Я полностью приняла Рубена, каким бы эгоистичным он ни был, и растворила в этом все его негодование. Дети тоже открылись мне, когда почувствовали это .... Это как Благодать, как барака, в том смысле, что она проистекает из божественного, но это не то, что приходит как дар, как Благодать: я заплатил цену, чтобы эта Особая Благодать могла быть здесь ”.

“Луиза— я ведь не могу вернуться, правда? Я имею в виду— я знаю, это было бы несправедливо; ты снял их с колеса обозрения, и теперь я хочу вернуться, когда ты все для меня сделал. Но...”

“ Ты мог бы вернуться. Вопрос в том, достаточно ли с тебя?

“Я не знаю, я просто знаю, что я ... когда я смотрю на детей...”

“ Конечно. Но пойми — если ты вернешься, у тебя останутся только твои воспоминания. Твои навыки придут с тобой, все, чему ты научился. Но события не произойдут. Все, что случилось с тобой за последние шестнадцать лет, исчезнет. Ты не станешь знаменитым художником... Она улыбнулась. “Вы не выиграли бы эти призы за свое искусство. Ваши работы больше не будут висеть в Музее современного искусства”.

Дана обнаружила, что тяжело дышит. Ее бешено колотящееся сердце, казалось, переместилось в голову, стучало в черепе. Это было так громко. “Я... не могу этого сделать”.

“Ты отождествляешь себя с тем, кто ты есть сейчас. Или с тем, кем ты кажешься. Итак, до свидания, Дана”.

Луиза, другая Дана, вышла из лимузина и направилась обратно к дому.

Налив себе выпить, Дана попросила водителя отвезти ее обратно в аэропорт.

Два года спустя она поймала себя на том, что каждую ночь думает о детях. Даже о Рубене. Она начинала видеть скучные закономерности в приливах и отливах художественной сцены, авангарда. Ничто и никто не казался свежим; повсюду были ирония, цинизм. Искусство само по себе было больше, чем утешением, но жизнь казалась пустой. И мужчины, которых она встречала, были разочарованы, когда она отказывалась связывать себя чем-то действительно долгосрочным. Она чувствовала, что выйти замуж было бы своего рода предательством по отношению к детям.

Одиночество нашептывало ей из уголков спальни поздно ночью, и на этот раз в три часа ночи она взяла такси до аэропорта и села на ближайший самолет в Лос-Анджелес.

Она взяла напрокат лимузин и отправилась на Оул-стрит-Ридж. Не уверена, чего она хотела...

Она часами дремала в лимузине, проснулась в 7 и увидела, как другая Дана слоняется по дому, а маленький Карл ходит за ней по пятам, натягивая шланг, который она устанавливала для разбрызгивателя. Другая Дана — Луиза — стояла и смотрела на лимузин.

С колотящимся сердцем Дана, сидя в лимузине, велела водителю ехать.

Она поехала в отель, заказала завтрак в номер и попыталась поесть. И не смогла. Она часами лежала на кровати, глядя в окно отеля. Затем она позвонила вниз и приказала снова подать лимузин.

Дана ждала у почтового ящика, когда подъехал лимузин. Она открыла дверь для другой Даны, и другая Дана, одетая в домашнее платье с цветочным принтом, села рядом с ней. “Привет, Дана”.

-Привет, Луиза.

Дана боялась обнять ее.

- Спросила Луиза. “ На этот раз достаточно? Достаточно того, что, как ты думал, они у тебя отняли?

Дана посмотрела на дом.

“ Я позволил им забрать это у меня. И мне никогда не будет достаточно. Но это не имеет значения. Что-то еще во мне есть.… Я чувствую это, Луиза. Что-то еще во мне хочет заплатить эту цену”.

Луиза поцеловала Дану в щеку. “Ты должна знать, что не все так здорово. Рубен все еще иногда ведет себя как маленький мальчик. Деймон подражает этому. Соня впадает в приступы жалости к себе. Лони по-прежнему погружается в чтение, по-прежнему борется с астмой. Теперь они более открыты, у них больше возможностей. Но … они не так уж сильно отличаются”.

“ Мне было бы все равно. По правде говоря, зная это, я чувствую себя лучше.

“И то, что случилось с тобой — все почести, достижения....”

“ Я запомню это. Этого должно быть достаточно. И, возможно, я смогу воплотить что-то из этого в жизнь … когда у меня будет время.

“Я пытался сделать кое-что из твоих работ, на случай ... на случай, если будет преемственность. Но у меня просто нет твоего таланта. Все оборудование на месте … Я размещал изображения в Интернете ...”

“ Они— они разочаруются во мне? Я не ангел.

“ Я тоже не был таким все это время. Сделай мне одолжение — вылезай из лимузина, дорогая.

Дана посмотрела на нее. Затем вышла и закрыла за собой дверь. Лони подбежала к лимузину. “ Мама? Она посмотрела на Дану — Дану художницу. “ Где ты взяла эту одежду? Она слегка задыхалась.

Дана посмотрела вниз на черные кожаные джинсы, футболку Depeche Mode, которую она носила из Сан-Франциско. - Просто пробую их, милая.

Она взяла Лони на руки. - Тебе нужен твой ингалятор?

- Думаю, да.

Дана спохватилась. А как же Луиза? Она не могла просто...

Она обернулась и увидела отъезжающий белый лимузин. Пассажирское стекло с шумом опустилось, и Луиза помахала рукой. Луиза, а не Дана, махала на прощание. Затем Дана вспомнила, что водитель в аэропорту большую часть времени стоял к ней спиной. Она была так отвлечена, что едва взглянула на него. Но он был худощавым седовласым мужчиной.

Карл выбежал из-за угла дома; падал, смеялся, вставал, бежал к ней. Она взяла его за руку. “Карл, ты выглядишь так, будто хочешь пить. Давай выпьем содовой или еще чего-нибудь”.

“ Ладно, ” сказал Карл. Он повис на ее руке и раскачался.

“ Да, ” сказала Лони. Ее голос был хриплым. - Что-нибудь выпить.

- Сначала давай возьмем твой ингалятор, Лони Марони.

Лони рассмеялась. “ Ты никогда раньше меня так не называл. Мне это нравится.

Рубен нашел ее в гараже, где Лони передавала инструменты и наблюдала за происходящим, а Деймон помогал ей скреплять балки. “Что, черт возьми, все это значит, Дана?”

Она закончила подогонять углы деревянного каркаса, затем подошла к нему и поцеловала. В этом поцелуе за восемнадцать лет накопилось определенное чувство, и через мгновение он перестал сопротивляться. Затем он отступил назад, склонив голову набок, пытаясь разглядеть ее. “Это должно было отвлечь меня от того, чтобы я не заметил, что ты купил верстак с инструментами, которые, похоже, стоят двести долларов ...”

“ Триста. Плюс краска, наждачная бумага, клей, материалы — с верстаком около шестисот долларов. Тот поцелуй не сработал?

“Вроде как да, но...” Он попытался скрыть улыбку, когда дети засмеялись. — Но, Дана, мы действительно не можем позволить себе...

“Я продал компьютер. Мой графический компьютер, программное обеспечение. Подержанные компьютеры приносят немного, но этот ... тысячу четыреста баксов. Не половина того, что я заплатил, но ... ”

“Ты продал свой компьютер!”

“Да. Я устала бросать свои перлы в Интернете. Я тоже собираюсь уволиться с работы, милая. Я постараюсь найти что-нибудь на неполный рабочий день. У нас все будет хорошо”.

“Прекрати...”

У меня есть план. Видишь ли, я знаю одного парня из ART FORUM, которому бы очень понравились мои работы. Сейчас он почти готов уйти оттуда, но я знаю кое-кого в Сан-Франциско, кто его знает… Я должен привлечь этого парня к своей работе… У меня есть на примете три части ... Тогда ... ”

Рубен весь похолодел. У него это хорошо получалось: никто не мог обвинить его в повышении голоса, но в нем была холодность, которая ранила глубже, чем когда-либо мог сделать лоуд. “Дана— я не знаю, что за жучок заполз в тебя"… Ты просто не можешь больше тратить на это время.”

Она смеялась над ним. Он был поражен и вдвойне взбешен. “ Ты перегибаешь палку, Рубен. Прости, милая, но у тебя нет надо мной власти. Ты можешь вести себя очень холодно, не разговаривать со мной, спать в дальнем углу кровати и тем самым обречь себя на маленький Ад довольства. Ты можешь угрожать мне разводом и даже пройти через это. Но это происходит. И я думаю, что произойдет то, что ты захочешь уволиться со своей работы, чтобы стать моим менеджером. Видишь, у меня нет никаких сомнений относительно того, чего я могу достичь, не сейчас ...”

Он делал все это, кроме развода с ней. Он был абсолютно предсказуем. И хотя она нашла контакты в Сан-Франциско и завела страницу (на этот раз просто страницу) в ART FORUM, после ее первого крупного разоблачения ей потребовалось на два года больше, чтобы начать получать звонки. Поначалу она не рассчитала время. У нее не было такого карьерного роста, который помог бы ей оставаться модной на Сцене в прошлом; ей нужно было выяснить, что сейчас находит отклик в интеллектуальном мейнстриме, в искусстве прорыва. Она обнаружила, что это политика. Она побывала в гетто, сделала фотографии камерой brownie, желая, чтобы они были грубого качества, и включила их в общую конструкцию; она брала интервью у чернокожих мужчин в камере смертников и записывала интервью от руки на последних листах старых Библий в конце своих конструкций.

Однажды она посетила Музей современного искусства Сан-Франциско. Как и обещала Луиза, комната Даны Симмонс исчезла. Ее произведений искусства там еще не было.

Затем журнал "СОВРЕМЕННОЕ ИСКУССТВО РЕВЬЮ" опубликовал статью для обложки. Покупатели звонили из Нью-Йорка. Рубен попросил прощения и уволился, чтобы стать ее менеджером. Вся семья отправилась в длительный отпуск.

В их брак вернулась близость — у нее было достаточно хорошего секса — и уровень враждебности снизился до нуля, и дети расцвели в новой атмосфере. Иногда они с Рубеном все еще немного ссорились: он жаловался, что она не уделяет достаточно времени своим работам.

И все были неправы, когда рассуждали о причинах, побудивших ее сделать надпись, вырезанную на новом памятнике, который она установила на могиле Луизы. СПАСИБО, ЛУИЗА, ЧТО ПОЗВОЛИЛА МНЕ ЗАПЛАТИТЬ.

OceanofPDF.com

Крылья Выгорели Дотла

Не завидуйте Человеку

с Рентгеновскими Глазами ...

—Культ Синего Эстера: Не дай бог

ЯЭрик, ты действительно торопишься с моим убийством? - спросил Убийца. “ Я имею в виду, разве тебе не хотелось бы все растянуть? Смакуешь это?”

И Убийца улыбнулся, обнажив полный рот зеленых зубов.

“Улыбки формируют каналы для будущих слез”, - ответил Ворон.

“Призрак цитирует Байрона! И какой же ты все-таки байронический!”

“Насмешки тянут время, - сказал Эрик по прозвищу Ворон, взводя курок пистолета, - и это еще один способ оправдания”.

Не льсти себе. Я бы не стал умолять самого Бога. И не воображай, что я не верю в Бога. Я знаю лучше: злодей мне хорошо известен”.

Убийца, ставший объектом мести Ворона этой ночью, полулежал в шезлонге на балконе своей квартиры на тринадцатом этаже этой бетонной высотки. Убийца пребывал в почти правдоподобном подобии расслабленного спокойствия; в одной руке у него был дайкири, а в другой - "Мальборо Лайт". Далеко внизу только начинала разгораться детройтская ночь. Испаряющаяся грязь акварелью окрасила полную луну в отвратительный серо-розовый цвет. Убийца был худощавым мужчиной с запавшими глазами, в кожаных ботинках из змеиной кожи, с угловатым лицом, лишь легкая дрожь от кокаина в его пальцах заставляла пепел с сигареты дрожать на угарном ветру; ветер уносил пепел в небо к кружащему хриплому ворону, птице, которая повсюду следовала за Эриком и заставляла птицу моргать.

Эрик сидел на стене балкона, раскачиваясь на ней так, как не стал бы делать ни один нормальный смертный; раскачиваясь, закинув одну ногу на другую, упершись локтем в колено, пистолет свободно болтался в руке, но не отклонялся от лба Убийцы.

Птица села Эрику на плечо.

Убийца посмотрел на черную птицу на плече Эрика и затянулся сигаретой, выпустил изо рта струйку дыма и втянул ее обратно через ноздри, затем сказал: “Вот вам еще одна цитата — я не помню, кто это сказал: "Ад - это истина, увиденная слишком поздно". Вероятно, так оно и есть для большинства людей. И, конечно, вы знаете: правда защищает саму себя”.

“ Я это уже слышал. Палец Ворона напрягся на спусковом крючке ... затем расслабился. Он просто не был готов выстрелить. Здесь было что-то незавершенное, помимо убийства этого человека, но он еще не знал, что именно.

“Но я увидел правду, - сказал Убийца, - и мне просто все равно. Видите ли, я был... ну, не совсем мертв, но близок к этому. Достаточно” чтобы видеть сквозь завесу. Он затянулся сигаретой. - Знаешь, мои родители были посвященными Сантерии.

Он сделал паузу, когда они оба повернулись, чтобы посмотреть на грохочущий полицейский вертолет, кренящийся, как неуклюжая стрекоза, поднимающий лопастями клубы дыма от пламени, высвечивающий мрак горящих зданий своим направленным вниз прожектором, его голос в мегафон, пытающийся предупредить мародеров: слабый, отдающийся эхом голос власти, его собственная насмешка над самим собой. “По приказу губернатора мародеры могут быть расстреляны. Этот район окружен полицией. Не ... не ... не... не...”

- Ты можешь представить, что тебя разрубит пополам лопастью вертолета? - лениво спросил Убийца.

“Да. Для тебя это было бы слишком быстро”, - так же лениво размышлял Ворон. - Если я сброшу тебя отсюда, ты, возможно, проживешь какое-то время, и края твоих костей, Убийца, твои осколки пробьют твою кожу, и тогда я смогу прикоснуться к ним дулом моего пистолета.

“ Сомневаюсь, что в тот момент я был бы в сознании. Тебе было бы лучше переломать мне кости прямо здесь. Я понимаю, ты достаточно силен. Я знаю, что не смогу убить тебя. И ты можешь убить меня. Но ты не можешь убить тех, кто действительно ответственен за смерть Шелли”.

-Лжец! - крикнул я. Слово вырвалось у Эрика и отразилось от бетонного фасада здания, пронзив даже какофонию горящего города: ЛЖЕЦ!

А затем Ворон одним движением оседлал ноги Убийцы, расставив по бокам по одному ботинку; ярко раскрашенное лицо отражало вишневый свет пожарной машины, то появляясь в тени, то исчезая из нее, его зловещие глаза были черными, как Бездна, его пистолет был непробиваемого синего цвета оружейного металла, его дуло теперь было прижато ко рту Убийцы. “ Если я выстрелю под углом вниз и промахнусь мимо твоего сердца, Убийца, твоя челюсть разлетится вдребезги, и ты какое-то время будешь жить и страдать, но будешь держать свой грязный рот на замке. - Его голос был подобен удару палкой по малому барабану. Рот шуххххххххххх ...

Но Убийца заговорил, несмотря на то, что дуло пистолета оставляло вмятину на его пожелтевших от никотина губах; его запавшие глаза встретились с глазами Эрика, их взгляды были такими же непоколебимыми, как и пистолет.

“Ты думаешь, что нашел во мне того, кто приказал напасть на тебя; того, кто несет ответственность за смерть Шелли. Ты думаешь, что нажмешь на курок, и дело сделано. Но подумай, прислушайся и проверь это, и я скажу тебе гребаную правду!”

Ворона сделала шаг назад и сказала: “Подними свой бокал”.

Убийца повиновался, и Ворон еще раз процитировал Байрона: “Вот вздох для тех, кто любит меня, и улыбка для тех, кто ненавидит; и какое бы небо ни было надо мной, у каждой судьбы есть сердце”. Он выстрелил из пистолета — выстрелил в стакан в руке Убийцы с поразительной точностью, так что осколки стекла вошли в сухожилия криминального авторитета вместе с пулей.

Птица, черная ворона, которая была фамильяром Эрика, села на бетон и начала клевать кусочки плоти и пятна коктейля, разбрызганные позади Убийцы.

Убийце удалось не закричать, но булькающее рычание вырвалось у него, когда он прижал к себе раздробленную, разорванную руку, садясь с горящими глазами. Он не выронил сигарету, но глубоко затянулся, дрожа всем телом.

Но он улыбнулся. Зеленые зубы.

“ ‘Боль - отец правды”, - сказал Эрик. “ А теперь не ври мне больше, черт возьми. Я уверен, что уже знал бы, если бы были другие ...”

“Есть еще один”, - сказал Убийца торжествующим, дрожащим от боли рычанием. “Тот, кто действительно ответственен за смерть Шелли. Слушай теперь… Я приказал тебе и твоей любви "свершиться’, да - но кто я? Я следствие. Меня вырастил мужчина, для которого величайшей радостью было насиловать очень маленьких мальчиков, беря их сначала сзади, а затем в рот; мой самый первый остро запоминающийся вкус - это моя собственная кровь и дерьмо. Моя мать была жрицей Сантерии, пока мусор не сделал ее шлюхой. Мои родители сделали меня тем, кто я есть, понимаете. Я не могла быть никем другим! И если и были какие-то возможности превзойти то, что я создал, то это была моя генетика. Мой отец был хромосомным убийцей; моя мать была хромосомной наркоманкой. Но кто их создал? Их родители были, по крайней мере, такими же плохими, а мой отец вырос в отвратительных трущобах. И дальше все уходит корнями в туман времен ”. Морщась от боли, он сделал паузу, чтобы затянуться сигаретой. “Итак ... итак, кто виноват? У меня никогда не было ни малейшего представления о выборе в том, что я делаю. Ни малейшего. Никаких, мой друг! Я психопат, и я это знаю. Джеффри Дамеру действительно был предоставлен выбор? Или он должен был быть тем, кем он был? Он был проклят с рождения. Так кто же решил его проклятие? Случайность? Но вы здесь, и вы знаете, что существует духовный мир: вы - его часть. Это означает, что существует духовная повестка дня, космическая цель — ненавистная цель, на мой взгляд, но все же цель. Ограничивается ли эта цель жестокостью? Колеблется ли оно перед созданием инквизиции и Холокоста? И разве оно просто не обожает создавать ацтеков и кельтов, которые убивают детей ради своих богов? Кто сделал жизнь жестокой - и короткой? Кто усилил страдания? Кто создал де Сада и Лиззи Батори? Кто создал Эйхмана? Кто решил, что двухлетние дети должны умирать от СПИДа, а четырехлетние - от рака?” Внезапно Убийца вскочил, швырнул сигарету в сторону Эрика, указал на него дрожащим пальцем с сигаретой в руке и процитировал из Книги Иова: “Где ты был, когда Я закладывал основания земли?…Кто установил его размеры, если ты знаешь? Или кто протянул по нему линию? На чем укреплены его основания? Или кто заложил его краеугольный камень...”

Обычная, сверхъестественно исправленная непреклонность Ворона стала менее резкой; впервые он был неуверен, и это было заметно по его голосу. “Не мне наказывать за богохульство; это другие накажут позже”.

Но Убийца продолжал греметь, продолжая цитировать Библию: “Вошел ли ты в источники морские? Или ты бродил в поисках глубины?" ОТКРЫЛИСЬ ЛИ ТЕБЕ ВРАТА СМЕРТИ?”

“А, - сказал Эрик, - так это ты открыл их для меня”. И он снова навел пистолет.

“Нет”, - сказал Убийца с убийственным спокойствием, опуская руку. “Он всадил меня, как пулю, в Свой пистолет. И Он нажал на спусковой крючок, Он убил тебя, а Шелли — я был всего лишь инструментом. Я был создан таким, какой я есть, убийцей, и судьба свела нас вместе, тебя и меня, а кто заряжает оружие судьбы?”

Эрик посмотрел на пистолет в своей руке, и тот опустился. Он посмотрел на ночное небо: черная плотная бумага с размазанными неумелой рукой дешевыми акриловыми красками.

“Я собираюсь навести справки”, - сказал Эрик. “Ты можешь бежать, если хочешь, но ты знаешь, что не имеет значения, куда ты идешь и как. Ты можешь поехать в Южную Африку и запереться в бункере на глубине тысячи футов в алмазной шахте, и я приду к тебе. Ты знаешь это, не так ли?”

“ Да. Теперь в Убийце не было коварства.

- Или ты можешь остаться здесь, принять обезболивающее, перевязать руку и ждать, пока я тебе отвечу.

“ Да. Но просто помни: твоя миссия - последняя месть. Не теряй из виду свою цель.

Ворон взобрался на выступ — он раскинул руки, как крылья птицы, которая поднялась, чтобы захлопать рядом с ним, и нырнул с выступа. Он упал. Он переворачивался из конца в конец, не меняя позы, когда падал, распластавшись, и когда он упал лицом вниз на черную, как вороново крыло, улицу, ему показалось, что он проваливается сквозь нее, как сквозь воду; птица последовала за ним вниз; и они исчезли на самой улице. Затем из крышки люка поднялся пар, и в этом не было ничего необычного, но этот пар двигался сознательно и обрел форму: форму вороны, а затем еще одной вороны, эти формы стали такими же реальными, как и все на свете, две птицы, черные, как улица, и взмывающие в небо, все выше и выше сквозь дым и столбы поднимающегося жара, поднимаясь по спирали все выше, к высотам, где ни одна земная птица не могла бы найти воздуха для покупки или вдохнуть, и еще выше, они вдвоем поднимались, как пепел над дымоходом всего горящего мира.

А затем исчезнет из этого мира, ибо небес нет ни вверху, ни ада внизу.

Снова приняв облик человека, Эрик перешел в бормочущую пустоту и увидел, что его фамильяр все еще с ним, хотя теперь и в облике… конкистадор.

“ Это тот облик, который был у тебя, когда ты был смертным человеком? - Спросил Эрик у призрака, маленького смуглого человечка с острой бородкой и в тусклых доспехах.

“Да. Мы убили индейцев, всех индейцев в деревне, пытаясь выудить у них местонахождение Эльдорадо, но они не знали, и последний умерший дотронулся до меня Вороньим пером и сказал что-то, чего я не понял; таким образом, он проклял меня. Вскоре после этого я умер от тифа и иногда становился человеком-призраком, а иногда птицей, когда был нужен. Возможно, когда-нибудь я отработаю свою епитимью”.

“ И каково было мое покаяние? Быть убитым? Чтобы на моих глазах убили мою настоящую любовь? За какое преступление была назначена эта епитимья?”

“ Я не знаю. Я знаю только то, что мне приказано делать; не зачем это; никогда не зачем. Он провел рукой по своему телу, и его призрачная одежда преобразилась, доспехи превратились в мягкую серую ткань, и затем он был одет как монах. “Лучше всего одеваться скромно, на высших планах ...”

Эрик пожал плечами и остался таким, каким был: в черной коже, с лицом, изображающим мертвенно-бледную насмешку.

Тем не менее они поднимались сквозь завесы почти бытия, проходя по пути мимо той или иной согласованной фантазии о загробной жизни, некоторые из которых приходили в упадок, а некоторые, на время, сохранялись: сверкающие, музыкальные протестантские небеса; суровая загробная жизнь хасидов; розовая загробная жизнь индусов, вращающаяся с синекожими идолами; изобильный индейский лес; и так продолжалось до тех пор, пока они не перешли из царства ожиданий в более яркие огни, где реальность стала нетерпеливой и заявила о себе.

Тут Эрик огляделся в поисках кого-нибудь из начальства.

Этот взгляд был призывом: и Сущность-Хранитель исчезла, погрузилась в бытие: внезапно оказалась там. Для Эрика в тот момент Существо выглядело как эмблема, почти как король игральных карт: у него были строгие лица, дублированные сверху и снизу, в зеркале напротив; если он смотрел в середину Существа, это было все равно, что смотреть по зеркальному коридору в разумную бесконечность. Если он пытался удержать все это в уме, это выглядело как замысловато выведенная каллиграфическим почерком буква на иврите; буква, которая смотрела на тебя в ответ. Эрик обнаружил, что вглядываться в Сущность было слишком головокружительно. Он сосредоточился на верхней паре видимых “глаз”, ожидая вызова Сущности.

Знакомый ворон слонялся на заднем плане, смиренно склонив голову в капюшоне, пока Существо-Хранитель говорило. Эрик стоял на своем в этом беспочвенном месте; он сознательно оставался архетипом Ворона с головы до ног, в коже, гриме и оружии; паря в этом сером, но сверкающем фиолетовым месте, где, буквально на краю периферии внимания, пейсли становились свастиками, распятиями, пентаграммами, Звездами Давида, становились злобными козлиными головами, становились эннеаграммами, становились змеями, становились ангелами ...

“ Ну? ” спросила Сущность-Хранитель в знак подтверждения. Во всяком случае, так это услышал Эрик.

“Я пришел поговорить с Богом, потребовать правды”.

- Ты действительно думаешь, что можешь чего-то требовать от Бога?

“Меня убили; что более важно, была убита моя настоящая любовь; это произошло в день нашей свадьбы”.

“Звучит как — ты с Земли, нет? — звучит как шотландская народная песня. Извините, я не хотел над вами насмехаться: вы сами вызываете это во мне; я возвращаю ваши собственные сомнения. И я точно знаю, что субъективно страдание имеет свое собственное измерение и продолжается вечно; или так кажется. Но, поскольку вы с Земли, читали ли вы "Письма с перепутной лентой" К. С. Льюиса? ‘Все ужасы следовали одним и тем же курсом, становясь все хуже и хуже и загоняя вас в своего рода узкое место, пока в тот самый момент, когда вы думали, что вас раздавят, вот! вы вышли из нарроуза, и внезапно все стало хорошо. Удаление причиняло боль все больше и больше, затем зуб был удален. Сон превратился в кошмар, и тогда вы проснулись. Ты умираешь и умираешь, а потом оказываешься за пределами смерти”.

“ Где Шелли? Эрик внезапно почувствовал головокружительную потребность увидеть ее.

“Я думал, ты хочешь взять интервью у Бога — теперь ты хочешь увидеть потерянную любовь? Не то чтобы они не были идентичны. Но не для тебя, пока нет. Вам действительно следует сосредоточиться на своей цели. Здесь быстро распадаются духи, которые перескакивают из одной ментальной фантазии в другую. Отвечая на ваш вопрос, Шелли находится в другом царстве. Она поймана в ловушку своих ожиданий. Если ты пойдешь туда, тебя тоже поймают, и твоя цель останется невыполненной. Ты действительно собираешься свершить правосудие, нет? Расплата?” По живой иконографии Существа-Хранителя пробежала рябь...

“Да”, - ответил Эрик. “Расплата”.

“И вы, конечно, знаете, что причинение страданий Плохим мальчикам на самом деле не очень хорошо уравновесит чаши весов”.

- Да, но это лучше, чем ничего.

“Это лучше, чем ничего” — это именно то, что сказал Бог..."

“Возможно, ты не такой слуга небес, каким кажешься; возможно, ты демон, посланный, чтобы бесконечно задерживать меня. То, как Убийца поставил меня в тупик.

- Во мне, конечно, есть тени, Эрик, но я не тень, нет. Ты еще большая тень, чем я, мой мальчик. Я вижу, у тебя с собой пистолет.

“Да, ” вставил знакомый ворона, “ у него это есть. Его воля в форме пистолета”.

В комментарии монашеской вороны прозвучал оттенок предупреждения.

“ Я вижу. Весьма впечатляюще. В его “голосе” на удивление отсутствовала насмешка. “ Неплохая у вас штука. Какой калибр? Сорок пятый? Это жеребенок, не так ли?

Только тогда Эрик понял свой собственный пистолет: он не был, особенно на этом самолете, механизмом из стали, разве что по форме; здесь пистолет был воплощением его воли.

Пистолет был выражением его личности, как и любое другое оружие для пользователя, где угодно, но на более глубоком уровне: буквально, пуля была создана по его воле, была сжатой волей самой по себе.

Как таковое, оно не было лишено смысла здесь; оно могло разрушать в высших сферах.

“Я увижусь с Шелли, - сказал Эрик, - после расплаты. Теперь: я пришел потребовать: кто виноват? Убийца убедил меня, по крайней мере, на грани разумного сомнения, что Убийца на самом деле никогда не мог владеть собой, что он был винтиком, приводимым в движение другими винтиками. У некоторых, кажется, есть выбор в жизни, у других его нет из-за абсолютности их натуры и, я полагаю, воспитания. Похоже, он один из таких. Если только он не лжет, а я могу распознать ложь, а он не лгал. И потом, есть те, кто родился сумасшедшим; плохие семена и все такое: большой ли у них выбор в том, кем они являются? Нет. Так кто же на самом деле виноват в том, что они делают?”

“ То есть ты хочешь сказать, что должен прощать всех с равным состраданием, потому что они не могут помочь себе сами. ”Отче, прости им, они не ведают, что творят"?

“ Теперь ты издеваешься надо мной. Нет. Я существую после смерти исключительно для того, чтобы свести счеты; чтобы тем самым облегчить свои страдания и страдания Шелли. Так что наш дух может успокоиться. Должен же быть какой-то расчет. В конце концов, это вселенная, где математика - король, не так ли?

“Нет, математика - всего лишь канцлер”.

- Отрицайте это: что Убийца, в конечном счете, не несет ответственности за свои действия.

“Ты знаешь Шекспира? ‘Это правда, это жалость; А жалость - это правда”.

- Понимаю.

Эрик выхватил пистолет.

“Тогда..., - сказал Эрик, - ... кого мне убить?”

“ В стране смерти? Будь серьезен.

“ Я не тупой. Это место имеет такое же отношение к бытию, как и к небытию, и даже в стране смерти можно заставить человека не быть. Кто же тогда? Это Бог?”

Сущность не ответила.

Эрик громогласно потребовал: “Кого мне убить? Кто, наконец, несет ответственность за смерть Шелли? ДОЛЖЕН ЛИ я УБИТЬ БОГА?”

Должен ли я убить Бога… Должен ли я убить Бога ... Должен ли я...

Это не было эхом в звуковом смысле, но каким-то образом слова разнеслись по разным небесам ...

Должен ли я убить Бога ...

Он вспомнил дзенское изречение, которое гласило: Убей Будду! Убей Будду!

Подписывающая субстанция Сущности-Хранителя открылась, подобно воротам, и Ворона прошла через них; монашеский ворон фамильярно последовал за ней. Прохождение через врата тела Сущности.

Они поднялись по лестнице, которая в тот момент была создана для него, и прошли через все спектры, от красного смещения до желтого и синего, до места, где волны движутся так часто, что переплетаются одна с другой и останавливаются вне времени. Место, где вы могли бы, если бы смогли туда пойти, пристегнуть к своей обуви galaxy s для роликовых коньков. Место, которое является Суммой Солнц и Суммой Сумм, в острие за острием, на вершине Луча Творения.

Здесь, каким-то образом, монах стал больше его собственным значением, более живым символом: и, взглянув на него, Эрик увидел, что у него была голова ворона, большая, как голова человека, под монашеской рясой. Что-то вроде Гора, подумал Эрик.

Он был немного удивлен своей способностью вообще думать здесь; удивлен, что это место не разрушило его разум, поскольку это было совершенно за пределами человеческих возможностей. Но тогда он знал, что его защищает:

Пистолет.

Пистолет в его руке был центром его воли; пока он сосредоточивал на нем большую часть своего намерения, он раздвигал перед ним стены удивления и сохранял его рассудок.

В конце концов, они пришли в царство, где вся музыка сливалась в один повторяющийся аккорд, который всегда был одним и тем же и в то же время никогда не повторялся. Здесь на их пути встал ангел, возвышаясь над ними; человекоподобная фигура из света, дополненная великолепными переливчато-белыми крыльями, изображение из карт Таро, которое двигалось и говорило и несло меч, зажатый обеими руками и направленный углом вниз, который, казалось, простирался бесконечно, но все же сохранял пропорции меча. У Эрика возникло ощущение, что меч соотносится с субъективной вселенной так же, как лазер соотносится с компакт-диском; или, возможно, так же, как иголка с ниткой соотносится с гобеленом в "детализациях".

“Ты тот самый?” Спросил Эрик.

“ Не могли бы вы выразиться поконкретнее? Его голос сливался с бесконечным аккордом, который эхом отдавался здесь. Каждое из его слов имело бесконечный смысл. Эрик сосредоточился на тех, которые были важны для него.

“Вершитель судеб”, - продолжал Эрик без намека на страх. “Тот, кто решает — если быть более точным — кого следует убить в моем мире. Тот, кто решил, что Шелли будет замучена до смерти. Этого я бы уничтожил”.

- Даже если в результате вселенная развалится на части?

“Даже если вселенная развалится на части”, - ответил Эрик без колебаний. “Шелли была моим миром. Все, что в нем было хорошего”.

“Как такой эгоист зашел так далеко? Но теперь я понимаю: пистолет. Ты в некотором роде волшебник, а этот пистолет - в некотором роде волшебный посох.

“ Это инструмент моей воли, которая едина с моей местью. Кто несет ответственность за то, что случилось со мной и Шелли? Не обращайте внимания на мое убийство: кто заставил Шелли страдать так, как она страдала перед смертью? Это был дьявол? Существует ли сатана, который расстраивает Божьи замыслы, лишает выбора и превращает правосудие в шутку? Таков уговор?”

“Сатана, Иблис, Шайтан, Сет, называйте его как хотите, включен во всеобщее существо и является второстепенным функционером. Другой вид привратника; фильтр. Тень. Он не несет ответственности”.

“Тогда кого же мне убить? Ну? Давай, черт возьми! Я ДОЛЖЕН УБИТЬ БОГА?”

Эрик наполовину ожидал, что ангел сделает замечание о монументальном, космическом высокомерии, но ангел этого не сделал. Ангел хорошо знал силу тотальной веры; сосредоточения абсолютного внимания на своей Цели. Как еще вообще была создана сотворенная часть Вселенной?

“Да, - сказал ангел, не совсем солгав, - я тот, кто несет за это ответственность”.

Итак, Эрик поднял пистолет туда, где должны были быть глаза ангела, к двум маякам хаотического света, расположенным бок о бок, и прицелился между этими вспышками, и со всем, чем он был, заставил пулю своей абсолютной преданности мести “выстрелить” из “пистолета” и...

Крылья ангела сложились вокруг него, и пуля попала в кончик крыла, которое взорвалось белым пламенем и горело, как кончик сварочной горелки, и обгоревшее перо упало мимо меча в творение, а затем ангел открылся, как будто он был вратами, и Эрик шагнул через эти врата в то Место, где, по нашей терминологии, можно увидеть Бога.

Там повернулось что-то вроде Колеса Иезекииля; что-то вроде мандалы мимолетной конфигурации; но Эрику эти явления тоже были знакомы, и он тоже прошел сквозь них, содрогнувшись, сосредоточив все свое внимание на пистолете, и он обнаружил себя… странное выражение, это: "он обнаружил себя"... в Присутствии, которое, насколько Эрик мог видеть, было чем-то вроде...

... место, где плюс и минус встречаются и объединяют друг друга; где положительное и отрицательное, активное и пассивное нейтрализуются; где две иглы сходятся острием к бесконечно острой точке, их безусловно острые кончики точно направлены друг на друга; иглы — расширяющиеся после точек соединения к бесконечно расширяющимся конусам — поворачиваются друг в направлении, относительно противоположном другому. И между этими точками зажато сознание в настоящем времени: первый круг сознания, камень, брошенный в пруд; между этими остриями распято вот это: невыразимые страдания Бога.

И исходящее от этого страдания: невыразимая милость Божья.

Глаз. Насколько он мог видеть, там был Глаз, Глаз, который говорил ...

Неубедительная и неадекватная фраза “лучший из всех возможных миров” пришла в голову Эрику. Слово “возможно” было подобно ключу, открывающему ящик Пандоры с ответами на его произнесенные и невысказанные вопросы. Око заговорило с Эриком, и он услышал это так: “Я - результат необходимости Быть. Я создаю, и я сам создан Необходимостью Быть. Я пытаюсь вернуть Время вспять и, таким образом, положить конец страданиям; я могу сделать только то, что в моих силах. Нажми на курок и заверши мое распятие”.

Эрик нажал на курок с отчаянным чувством неизбежности.

Пуля попала туда, где встретились две бесконечные иглы, и там открылась пустота, и Эрика неумолимо затянуло в пустоту, и его не стало: он больше не существовал: а потом он появился и...

... и обнаружил себя ...

... вращаясь там, между иголками, во всех возможных направлениях, выглядывая наружу, заглядывая внутрь...

Шелли ...

Воспоминание о ней вернуло ту часть Бога, которая всегда была Эриком, к внутренней ориентации, обратно во власть времени, и он снова оказался на Земле ...

Мир смертных. Стою на краю балкона. В Детройте, штат Мичиган, 31 октября.

“ О, ” сказал он, вздыхая. - Понятно.

“Ты действительно ходил? - спросил я. - с неподдельным любопытством спросил Убийца, набирая очередную порцию кокаина из маленькой металлической бутылочки, чтобы заглушить боль в раздробленной руке.

-Да.

“ Ты выяснил, кто на самом деле несет ответственность за то, что ты ... нет, к черту это, я чертовски уверен, что хотел бы знать: кто несет ответственность за то, что я такой, какой я есть? Я имею в виду, я убил своего старика и свою маму, потому что винил их, но, похоже, это ничего не дало, понимаешь? Я имею в виду...

“ Заткнись. Ты дергаешься. Да, я всадил пулю в Бога. В результате мне напомнили, что я - это ты, и я - Бог, и Правосудие делает все возможное. Это возможно, и я сам несу за это невероятную ответственность, и ... и правда часто парадоксальна ”.

“ Понятно. Значит, убивать меня нет смысла!

Эрик заколебался, а затем сверху упало обгоревшее перо. Его фамильяр издал хриплый крик, взял перо в клюв и перелетел на плечо Эрика. Он вытащил обугленное перо из блестящего черного клюва своего друга, обожженное пушкой перо, выпавшее из последнего ангела, и вплел его в волосы, пока Убийца ждал его ответа.

Отпустит ли он Убийцу?

Убийца предпринял еще одну попытку убедить. “Если я - это ты, а ты - я, и все мы заключены в Боге, то, в конце концов, если бы ты выстрелил в меня — ты бы застрелил себя, верно? Так что ты должен смириться с этим: стрелять в меня действительно нет смысла ”.

“ Неправильно. Есть такая вещь, как утешение. Эрик улыбнулся. “ Это лучше, чем ничего. Застрелить тебя — это утешительный приз”.

Затем все пошло так, как в "Сказке о Вороне", и справедливость восторжествовала, насколько это вообще возможно, и Убийца был застрелен по воле Эрика пулями калибра 45 калибра в металлической оболочке, и дух Эрика в должное время нашел путь к Шелли, и там, после того, как человеческие предположения растаяли, и Эрик и Шелли вышли из ожидания на свет, который есть божественное внимание, Эрик нашел больше, чем утешение, он нашел завершение: в ней.

OceanofPDF.com

Крепче

Мнепришло в голову Джанет, что еще одна затяжка убьет его., ,

Они находились в Первой спальне двухкомнатной квартиры, которую они с Присси снимали на Западной 12-й улице, недалеко от Бродвея на Манхэттене. Это была их кроватка, они здесь не жили, так что обстановка была довольно минималистичной. Кровать с зеркальным изголовьем, красными атласными простынями, без одеял. Синий ковер, который постоянно пылесосили, лампочка на пульте управления была приглушена, и радио. Радио на полу. Фокусники заботились только о чистых простынях и о том, чтобы вещи не плохо пахли, вокруг не валялись использованные презервативы, девушки поддерживали себя довольно свежими. Они заботились об этом, они заботились о правильном обслуживании, и они заботились о том, чтобы их не было здесь во время рейда. Анонимность - это золото, сказал ей парень, преподававший английский в PS 102, заплатив ей сотню.

Гарри, трюкачу, которого она оседлала и душила, было около пятидесяти, копна черных волос на его плоской груди белела на кончиках, как и маслянистые волосы на его голове, его вдовий пик с прожилками. У него был выпуклый живот, мощные короткие ноги, длинные руки, на запястье виднелась выцветшая татуировка в виде двух игральных костей, свернутых в виде змеиных глаз. Он носил очки с толстыми стеклами, даже когда они занимались этим — так что, по его словам, он мог видеть, как она сидит на нем обнаженная. Видеть это ясно. Из-за очков с кока-колой его глаза казались большими глянцево-коричневыми кляксами; стекла очков обычно через некоторое время запотевали. "Ты настолько набит дерьмом, что твои очки запотели", - подумала она. У него был длинный узкий нос, из которого росли маленькие черные волоски; такие же волосы были и в ушах. Она сидела на нем верхом и душила его, и именно за это он ей заплатил. Эротическое удушение. Предполагалось, что она будет затягивать узкий черный кожаный ремешок, скрещенный незаконченным узлом, пока он не потеряет сознание; а затем она должна была ослабить его, чтобы он мог дышать, глотать большими глотками жизнь, она двигалась вверх и вниз по его члену, пока он втягивал воздух. У основания его члена было металлическое кольцо, удерживающее кровь внутри, как будто его тоже душили. Он платил ей за это втридорога, что-то извращенное и рискованное. Три сотни в час. “Только попробуй сказать ”нет" такой сумме денег", - сказала она Присси.

“Я бы хотела и, черт возьми, могла бы сказать ”нет"", - сказала Присси, когда они сидели в гостиной "колыбели" и ели китайскую еду из картонных коробок. “Если у парня случится сердечный приступ или что-то в этом роде" … Конечно, я бы сказал ”нет" ...

Но иногда Гарри давал чаевые по двести долларов. Он вынимал купюры из бумажного пакета, с которым пришел сюда. … И у нее на счете в банке было отложено семь тысяч долларов. Еще около тринадцати тысяч, и она получит соответствующие средства от Управления малого бизнеса и откроет собственное дело. Салон стрижки и маникюра. Ее собственные ногти были длиной в полтора дюйма, начинали загибаться, и на них были блестки в виде кошачьих глаз. Они были действительно хорошо покрыты лаком и имели форму, действительно хорошо сделаны. Они с Присси делали друг другу маникюр после работы. Они были хорошей командой. Присси была блондинкой, тебе нужна была блондинка, а Джанет была брюнеткой, ее волосы были подстрижены, как у Бетти Пейдж. С челкой и всем прочим. Она была наполовину пуэрториканкой, наполовину русской, и это все, что она знала о своих настоящих родителях. Однажды ее приемный отец выследил ее. “Я не могу поверить, что мы вложили все эти усилия, время и деньги в то, чтобы усыновить твою маленькую коричневую задницу и воспитать тебя, а ты просто стала шлюхой. Человеческий мусор”.

Гарри извивался под ней. Он по-прежнему не подавал сигнала.

Она больше не принимала наркотики. Она копила деньги, чтобы выбраться. Теперь ей не нравился этот бизнес, хотя некоторые парни были довольно милыми, и ей никогда не нравился этот бизнес больше, чем вроде как. Куда это могло завести? Ей хотелось куда-нибудь пойти. И кто собирался жениться на ней, кроме какого-то придурка-сутенера, а она ненавидела сутенеров, чертовски ненавидела их. И она действительно хотела выйти замуж, а не за такого неудачника, как Амил, и завести детей: она приняла это решение, когда ей исполнилось 29. Еще год, и ей исполнилось бы тридцать...

Если бы она затянула его еще немного и просто держалась, то смогла бы забрать деньги из этого бумажного пакета. В обязанности Гарри входило собирать деньги у букмекеров в округе для Pasta Potentates, как ее бывший парень Амиль называл мафию, и он всегда просто засовывал деньги в бумажный пакет. Он сказал, что если бы он положил это в портфель или даже спортивную сумку, то выглядело бы так, будто у него при себе деньги. Он снимал сливки с их Дела, и в один прекрасный день, если он не умрет прямо здесь, они все равно закончат работу за нее. Это было то, о чем стоило подумать. … С какой стороны ни посмотри, он рано сойдет в могилу. … Они бы его точно убили. … И она была почти уверена, что он был осторожен, чтобы никто не узнал, что он приходил сюда. Во-первых, он был женат, во-вторых, если ты остановишься на шлюхе после того, как соберешь чужие деньги, эти люди заподозрят тебя в том, что ты потратил их деньги на эту шлюху. Поэтому ты не рассказываешь им о том, что зашел в соседскую хибарку в обеденный перерыв.

Гарри вцепился в край кровати так, что побелели костяшки пальцев, его пальцы вцепились в ткань, немного ослабляя, сжимаясь. Его лицо распухло, покрылось красными пятнами. Он издавал звуки, похожие на те, что издавал кролик...

Когда она была маленькой девочкой, лет 12, ее приемная тетя принесла ей на Пасху кролика французской породы с висячими ушами. Позже в том же году она застукала его за тем, как он теребил ее мягкие игрушки. Он издавал шипящие звуки, которые странно звучали в устах кролика, когда тискал ее плюшевого мишку, и она с явным отвращением оттолкнула его от медведя, и он прыгнул ей на руку и вцепился в запястье, как собака вцепляется в твою ногу, и кролик начал трахать ее руку, теперь это было маленькое трахающееся животное, а не кролик больше, и он трахал ее руку своей маленькой штучкой, похожей на карандаш, издавая эти шипящие звуки, и когда она пыталась вырвать его когтями - Присси не верила, когда рассказывала это ей. она, но это была правда — он оказался у нее на ладони, влажная теплая жижа потекла по запястью, и она закричала и отшвырнула кролика так, что он ударился о стену над ее кроватью, сломал шею и умер. Она разрыдалась, и Эми, ее приемная мама, вошла и обнаружила ее с мертвым кроликом на кровати и спермой на руках, и она решила в своей больной рыжеволосой голове, что Джанет сделала это нарочно. Точно так же, как сказала Эми, Джанет забеременела сама, когда на самом деле Дуг изнасиловал ее на свидании, когда ей было четырнадцать, хотя тогда никто не употреблял этот термин. И она сбежала, чтобы сделать аборт, который они ей не позволили, потому что они были католиками ...

(Глаза Гарри округлились, язык высунулся).

А Джанет так и не вернулась … И она пару лет следовала за рок-группой, работала в разных местах и начала брать деньги, когда ей было семнадцать, за секс, а потом бросила это на несколько лет, когда получила грант на поступление в общественный колледж, но потом законодательный орган отобрал эти деньги, и она снова начала выкидывать фокусы ...

По радио крутили "Звуки тишины" Саймона и Гарфункеля. “Здравствуй, тьма, мой старый друг”. Казалось, что Пол Саймон поет из-под кровати. Ты там, внизу, Пол?

Гарри, трюк, бился в конвульсиях, но он не подал сигнала ослабить хватку. Если он не смог дать ей это и весь посинел, она должна была остановиться сама. Его член бился внутри нее, недостаточно большой, чтобы заполнить ее или любую другую женщину; это было почти как удар колокола.

Динь-дон, Гарри, подумала она.

Он менял цвет ...

Она услышала стон парня из комнаты номер два. Тот черный парень-альбинос Джедайя, которого Присси убила. Он довольно странный, но он не более странный, чем Гарри-Душитель, и Джедай платит наличными вперед, вот и все, что она сказала о нем. Присси уговорила его кончить всего за двенадцать минут. Она и Присси, что за команда. Однажды Присси оплатила счет за домашний телефон, когда у нее была эта инфекция и она месяц не могла работать. “Я могла бы взять это из своих сбережений”, - сказала она ей, когда поняла это.

“Никогда не прикасайся к этим сбережениям, Джанет, тупая ты крольчиха”, - сказала Присси. Если ты ей нравился, она называла тебя тупым кроликом.

Он издавал это шипение, когда трахал ее (это нельзя было назвать траханьем, это было больше похоже на траханье), шипя от крошечных порций воздуха, которые он мог набрать … все меньше и меньше воздуха … Незнакомое чувство охватило ее, когда она посмотрела на него; когда она посмотрела на свои руки, ноющие, но не очень уставшие, и на свои сильные предплечья. Она тренировалась. И ее сильные бедра оседлали его, прижимая к себе.

В тот момент она больше не чувствовала, что служит ему. Она почувствовала в себе какой-то ток, горячий приятный ток, и это дало ей ощущение, что она все контролирует, и это было нечто такое, чего она раньше не чувствовала.

Я имею в виду, в каком-то смысле ты всегда контролировал трюки, если знал, что делаешь. У вас были строгие правила, вы в некотором роде водили их за нос; вы вежливо заставляли их сначала принять душ, категорически заявляли, что они не полиция под прикрытием, пожалуйста, никаких провокаций, и, самое главное, вы заставляли их кончать в то время, за которое они заплатили, чтобы вы могли избавиться от них и привести следующего парня или сделать перерыв, если у вас в тот момент не было другого парня. Перерывы были важны.

Теперь он серьезно посинел.

Что ж. Давайте подумаем об этом. В его бумажном пакете может быть до 20 000 долларов.

Эта Их Штука, Макаронные Изделия, они бы не знали, где он был. Присси вернулась бы к этому, и они вдвоем могли бы подождать до двух часов ночи, отвести его на крышу, пронести его тело через крыши двух или трех зданий, бросить одетым в переулке, обставив все так, будто его подняли на крышу и ограбили. Оставить на нем какой-нибудь знак банды или что-то в этом роде.

Его трясло, теперь по—настоящему трясло, очки наполовину слетели — он делал знак...

Так что у нее были хорошие шансы выйти сухой из воды, если она все сделает правильно. Но тогда ей придется с этим жить. Потому что, как любил говорить Амил, куда бы ты ни пошел, эй, вот ты где.

Джанет действительно было не так-то легко представить себе жизнь с чем-то...

С тем, чтобы задушить этого уродливого ублюдка до смерти.

Но это было приятное чувство, это ощущение в ее объятиях, во всем ее теле. Вся она была связана воедино одной целью. Это было чувство, похожее на то, которое описывал ей Амил; он увлекался черной магией и сказал, что именно такое чувство возникает, когда это срабатывает. Но если у него это сработало, то почему его волшебная задница оказалась в тюрьме?

Теперь Гарри сжимал ее запястья. Она никогда раньше никого не убивала — неужели она действительно собирается сделать это сейчас? — хотя время от времени ей этого хотелось. Однако она не чувствовала, что в ней есть что-то искреннее, чтобы пойти на убийство, разве что в целях самообороны. Но теперь она чувствовала, что может это сделать. Она не была уверена, что сделает это, но знала, что сможет.

Она действительно была способна убить его. Для нее это было удивительно. Ее руки дрожали, сильнее натягивая натянутые шнуры.

Если бы она не отпустила его прямо сейчас, и если бы у нее не хватило духу пройти через это, он бы понял, что она думала об убийстве его, и кто знает, что бы он сделал? Он всегда был таким милым, на самом деле, никогда не проявлял ни малейших признаков насилия, и его голос звучал немного жалко и печально, когда он сказал ей, что его мать наказала его, сев на него и задушив, и это было единственное объятие, которое он когда-либо получал от нее. Я имею в виду, когда слышишь что-то подобное, тебе кажется, что ты слишком глубоко вошел в чью-то жизнь, и нравится тебе это или нет, ты немного чувствуешь то, что чувствуют они, если ты вообще можешь что-то чувствовать. Может быть, потому, что это случилось, когда он был ребенком.

И если вы думали о нем как о ребенке, то было труднее держать его на расстоянии; труднее убить его.

Но это было почти сделано. Еще один шаг. И все будет кончено.

Пол Саймон как раз заканчивал петь “Sound of Silence”.

У Гарри был такой взгляд, будто он боролся с собственным экстазом… Как будто он сопротивлялся только наполовину … Она почти могла видеть пятнышки перед его глазами, которые он, должно быть, видел, красивые вспышки звезд ...

Он не так уж сильно сопротивлялся. Видишь? Часть его хотела этого. Хотела, чтобы она прошла весь путь. Возможно, для него это наивысший кайф - умереть таким образом, как тот парень из группы INXS (и какое ничтожество по сравнению с этим придурком Гарри), как Воан Бод, чей комикс так понравился Амил, легендарный способ умереть, и ему это нравилось: даже когда он извивался под ней, его член динь-динь входил в нее, и ей показалось, что она почувствовала брызги спермы — она почувствовала это в спазме его члена, а не через презерватив — и в ее воображении то, что она видела, было кровью, а не спермой, он был в восторге. истекал кровью, когда она душила его — ремни почти врезались ему в горло, отчего вены на его шее выделялись фиолетовым, как на твердом члене.

Желая этого, она видела это в его глазах; он хотел этого, пусть и не полностью - но, черт возьми, если в глубине души он хотел этого, что ж, с этим она могла жить. И в конце концов она научится выбрасывать это из головы, несмотря ни на что.

Да. Черт возьми, это сделало бы его счастливым.

Теперь он слабо махал ей руками, и в этом движении было что-то детское, и эта мысль вызвала в ее сознании образ...

Она пыталась не замечать этого, но перед ее мысленным взором возник образ этого придурка, маленького мальчика, которого душит мать, и воля Джанет дрогнула, а руки немного расслабились - и, воспользовавшись этой нерешительностью, он рванулся, как жеребец, и сбросил ее с себя, и она упала на бок, с кровати, а он сорвал ремни со своего горла, где они оставили глубокие красные отметины, и вокруг образовались фиолетовые кольца, и он задыхался и бормотал: “Ты сука, ты гребаный жеребец”. сука", по крайней мере, ей показалось, что он говорил именно это. “Ты потерпел неудачу, ты остановился”. Это она расслышала отчетливо, хотя и пискнула, и удивленно уставилась на него, думая, что должна позвать Присси, но чувствуя себя дезориентированной, споткнувшейся о какой-то внутренний выступ.

“Ты потерпела неудачу, сука”, - сказал он и бросился на нее, бросился на нее, прижимая к полу за горло, ударяя головой о дерево под ковром. Она попыталась закричать, но он перекрыл ей дыхание, выпрямив руку, его сильная ладонь и вес верхней части тела сдавили ей горло. Она замолотила ногами, пытаясь включить радио или что-то еще, наделать достаточно шума, чтобы позвать на помощь. Не смогла ударить ни о что, кроме пола, удары были не очень громкими.

Он сам все еще кашлял и задыхался, пытаясь выдохнуть из нее воздух, и у него немного текла слюна, кровь, смешанная со слюной, капала ей на лицо, когда он немного сжал, а затем сжал сильнее.

Может быть, ему будет достаточно наказать ее, и он отпустит ее...

Но теперь он сказал что-то такое, от чего ее обдало ледяной водой. “Мы проделали это четыре раза, это дольше, чем я позволил остальным уйти. Обычно я наказываю их после трех. Мама сбежала от меня, я пошел трахнуть ее, а она была уже мертва, но вот вы, девочки, здесь, я сделал троих таких, и я плачу парню в Отделе ... — Он остановился, чтобы еще немного прокашляться, и сплюнул в нее кровью. “И он заботится о телах с прекрасным профессионализмом—” Подавись. Плюнь. “Профессионализм”.

К этому времени Присси была в другом конце квартиры, в гостиной, смотрела телевизор, ожидая следующего приема, и даже если бы она услышала шум, то проигнорировала бы его, потому что здесь всегда шумели во время приема Гарри, это было частью привычки Гарри метаться, и всегда был какой-нибудь шум. Присси не пришла бы.

Тебе придется пережить это самой, девочка.

Джанет собрала все свои силы и выпустила их через себя одним ударом хлыста, все ее тело дернулось, и он ослабил хватку и отшатнулся назад, пытаясь сохранить равновесие. Она покачнулась и повернулась влево, вскочила на ноги, схватила кожаный ремень и обвила им его шею сбоку, пока он стоял к ней в профиль, пытаясь сохранить равновесие, и она напряглась, и попыталась позвать Присси, но ее горло все еще было сдавленным и не могло издать больше ни звука.

Они вдвоем стояли на коленях, он лицом к ней слева, она лицом к нему, и он попытался ударить ее, но не смог попасть прямо под таким углом. Она затянула ремни в колеи, которые сделала ранее, и, сделав еще одну выемку потуже, она смогла...

Он сильно ткнул локтем ей в живот чуть ниже грудной клетки, и весь воздух вырвался у нее изо рта, как из проколотой велосипедной шины, и ее хватка ослабла, и он вырвался и ударил ее по лицу сбоку, и она упала, все еще не в состоянии издать ни звука, и ремень — ремень! — на этот раз был вокруг нее, и она почувствовала тугую, сосредоточенную окончательность захвата, когда он затянул его. Он не хотел рисковать, на этот раз он был сосредоточен. Она попыталась ударить ногой, но у нее совсем не осталось воздуха после того, как его выбили из нее, и она уже чувствовала головокружение и слабость … Звезды вспыхивают у нее перед глазами, мурашки бегут по рукам и ногам, дорожки покалывающего небытия тянутся от ее конечностей, чтобы встретиться в ее сердце. … Его очки свисали с одного уха, и она увидела его широко раскрытое лицо, белое с красными пятнами, заполнившее ее поле зрения, и она подумала, о нет, это последнее, что я когда-либо увижу, о нет, в вечности с его гребаной уродливой кастрюлей. … Она попыталась вцепиться ему в лицо, но ее руки были похожи на руки надувных кукол, мягкие дубинки без сердцевины, без силы … Темнота сомкнулась, как сжимающийся круг, темный круг становился все меньше и меньше, делая ее внутри себя еще меньше ... Последнее, что она увидит, будут искорки, вспышки. … Она услышала мужской голос в радиорекламе, говорящий: “У НАС ЕСТЬ ПЯТЬСОТ, ДА, ЭТО ПЯТЬСОТ ГИТАР, ОТ КОТОРЫХ НУЖНО ИЗБАВИТЬСЯ, ОТЛИЧНЫЕ ФИРМЕННЫЕ ГИТАРЫ В ДИСКОНТНОМ ЦЕНТРЕ GUITARLAND! У НАС ЕСТЬ УСИЛИТЕЛИ, У НАС ЕСТЬ БАРАБАНЫ, У НАС ЕСТЬ ВСЕ, ЧТО ВАМ НУЖНО, ЧТОБЫ ДЕЙСТВОВАТЬ, а НЕ ГОВОРИТЬ ОБ ЭТОМ! ЭТО ОДИН ШАНС, И ТОЛЬКО ОДИН, ПОТОМУ ЧТО ТАКОЙ РАСПРОДАЖИ, КАК ЭТА, НИКОГДА НЕ БУДЕТ ... ” Голос становился тише. “В Guitarland в Джерси-Сити ... езжайте по ... скоростной автомагистрали до ... съезда на ... но ... сейчас, потому что ... снова ... не снова ...” Радио отключилось. Его место занял белый шум. Что-то должно было вот-вот лопнуть ...

Затем в ушах у нее заурчало, воздух болезненно ворвался в легкие, и это было как в том фильме, когда снова включили "Робокопа", в темноте послышалось трепыхание, которое превратилось в свет и очертания, и она снова смогла видеть.

Она увидела Присси, стоящую над Гарри, который стоял на коленях, теребя слабеющими пальцами шнур радиосвязи, который она затягивала у него на шее. Присси тоже тренировалась, и ее мускулистые предплечья дрожали, но держались крепко, и она попала ремнем в те же рытвины, и у него изо рта текла кровь, и он почти улыбнулся, но не смог ...

Он умер внезапно, просто обмяк, и он тоже не притворялся, это было настолько реально, что можно было просто видеть, как жизнь улетучивается из него. Может быть, у него что-то лопнуло в мозгу.

Присси позволила ему упасть и пнула его один раз, не очень сильно.

“Придурок”. Она тяжело дышала, но казалась спокойной. “Джанет? Ты в порядке, тупой кролик?”

Она подошла, чтобы помочь Джанет встать. Джанет могла только прохрипеть слова, но, по крайней мере, она могла дышать. “Я ... в порядке. Все будет в порядке”.

“ ладно. Присси что-то искала. Она нашла коричневый бумажный пакет, завернутый в пальто Гарри, засунутый в рукав. Она вытащила его и бросила деньги на кровать.

“Ну, хорошо. Мы открываем бизнес. Что ты хочешь сделать с его телом?”

OceanofPDF.com

Твои слуги в аду

Двадцать пять шлюх в соседней комнате, двадцать пять этажей, и мне нужно больше ...

—Сестры милосердия (Видение)

Чтоменя беспокоит, Роланд, - сказал брат Баттервик, сатанинский маг Третьего уровня, поедая очередную булочку с корицей, - так это отсутствие конкретных результатов.

Роланд долго не отвечал. Он откинулся на спинку своего длинного худощавого стула, чтобы потянуться, отчего его стул со скрежетом прокатился по полу тихой кофейни, вызвав хмурый взгляд потенциального поэта с нашивкой на душе и в пудрово-желтых очках, сидевшего за столиком подальше от них. Роланд самодовольно улыбнулся поэту, который отвернулся и вернулся к строчкам в своем блокноте, сидя под фотографией Уильяма Берроуза, неохотно позволяющей Аллену Гинзбергу обнять себя.

Роланд был ростом почти шесть футов пять дюймов, выбрит налысо, черная козлиная бородка, изогнутые брови подчеркивали его сатанинскую внешность. Если вы собираетесь стать первосвященником сатанинской церкви, вы не хотите разочаровывать людей: половина причин, по которым приходят послушники, - это сатанинская мистика. Лицо Роланда было почти нестареющим, хотя его сестра — и партнер по сексуальной магии - призналась Баттервику, что Роланду почти пятьдесят пять. Она намекнула, что его моложавый вид был вызван магическим омоложением; но один из старейших послушников Роланда просто случайно оказался пластическим хирургом. На Роланде был черный костюм, жилет, серебристый галстук, ботинки штурмовика; его ногти были достаточно длинными, чтобы их можно было заострить: удачный штрих.

Баттервик был одет в длинное черное пальто и бесформенный свитер, скрывавший его округлости, хотя здесь было слишком тепло. В отличие от Роланда, он не щеголял своей лысиной: волосы были зачесаны назад, чтобы скрыть ее; он был пухлым и переходил в настоящую тучность; маленькие глаза в очках, маленькие смуглые губы, похожие на вишенки для пирога, просвечивающие сквозь корку его лица.

Вошла стройная, сексуально миниатюрная брюнетка в берете, попросив у скучающего парня с волосами колючками за стойкой двойной латте с обезжиренным молоком; девушка, похожая на Бетти Буп, в светло-зеленых чулках для тела, короткой черной кожаной юбке и ботинках. И Роланд, и Баттервик уставились на нее с плохо скрываемым вожделением. “Надо было посидеть снаружи, где я мог бы покурить”, - сказал Роланд, уставившись на точеный, почти миниатюрный зад девушки. У Баттервика возникло внезапное навязчивое воспоминание о том, как он задрал юбки куклы Барби своей сестры, чтобы увидеть смятую розовую пластиковую задницу; разочаровывающее отсутствие пизды.

Тем не менее, Роланд не ответил на подразумеваемый вопрос Баттервика: есть ли способ получить конкретные магические результаты? Холодная сдержанность была одним из многих способов, с помощью которых Роланд держал братьев Храма в узде, и Баттервик это знал. Роланд даже учил чему-то подобному посвященных священников, таких как Баттервик: “Магия на 98 % психологическая; следовательно, вы должны каждой позой и каждым слогом осознавать свое воздействие на последователей”.

Наконец, наблюдая, как девушка подходит к ее столу и достает из сумки неизбежный блокнот, Роланд сказал: “Ты знаешь лучше, чем это, Баттервик. ‘Конкретные результаты!’ Вы получаете конкретные результаты от магии, именно тогда, когда получаете конкретные результаты. Как правило, гарантий нет. Не отсюда. Мы скользим по краю забвения, и нам это нравится, Баттервик. На краю — не за гранью. На лице Роланда сверкнула волчья улыбка; его черные глаза заблестели. “Это то, что поддерживает в нас жизнь, это балансирование. Соскользни слишком далеко, и ты окажешься не в своей тарелке; отойди слишком далеко от пропасти, и ты уснешь и будешь бессилен. Прыгай по краю, Баттервик. Познай себя; увеличь свое существо, свою Волю. Прими синхронность. Выполняй предписанные ритуалы. Включи хаос. И позволь мне указать на: Ты выиграл тысячу долларов в лотерею. Ты когда-нибудь делал это до своей работы с ритуальной магией? Думаю, что нет. Приятная синхронность; меньше, чем Чистая Воля, но больше, чем случайность.

Баттервик поерзал на стуле, думая: Тысяча долларов? Он наколдовал миллион. Тысяча была горьким разочарованием.

Он размял крошки "корицы свирл", слизнул их с большого пальца и откинулся назад достаточно, чтобы осторожно заглянуть девушке под юбку, все это время обдумывая каждое слово, сказанное Роландом.

“ Оттуда не видно ничего, кроме зеленой ткани, ” тихо сказал Роланд. “Если ты хочешь увидеть ее вещи, ты должен остаться с ней наедине и разорвать ткань зубами”. Он ухмыльнулся; его собственные зубы были подпилены. “Она бы тоже пошла на это по-крупному”.

“ Без сомнения. Самое трудное - остаться одному, - пробормотал Баттервик.

“ Неужели? Теперь улыбка была свернута, как змея.

Баттервик почувствовал, как краснеют его щеки. Роланд подразумевал, что у него, Роланда, всего предостаточно, а у Баттервика ничего. И слабость Роланда к Уилли исходила не только от его сестры. Только во время случайных специальных актов сексуальной магии во время празднования Солнцестояния, когда планеты были выровнены именно так, жрицы Храма вздыхали и уступали это Баттервику. И в атмосфере ритуала все это было таким ... сковывающим. По крайней мере, на уровне тантрического посвящения Баттервика. Магия оргий была чем-то, чему были посвящены только Роланд, его сестра и еще несколько человек.

Роланду нравилось унижать его таким образом, тыкать Баттервика носом в его сексуальную неполноценность, и это было абсолютно уместно; было правильно, что Роланд унизил его: это был один из недостатков Церкви Вечного сатаны (это немного неуклюжее название должно было отличать ее от конкурирующей и более могущественной церкви — "C of S“: Церковь сатаны). Вся философия дьяволизма вращалась вокруг самоутверждения, самообожествления, и если вы не были сильнее своих сверстников, вы не утверждали свое "Я", значит, вы не были в такой степени обожествлены. “Доминирование подтверждает достижение”, по выражению Роланда. Он не требовал буквального вылизывания сапог; послушники бы взбунтовались. Он постарался сделать это незаметно.

Это не имело значения; Баттервик, он молча поклялся, всеми правдами и неправдами выяснит то, что ему нужно выяснить; уничтожит тех, кто стоит у него на пути, кто пытается помешать ему подняться до Высшего Жречества; бросит свою унылую офисную работу помощника юриста, станет Верховным жрецом, собирающим взносы, которому не нужно будет работать, как Роланд. В конечном счете, его долгом было свергнуть Роланда. Все священники стремились к этому. Роланд, как и все сатанисты, наслаждался соперничеством или утверждал, что любит.

И поскольку Баттервик обсуждал с Марчмейном и Стренсисом план государственного переворота, чтобы отстранить Роланда от власти — или, если это не удастся, убить его, что ж … это был долг, который он твердо намеревался выполнить. И он думал, что в конечном итоге дело дойдет до убийства. Возможно, отравив одну из бутылок дорогого красного вина, которое любил пить Роланд. Если бы у него, Но-Тервика, была воля, Истинная Воля, дойти до убийства — не какого-то обреченного на провал ритуала убийства издалека, а настоящего личного убийства, - тогда другие увидели бы, что он был Верховным Жрецом в силу свершившегося факта истинной Воли.

И прежде чем уволиться с работы помощника юриста, он решил, что зайдет в офис и наложит заклинание Подчинения на Сэнди, секретаршу в приемной, которая буквально не смотрела на него. Он бы ...

Перестань позволять своему разуму блуждать, сказал он себе. Сосредоточься! Все дело в сосредоточенности, сосредоточенности на объекте, упрямом следовании до конца. Заставь Роланда заговорить.

“Я заметил, ” сказал Баттервик, “ что вы используете определение ‘обычно’. Вы сказали: "Как правило, гарантий нет. Не отсюда’. Что значит "не отсюда". И эти разговоры о том, что ты не в своей тарелке ...”

“ Ну. Существуют крайне рискованные формы ... посвящения. Вещи, которые я сам не пробовал. Я полагаю, что очень храбрый, очень преданный священник мог бы ... ” Он покачал головой. “Нет, это было бы похоже на случайное смешивание химикатов в лаборатории по производству взрывчатых веществ”.

“Какого рода... формы обязательств? Мы уже отдали наши ложные души ангелу Света, чтобы мы могли создавать Дьявольские Тела Света; мы расписались кровью; мы проводили ритуалы посвящения дважды в год для...

“Это ритуалы посвящения. Есть своего рода настоящее посвящение, более реальное, чем один только ритуал. Но это то, к чему даже я не готов, и если ты кому—нибудь это повторишь ...” Он повернулся, чтобы посмотреть прямо на Баттервика, наклонился и прошептал своим самым жутким голосом рептилии: “Если ты повторишь то, что я тебе скажу, я убью тебя. И все твои махинации с этим болваном Стренсисом тебе не помогут.

Баттервик похолодел. Как много знал Роланд? Он что, прощупывал, предполагал? Вероятно.

“ Здесь нет никаких махинаций. Я твой священник, я присягнул тебе и не стал бы...

“Смотри, чтобы ты этого не сделал”. Роланд махнул вялой, пренебрежительной рукой, подчеркнуто равнодушный. “Так ты хочешь конкретных результатов? Тогда поезжай по этому адресу ...” В уголках челюсти напряглись мускулы, Роланд нацарапал что-то на обороте чека из кафе. “Вы увидите там то, что кажется заброшенным зданием ... То, во что вы обычно никогда не заходите. Но сделайте это. Заходите. Попроси подпругу”.

-Подпруга?

“ Да. Скажи ему, что хочешь Книгу обязательств. В этом месте ... на твоем месте я бы взял пистолет.

“ Но кто такой Синч? Я знаю все...

“ Ты не знаешь, как говорит этот человек, Дик. А теперь не беспокоь меня больше. Роланд встал и прошелся по комнате, пристально глядя на девушку в берете. Он тихо заговорил с ней, не сводя с нее глаз, и, к изумлению Баттервика, десять минут спустя она ушла с Роландом.

Баттервик прогуливался по приятному городскому саду с кирпичными клумбами, фонтанами, питающими скульптурные ручьи, и маленькими японскими мостиками; живописная картина, установленная между двумя небоскребами на границе центра Сан-Франциско и Тендерлойна.

Тени с красной каймой скользнули по стене из искусственного мрамора, окружавшей сад, и он обернулся, чтобы посмотреть на садящееся солнце; мчащиеся облака отбрасывали тени. Молодая пара с детской коляской сидела на скамейке из красного дерева и смотрела на фонтан. Малышка села и уставилась на журчащий водопад, а пара произносила какие-то бессмысленные слова, обращаясь к маленькой девочке, держась за руки и улыбаясь друг другу, и внезапно Баттервику стало очень одиноко. Эти люди казались такими довольными, такими на своем месте здесь; а он был из другого мира, где не было удовлетворенности, только надежда на пресыщение.

На мгновение он задумался, не свернул ли он где-нибудь в жизни не туда...

Он отогнал эту мысль и продолжил путь по проходу между зданиями, через парковку, мимо закрытого гастронома, закрытого бутика и, еще через квартал, по пустырю до угла, о котором ему говорил Роланд.

Здесь не было ничего - кроме фундамента разрушенного здания, раны, впадины в челюсти города, сочащейся грязью и мусором, по краям покрытых коркой старых стен, испещренных палимпсестами граффити. Некоторые граффити были удивительно искусными; там была нарисованная аэрозолем в натуральную величину девушка Воан Боде, мультяшно-сладострастная, поднимающаяся из пожарища многослойных уличных табличек, ее мысленный шар гласил: "ОНИ СКАЗАЛИ МНЕ, ЧТО ПОЗАБОТЯТСЯ ОБО МНЕ, НО я ТАКАЯ ПОТЕРЯННАЯ".

Баттервик зашел за угол, где он мог взглянуть на фундамент под другим углом; там были необработанные бетонные галереи; ограждающая стена под тротуаром со стороны стоянки была разрушена, за исключением неровного края внизу, создавая внутри темную галерею, покрытую граффити, ее бетонный пол был усеян мокрым мусором, бездомные были завернуты в грязные одеяла; на взгляд Баттервика, мусор и бездомные сливались воедино. Отсутствие воли превращает людей в отбросы, подумал он. Аве Сатанис.

Он нашел путь вниз через погнутый нижний угол ветхого ограждения и вышел на полутемную галерею, нащупывая в кармане пальто курносый револьвер 38-го калибра. Здесь он не особенно боялся; он был завсегдатаем темной стороны города, и большую часть времени уличная стихия оставляла тебя в покое — если ты выглядел так, будто собирался пристрелить их, если они будут приставать к тебе. И, конечно, вам приходилось избегать определенных бандитских районов. Но пистолет 38-го калибра был утешением.

Он шел по грязи и траве — она казалась чище, чем бетон, — не обращая внимания на бормочущих поселенцев. Эй, что ты хочешь получить. Я могу достать, эй, кругляш, эй, как дела, у тебя есть доллар ...

... Вдоль импровизированного портика и направляемся к дыре в стене на углу: отверстию в форме арахисовой скорлупы, пробитому скваттерами с помощью украденных инструментов.

Проходя, он услышал чей-то смех позади себя.

Внутри был еще один узкий, забитый мусором коридор, и вонь была такой же слоистой, как граффити, а в тени справа - дыра в полу. Провода тянулись по полу и спускались в дыру, откуда скваттеры подводили украденные линии тока к подземным убежищам. Он достал фонарик из левого кармана, крепко сжимая пистолет в правой руке, и приблизился к дыре, сморщив нос от усиливающегося запаха. Как они забрались дальше? Но вот: кривая алюминиевая лестница, подобранная на какой-то стройке, достаточно высокая, чтобы прислониться к внутреннему краю ямы. Внизу никого не видно.

Чтобы успокоить нервы, он сделал глубокий вдох — и пожалел об этом. Запах оказался хуже, чем он думал. Кал, гниющий мусор, моча, керосин, вонь от тела.

Он зажал маленький фонарик в зубах и спустился по лестнице. Он посмотрел в нижний коридор — и кто-то в другом конце, освещенный переносной металлической лампочкой, прикрепленной к ржавому гвоздю в потолке, повернулся и уставился на него: Бесформенная фигура с длинными спутанными седыми волосами. Баттервик направил на него и фонарик, и пистолет, и старик бросился налево.

Что, если Роланд разыгрывает меня? Подумал Баттервик.

Но он прошел по коридору, повернул за угол и оказался в комнате примерно пятьдесят на тридцать ярдов, когда-то служившей чем-то вроде топочного помещения, в одном углу сохранился бойлер, пол почти полностью скрыт желто-серыми слоями старых газет, слипшихся от мочи и времени. Случайные заголовки под ногами: Кеннеди ЗАСТРЕЛЕН … НАСТУПЛЕНИЕ ТЕТ … Горела только одна лампочка в клетку, возле двери; дальняя половина комнаты была погружена в тень, нарушаемую только голубизной, исходившей от банок "Стерно", и поленьями, горевшими в мусорном баке; пары поднимались к дырам в потолке.

Фигуры в углу, которые он принял за груды женского хлама ... начали двигаться. Он увидел, что в основном это были люди, глубоко закутанные в одежду грязного цвета; были бороды и спутанные волосы; одно из бородатых лиц, несомненно, было женским, потому что он мог видеть ее почти обнаженную грудь там, где расстегивалась клетчатая рубашка без пуговиц: какая-то сумасшедшая лесбиянка нашла здесь убежище; как женщина, застрелившая Уорхола, предположил он. Борода у нее была жидкая, как у древнего китайца, но длинная и грязная.

Она возникла из фигур в углу, как будто ее выдавили из мешка с засаленными тряпками; как будто обратилась к нему. Она остановилась в пяти шагах от него. - Юакоп?

“ Нет. Проходил мимо. Ищу подпругу. Ты знаешь подпругу? Она уставилась на него, и у нее отвисла челюсть; зубы оказались на удивление крепкими. “Ты срешь”.

“Нет”.

“Если ты спустишься туда, то, наверное, израсходуешь все патроны в этом маленьком пистолете и все равно никогда не поднимешься наверх, тупица”.

Остальные рассмеялись.

- У меня много пуль. Я не боюсь бездомных, бесхребетных паразитов.

“ Бездомные? Ты думаешь, они все "бездомные’? Блин, здесь люди жалеют, что они просто гребаные бездомные. Бездомные! Остальные тоже рассмеялись над этим. Она была их моделью со спицами.

Его поразило, что образцы, которые он мог видеть здесь, прижавшиеся к стене, были не просто бездомными; даже сатанист знал, что бездомные - это в основном невезучие, бесправные и невменяемые безумцы; нет, это был какой-то другой вид человеческого отчаяния. Наркоманы и... что-то еще.

- Где Подпруга? - спросил я.

Она подергала себя за бороду, потянула несколько раз сильно, отчего у нее клацнула нижняя челюсть. “Только вниз. Еще семь вниз”.

Она указала на самую глубокую тень в углу напротив него. Он был рад, что был в ботинках, когда пересекал комнату. Он перешагнул через что—то — кого-то - и последовал за тонким лучом фонарика в большую трещину в стене.

Еще один почерневший бетонный коридор, там, внутри, покрытые запекшейся пылью трубы вдоль потолка.

Баттервик совершенно отчетливо услышал бессловесный голос где-то внутри себя; это был голос, который всегда был там; был в каждом. Он никогда раньше не слышал этого так отчетливо.

Это говорило ему не продолжать.

Он продолжал. Он всегда так делал.

На третьем этаже внизу трахались грязные мужчины и женщины, вялыми парами и вонючими кучами, за исключением белого парня, деловито сосущего трубку с крэком; на парне было что-то похожее на остатки очень дорогого костюма от Армани; его вялый серый член свисал из расстегнутой ширинки, и он наблюдал за тем, как другие вяло трахаются; один мужчина трахал потерявшего сознание мальчика в задницу. От этой сцены желудок Баттервика попытался выползти изо рта.

Он пробирался через людей, распростертых на полу, через разбросанные шприцы.

Если одна из этих игл проткнет подошву твоего ботинка, ты заразишься ВИЧ, подумал он. К черту Роланда, к черту Роланда.

Но он продолжал.

Четвертый этаж ниже, похоже, был обычным отхожим местом; ему пришлось пробираться через кучи дерьма, через лужи рвоты и мочи и два покрытых пятнами высохших трупа. Они были мертвы, не так ли? Или он видел, как они дергались?

Пятым этажом ниже. Две опрятные женщины с коротко подстриженными волосами, одна чернокожая, другая белая, аккуратно одетые в рабочие рубашки и белые шорты, сидели на одеяле для пикника посреди большой пустой комнаты, в единственном пятне света от серебряного канделябра, стоявшего на полу. Там была плетеная корзинка для пикника, и фарфоровые тарелки, и бутылка белого вина, охлаждавшаяся в серебряном ведерке, и их серебро позвякивало о тарелки, когда они ели то, что выглядело как интимные части человека, приготовленные на гриле; это выглядело так, но могло и не быть.

Там было холодно, от их дыхания шел пар, и от блюда тоже шел пар. Они даже не подняли глаз, хотя он стоял всего в пятидесяти футах от них.

Убедившись, что это не сон, Баттервик пошел дальше, вниз по следующей лестнице.

На шестом этаже внизу было темно, здесь не было света, и его фонарик, казалось, освещал пространство всего в двух футах перед ним. Он слышал причмокивающий звук, чавканье и влажные шлепки, время от времени голос с телевидения. Та блондинка из дневного ток-шоу. “... Джуди не уверена, почему она чувствует, что должна делать все это, и сегодня у нас есть психиатр, который ...”

Он поспешил дальше... Ему показалось, что голос произнес: “Баттервик, когда он...” Когда он прошел через дыру в стене, обнаружил лестницу, ведущую вниз, к...

* * *

... седьмой этаж ниже представлял собой лес тел, большинство из которых были мертвы, подвешенных к потолку за шею на полозьях, и они двигались по полозьям, как одежда в химчистке. Некоторые были мумифицированными, некоторые свежими, некоторые не совсем мертвыми, но больше всего его беспокоило то, что все они висели не по центру, как будто комната была каким-то образом наклонена; они указывали на какой-то другой центр тяжести. Один мужчина, висящий, дергающийся, пытался трахнуть тело перед собой. “Масло...”

“... фитиль”.

Восьмой этаж вниз был хорошо освещен флуоресцентными лампами на кафельном потолке; в комнате было чисто как стеклышко. Баттервику показалось, что он видит мужчин в безупречно чистых костюмах и униформе, стоящих за хромированными столами, указывающих на карты, говорящих о распределении средств, щелкающих калькуляторами, ноутбуками и использующих алюминиевые инструменты с длинными суставами, которые он не мог идентифицировать. Но он не мог видеть этих мужчин; он не мог видеть женщин в одеяле для пикника. Должно быть, что-то было в тумане, маслянистый пар, висевший в воздухе с запахом горелого пластика; что-то, что заставило его увидеть эти аномалии, и он решительно отвернулся от мужчин, хотя слышал, как они начали двигаться к нему; он услышал щелканье инструментов в их руках, каких-то загадочных металлических инструментов, и он подбежал к щели в стене в форме перекошенного треугольника, нырнул в нее — затем остановился, обернулся и посмотрел назад. Там, сзади, была темнота, просто темнота и дым.

Он прошел по коридору и спустился по лестнице — на этот раз веревочной, сделанной из старой проволоки и одежды, — и спустился по ней на девятый этаж вниз, прошел по коридору и нашел маленькую комнату, всего десять ярдов на семь, и в ней увидел...

Куча древнего бумажного хлама.

Комната принесла некоторое облегчение, но также и разочарование: здесь не было ничего, чего он мог бы видеть, чего следовало бы бояться. В дальнем углу горела лампа, прикрепленная к трубе в потолке. У ближайшей стены справа от него стояла помятая картотека.

А в дальнем углу - куча мусора высотой около трех футов, спускавшаяся к его ногам, и обрывки ее покрывали нижнюю часть пола. Просто стопка бумаги, по большей части пожелтевшей, гниющей; на страницах были слова на десятках языков и глифы; там были герметические символы, математические фигуры, иероглифы и великое множество слов на латыни. Он подошел к верхнему краю кучи и позвал: “Подпруга?”

Никакого ответа, кроме, возможно, шороха из-под бумаги. Крыса в гнезде или большой термит, пожирающий мякоть, подумал он.

Он обдумал то, что видел на предыдущем этаже. Это действительно было место магии; если бы у него не было всего лишь галлюцинации. “Подпруга” могла бы быть здесь.

Он шагнул к куче бумаг. - Подпруга?

- Quis turbat quietem ei quiescere nequit? - раздался тонкий стариковский голос, капризный и презрительный.

Голос доносился из-за кучи бумаг. Он узнал кое-что из латыни, но...

“ Боюсь, - сказал Баттервик, “ что, гм, моя латынь подзабыта. Вы говорите по-английски? Он облизнул губы; это было все равно что провести сухой тряпкой по загорелой коже. “Я ... меня прислал Роланд". … Он сказал, что я могу попросить Книгу обязательств ...”

- Кому ты отдашь себя, крошка?

“За … Люцифера Света; за Того, Кого называют многими именами”.

“ Здесь не нужно произносить никаких других имен. Вы можете называть его Артуром, или Чангом, или Беатрис, если хотите. Все, что угодно.

Бумага начала трепетать ...

Баттервик подошел ближе и увидел, что куча была составлена из всевозможных бумаг; некоторые из них были похожи на папирус; некоторые - на пергамент, исписанный гусиным пером; другие были расчесаны изящным восточным почерком, написаны китайскими буквами; были иллюстрации, страницы, вырванные из старинных иллюстрированных рукописей; были и современные страницы. Не было двух последовательных страниц, лежащих вместе, каждая была сиротой, утерянной из родительской книги. И они двигались, перетасовывались, они, казалось, перестраивались внутри, все быстрее и быстрее, яростно шурша, расплываясь, сортируя стопку бумаг, как будто куча мусорной бумаги печатала, организовывала какую-то часть себя в ...

У его ног лежала книга. На обложке книги не было написано "Книга обязательств"; также не было и названия на латыни, или на греческом, или каким-либо другим шифром, как это было обычно для гримуаров.

Заголовок, написанный красным на коричневой коже по-английски, гласил:

ТВОИ СЛУГИ В АДУ

Это, подумал он, наклоняясь дрожащими руками, чтобы поднять книгу, было настоящим волшебством. Роланд не мог этого устроить. Теперь все было возможно.

Он взял книгу, встал и увидел маленького человечка в монашеской рясе, стоявшего по колено в оставшейся куче бумаги. Спереди на его мантии виднелось старое-престарое коричневое пятно, которое, как Баттервик почему-то знал, было кровью. Лицо мужчины было худым; нос длинным, подбородок узким, глаза ...

Ни в его лице, ни в его руках не было ничего необычного.

Его глаза ...

На самом деле он был совершенно нормальным.

Его ...

Баттервик повернулся и выбежал из комнаты, охваченный беспредметной паникой. Он поднимался по лестницам и спускался по коридорам, не глядя на то, что находилось в комнатах; он смотрел только на то, через что ему приходилось перешагивать, и бежал дальше, неся книгу, фонарик и пистолет. И продолжал карабкаться, пока не выбрался на открытый воздух.

Но весь день и всю ту ночь в воздухе, куда бы он ни пошел, пахло нечистотами, как бы он ни мылся и ни переодевался, и никто, кроме него, не чувствовал этого запаха.

В квартире Баттервика была ночь, и он готовился.

Это был простой отказ воли со стороны Роланда, решил Баттервик, убирая со стола в своей квартире-студии, задергивая шторы и готовясь колдовать по книге. Роланд знал о Синче, об этом месте; он, должно быть, был там, должно быть, пытался достать книгу в какой-то момент. И пал духом. Некоторые из этих темных комнат под комнатами, под этой галереей мусора, потребовали от Баттервика всего мужества. Роланду не удалось собрать все свои нервы до последней капли; он полностью потерял самообладание. Возможно, увидев старика, обычного старика с обычной улыбкой и обычными глазами, Роланд запаниковал и убежал, и Баттервик мог это понять: совершенно без причины безобидный, тихий старик Синч был самым страшным существом, которое Баттервик видел под городом, девятью уровнями ниже.

И все же — странно, что Роланд дрогнул. Но, возможно, разница была: у Роланда и без того было так много. У него был контроль над другими; были женщины, и ему не нужно было работать. У него не было достаточной мотивации. Но Баттервику, с другой стороны, нечего было терять.

Терять нечего ...

Он повернулся к столу, включил настольную лампу и открыл книгу.

Настольная лампа погасла. Темнота разлилась по столу.

“Черт!” Дрожа от такого совпадения, он пошел за другой лампочкой. Заменил лампочку, лампа зажглась — и перегорела.

Он слышал, как стучит в ушах его сердце. “Магия проистекает из Истинной Воли, которая проистекает из мужества”, - напомнил он себе вслух.

У него закончились лампочки. Он подошел к каминной полке, нашел черную свечу в подсвечнике, зажег ее, поднес к столу - и книга это терпела. Пламя затрепетало, но осталось гореть.

Книга настоящая! сказал он себе. Уже: конкретные результаты. Вот она, сила!

Он прочитал первую страницу Книги обязательств:

ВЫ ПРОШЛИ ЧЕРЕЗ ДЕВЯТЬ ТЕМНЫХ МЕСТ, ЧТОБЫ НАЙТИ ЭТОТ ЛОГОТИП. ВЫ ДОСТИГЛИ ТОГО, ЧЕГО ДОСТИГЛИ. ВЫ С НАМИ. МЫ С ВАМИ. МЫ ТВОИ СЛУГИ: РАЗВЕ ЭТО НЕ ОБЕЩАНИЕ? В ДРУГИЕ ВРЕМЕНА ЭТА КНИГА БЫЛА НАПИСАНА НА КОЖЕ, На СВИТКЕ, СТРАНИЦА ЗА СТРАНИЦЕЙ СОЗДАВАЛАСЬ ОНА САМА. ОДНАЖДЫ ЕГО НАШЛИ Под ВОСЕМЬЮ ПЕЩЕРАМИ: ПОЗЖЕ - Под ВОСЕМЬЮ ГРОТАМИ. РАЗВЕ МЫ НЕ ТВОИ СЛУГИ? РАЗВЕ ТЫ НЕ ДОСТИГ ТОГО, ЧЕГО ДОСТИГ? ПРОИЗНЕСИТЕ ЭТИ ИМЕНА: КИРОС, ЗАЙРОС, КАЛЛОС, И ПОЧУВСТВУЙТЕ ВСЕМ СВОИМ СУЩЕСТВОМ ДОМИНИРОВАНИЕ, КОТОРОЕ ВЫ ВЫБИРАЕТЕ, ВИДЯ ЭТИ ЗНАКИ: ... ИБО ЭТО ЗАКЛИНАНИЕ ДОМИНИРОВАНИЯ Над ЖЕНЩИНАМИ. РАЗВЕ ЭТО НЕ ВАШЕ ПЕРВОЕ ЖЕЛАНИЕ?

* * *

“Как будто оно читает мои мысли”, - пробормотал Баттервик со смешком. Затем он подумал: "Откуда оно знает, что я мужчина, желающий доминировать над женщинами?" Книга должна быть только для посвященных мужского пола … Он перевернул страницу, много страниц, читая дальше. Видя, ЧТО ЭТО ЗАКЛИНАНИЕ ГОСПОДСТВА Над МУЖЧИНАМИ НА ВОЙНЕ … ЭТО ЗАКЛИНАНИЕ ГОСПОДСТВА Над ВСЕМИ СВЯЩЕННИКАМИ, КОТОРЫЕ СЕЙЧАС СЛУЖАТ НАД ВАМИ … ЭТО ЗАКЛИНАНИЕ РАЗРУШЕНИЯ … ЭТО ЗАКЛИНАНИЕ САМОИСЦЕЛЕНИЯ … ЭТО ЗАКЛИНАНИЕ ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ … ЭТО ЗАКЛИНАНИЕ ПРЕОБРАЖЕНИЯ ...

Баттервик вернулся на несколько страниц назад — правильно ли он понял? Заклинание вечной жизни? И снова это было всего лишь несколько слов и визуализация, несколько символов, которые нужно было прояснить в уме. Обычно для любого заклинания нужно было заставить себя сосредоточиться, выбрать астрологически полезные дни, все точно освятить, использовать в палочке именно тот сорт дерева, чтобы правильные благовония, горящие на алтаре правильного типа, были направлены именно в нужном направлении. Но это волшебство казалось невозможной простотой. И если подобные вещи действительно работали, почему он никогда не видел этого раньше?

Но тогда настоящая вещь должна была бы быть редкой ...

Ну, естественно, сначала он произнесет заклинание вечной жизни ...

Но, случайно или нет, в этот момент он прочел в книге строчку, которую раньше не заметил:

РАБОТЫ ДОЛЖНЫ ВЫПОЛНЯТЬСЯ ПО ПОРЯДКУ: В ЭТОМ ВАШЕ ПРЕВОСХОДСТВО. НЕЛЬЗЯ УПУСКАТЬ ИЗ ВИДУ НИ ОДНУ РАБОТУ. КАЖДУЮ ПО ПОРЯДКУ … Что ж. Он должен вернуться к началу — и проделать свой магический путь через все работы, по порядку, одну за другой. Начиная с его необузданной похоти — Хвала сатане! — к Сэнди Освальд.

Баттервик в изумлении уставился на Сэнди сверху вниз, когда ее голова склонилась над его промежностью. Казалось, само его удовольствие было ошеломляющим, так что ей приходилось работать с удивительной энергией, чтобы поддерживать его твердость. Работа потрясла его. Он предполагал, что первое знакомство будет именно таким, и ему придется брать книгу с собой на работу, использовать ее в кладовке рядом с ней, или следовать за ней домой и совершить обряд на крыше ее дома, или ...

Но через полчаса после того, как он произнес эти слова и был занят копированием заклинания в свой дневник (что, если книга каким-то образом была уничтожена?), раздался стук в дверь.

Изумление за изумлением: она была там, стояла в дверях и начала раздеваться, как только вошла, с видом женщины, готовящейся к визиту гинеколога. Теперь ее золотисто-каштановые волосы взметались по обнаженным плечам при движении головы; ее упругие, вздернутые груди подпрыгивали; груди, приятно усыпанные веснушками. Она не была особенно хороша в том, чтобы отдаваться напору. Он безжалостно вонзился в нее, ища более глубоких ощущений, и она не возражала, едва издав ни звука. Она не произнесла ни слова с тех пор, как вошла, кроме как сказать: “Трахни меня. Трахни меня, пожалуйста”. Сказано без настоящей страсти, но с чем-то похожим на настойчивость.

Он отбросил изумление и остатки страха из-за неестественности всего этого и сосредоточился на ощущениях, на обладании ею, возбуждение нарастало в нем, и вскоре он подавил редкий, обескураживающий рывок.

Она задрожала и без сознания упала к его ногам.

“ Сэнди? Баттервик опустился на колени и приподнял ее голову. Она дышала. Просто без сознания. Когда она очнется, чары рассеются? Станет ли она звать полицию?

Он оставил ее на плетеном коврике и пошел налить себе бокал вина, посидеть на диване и подумать. Он посмотрел на девушку, лежащую на боку и тихо похрапывающую, подтянув колени; он посмотрел на книгу; он посмотрел на девушку; он посмотрел на книгу ...

Он почти снова услышал тот бессловесный голос и загнал его обратно, внутрь себя.

Он допил вино, налил еще два бокала, выпил и их тоже. Затем опустился на колени рядом с ней и стал играть с ее телом. Возбуждение снова охватило его — но он хотел, чтобы она откликнулась.

Он вернулся к книге и с нарастающим жаром желания еще раз прочитал Имена Силы:

КРИОС, КАРНОС, СУМБОС—

Подожди.

Это была первая страница, не так ли? Но это были не те Священные Имена, которые он читал раньше.

Он открыл свой дневник, куда записал заклинание.

КИРОС, ЗАРОС, КАЛЛОС. Разные.

Он вернулся к книге. Был ли он на нужной странице? Был. Должно быть, он записал неправильно. Но его память тоже казалась неверной.

Неважно. Вино, поздний час. Положись на книгу.

ВЫ ПРОШЛИ ЧЕРЕЗ ДЕВЯТЬ ТЕМНЫХ МЕСТ, ЧТОБЫ НАЙТИ ЭТОТ ЛОГОТИП. ВЫ ДОСТИГЛИ ТОГО, ЧЕГО ДОСТИГЛИ. ВЫ С НАМИ. МЫ С ВАМИ. МЫ БЫЛИ ТВОИМИ СЛУГАМИ: РАЗВЕ НЕ В ЭТОМ СУТЬ?

— и дальше вниз —

... МЫ ТВОИ СЛУГИ? ТЫ ЧЕГО-НИБУДЬ ДОСТИГ? НАЗОВИ ЭТИ ИМЕНА: КРИОС, КАРНОС, СУМ-БОС...

Нет. По большей части все было по—другому, не так ли?

Он поднес свой дневник поближе к книге. В дневнике было написано: "МЫ - ТВОИ СЛУГИ". РАЗВЕ ЭТО НЕ ОБЕЩАНИЕ?

В книге было написано "МЫ БЫЛИ ТВОИМИ СЛУГАМИ". РАЗВЕ ЭТО НЕ ПРЕДПОСЫЛКА ...

Были? Предпосылка?

Как вообще могло быть написано "были"? Конечно, он бы заметил это — потому что это не имело смысла. Если только это не относилось к какому-то древнему, атлантическому времени; можно ожидать, что у любого великого мага было какое-то предыдущее воплощение. Должно быть, так.

Он снова взглянул на текст на первой странице книги.

ВАС ПЕРЕДАВАЛИ ИЗ РУК В РУКИ Через ДЕВЯТЬ ТЕМНЫХ МЕСТ, ЧТОБЫ НАЙТИ ЭТОТ ЛОГОТИП. ВАС ОБВИНИЛИ. ВЫ С НАМИ. МЫ С ВАМИ. МЫ НЕ БЫЛИ ТВОИМИ СЛУГАМИ: РАЗВЕ ЭТО НЕ ПРОЛОГ? В ДРУГИЕ ВРЕМЕНА ЭТА КНИГА БЫЛА НАПИСАНА НА КОЖЕ ...

О нет. Все снова изменилось, не так ли?

Должно быть. В первый раз тон был почти подобострастным; он заметил это. Теперь он был почти пренебрежительным. И все же, здесь все же были магические слова, так там говорилось, для подчинения любой женщине. Для обладания ею.

Должно быть, это проверка его Воли, предположил он. И еще одно свидетельство магической природы этого гримуара.

Он произносил слова, которые теперь были написаны в лежащей перед ним книге; он визуализировал; он концентрировался...

Раздался стук в дверь.

Он посмотрел на Сэнди, потом на дверь, потом на книгу, потом снова на дверь. Еще один стук. Сильнее.

“Кто, эм, кто это?”

Ответа нет. Возможно, другая женщина. Возможно, сучка из кафе, которую он желал. А почему бы и нет? Он нетерпеливо подошел к двери, отпер ее и ... трое мужчин втолкнулись внутрь.

Они были бледными людьми, хотя один из них был чернокожим. В основном они были одеты в лохмотья; он узнал в одном из них белого мужчину, который сосал трубку с крэком, в грязном, изорванном костюме "под городом". Они протиснулись мимо него, захлопнув за собой дверь. Все трое со спутанными волосами, с сильным зловонием и горящими, живыми глазами. Двое белых мужчин и один чернокожий стояли на коленях рядом с Сэнди, обнимая ее. Они не произносили ничего, кроме обиженно звучащих бессмысленных слогов. “Мгх! Ззз-эб-бубубух...” Нытье.

Он попятился к своему столу, выдвинул ящик, вытащил пистолет, хрипло сказал дрожащими руками: “Отойди от нее. Она моя. Я буду стрелять”.

“Мн... пу-уффффф...” Они насиловали ее все еще бессознательное тело. Засовывая свои покрытые коркой грязи члены ей в рот, в анус, во влагалище, поворачивая ее, как надувную секс-игрушку, чтобы получить нужный ракурс, ни один из троих не потрудился снять штаны. Расстегнутые ширинки. Вонь. Тихое хрюканье. Лихорадочные глаза под тяжелыми веками. Игнорирую его.

Он поднял пистолет — потом подумал: так или иначе, если девушка не придет в себя, если они сойдут с ума, когда я начну стрелять, и убьют ее, меня могут обвинить. Будет вызвана полиция, они быстро прибудут сюда, и пристрелив одно из этих существ — а он знал, что это существа, — или даже двух из них, вероятно, не помешает третьему добраться до него ...

Он опустил пистолет, тяжело дыша. Он допил остатки вина, опустился на диван, наблюдая за ними. Его желудок подступает к горлу.

Когда-то они были людьми; теперь они стали демонами: это было ясно. Они были одержимы, и не только одержимыми. Очевидно, вторая операция передала им девушку. Своего рода жертва. Но почему?

“ Я знаю, что это такое, ” сказал он вслух, охваченный внезапным вдохновением. “ Я дурак. Конечно! Он должен был произносить заклинания в неповторяющейся последовательности! Он мог повторить первое только тогда, когда проделал все остальные — и в любом случае, как только он достигнет силы Сверхмагуса, Истинной Воли, с помощью действий, описанных в книге, ему не понадобятся заклинания господства. Желать женщину на таком уровне означало обладать ею.

Мужчины все еще почти беззвучно, без устали терзали девушку, темные качающиеся фигуры в полутемной комнате. От их вони задыхался воздух. Он зажег две палочки благовоний и повернул свой стол так, чтобы он находился между ним и ними и мог смотреть на них во время работы. Не спускать с них глаз, не глядя на них; он не мог смотреть на них прямо. В этом взгляде он увидел лицо Сэнди; бессознательное и все же чувствующее — и он в одно мгновение увидел ее такой, какой она, должно быть, была в детстве. Чья-то дочь. И он был поражен глубиной собственных чувств: больше, чем он мог вынести. Благодаря долгой практике, отточенному мастерству, он перестал беспокоиться.

Он должен сосредоточиться на том, чтобы установить реальную власть над Магией ночи. Он чувствовал , что его следующее усилие изгонит этих троих , как оно уничтожило Роланда ...

О да, Роланд должен умереть, и немедленно. Было очевидно, что задумал Роланд, но это обернулось бы против него ...

Взволнованный, он перешел к следующему действию. ЭТО ЗАКЛИНАНИЕ ГОСПОДСТВА Над МУЖЧИНАМИ НА ВОЙНЕ. Оно гласило:

ЭТО ЗАКЛИНАНИЕ ПРОЧТИТЕ ВСЛУХ ТРИЖДЫ. ПРОЧТИТЕ ЕГО ТРИЖДЫ, И НА ТРЕТИЙ РАЗ ДЕЛО БУДЕТ СДЕЛАНО.

Я ЗАКЛИНАЮ И ПРИКАЗЫВАЮ ВСЕМ СЛУГАМ АДА ВО ИМЯ ТОГО, КТО ИМИ ВЛАДЕЕТ [здесь визуализируйте символы, написанные на полях] И ПРИКАЗЫВАЮ ИМЕНАМИ МЕРРИНУС, ЭРИН, ДЖАЯРР ДОББСУС, СОБИРАЮЩИЙ ГЛАЗА, ЗЕЛОС КОРИНМЕХ — ТЕПЕРЬ ПОРАЗИ МОЕГО ВРАГА, ТОГО, ЧЬЕ ИМЯ Я СЕЙЧАС ПРОИЗНОШУ, ЧЕЙ ОБЛИК я ВИЖУ —

Тут Баттервик представил себе Роланда и произнес его имя.

— И С ПОКОРНЫМ ПОСЛУШАНИЕМ МОИХ СЛУГ В АДУ, ИХ КОГТЯМИ И ХЛЕЩУЩИМИ ХВОСТАМИ Я ПОРАЖАЮ ЕГО — ИХ ПЛАМЕНЕМ И ФУРИЯМИ — И С ОГРОМНЫМ СТРАДАНИЕМ Я ПОРАЖАЮ ЕГО И ПРИКАЗЫВАЮ ЕМУ ПРЕДСТАТЬ ПЕРЕДО МНОЙ И БЫТЬ УНИЧТОЖЕННЫМ, КАК ПРЕДПИСАНО — ЭТО я ПОВТОРЯЮ ЕЩЕ ДВАЖДЫ.

Баттервик увидел, что трое мужчин, если это были они, прекратили свою жестокость, оставили Сэнди, едва живого, тихо истекать кровью на его ковер, когда они стояли на коленях перед ним, свесив руки, их головы дергались от его слов; казалось, они охвачены безмолвной агонией, как будто слова были ударами плети, как будто проклятия били и по ним; или, возможно, это был беззвучный смех.

Баттервик начал второе повторение, читая из книги:

Я ЗАКЛИНАЮ И РАЗВРАЩАЮ ВСЕХ СЛУГ АДА ВО ИМЯ ТОГО, КТО ИМИ ВЛАДЕЕТ … И ПРОКЛЯТЫ ИМЕНАМИ МЕРАК, ЭРУС, СТАНГИВАНН, КОТОРЫЙ ЯВЛЯЕТСЯ НОЖНИЦАМИ ДЛЯ ЯЗЫКОВ, ЗЕЛОУС КОРМАК...

Голос Баттервика дрогнул, здесь он почти сорвался. Коррумпирован? Меррак? Слова и названия менялись, и он все равно был вынужден читать их; он не осмеливался остановиться на полпути.

А ТЕПЕРЬ ПОРАЗИ МОЕ БЕЗУМИЕ, ТОТ, ЧЬЕ ИМЯ — ВЫМЯ, На ЧЕЙ ЛИК я МОЧУСЬ -

(На вымя? Помочиться?)

Баттервик попытался представить себе Роланда, но обнаружил, что смотрит на свой собственный образ — на собственную фотографию на стене в рясе послушника, времен его первого посвящения, когда он читал дальше, на той же странице, которую читал мгновением раньше:

— И С СУБЪЕКТИВНЫМ ПОСЛУШАНИЕМ, КАКОГО НЕТ У СЛУГ АДА, ИХ КОГТЯМИ И ХЛЕЩУЩИМИ ХВОСТАМИ Я ПОРАЖАЮ — ИХ ОГНЕМ И РЕБЯЧЕСТВОМ — И С ОГРОМНЫМ СТРАДАНИЕМ Я ПОРАЖАЮ ЕГО И ПРИКАЗЫВАЮ ЕМУ ПРЕДСТАТЬ ПЕРЕДО МНОЙ И БЫТЬ УНИЧТОЖЕННЫМ, КАК ВСЕГДА, НАПРАСНО —

Раздался стук в дверь.

Чернокожий мужчина с серым лицом встал, подошел к двери и открыл ее — и вошел улыбающийся Роланд.

Он посмотрел на троих мужчин и женщину, рассмеялся и закрыл за собой дверь. Потерявшийся чернокожий мужчина попятился от него и присоединился к остальным.

Роланд достал свой пистолет, автоматический 45-го калибра, и спокойно проверил заряд. - Да, похоже, он заряжен, - пробормотал Роланд.

Баттервик представил себе, как Роланд обращает это на себя, совершает самоубийство.

Роланд включил верхний свет и направил пистолет на баттервика. “ Я слышал, как ты звал меня. Я пришел. Но я знаю об этой книге. Если понадобится, я убью тебя, а потом отдам пистолет одному из этих безмозглых паразитов — конечно, это не мой пистолет, — и они будут играть с ним, пока не приедет полиция, и они возьмут вину на себя … Тебе действительно не следовало вступать в заговор с этими двумя дураками ... ”

В ярости Баттервик приступил к работе в третий раз.

Я ОТПРАВЛЯЮСЬ СЛУЖИТЬ ВАМ В АДУ ВО ИМЯ ТОГО , КТО ...

Баттервик уставился на книгу. Текст снова изменился.

В ИМЕНАХ МЕРРИЛИН, ЭННИ, ЗЕЛЬДА—

- Ужасающие имена, Баттервик, - хихикнул Роланд.

Баттервик перестал читать вслух. Но его глаза уловили остаток, и с каждым слогом желудок сжимался.

... И С ПОКОРНЫМ ПОСЛУШАНИЕМ САМОГО НИЗКОГО ИЗ СЛУГ я НАЧИНАЮ СВОЕ СЛУЖЕНИЕ В АДУ — ТО СЛУЖЕНИЕ С ОПУЩЕННЫМИ ГУБАМИ, С БЕСКОСТНЫМИ ТРЯСУЩИМИСЯ РУКАМИ, С БЕСХРЕБЕТНОЙ ДРОЖЬЮ, К КОТОРОМУ я СТРЕМИЛСЯ СЛОМЯ ГОЛОВУ ВСЮ СВОЮ ГЛУПУЮ, ПУСТУЮ, ГРУБУЮ, ЭГОИСТИЧНУЮ ЖИЗНЬ - ТО СЛУЖЕНИЕ В АДУ, КОТОРОЕ ПРИКАЗЫВАЕТ МНЕ НАВЕЧНО УНИЧТОЖИТЬ СЕБЯ, КАК ПРЕДПИСАНО, ЭТО я ПОВТОРЯЮ ВЕЧНО, КАК ГРЯЗНЫЙ, БЕЗМОЗГЛЫЙ, БОРМОЧУЩИЙ РАБ, КОТОРЫМ я СТАЛ В ОБОЖЕСТВЛЕНИИ МОЕГО ЛИЧНОГО БОГА, ТО ТЩЕСЛАВИЕ, КОТОРОЕ, ЖЕЛАЯ ВСЕГО, УНИЧТОЖАЕТ ВСЯКУЮ ПОДЛИННУЮ ВОЗМОЖНОСТЬ. Я СОБАКА, ГОНЯЮЩАЯСЯ За СОБСТВЕННЫМ ХВОСТОМ И ОТГРЫЗАЮЩАЯ ЕГО, А ЗАТЕМ ОТГРЫЗАЮЩАЯ СЕБЕ ЗАДНЮЮ ЧАСТЬ, я...

Сэнди закричала. Роланд посмотрел на нее — и Баттервик посмотрел на нее и увидел нечто, что сбило его с толку: он увидел, как четверо мужчин терзают Сэнди, отрывая от нее куски — убивая ее, совершенно определенно убивая ее — руками и зубами, словно стая диких собак, разрывающих ее плоть на части, четверо мужчин бьются в расползающемся пятне —

И одним из них был он сам.

Двойник, подумал он. Насмешливое демоническое воспроизведение самого себя.

Роланд тоже уставился на четверых мужчин — и не без настоящей ненависти. Роланд засунул пистолет 45-го калибра за пояс. “Я не думаю, что в конце концов будет необходимо стрелять в вас, Баттервик ...” Он пробормотал, скривившись.

Баттервик, настоящий Баттервик, повернулся и схватился за ящик стола, в котором хранил свой пистолет. Он убьет Роланда, убьет троих мужчин, убьет двойника, избавит Сэнди от страданий, доберется до границы, любой границы...

Ящик не открывался. Нет, его пальцы не могли нащупать ручку. Нет, нет, дело не в этом (Сэнди издал булькающий звук и задергался с какой-то окончательностью), он касался ручки, но она была слишком скользкой или ... Нет. Он не мог нащупать ручку. Тут он понял, что больше не видит своих рук на ручке ящика.

Он не мог коснуться металла, дерева. Он посмотрел вниз на себя — его там не было. Ног не было. Он поднял руки — и не смог их увидеть. Не мог чувствовать себя физически. Он был... просто точкой зрения. Отделенный от своего тела.

Физически … Физически он был в другом конце комнаты. Его тело стояло на коленях рядом с девушкой.

Через всю комнату, терзая Сэнди. Издалека, очень издалека, он чувствовал, как ее плоть увлажнилась под его руками.

“ Роланд—Роланд! Баттервик позвал. Не совсем слыша собственный голос.

Роланд покачал головой, но не в ответ Баттервику. Роланд его не слышал. “Боже, Баттервик, ты отвратительный ублюдок, проявившийся таким образом”.

Сэнди умерла. Четверо мужчин потеряли к ней интерес, когда она стала совершенно безжизненной. Они медленно поднялись на ноги и на мгновение замерли, словно ожидая команды.

Баттервик увидел другую Сэнди, стоявшую у эркерного окна, выходящего на улицу, — прозрачную Сэнди; в основном только ее голова и схематичное подобие тела. Ее дух. Она казалась намного более существенной, чем он. Она смотрела на его точку зрения; казалось, чувствовала его там. “Я рада, что все закончилось”, - сказала она. “Для меня все закончилось. Забавно, что раньше это имело значение. Как вертушки. Все было вертушками. Теперь они перестали вращаться. Я могу простить тебя, Баттервик. Но я не думаю, что это тебе поможет.

Затем свет сместился, и она исчезла; на полу были только ее разорванные останки.

Баттервик, стоявший рядом с ее телом, посмотрел в сторону двери; то же самое сделали и остальные трое, словно свора дрессированных собак, услышавших зов своего хозяина. Они подошли к двери и вышли за нее.

Внезапно Баттервик оказался в холле. Он проплыл по коридору к лестнице и спустился по ней, следуя за четырьмя мужчинами, с рук которых на ковер капала кровь. Перемещаемое тело Баттервика и трое незваных гостей ... Мистер Фуллер, владелец, наверняка накричал бы на него за то, что с него капало...

Поворачивай назад. Не ходи с ними.

Он пытался сдержаться, но продолжал плыть за ними; точка обзора, наблюдение: на шаг, всего на шаг позади тела Баттервика, когда оно спускалось по лестнице вслед за тремя другими. Он последовал за своим телом на улицу, и вниз по улице, и еще по одной улице, и еще по одной, пытаясь уйти, повернуть назад, никогда не имея возможности остановиться, влекомый нерушимой привязью, каким он всегда будет.

Вниз, сквозь ветхий забор, через пустырь, в щель в стене, по вонючему коридору. Он ничего не чувствовал, но чувствовал все вокруг.

Он последовал за своим телом вниз через дыру в полу.

* * *

Роланд смотрел, как они выходят за дверь. Он закрыл ее за ними. Интересно, есть ли здесь что-нибудь, связывающее его с девушкой. На нем были перчатки, так что отпечатков нет. Он направился к двери. Потом остановился, обернулся и посмотрел на книгу. Он пожал плечами и пересек комнату. Книга теперь лежала закрытой, хотя он не видел, как Баттервик закрыл ее. Заголовок гласил:

ТВОИ СЛУГИ В АДУ

Он открыл его.

ВЫ ПРОШЛИ ЧЕРЕЗ ДЕВЯТЬ ТЕМНЫХ МЕСТ, ЧТОБЫ НАЙТИ ЭТОТ ЛОГОТИП. ВЫ ДОСТИГЛИ ТОГО, ЧЕГО ДОСТИГЛИ.

Он усмехнулся. Он знал, как это работает. Болван Баттервик был не первым, кого он накормил до отвала.

Он закрыл книгу — и увидел неизбежное новое название.

ТВОЕ СЛУЖЕНИЕ В АДУ

Роланд улыбнулся. Ему действительно нужно убираться отсюда. Но он не смог удержаться и заглянул внутрь — открыл на случайной странице, ближе к концу. Прочел отрывок. Побледнел.

Роланд быстро закрыл книгу. И прежде чем обложка полностью захлопнулась, ее страницы задрожали, зашевелились, как колода карт в руках больного спазмом, и взлетели в воздух, подняв бумажный шквал, заставивший его попятиться. Рассыпавшаяся книга, облако страниц, закружилось в воздухе по спирали к заброшенному камину, поднялось по дымоходу и исчезло.

И Роланд вышел, нервно смеясь. Думая о том, что он прочитал в книге несколько мгновений назад. Более могущественные демоны любили пугать магов. Это был просто демонический стеб, беспокоиться не о чем. Ничего реального.

Но он никогда до конца не забудет того , что прочитал там ...

ВЫ, КОТОРЫЕ СЛИШКОМ УМНЫ, ЧТОБЫ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ЧТЕНИИ ЭТОЙ КНИГИ; ПРОЧИТАТЬ ЕЕ НАЗВАНИЯ ВСЛУХ; ПЕРЕСЕЧЬ БАРЬЕР И ПО-НАСТОЯЩЕМУ ПОСВЯТИТЬ СЕБЯ ТОМУ, КТО ВЛАДЕЕТ СЛУГАМИ АДА: ВАМ.

ТЫ, РОЛАНД. МЫ ЖДЕМ ТВОЕГО СЛУЖЕНИЯ В АДУ.

ТЫ СЛИШКОМ РИСКУЕШЬ, ЧТОБЫ ПОДЧИНИТЬСЯ НАМ. НО ЭТО ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ МЕНЯЕТ. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ЖИТЬ ВЕЧНО.

КОГДА-НИБУДЬ ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ УМЕРЕТЬ, ТУПОЙ СУКИН СЫН.

OceanofPDF.com

Шептуны

Cангел в отчаянии? Ничто другое не могло объяснить его выбор собеседника. Какой из меня плохой наперсник божественности! Я даже не стал “доктором” богословия; я бросил университет, не получив докторской степени за два года. Я мог бы тщеславно называть себя теологом—мирянином, но теологом-мирянином без особых дарований. Просто случайным ученым. Конечно, в тот день, в 1953 году, когда я встретил ангела, я направлялся на встречу с епископом L__________ в Нижней Саксонии, на северо-западе Германии, и это, несомненно, было частью всего...

Поезд до Ольденбурга раскачивался и грохотал пасмурным зимним днем, остановившись только один раз, с утра, в суровом маленьком Вильдесхаузене, где дизель-поезд шел параллельно реке Хант, вздувшейся из-за первого таяния льда. Я сидел у окна; справа от меня виднелась река; за ней - промокшие поля, жнивья спящих посевов, побуревшие и побитые повторяющимися ливнями с градом, пронизывающими ветрами, порывами снега, так что уже нельзя было быть уверенным, что репа - это не пшеница, а виноградные лозы - не фасоль. Чем ближе мы подъезжали к Ольденбургу, тем больше начинала заявлять о себе промышленность, фабрики походили на замки, спроектированные тупицами — они ничего не делали, чтобы смягчить суровость пейзажа, но казались его кульминацией. А небо было похоже на алюминиевую крышку, закрывающую все под собой.

В холодном вагоне второго класса находились я и еще четверо пассажиров. Слева от меня стояли пожилая женщина, молодая пара, молча держащаяся за руки, и мужчина примерно моего возраста, все они покачивались в такт покачиванию кареты, каждый смотрел на какой-то внутренний поток ассоциаций. Четверо человек в одной машине, но каждый в своем собственном мире. Конечно, никто не обратил на меня излишнего внимания: седеющий мужчина средних лет в поношенном костюме; стипендиат. Человек, которого не встретят в другом конце поездки на поезде; который прибывает на железнодорожные станции и в корабельные доки, ожидая, что там его никто не встретит. Чьими единственными друзьями были книги, время от времени место в опере и шнапс.

Это был тот день и та компания, которые придавали каждому маленькому развлечению очарование новизны: старомодная повозка, запряженная лошадьми, перевозящая сено для скота в эпоху грузовиков; приятная мысль о том, что скоро тележка с послеобеденным чаем прогрохочет по коридору, доставляя нам засохшие пирожные и некрепкий чай; мужчина, который вошел незаметно для меня, сел напротив меня.

Когда я сейчас вспоминаю, как он одевался, я нахожусь в растерянности. Мне кажется, на нем был костюм-тройка; возможно, на шее у него болтался желтый шерстяной шарф; но я так же легко могу вспомнить, что он был одет в серую грубую мантию; и опять же, мне показалось, что на нем были серебряный нагрудник, большое пальто из золотистого меха и сапоги, обтянутые мехом, как у викинга. Но этого не может быть — кто сейчас одевается с таким тевтонским излишествами? И какой предмет одежды был на нем на самом деле?

Я помню его лицо достаточно отчетливо — странно длинный подбородок, почти как у какого-нибудь художника-экспрессиониста; его серые глаза, опущенные в уголках, цвета моря на рассвете; его волосы...

Но у него не было волос, не так ли? Разве он не был лыс, а его голова была великолепно круглой и загорелой?

ДА. Но я также помню его длинные, блестящие, волнистые черные волосы, почти как у женщины.

Он посмотрел на меня; этот серый, океанический взгляд встревожил меня. Когда он вошел? В вагоне было тепло, но в коридорах гуляли сквозняки, и из-за шума поезда они сотрясались; если бы дверь открылась, я бы услышал это и почувствовал сквозняк, холодный как металл. В таком однообразном путешествии все лица были обращены в сторону двери, когда она открывалась. Я бы, конечно, заметил.

Смущенная его пристальным взглядом, я достала свою сумку и достала свои записи для епископа. Добрый епископ был незначительным экспертом по богомилианским ересям и спорам о предполагаемой связи между катарами и тамплиерами. Он был апологетом средневековых гонителей еретиков, но он был добродушным человеком, и я надеялся получить разъяснение взглядов иезуита на куртуазную любовь — к этому, размышлял я, мне придется прийти косвенно; соблазнить его, так сказать, высказать свое мнение, поскольку тема эротической сублимации в христианском мистицизме рассматривалась лишь смутно ...

“ Они все были дураками, эти мечтатели о Куртуазной любви, ” сказал мужчина с серыми глазами. По слогам его голоса … В то время я знал, что в них есть что-то странное, но не мог определить, что именно. Теперь я вспоминаю качество, которое я могу назвать только “непрекращающимся” в звучании слов — какими бы прозаичными они ни были во многих отношениях. Буквальное содержание редко впечатляло. Но каждый слог, казалось, доносился откуда-то издалека, как будто впервые он был произнесен на другом конце Вселенной и дошел до меня только в конце какого-то великого путешествия. Кроме того, конец каждого слога, казалось, снова исчезал, бесконечно сужаясь, но не исчезая совсем. И все же расслышать его было нетрудно: слова не были размытыми или “терялись вдали”. Сам голос был мягким, но вполне мужским.

Я ответил неопределенным: “Прошу прощения?”

“ Я полагаю, вы читали о концепции куртуазной любви. Эта идея общения через сублимацию - все наоборот, несмотря ни на что, Dolce Stil Novo. Но это, конечно, не имеет значения; история человеческой расы сама по себе, в частности, или с помощью макроскопии... Он сделал жест, который я принял за что-то вроде пожатия плечами. Это было движение руки, которое также означало очертание неизвестной фигуры в воздухе. Изящное отстранение.

“ Понятно, ” пробормотал я, ничего не понимая. Думаю, какие у него были острые глаза, раз он видел, что я читаю через всю машину, и читал это вверх ногами на таком расстоянии.

- Не могли бы вы мне помочь... - начал он.

Я взглянул на других людей в машине; они казались равнодушными к этому человеку и к моему разговору; никто, казалось, не подслушивал, что само по себе было странно.

- Я полагаю, вы направляетесь на встречу с епископом, - продолжал он.

Должно быть, я выглядела испуганной.

Он улыбнулся (это были все существующие улыбки, и ни одна из них) и склонил голову; сделал еще один жест рукой, который мог иметь какое—то отношение к “снятию беспокойства” - и все же это был жест, чуждый моему опыту; как жест глухого, но в словаре, который не распознал бы ни один глухой человек, хотя любой человек мог бы необъяснимым образом понять.

“Я не могу оставить того, кого вы видите здесь, слева от меня, и тех, кого вы не видите, которые также привязаны к этому джентльмену, иначе я бы сам обратился к какому-нибудь смертному духовному авторитету. У меня была возможность поговорить с ламой на пристани в Юго-Восточной Азии, когда этот джентльмен путешествовал туда, но лама отказался разговаривать. Он принял меня за нечто дьявольское. Возможно, из-за особой работы, которую мне поручили, я начинаю напоминать нечто дьявольское; или, возможно, он был слишком суеверен”.

(Это, не так ли, слова, которые он произнес? Обычно я довольно хорошо запоминаю детали внешности, разговорной речи, у меня почти фотографическая память. Но, кажется, я немного приближаюсь к его словам. Это огорчает.)

“ Я не уверен, что понимаю, ” сказал я. “ Но— откуда вам известно точное место моего назначения? Я не говорил об этом вслух со вчерашнего утра.

Мне стало отчетливо страшно; я начал подозревать, что он сумасшедший, который последовал за мной сюда; возможно, он взломал мой почтовый ящик и прочитал мою корреспонденцию. Как долго он шпионил за мной?

Я вздрогнула, подумав: месяцы? Годы?

“У меня есть потребность, ” сказал он, “ общаться с моим начальством — с моим абсолютным начальством, а не с моим непосредственным начальством. Я хочу ‘пройти через головы’ моего непосредственного начальства. Но сначала я должен объяснить: я то, что вы назвали бы "ангелом". ‘Сверхъестественное’ существо. Ничто не может быть более естественным, чем быть тем, кто я есть, но это все в стороне, я должен попытаться использовать вашу терминологию. Предвечная лингвистика, в конце концов, моя специальность: одна из причин, по которой меня выбрали для этой работы ...”

Я посмотрела на дверь, думая проскочить мимо него и позвать кондуктора. Но потом я подумал: что, если он не сумасшедший, а, наоборот, галлюцинация сумасшедшего?

В последнее время у меня было много беспокойных ночей, а дни казались пустыми. Дни казались жемчужинами, сорвавшимися с нитки и потерявшими свой блеск, ставшими бесцветными; каждый был оторван от какого-либо более крупного замысла; каждый имел внутри тень, свою собственную зернистую сердцевину. Я начал читать "Тошноту" Сартра неоднократно и со слишком большим сочувствием.

Возможно, незнакомец прочел выражение моего лица. “Нет, ты не сумасшедший и тебя не окружают безумцы. Я приношу свои извинения: мне следовало бы расширить некоторые знания”.

Он сделал еще один легкий, загадочный жест — не магический “пас”, а, скорее, способ выражения — и внезапно я понял, что он тот, за кого себя выдает.

То, как я узнал на самом деле, невозможно выразить словами. Я слышал, что утверждалось, что существуют формы знания, абсолютной уверенности, которые нерациональны, но также и не патологичны. Я всегда предполагал, что они были продуктом какой-то первобытной способности разума, которую природа сочла полезной поощрять в человечестве: способности воспринимать воображение как реальное, чтобы сделать возможным создание религии, имеющей социобиологическую функцию как одного из великих стабилизаторов общества. То есть религия как полезная фантазия. Мой собственный интерес к ней был интересом антиквара, коллекционера наиболее экзотических побочных продуктов человеческой глупости. Я рассматривал религию как антропологическое исследование, как удивительный курьез; конструкцию, подобную архитектуре, но менее реальную.

Но теперь я знал, что он ангел, так же точно, как знал, что нахожусь в поезде, что сейчас зима, что меня зовут Йоханнес, что я родился в Швейцарии и переехал в Кельн, когда мне было семь. Я знал, что ходил в среднюю школу в Кельне, и я знал, что этот человек был ангелом.

От него не исходило никакой особой ауры доброжелательности или святости; судя по его внешности, она была неопределенной. Но в нем чувствовалась "связь с бесконечностью”. Он определенно был ангелом.

Я издал какой-то горловой звук, и пожилая женщина рядом со мной взглянула на меня, а затем быстро отвела взгляд.

“Этот шум, который ты издавал, который исходит из какого-то другого центра в тебе, отличного от того, с которым я разговаривал, - сказал ангел, - это единственный звук, который они слышали от нас за это время. Остальные в машине не знают обо мне; они не могут слышать нашу дискуссию. Теперь, если я могу продолжить — мне нужно поговорить с начальником над моими начальниками. Совершенно ошибочно предполагать, что ангел находится в постоянном общении с Абсолютом, по крайней мере, когда мы находимся ‘здесь’. В этом ‘здесь’ мы спроецированы во времени; если бы это было не так, мы вообще не могли бы сопереживать человеческим делам. Корень моего существа остается вечным; но мое сознание поймано во временном, по крайней мере, в той степени, в какой я не могу знать волю Бога так непосредственно, как я мог бы знать вне Времени. Итак, вы видите, что эта проекция из вечного в субъективный поток времени законно препятствует прямому общению с Абсолютом. Однако некоторые смертные — возможно, потому, что судьбы всех смертных переплетены со Смертью, — способны молиться непосредственно в вечность. Лучше всего это удается маленьким детям; затем это могут сделать определенные люди, которые открывают определенные части себя вечному; случайный настойчивый священнослужитель. Но я не могу этого сделать. Это может показаться парадоксом, но вы можете подумать, что парадокс заставляет вселенную вращаться. Итак, вы видите: я хочу передать свое прошение через кого-то, кто может молиться, в вечность, а оттуда в ”ухо" Абсолюта".

Я обрела дар речи, хотя это давалось с трудом. “Почему?" … ”Почему бы... просто не сходить в церковь..."

“ Потому что человек, к которому я приставлен, не пойдет в церковь. Ни к священнослужителю. Это было бы последнее место, куда он пошел бы”.

“ Человек, к которому вы приставлены. … О, я понимаю ...

Прошло несколько лет с тех пор, как я читал забавную, психологически проницательную книгу мистера Клайва Стейплза Льюиса "Письма с перепутанной лентой". Письма демона демону-ученику, в которых он советует, что нашептать человечеству, как уничтожить своих подопечных. В книге утверждалось, что на каждого нашептывающего демона приходится ангел. Идея настолько знакомая, что появлялась в комедийном кино и мультфильмах. Это было слишком просто, слишком фольклорно, чтобы быть буквально правдой, не так ли?

“Значит, ангелы шепчутся со всеми мужчинами и женщинами? Ангелы и демоны?”

Мне показалось, что его взгляд метнулся к пустому месту на сиденье между мной и пожилой женщиной; или, возможно, это воспоминание сейчас - всего лишь принятие желаемого за действительное. “Не для всех мужчин и женщин. Только для тех, у кого есть душа”.

Тревожная концепция. “Не у всех есть душа?”

“У каждого есть внутри какое—то выражение духа - как волна выражает море, прежде чем снова погрузиться в него, исчезнув; не у каждого есть что-то более постоянное. Не у каждого есть душа, хотя у каждого она может развиться. Но я не могу обсуждать это с вами; я не могу раздавать ни такие дары, ни такие страдания. Я также не могу обещать вам никакой выгоды за то, что вы передадите послание для меня. Я только прошу вас сделать это; это полностью зависит от вас. Вы не будете наказаны, если решите не сотрудничать ”.

“Каково именно содержание этого сообщения?”

“ Я хочу, чтобы ты сказал: … Подожди. Подожди минутку.

Он замолчал, чтобы повернуться к мужчине рядом с собой — я думал, он собирается что-то прошептать этому человеку. Но именно тогда комната стала телескопической ...

Я не знаю, как еще это описать. Если только...

В то утро, когда я впервые сел в поезд, на улице было еще темно. Временами в окне отражался интерьер машины на фоне полумрака зарождающегося утра. Я часто зачарованно смотрел на такие отражения — они были чем-то вроде фотонегативов, но без разворота негатива. Утреннее изображение показывало путешественников — на тот момент троих — отраженными во всей их сплошной банальности, а затем увеличенными, более слабым отражением за пределами того, что было на переднем плане, трое путешественников снова отразились, своего рода утраченный эффект зеркального зала, так что трое превратились в шестерых. Лишние три казались насмешкой над печальными, незаконченными душами рефлекторов.

Теперь вагон поезда вокруг меня — не в отражении, а сам вагон — казалось, растягивался, увеличивался в размерах, повторяясь, так что я видел приглушенное эхо людей в вагоне - визуальное эхо сидящих рядом с ними. По обе стороны от толстого, бородатого мужчины в котелках напротив и слева от меня сидели два варианта одного и того же парня: слева от него была версия с ввалившимися глазами, угрюмая, демоническая; справа от него был ясноглазый, херувимский, слегка насмешливый вариант. Последний был его ангелом; первый, по-видимому, его дьяволом. Оба шептали, по очереди, по одному в каждое ухо. Казалось, они говорили по очереди, не произнося больше пары фраз. На лице этого человека появились выражения, которые я не мог разглядеть раньше — обычно эти выражения проходили слишком незаметно и слишком быстро: его реакция на шепчущих. Рядом со старухой, молодой парой и мужчиной в котелке были и другие, не менее карикатурные шептуны. Они не шептались без умолку; иногда они сидели, задумчиво глядя в пространство, покачиваясь вместе с поездом — хотя их фигуры были прозрачными, — но не совсем синхронно с покачиванием своих основных фигур.

Но ангел, обратившийся ко мне, не был похож ни на человека в котелке, ни на кого-либо еще в машине; и он не шептался со смертными в машине.

Он шептался с демоном. Демон толстяка.

Что бы ангел прошептал демону? Если бы я только мог подслушать! Я думал разобрать кое—что из этого, но это было не на том языке, который я узнал.

Я сжался в комок, забился в свой угол, словно пытаясь увернуться от мерцающих лиц рядом со смертными; я взглянул на них и отвел взгляд, взглянул и отвел. Я боялся тех, с ввалившимися глазами. Я боялся, что мое внимание привлечет их ко мне.

Затем ангел снова повернулся ко мне, и телескоп закрылся сам по себе, словно повинуясь движению его головы. Нас снова было всего шестеро в комнате, считая ангела.

“Ну вот, дело сделано, я посеял сомнение”, - сказал он.

“ Я не...… Я думал, что... Я не смог это сформулировать. И у меня так пересохло во рту.

“Нет, видите ли, я ... специалист. У большинства людей всего два шептуна — лишь у немногих их три. И третий им не шепчет! Я не являюсь выражением высшего или низшего "я" этих других; Я послан с определенной миссией. И не в первый раз. Это ужасно: я ангел, который иногда должен говорить зло. Я не "добрый" и не "злой", как вы понимаете эти вещи, но и плоть не имеет сладкого привкуса во рту. Вы выглядите сбитым с толку; возможно, приведем несколько примеров. Несколько столетий назад некий властитель в Северной Африке изобрел оружие, несколько опередившее остальной мир; это оружие разрушения он использовал бы для завоевания Европы. В то время мы работали над поощрением Возрождения и закладывали семена прав человека; этот властитель презирал европейскую и арабскую цивилизацию — он был варваром, своего рода нигилистом, который уничтожил бы как мавританскую, так и христианскую культуры и отодвинул бы сроки на столетия назад. Естественно, его темный шептун поощрял его в этом; его шептун света не смог отговорить его. Поэтому было необходимо позволить ему разыграть свои фантазии — чтобы как бы подбодрить его, но таким образом, чтобы в то же время принизить его. Я прошептал его демону, что властителю не нужно оставлять свое уничтожение для европейцев — почему бы не устроить резню прямо под рукой, чтобы лучше усовершенствовать оружие и уничтожить тех, кто подорвет его трон в его отсутствие? Поэтому он применил это оружие — пушечный снаряд, наполненный ядовитыми газами, предназначенными для парализации нервной системы, — против тысяч своих соотечественников. Это, как мы и предвидели, настроило против него его собственных солдат, и поэтому он был убит. Он сам был изобретателем оружия, и секрет был утерян вместе с ним. Совсем недавно я дважды использовал один и тот же вид шепота, чтобы сдержать тиранию — и адские тупицы еще не прижились. Возможно, я использую его в третий раз против китайцев.… Сценарий, о котором я говорю, - это разумное использование русских зим. Наполеон сошел с ума; его цивилизаторские порывы переросли в продажность, и мы предвидели холокост, если его не остановить; Я прошептал демону, который нашептывает Наполеону. ‘Зачем останавливаться на Западной Европе? … Почему не на России?" Я сделал то же самое предложение демону Гитлера. Он тоже был очень внушаемым человеком, отражавшим собственные тенденции Гитлера. И Гитлер ушел, подобно Наполеону, тратя свою энергию, проливая свое семя в замерзших степях России. А теперь? Этот похожий на болвана парень в котелке, которого вы видите перед собой, - советский ученый, открывший нечто, что он, как предполагалось, передал Кремлю. Но он вступил в контакт с британской разведкой и дезертировал; и он планирует продать его тому, кто больше заплатит. Его оружие - ядерное устройство, которое можно носить в банке из-под супа и изготовить из обычного серебра с минимальными усилиями. Я прошепчу демону этого ученого — который, конечно, меня сейчас не слышит, — что сначала оружие должно быть продемонстрировано в лаборатории. В данной лаборатории недостаточно продумана техника безопасности … Все умрут, включая нашего ученого, и его секрет провалится сквозь землю. Возможно. Или я потерплю неудачу: мне не удастся убедить демона убедить ученого, и оружие будет разрабатываться эпизодически до 2006 года, по вашим подсчетам, когда оно будет украдено и использовано для уничтожения значительной части Востока Соединенных Штатов с радиоактивными последствиями, которые превратят Северную Америку в пустыню на столетия вперед, и смещением баланса сил в пользу тех, кто прислушивается к неверным слухам. … Я не уверен, что добьюсь успеха, и с каждым днем чувствую все большую неуверенность в этом успехе ...”

— Понятно... И вы хотите сообщить ... Абсолюту, как вы его называете ... что не ожидаете успеха и что последствия будут ужасными для...?

“Нет, нет, не все! Мое начальство знает о моих опасениях на этот счет. Они лишь слегка обеспокоены — в конце концов, Соединенные Штаты рассматриваются как эксперимент, который пошел не так. Нет, сообщение, которое я хотел бы, чтобы вы передали епископу от моего имени, - это просьба о переводе. Это то, что я не могу предложить по обычным каналам; это должно пойти прямо наверх ”.

-Что? -спросиля

- Перевод на другую специальность. Что угодно, лишь бы подальше от человечества. Человек привыкает к запаху, психическому и прочему, но в тенях, которые они отбрасывают, так холодно … Так холодно в тени их демонов. И я должен провести свою жизнь в этой тени, в этом холоде. Помните, что моя работа требует от меня быть ‘вовремя’. Итак, хотя я и не смертный, я подвержен другим последствиям Времени: скуке! Ennui! Хуже того, меня медленно тошнит внутри от этой задачи нашептывать зло злу. Чтобы сделать это, нужно размышлять о зле - нужно тратить свою энергию на использование словаря зла. Если бы произошел какой—нибудь открытый конфликт - если бы демоны могли развернуться и растерзать меня, вовлечь в бой, каким освежением это было бы! Но хотя я могу повлиять на них — например, когда я скрываю от них свой разговор с вами, — я не могу вступить с ними в открытый конфликт. И это все равно, что быть клещом в шерсти самой шершавой из канализационных крыс. Но вы видите, как это происходит? Я начинаю думать о себе как о "клеще", кровососущей твари. Вы видите, как меня тошнит от этой работы? Всепроникающая энтропия угрожает остановить вращающиеся атомы во внутренних структурах моего существа. Как я жажду перевода ...”

“Кажется, я понимаю”, - сказал я, когда поезд подъехал к Ольденбургу. “Но, о, пожалуйста, расскажи мне о рае и аде, они существуют?”

- И да, и нет.

- А как насчет жизни после смерти?

- И да, и нет.

- Вы не могли бы выразиться поконкретнее?

- И да, и нет.

“Не могли бы вы сказать мне, по крайней мере, — есть ли у человечества конечная цель? Имеет ли смысл жизнь? Имеют ли смысл все страдания?”

- И да, и нет.

“Пожалуйста, не могли бы вы дать мне еще немного, э—э...”

Поезд, качнувшись, остановился. Полный мужчина потянулся и встал; ангел тоже встал. “Ты поговоришь за меня с епископом? А если он не ответит — кто-то другой?”

“ Я поговорю с ним. Прежде чем ты уйдешь, пожалуйста, скажи мне...

Но тогда я был в машине один, все остальные уже уехали, кроме пожилой женщины, которая стояла в дверях и смотрела на меня. Тогда я понял, что на моем лице были слезы разочарования и одиночества, и что я плакал, и именно это заставило ее так пристально посмотреть на меня.

При моем взгляде она поспешила прочь, и я остался один, прислушиваясь к предупреждающему шипению паровоза поезда и бормотанию людей, которых кто-то встречал на платформе станции.

Епископ Лос-Анджелеса был таким же полным, как мужчина в котелке в поезде, и более краснолицым; хотя он был чисто выбрит, он скорее походил на него.

Я знал, какой будет реакция епископа. Но я обещал это, поэтому перед интервью рассказал ему о своей встрече в поезде. Его прежнее мягкое дружелюбие мгновенно улетучилось. Он взял у меня из рук кофейную чашку, поставил ее на поднос и сказал, что ему не нравятся розыгрыши, и если я не принадлежу к их числу, то он не может быть мне полезен, поскольку я нуждаюсь в враче. Он попросил своего секретаря сопроводить меня из церковной резиденции. Я даже не прошел собеседование.

Я знал, однако, что если бы я писал на FR. Ч_________ он, по крайней мере, принял бы меня всерьез—и будет осуществлять запрашиваемые молитва к несчастью, присвоенный ангел. Я написал письмо — и не отправил его. Вместо этого я сжег его.

Хотя ангел был больше, чем человеком, он, казалось, воплощал в себе нечто меньшее, чем божественное совершенство. Предположительно, система, бюрократия, если хотите, таких существ вполне могла быть подвержена ошибкам, иногда допускала ошибки. Возможно, инициирование такого “перевода” оставило бы возможность для ошибки; освободило бы место для потери внимания. Предположим, что шепчущего шептуна не было рядом, чтобы прошептать — в какой-то критический момент?

Соединенные Штаты - дерзкая, нездоровая нация, но, похоже, у них есть свое место в игре за власть. А мертвые дети в Америке - такое же печальное зрелище, как и мертвые дети где бы то ни было.

Нет. Я не мог написать это письмо.

Я испытывал искушение — в этом вы можете быть уверены. Поздно ночью что-то прошептало мне: напиши письмо. Линии безопасности были нарушены, и об этом стало известно всем.

Но я слышу и другого шепчущего. Как только ты понимаешь, что они там — там для некоторых из нас, — ты начинаешь их слышать. Сначала одного, потом другого. А если слушать необычайно усердно — иногда и треть.

Возможно, именно третий предполагает, что я мог бы впервые совершить что—то важное - совершить покушение. Я точно знаю, кто это будет.

OceanofPDF.com

Учись дома!

Твоя карьера во зле!

Яэто было, когда его жена спала: именно тогда легче всего было подумать о том, чтобы убить ее. Как узнал Элиас Кандер, сам факт того, что она не спала, вызывал у него сомнения по поводу проекта. Казалось, ее передвижения по дому, ее лепет говорили о ней как о живой, страдающей реальности и подчеркивали глубочайший смысл слова "убийство".

Но пока она спала ...

В те ночи, когда он допоздна работал в лаборатории, он приходил домой и заставал ее крепко спящей, обиженно накачанной успокоительными. Под действием снотворного она превратилась во что-то вроде несчастного младенца, вцепившегося в стеганое одеяло, сшитое ее бабушкой. Время, когда, как он полагал, он должен был испытывать угрызения совести из-за ее глубокой уязвимости, было как раз тем временем, когда он чувствовал себя в большей безопасности, думая о ее уничтожении. В ее гипотетическое отсутствие открылись перспективы свободы ...

Но что, если за это действительно придется заплатить?

Что, если бы зло было объективно реальным, а не относительным? А как насчет той штуки в лаборатории?

Сонный вечер вторника, город обнимает себя от капризных чикагских ветров с озера; но у газового камина в стейк-хаусе было тепло. Кандер и Берримен пришли сюда после дневных исследований, так как это было через дорогу от университетской библиотеки.

Ожидая возвращения Кандера из мужского туалета, Берримен потягивал мерло и смотрел на пустое место своего товарища по другую сторону стола. Как тщательно Кандер все съел: не осталось ни кусочка говядины, исчезла каждая горошинка.

Берримен размышлял о своем собственном своеобразном двойственном отношении к их ежемесячным ужинам; к вечеринкам их мальчиков. Он почувствовал обычную дрожь, увидев почти пиратскую ухмылку Кандера, блеск в его глазах, предвещавший идеи из любого философского меню, которыми они будут лакомиться вместе с ребрышками; и мгновение спустя, тоже как обычно, его охватил какой-то леденящий ужас. Кандер обладал даром переносить его на границы мыслимого и в дикую местность за их пределами. Но, возможно, это было естественным следствием того, что журналист-гуманист сцепился с ученым. И иногда Берримен думал, что Кандер больше ученый, чем человек.

“ Я тут подумал о журналистах, Ларри, ” сказал Кандер, садясь. Это был коренастый, круглоголовый мужчина с удивительно толстыми предплечьями и тупыми пальцами; больше похожий на футбольного тренера, чем на физика, изучавшего поведенческие науки. На нем был тот же поношенный свитер, что и в прошлый раз, когда они ужинали вместе, и в позапрошлый раз; его седеющие черные волосы — на дюйм выше воротника только потому, что он редко вспоминал о парикмахере — были зачесаны назад со лба. Берриман был невероятно высоким, нескладным, ему было трудно сгибать свои длинные ноги под изящными столиками ресторана. Длинные волосы были нарочно собраны в седеющий хвост. Они были соседями по комнате в университете через дорогу, где Кандер работал научным сотрудником.

Берримен поскреб в своей короткой вьющейся каштановой бороде. “ Ты думаешь о журналистах? Тогда я подумываю об уходе. Теперь ты будешь ставить эксперименты на мне.

“ Откуда ты знаешь наверняка, что я там не был? Кандер ухмыльнулся и похлопал себя по куртке в поисках сигареты.

“ Эми заставила тебя отказаться от сигарет, Кандер, помнишь? Или ты снова начал?

“Ах да, черт бы ее побрал, никаких сигарет, ну—в любом случае...” Он налил еще красного вина, залпом осушил половину бокала и сказал: “Я думаю, что журналисты по своей природе дилетанты. Они должны быть такими. Я не имею в виду ученого, который пишет десятитомную биографию Джефферсона. Я имею в виду...

“Я нравлюсь парням, которые пишут для Rolling Stone и Trib, а в удачный день и для The New Yorker. Да, я прекрасно осведомлен о вашем презрении к...

“ Нет, вовсе нет, вовсе нет. Я не презираю ваше ремесло, просто безразличен. Но вы должны признать — журналисты не могут проникнуть в суть дела слишком глубоко, потому что следующий материал - это всегда звонок и следующая зарплата ”.

“ Да, часто так и бывает. Но некоторые специализируются. И вы получаете представление о том, что скрывается под поверхностью, хотя и не можете долго искать это. Иногда, однако, ты задерживаешься с этим дольше, чем хотелось бы ...”

“ Да: ваша военная переписка. Осмелюсь предположить, вы многое узнали о Южной Америке. Перу и, о боже, да, Чили ...”

“ Иногда больше, чем мне хотелось бы знать. К чему вы клоните, подразумевая, что журналисты поверхностны? Ты собираешься наклеить наклейку на бампер — ”физики делают это глубже"?

“Если у нас будет шанс, мы сделаем это! Если только мы не совершим ошибку, женившись. Но, мой дорогой друг—” Кандер был американцем, но мальчиком восемь лет учился в школе-интернате в Англии, и это оставило свой след. “— Я говорю о том, как добраться до эссенций. В чем суть вещей? Человеческих событий? Чтобы добраться до них, вы должны сначала разобраться во всех деталях исследования. Сейчас журналисты думают, что они балуются, и выдают суть. Но они не могут; чаще всего они понимают это неправильно. Однако ученый может работать с горами деталей, реками расставления точек над "i" и океанами расчетов, но в конечном счете он стремится к сути — общей картине и определяющим законам, которые подчеркивают суть вещей. Теперь вспомните о вашем печальном пребывании в Перу или Чили? Где вы обнаружили, что во время ”грязной войны" исчезали целые семьи диссидентов..."

“ Похоже, для тебя не имеет значения, что это была за страна, Кандер… Иногда они даже не были настоящими диссидентами. Похоже, они выбирают их наугад, по какой-то квоте.

“Именно так. И они убивали мужчин, использовали некоторых женщин в качестве сексуальных рабынь, а когда похищали беременных женщин, то часто оставляли их в живых ровно на то время, пока они рожали детей, после чего детей у них отбирали для продажи бездетным офицерам...

“ А потом женщин живыми выбросили из самолетов над Тихим океаном. К чему вы клоните? Берримен знал, что он был резок, но Кандер слишком ликовал при воспоминании, от которого у Берримена всегда сводило кишки.

“Когда вы пишете об этом, вы пишете — и очень хорошо, да — о политических и социальных историях, которые сделали возможной такую жестокость. Как будто это можно объяснить простой историей! Вот где ты допустил свою ошибку. Это была не история, мой мальчик. Это не было разрушением современной этики с потерей веры в правила Священной Римской империи; это не было жестокостью со стороны военных хунт и столетием сокрушения индейцев ”.

- Вы же не собираетесь сказать “евгеника"? Коржибский? Потому что, если вы...

“ Вовсе нет! Я не криптонацист, друг мой. Нет, если разобраться в сути дела, то это было похоже на то, как если бы от одного человека к другому передавалась какая-то болезнь. Болезнь, которая убила эмпатию, которая привела к дегуманизации - и крайней жестокости”.

“Это своего рода болезнь, но у нее есть социальная онтология”.

“ Не то, что ты имеешь в виду. Такая жестокость имеет более глубокие корни. Это противоречит человеческому духу — и все же это было очень распространено в той южноамериканской адской дыре, точно так же, как это было среди немцев во время Второй мировой войны. А секрет? Возможно ... что зло передается. Это зло передается почти как вирус ”.

“ Вы хотите сказать,… существует какой-то неизвестный физический фактор, микроорганизм, который передается от одного человека к другому, воздействует на мозг и...

“ Нет! Именно это я и не имел в виду. Я имею в виду, что зло как вещь в себе передается от одного человека к другому. Не через вирус, или пример жестокости, или через огрубение от жестокого обращения, а как некую живую, разумную субстанцию — и это то, что лежит в основе подобных вещей. Это суть, которую журналист не заглядывает достаточно глубоко, чтобы увидеть”.

Берримен уставился на него; затем рассмеялся. “ Ты опять издеваешься надо мной. Ты заставил меня пойти на это ...

“ Неужели я? Ставни закрылись перед лицом Кандера; внезапно он казался отстраненным. “ Хорошо. Мы поговорим об этом в другой раз. Возможно.

Как раз в этот момент подошел помощник официанта-мексиканец. “Ты фини?” спросил он.

“Да, да”, - нетерпеливо пробормотал Кандер. И в тот вечер его не удалось заставить сказать больше, разве что спросить, что Берримен, сотрудник университета, думает о новых студентках, особенно о последней подборке блондинок.

Соединению с токсичными металлами потребовалось всего шесть недель, чтобы подействовать на жену Кандера. Это был не яд, который убивал напрямую: в такой дозировке это был яд, который никто не мог увидеть или даже предположить: это было просто отчаяние. Немного свинца, немного ртути, несколько отборных микроэлементов, соединение, выбранное за его воздействие на нервную систему.

Они смотрели "Удивительный мир Диснея", когда он убедился, что это на нее действует.

Это было повторение диснеевской адаптации "Выкупа вождя краснокожих". Ей нравились истории О. Генри. Он обнаружил, что частого просмотра телевизора с ней было достаточно, чтобы удовлетворить ее потребность в том, чтобы он вел себя как муж. Это было достаточно близко к тому, чтобы они “делали что-то вместе”. На самом деле ему не было необходимости смотреть телевизор, ему было достаточно задержать взгляд на экране. Время от времени он сосредотачивался на этом, бормотал какие-нибудь комментарии, а затем снова возвращался к своим размышлениям. Казалось, она не возражала, если он держал блокнот рядом с креслом и время от времени делал себе пометки: исправляющее уравнение, какой-нибудь новый взгляд на миниатюрный ускоритель частиц, который он сконструировал. "Как мир проложит путь к его двери", - подумал он, когда маленький мальчик из диснеевского сериала завыл и погнался за Кристофером. … как его звали, парня, который сыграл профессора в "Назад в будущее" … Кристофер Ллойд? Как мир физики преклонит перед ним колени, когда он представит свой микроускоритель. Двадцатифутовая машина, которая может проделать то, к чему только приближались мили туннеля в Техасе. Преимущества квантовых вычислений — только он смог их использовать. Последствия ...

Но было бы лучше, если бы она исчезла до того, как все это произойдет. Если бы он избавился от нее, когда холодный свет славы озарил его — что ж, кто-то слишком пристально посмотрел бы на ее смерть. И если он разведется с ней ... Ее адвокат обнаружит средства, которые он незаконно присвоил с банковского счета ее престарелой матери"; доступ к счету должна была иметь только его жена ... не заботясь о том, что эти средства были потрачены на его работу после того, как грант закончился ...

Он оценивающе взглянул на нее. Сработало? Это была невысокая австрийка, его жена, с толстыми лодыжками и узкими плечами; сейчас она свернулась калачиком в другом мягком кресле, одетая только в ночную рубашку. Она жаловалась на слабость и усталость в течение нескольких дней , но это было психологическое заболевание , в котором он нуждался от нее ...

“ Знаешь, ” сказала она на удивление ровным голосом, “ нам не следовало этого делать. … Я имею в виду, с философской точки зрения тебе показалось правильным сделать вазэктомию. Но мы могли бы завести одного ребенка, не усугубляя проблему перенаселения, ни к какой, ну, вы понимаете, реальной ...”

“ Это касалось и твоего здоровья, моя дорогая. Твоя суженная матка. Риск.

“Мы могли бы усыновить ребенка - мы все еще можем. Но...” Она покачала головой. Ее глаза блестели от непролитых слез, и изображение бегущего ребенка на экране телевизора искаженно отразилось в них. “Этот мир ... он кажется таким безнадежным. Через несколько десятилетий здесь будет 12 миллиардов человек. Терроризм, глобальное потепление, голод, привилегированная часть мира - все это … все это один уродливый торговый центр ... жестокость, бездумная бездумная жестокость ... и что происходит потом? Вы начинаете ужасно стареть, и кажется, что болезни мира проникают прямо в ваше тело … как и ваше тело ... с его обвисанием, разложением и дряхлостью … это как будто насмехается над болезнями мира и ...”

Получается, подумал он. Медицинские журналы попали точно в цель. Она была в глубокой депрессии.

“Я точно понимаю, что ты имеешь в виду”, - сказал он.

“Это не имело бы такого большого значения, если бы у меня было ... что-нибудь. Что угодно в моей жизни, кроме этого. … Но я просто… Я имею в виду, что я не творческий человек, и я не ученый, как вы, я не ... если бы у меня был ребенок. Это имело бы смысл. Но для этого уже слишком поздно.

“Я удивлен, что при просмотре "Выкупа вождя Красных" тебе хочется ребенка. Учитывая, как ведет себя ребенок.… Большую часть времени они все Красные вожди ... ”

“О, я не возражаю против этого — хотеть ребенка без этого - все равно что хотеть, чтобы все дикие животные были ручными. Они должны быть дикими … Но моя жизнь уже ... она заперта в клетке”.

“ Да. Я тоже так думаю. За нас обоих.

Она посмотрела на него, немного разочарованная. У нее была слабая надежда, что он сможет спасти ее из этой нисходящей ямы.

На мгновение ему пришло в голову, что он мог бы. Он мог бы прекратить добавлять дополнительные дозы токсинов в ее пищу. Он мог бы отвести ее к токсикологу. Они бы предположили, что она где-то достала протухшую воду ...

Но он услышал свой голос — как будто это говорил кто—то другой -

“Я неудачник как ученый. И я не хочу жить в этом мире ... если ты не хочешь”.

Потребовалось еще пять утомительных, льстивых дней, чтобы окончательно сломить ее. Он увеличил дозу и, когда мог, лишал ее сна, притворяясь, что у него мигрень, из-за которой он выл по ночам. Он подводил ее все ближе и ближе к той депрессии, у которой был свой разум, своя воля, свои планы.

Наконец, в половине четвертого утра, настояв на том, чтобы она несколько часов смотрела с ним канал о покупках — канал, который любой неглупый, одурманенный или сумасшедший через несколько минут счел бы кошмарным, — она сказала: “Да, давай сделаем это”. Ее голос был сух, как череп в пустыне. “Да”.

Он не терял времени даром. Он достал давно приготовленные капсулы. У нее было сильное снотворное, которым она иногда пользовалась. Внешне он выглядел точно так же, за исключением того, что он тайно высыпал каждую таблетку в свой собственный флакон и насыпал муку в капсулы. Каждый из них принял по целому флакону прописанного по рецепту успокоительного; у него не возникло бы ничего, кроме запора.

Через десять минут она уже спала, держа его за руку. Он сам чуть не заснул, ожидая рядом с ней. Разбудило его прикосновение чего-то холодного. Холод ее пальцев, сжимающих его. Пальцы холодны как смерть.

“Я сказал, я пришел, чтобы... выразить вам соболезнования”, - сказал Берримен, скривившись. “Что за глупая фраза. Я никогда не знаю, что сказать, когда кто-то умирает, и я должен ... Но ты знаешь, что я чувствую”.

“Да, да, хочу”. - сказал Кандер. Желая, чтобы Берримен ушел. Он стоял перед своим микроускорителем, моргая, глядя на Берримана. Как этот человек попал внутрь?

Но он так плохо спал, так много пил, что, вероятно, забыл запереть дверь лаборатории. Вероятно, он не услышал стука за воем механизмов.

- Если я могу что-нибудь сделать ...

“Нет, нет, мой друг, она...… знаешь, я почти чувствую ее рядом. Раньше я смеялся над подобными чувствами, но...”

Ему пришло в голову — почему бы не Берримену? Почему бы не позволить Берримену быть тем, кто поведает об этом миру? Зачем ждать, пока статьи будут опубликованы, а результаты дублированы? Сначала были бы насмешки — ускоритель частиц, который мог бы сделать больше, чем большие ускорители, который мог бы раскрыть секреты субатомной вселенной, неизвестных сущностей, самого сознания — в маленькой университетской лаборатории? Они не снизойдут до насмешек. Они просто скривят губы и выгнут бровь. Но пусть они — он продемонстрирует это на собственном опыте, как только пробудит интерес публики. Пусть они придут и увидят сами. Парни из правительства согласились бы, потому что возможности применения этой технологии в оружии с пучком частиц были очевидны… да, да, он упомянул бы об этом во время интервью ...

- Где бы ты хотел взять интервью, Берримен?

-Что? -спросиля

“О, прошу прощения, я начинаю вести себя как эксцентричный профессор, забегающий вперед. Не выспался, ты знаешь ... Ах, я хочу, чтобы ты был тем, кто ... сообщит новости ...”

“Тем не менее, это все теоретически, — раздраженно говорил Берримен, - по крайней мере, для публики, если только вы не сможете что-то продемонстрировать ...”

Они пили ирландский виски с привкусом дыма и торфа в маленькой кабинетике Кандера.

“Я имею в виду, Кандер, я напишу об этом, но если ты хочешь, чтобы все правительственные агентства и крупные корпорации постучались в твою дверь ...”

“ Ну что ж. Ну что ж, - Кандер сделал еще один большой глоток, и внезапно это показалось правдоподобным. “ Почему бы и нет? Тогда пойдем ... ”

Они, пошатываясь, направились в лабораторию, Берримен по пути опрокинул мензурку. — О, черт...

“Не бери в голову, забудь об этом, это всего лишь серная кислота, ничего особенного”. Он захватил с собой виски и пил из него, проходя через дверь во внутреннюю лабораторию, янтарная жидкость стекала из уголков его рта, забрызгивая пол. “Ах, да. Идем, идем!… А теперь... посмотри сюда, через это дымчатое стекло... пока я буду стрелять... и подумай… учтите, что в квантовых измерениях присутствует узнаваемый сознательный компонент: таким образом, то, что воспринимается сознательно, изменяется только самим восприятием. Ведутся споры о том, насколько буквально это следует понимать, но я воспринял это очень буквально, я сделал решительный шаг и нашел кое-что замечательное. Квантовые вычисления делают возможной тонкую настройку сканирующего туннельного микроскопа, эффективно превращая его в мощный ускоритель частиц ... и поскольку мы проходим через линзу чистого квантового сознания, осуществляя это проникновение, мы открываем дверь в возможности обнаружения сознания в так называемой ”материи" как таковой ".

“Я ничего не вижу через это окно, Кандер, кроме, э-э, какого-то клубящегося дыма...”

“Это живой ‘дым", мой друг. Послушай — посмотри на меня сейчас и послушай — Что характеризует необработанное сознание? Не просто осознание, но и реакцию. Отклик. Чувство. Да, да, оказывается, страдание — это нечто неотъемлемое от сознания, наряду с приятными чувствами, и что оно присутствует даже в сознании, обнаруженном в сырой неорганической материи ...”

- Ты хочешь сказать, что кирпич может чувствовать?

“Вовсе нет ... вовсе нет ... но внутри кирпича или чего—либо еще есть потенциал для ощущения ... так вот, это можно использовать, так сказать, порабощать, чтобы исследовать материю изнутри и сообщить нам о ее истинной природе; может даже быть отправлено на волнах света в другие солнечные системы и сообщить нам, что оно там находит — этот процесс порабощения, понимаете, в этом трудность, так что, ах, вы должны включиться в тренировку этого фонового сознания, как только вы немного его количественно определите — закупорите его работоспособную единицу, как я сказал. имейте - и это обучение совершается со страданием … Но как заставить его страдать? Оказывается, мой друг, что, хотя зло, да, относительно, оно также, с точки зрения любой данной сущности или согласованной группы сущностей, является реальной сущностью. И это так называемое ”зло" может быть извлечено из квантовых субвероятностных сущностей и использовано для обучения этого сознания повиноваться нам...

- Ты... ты пытаешь необработанное сознание, чтобы сделать его своим рабом?

“ О, перестаньте изображать театральный тон осуждения в ужасе. Вы едите животных? У них есть какие-то проблески сознания. И вы бы обучили лошадь переносить вас через пустошь? И как? Вы хлещете ее, вы подчиняете своей воле. Не веди себя по-детски ... отбрось свою журналистскую поверхностность и посмотри глубоко в правду жизни! Ибо, мой друг, жизнь состоит из переплетенных сущностей! И однажды освобожденные, эти доселе неизвестные сущности становятся невероятно могущественными! Сущность зла ... чтобы использовать ее, я должен был изолировать ее ... ”

- У тебя там есть сущность зла? - спросил я.

“Да ... Ну, это то, что люди считают злом… Я представляю себе день, когда это будет всего лишь чистым инструментом в наших руках ... Просто инструментом, полностью в нашей власти и, следовательно, никогда больше не будет нашим хозяином ... И мы будем обучать людей ... обучать их в школах использовать зло, чтобы...

Берримен смутно помнил старую лирику Blue Öyster Cult: "Я сделаю карьеру Зла ..."

Он усмехнулся: “Думаю, сейчас я скажу: "Вы сумасшедший, профессор". Только я не думаю, что ты сумасшедший, я думаю, что ты пьян.

“ Сейчас я такой. Послушай ... материал. … просто посмотри на это некоторое время — это влияет на тебя. Однажды ночью я потратил час, вглядываясь в эту извивающуюся массу, и я ... ”

- Чуть не сказал он, и я решил, отойдя от инструмента, убить свою жену. “ И я бы предпочел не обсуждать это! Что ж… Берринан ... На тебя это не подействовало только что? Тебе в голову не приходили странные мысли?

“Гм— возможно”. Он покраснел. Пол. Запретный секс. “Но ... это может быть просто психологическое внушение, это может быть микроволновка или что—то еще, воздействующее на какую—то часть моего мозга - сказать, что это сущность зла ...”

“ Выпей еще. Тебе это понадобится. Я собираюсь открыть эту комнату и представить тебе одну из этих ... одну из здешних кошек. … И ты увидишь, как это преобразуется, замечательно изменяется, в чистую энергию, энергию, которая является чистой кошачьей сущностью, понимаешь? … Иди сюда, кэт, черт возьми … Вы знаете, мы нанимаем людей, чтобы они крали кошек из пригородов, для лаборатории ... Нам часто приходится снимать с них ошейники ... С Маффи еще не сняли ошейник ... Ой! Маленькая сучка! Поцарапал меня!”

“ Перехитрил тебя. Тебе должно быть стыдно, что ты крадешь чужих кошек, Кандер. Ну вот, она попала под … Ты оставил маленькую дверцу... люк на этой штуке ... Ты оставил ее открытой ... дым … о Боже, Кандер. О Боже.

Он убегал не от Кандера. Вид Кандера на четвереньках, одежда в лохмотьях, колени в крови от разбитого стекла, бегающего кругами на четвереньках за воображаемым хвостом, как обезумевший кот. … Кандер воет , как кошка ...

И дело было не в том, что кот Маффи наблюдал за тем, как Кандер делает это из-под стола, и смеялся голосом самого Кандера ...

Нет, дело было в клубящемся дыме и в том, что Берримен увидел в нем: бесконечную спираль отчаяния, голодного, хищного отчаяния. Берримен увидел кровавую канаву в полу той южноамериканской тюрьмы, где пытали всех этих женщин, пытали без всякой политической причины, без практического применения, вообще без всякой цели...

Он почувствовал, как существо сбежало из лаборатории Кандера — почувствовал, как оно обнюхивает его затылок, когда он выбегал в частично облачный день кампуса ...

Но его перевернутая радость была такой бурной, такой громоподобно звучащей, что он не мог удовлетвориться одним только Беррименом. Он поднялся на дыбы, как распухший гений. Он женился на облаках над головой и соединил их, придавил к себе, так что электричество с шипением вырвалось из них и передалось земле лесом дрожащих дуг, и тьма опустилась на все, как запах концлагеря, и студенты в перерывах между занятиями завыли хором отчаяния, настолько однородным, что могло бы исходить почти из одного горла; и все же некоторые из них сразу после этого издали вопль необузданного ликования, освободившись наконец от жестокости самоуважения, и они приступили к осуществлению всего, что они так долго сдерживали в себе. дрожащий чек ...

... те самые кирпичи ...

Сами кирпичи стали мягкими, как кусочки сыра, и еще мягче, и они елейно скрежетали друг о друга, кирпичи здания натыкались друг на друга ...

И здания просели сами по себе, верхний этаж кучей рухнул на следующий, а те два - на следующий, и все это расползалось, барахталось, и люди были раздавлены, некоторые из них, но другие ползли друг к другу среди клейких обломков ...

Но его тянуло не к ним. Это была всего лишь одна девушка.

Он уже давно перестал сопротивляться; это обрушилось на них, как ураганный ветер Санта-Аны, иссушая все силы для сдерживания, оставляя только неудержимое стремление слиться воедино и колотить друг в друга, как два человека по разные стороны двери, каждый колотит в нее одновременно, так громко, как только может, каждый требует, чтобы другой открыл ее —

Вот как они трахались.

Он видел эту девушку, не более двадцати лет, ранее тем утром, в кафетерии, когда он зашел по пути к Кандеру, чтобы съесть рогалик и кофе, ее волосы цвета воронова крыла пышными локонами ниспадали на обнаженные плечи; одна из тех облегающих майок, которые обхватывали ее чуть ниже плеч; узкие джинсы; босоножки, открывающие маленькие ступни, с алыми ногтями; когда она обернулась, почувствовав его горячий взгляд, ее лицо было удивительно открытым, полным "может быть", возможностей в ее полных губах и американо-азиатских глазах. Золотистая кожа. Наполовину японка, наполовину негритянка, наполовину европеоид и что—то еще - индианка? У нее были высокие скулы. Они открывали глаза и спускались к губам.

Ее улыбка была невероятно открытой. Не приглашение, просто... открытая.

Но, охваченный паникой от своего восторга, он ничего не сказал, его сердце подпрыгнуло к горлу; и она отвернулась и взяла шоколадный пудинг.

Теперь ... в центре двора, под небом...

В самом центре четырехугольника кампуса. Он был кирпичный, с галечными дорожками от четырех углов, сходящимися в бетонной звезде посередине. Но кирпичи, галька и бетон стали мягкими и были живыми: он чувствовал, как они отвечают на его прикосновения, когда они с девушкой катались по ним, когда он врезался в нее ...

Какая-то часть его души боролась за объективность, боролась за свободу от подавляющей энергии, кипящей вокруг него … Кипение вокруг сотен и сотен совокупляющихся пар , троек и четверок по всей площади кампуса ...

Он выбегал из лаборатории, он увидел ее, и она что-то радостно прокричала ему, подбегая к нему, срывая с себя майку, и он не смог разобрать слов из-за глухой, нечленораздельной музыки, доносившейся отовсюду и ниоткуда, звучавшей так, словно пять радиостанций были включены на полную громкость из динамиков, все пять разных рок—песен звучали одновременно, хаос противоречивых звуков сливался в массу буйного шума - за исключением того, что по непонятной причине у всех песен была одинаковая перкуссия, один и тот же ритм. … ТУК-ТУК-ТУК-ТУК ... может быть, это просто его пульс … ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК… Белый шум, красный шум и черный ...

И он не мог слышать ее из—за этого, но она схватила его руки и прижала их к своей груди -

Ее груди напоминали "Песнь песней Соломона", каждая была похожа на голубку, идеально ложилась под его руки, каждая вздернута и касалась его ладони твердым соском.

Беги, сказал он себе. Убирайся отсюда.

Ее живот был мягким, но мускулистым, она двигалась в танце живота, которому она никогда в жизни не училась, а он стаскивал с нее джинсы ... И они обнаружили, что их одежда осыпалась с них, как мокрый пепел, в магии, которая бушевала вокруг них, и ее можно было соскрести ногтями. Через несколько мгновений они были обнажены и катались по невероятно мягким кирпичам с белым шумом, красным шумом, черным шумом; их окатывали золотые волны божественного звука, и он лишь мельком видел остальных, нелепо совокупляющихся со всех сторон с неистовой энергией. Тучный, неприятно обнаженный шестидесятилетний декан математического факультета хлопал в ладоши тридцатилетней лесбиянке, тренеру по волейболу, а пятидесятипятилетняя дама с усами, заведовавшая кафетерием, сняла большую часть своей белой униформы и оседлала квотербека футбольной команды, а он до крови теребил ее трепещущие груди и одними губами приговаривал "Я люблю тебя, детка"; и Хоровой кружок геев совокуплялся не только друг с другом, но и с девушками из Женского общества молодых республиканцев Ассоциация, и чернокожий кампусный почтальон дико трахался с блондинкой, преподававшей джазовые танцы, - но это было не в первый раз; и уроки биологии совокуплялись с уроками физики ...

И они трахались все быстрее, он и девушка с золотистой кожей и волосами цвета воронова крыла, ее глаза сверкали, как оникс под лучом лазера, и он почти с невыносимой отчетливостью ощущал губчатую ткань внутренней части влагалища, когда она прикусывала его язык, лишь немного вызывая кровотечение, и слишком близко к его уху президент организации “Студенты за Христа” кричал тренеру по борьбе: “ТРАХНИ МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОКА ЭТО МЕНЯ НЕ УБЬЕТ!”, пока трясущийся глава философского факультета не засунул свой невероятно налившийся член так глубоко в горло студента, что тот подавился, а президент организации "Студенты за Христа" крикнул тренеру по борьбе: "ТРАХНИ МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОКА ЭТО МЕНЯ НЕ УБЬЕТ!" старик, его бородки мерцают от его горба, поет "У МЕНЯ ЧЛЕН В КАРМАНЕ, И ОН ТОРЧИТ У МЕНЯ ИЗ ШТАНОВ, Я ПРОСТО ХОЧУ ТРАХАТЬСЯ, НЕ ХОЧУ НИКАКОЙ РОМАНТИКИ!" Или он это пел? Это было у Берримана на уме? Какая-то часть Берримена становилась все более отстраненной по мере того, как он трахал все жестче, с кровоточащей силой вгоняя в великолепную азиатскую студентку; что-то в нем пыталось выползти из-под этого рабства … Старик, вцепившийся в горло студента, хватанул когтями воздух и упал на двух других членов тройки, дрожа от смерти … Другие, в основном те, что постарше, начинали умирать, но даже у тех, кто не сломался от напряжения, были затравленные глаза, усиливающие отчаяние, и декан факультета сравнительных религий выхватил пистолет из упавшей кобуры полицейского и вышиб себе мозги, и мужчина рядом с ним выхватил пистолет из безвольной руки декана и выстрелил себе в горло, и женщина рядом с ним подняла пистолет ...

В то время как черные грозовые тучи над головой все еще проливали свои молнии, посылая нетерпеливые дуги в восприимчивое лоно самой Земли ...

Какое—то время Берримен кончал, извергая семя в девушку, но оргазм не прекращался, причиняя боль все дальше и дальше, он был совершенно пуст, но его мочеиспускательный канал все еще конвульсивно дергался, пытаясь перекачать что-то в нее, и все, что вытекло сейчас, была кровь вместо спермы, и он закричал от боли, и она попыталась оттолкнуться от него руками, но ее ноги, сцепленные за его спиной, не повиновались ей, притянув его еще ближе к себе -

Берримен сделал огромное внутреннее усилие — этому он научился у старика в Андах ...

И никогда прежде ему это по-настоящему не удавалось; никогда прежде это в нем полностью не кристаллизовалось. Но теперь, под этим невыразимым давлением, все сложилось воедино, и он стал целым, и он был свободен —

Его тело все еще было поймано, но какая-то сущность...

Сущность! Другая сущность...

Какая-то сущность парила над горбатыми, кричащими фигурами и взывала … Взывала подобное к подобному. К другой сущности, своего рода....

Затем пришла другая сущность; другой конец спектра, замыкая цепь, сокращая разрыв: синий свет и тишина...

Как же Чудак ненавидел тишину ...

Тишина накатила на них волной освобождения, ледяной чистоты, расслабления, прощения, и они оторвались друг от друга, те, кто выжил, и лежали, задыхаясь, погружаясь в глубокий покой, и молнии прекратились, клубящийся дым рассеялся под внезапным проливным дождем. … Кирпичи стали твердыми , а его член мягким и ...

И кошка Маффи пробежала мимо него, неся в зубах один из глаз Кандера.

OceanofPDF.com

Точка Сладкого Прикуса

Этобыло обычным делом, когда он отвозил Данеллу домой, и не было никаких причин, по которым все должно было обернуться именно так. Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Раз или два возникло беспокойство, вот и все. Но обычно...

Почти каждый субботний вечер весной, когда Джефф Твилли и Латеша Твилли возвращались домой с “Ночных сезонов” Прибрежной боулинг-лиги Sweetbite Point, Данелла уже надевала пальто, в то время как они все еще снимали свои; готовая, очень готовая уйти после пяти часов нянчиться с семилетними мальчиками-близнецами. Мальчики обычно спали, а Данелла зевала. Джефф бывал немного навеселе, но не настолько, чтобы это сильно повлияло на его вождение, поскольку, навеселе он или нет, он всегда был медлителен, осторожен и методичен, никогда не превышая разрешенной скорости. Он был из тех парней, которые останавливаются у знака "Стоп" и целых пять секунд внимательно смотрят в обе стороны, прежде чем двинуться дальше. Иногда это раздражало Латешу, у которой были свинцовые ноги, но она была рада этому, когда он выпивал.

Они были межрасовой парой, Джефф и Латеша. Он был коренастым белым парнем с редеющими волосами и стабильной работой контролера на лесопилке; она была коренастой чернокожей леди с волосами, собранными в косичку, и покупала батик и краску для галстуков, которые продавали туристам изрядное количество футболок Sweetbite. Он познакомился с ней в лиге боулинга, и им обоим было под тридцать, когда они поженились. “Женат в первый и последний раз”, - всегда говорил он, а она спрашивала: “Что именно ты хочешь этим сказать, черт возьми, что ты никогда не бросишь меня ... или я отталкиваю тебя от женщин?” Но это была шутка, она знала, что он имел в виду, и сжимала его руку.

В ту ночь он почувствовал, как на него снизошло беспокойство, когда он смотрел, как Данелла застегивает пальто; и это было именно так, как оно и было, почти как будто беспокойство было чем-то таким, “как холодный, очень холодный шелковый шарф, - подумал он позже, - опускающийся мне на голову”. И тогда, когда она застегивала пальто, он впервые заметил, какая у нее теперь полная грудь. Насколько ее ноги длиннее, чем у его жены; какие они длинные, стройные и изящные. То же самое беспокойство, которое он испытывал раньше, только теперь оно было другим — как будто у беспокойства были глаза.

Той ночью ...

В тот вечер Твилли шел к машине, ощущая на щеках прохладный ветер, холодное дыхание моря, пахнущее рассолом и нефтью из-за утечки на буровой установке, которая, как утверждала нефтяная компания, вовсе не была утечкой, и уже кое-что отличалось от обычного: он достал видеокамеру из багажника машины. На самом деле не было никакой причины доставать камеру в то время, когда он забирал Данеллу домой от няни. Он почти никогда не пользовался фотоаппаратом, и его жена устроила ему разнос за то, что он потратил на него деньги впустую.

Данелла взглянула на него, когда он клал его на заднее сиденье, но ничего не сказала.

“ Холодновато для апреля, ” вместо этого сказала она, когда он завел машину и поехал мимо колеблемых ветром сосен по грунтовой дороге к шоссе 1. “Я приехал сюда из Чикаго, я думал, в Калифорнии будет тепло”.

Он почувствовал, как ветер ударил в "Фольксваген", когда они свернули на главную дорогу. “ На северном побережье Калифорнии никогда не знаешь наверняка, ” услышал он свой голос. Это действительно было похоже на то, что это говорил кто-то другой, хотя это было то, что он мог бы сказать. “Там, где я жил на Лонг-Айленде много лет назад, у нас было теплое течение, вы знали, что можете на это рассчитывать, но здесь, бум, холод ...”

Его собственный голос был таким далеким, что он почти слышал эхо. Как будто это доносилось до него откуда-то издалека, из большой пещеры ночного неба.

“Я думаю, все из-за этих странных погодных условий”, - сказала Данелла. Ей было девятнадцать, хорошенькая девушка с кожей цвета какао - три столовые ложки какао на одну чашку. Она училась в местном колледже, два года изучала общие курсы, а затем, возможно, поступит в ветеринарный колледж, если сможет оплатить обучение. - Ну, знаешь, из-за глобального потепления и всего такого.

“ О да. ” Звезды смотрели на них сквозь разрывы облаков над чернильным морем. - Ты собираешься стать ветеринаром, да?

“Я надеюсь, я чертовски надеюсь. Я люблю животных. Я бы с удовольствием это сделал. Ты когда-нибудь читал эту книгу ”Все яркое и прекрасное"?

“ Нет. ” Он пытался нащупать свои руки на руле. Он чувствовал себя таким оторванным. Он перестраивался, чтобы пропустить машину, а ночью он редко проезжал мимо движущихся машин. Это была двухполосная дорога, была ночь, и он просто никогда так не спешил. К тому же он выпил несколько кружек пива. Незачем обгонять машины. Незачем торопиться.

Он обогнал другую машину и увеличил скорость до пятидесяти.

“Это заставило меня захотеть стать ветеринаром”, - говорила она. “Это … эта книга. - Она незаметно взглянула на спидометр.

Машину слегка занесло на повороте.

“Тебе нравятся эти новые "жуки”, да?" - спросила она. “Все еще играешься с новой машиной?” Косвенный способ спросить, почему он превысил скорость. Это была извилистая дорога вдоль побережья. Пятьдесят - это слишком быстро для него.

Но он не сбавил скорость. 55. 60.

- Ого-го, - пробормотала она себе под нос, когда они, дрожа, сворачивали за поворот.

Твилли высматривал вход в дендрарий Sweetbite Point. Там: прямо по курсу. Подъезжая к дендрарию, он почувствовал, что сбавляет скорость. Почему? Зачем тормозить здесь? Почему в дендрарии?

Не было никакой причины сворачивать на стоянку.

Не было никакой причины подъезжать к служебной дороге, которой пользовались грузовики садовника.

“ Что-то не так с машиной? - Спросила Данелла.

Он попытался ответить, но изо рта у него ничего не слетело. Он подъехал к цепи, перегораживающей грунтовую дорогу к югу от главного комплекса входа в Дендрарий, и выключил фары. Затем он заглушил двигатель машины, прихватив ключи с собой, когда выходил, отцепил цепь от металлического столба и вернулся в машину. Данелла пристально смотрела на него.

“ Я хочу тебе кое-что показать, ” услышал он свой голос, заводя машину и выезжая на грунтовую дорогу. “ Это кое-что. Ты не поверишь. Затем он услышал, как добавил: “Ты интересуешься животными, верно?”

Он услышал свой смех, но не был уверен, что это прозвучало вслух.

“Конечно”, - сказала она, немного расслабляясь. “Ага”. Может быть, он нашел берлогу черного медведя в дендрарии. “ Но — у нас будут неприятности, если мы вот так вторгнемся на чужую территорию? Дендрарий закрыт.

“Нет, они мои друзья”, - сказал он, солгав с полным хладнокровием. “Я получил разрешение”.

Они тряслись по дороге в темноте, сгущавшейся там, где тени деревьев пересекали грунтовую дорогу.

“ Почему у машины нет фар? ” спросила она. Ее голос звучал небрежно.

- Не хочу распугивать животных, - услышал он свой голос.

Затем он нашел подходящее место, притормозил и заглушил двигатель. Он вышел, затем полез на заднее сиденье и достал видеокамеру. Она вышла из машины, оглядываясь по сторонам, пока он доставал фотоаппарат из футляра.

“ Это недалеко отсюда? ” спросила она, обхватив себя руками. - Медведь или что-то в этом роде?

Не было никакой причины доставать камеру из футляра, подумал он, проверяя, разряжен ли аккумулятор. Загорелся маленький зеленый огонек; камера работала. Не было никакой причины ...

Она уставилась на него, когда он включил фары машины, и наблюдала за ним, пока он обходил машину спереди и направлялся к ней.

Брагоньер улыбнулся собственному детскому рвению, вскрывая конверт из плотной бумаги. Конверт был оставлен под брошенной, перевернутой гребной лодкой на пляже Свитбайт, недалеко от дендрария. Выброска прошла успешно.

Брагоньер достал видеокассету и направился по персидскому ковру к развлекательному центру в подвале. Он немедленно вставил кассету в видеомагнитофон, нажал кнопку воспроизведения и опустился в мягкое кресло, которое придвинул поближе к экрану. Он по привычке взглянул на окна подвала, хотя проверять их не было необходимости: изнутри они были выкрашены в черный цвет. Он покрасил их сам, когда купил дом, два месяца назад. Никто не мог заглянуть внутрь. Снаружи был яркий полдень, но здесь это могло быть в любое время суток, и, насколько Брагоньер был обеспокоен, всегда было 1:23 утра.

Брагоньер был плотным, стройным мужчиной с сальными, забытыми черными волосами; на нем была черная шелковая японская пижама, украшенная рунами, которые он вышил там сам; на маленьких ногах были шелковые тапочки. У его больших карих с черным глаз был поразительный астигматизм - характерный перекос, наблюдаемый у многих, кто овладел определенными дисциплинами по обе стороны метафизического барьера.

Пиксельный снег на экране телевизора, а затем изображение: белая рука на шее цвета какао. Автоматический фокус смещался взад-вперед, и угол был немного неудобным, и камера покачивалась, но теперь он мог это разглядеть. Крупная мужская рука на горле стройной чернокожей девушки, вид сверху, одна рука, предположительно, опирается камерой на плечо мужчины, другая прижимает девушку, мужчина оседлал девушку с дикими глазами, удерживая ее своим весом, силой своих ног. Небольшая красная пена в уголке ее рта, ее глаза отчаянно блуждают в пустоте, поскольку недостаток кислорода мешает ей видеть. Ее размахивающие руки, слабо отбивающиеся от него. Камера дергается при этом, изображение поворачивается, тошнотворно дергается, затем стабилизируется.

Брагоньер с восхищением наблюдал, как девушка умирала, как Твилли установил камеру на капоте машины под нужным углом, а затем в ярком свете фар изнасиловал ее теплый труп на грунтовой дороге.

Брагоньер заново пережил это, как это случилось той ночью. Он, конечно, был там, но это вернуло все назад. И это был всего лишь первый раз, когда он наслаждался записью.

Ему было жаль только, что Твилли не удалось довести до эякуляции; они никогда не могли этого сделать. Поддерживать эрекцию было достаточно сложно.

Теперь, когда запись закончена, Брагоньер назвал ее №74. Sweetbite CA, и отнес его к шкафчику красного дерева в форме гроба высотой восемь футов в шкафу, который он спрятал за гипсокартонной стеной; подвижная стенка теперь была открыта, гроб, стоящий торчком, тоже был открыт, демонстрируя ряды видеокассет, коротковолновый радиоприемник, который он использовал для передач в реальном времени, когда это было возможно, ящик со старыми видеозаписями и звукозаписями предыдущих встреч, а также несколько странных сувениров. Большинство звукозаписей были сделаны им во время работы с the More Man, во время изучения Акишр в Лос-Анджелесе - он едва избежал фиаско с Wetbones … Под ним было несколько восьмимиллиметровых пленок того времени, когда он служил Начальнику в Нью-Йорке. Еще один чудом спасшийся. Его наставнику повезло меньше ...

Но теперь его мастерство в Этом Методе сделало возможным все и сохранило его в безопасности навсегда.

Твилли был удивлен не меньше Латеши, когда на следующее утро заместитель шерифа постучал в дверь и спросил, когда он видел Данеллу в последний раз.

Он сказал: “Я не знаю. Наверное, когда я отвез ее домой. Я точно не помню”, - сказал он, щурясь от солнечного света. Было 8 утра воскресенья, и у него было легкое похмелье.

“ С Данеллой все в порядке? Спросила Латеша, повысив голос на пол-октавы на последнем слоге.

“ Прошу прощения, мэм. Ее нашли на пляже этим утром. Она мертва. Мы... Он посмотрел на Твилли, затем снова на нее. - Все еще выясняют причину смерти.

Твилли уставился на молодого полицейского, пытаясь осознать это. У полицейского было круглое красное “детское личико" и короткая стрижка. Под значком полицейского была табличка с именем ФИШЕР. Полицейский смотрел на него, на этот раз пристально.

“ О боже мой, ” говорила Латеша. “ Данелла. О Боже мой.

- Все в порядке, детка, - сказал Твилли, обнимая жену за плечи. - Мы выясним, что...

“ ‘Мистер Твилли’? - переспросил офицер Фишер. - Мне нужно, чтобы вы проехали со мной в участок, пожалуйста.

Помощник шерифа держал одну руку на рукоятке пистолета в кобуре.

Впервые тренер Баррис почувствовал неловкость на блинном завтраке Sweetbite Point “Друзья пионеров”. Он нес блюдо с блинами мимо всех этих знакомых лиц, собравшихся на благотворительный вечер; там был Хэнк из Safeway, Луэлла из сувенирного магазина на углу Мейн и Уилсон, Руперт из Cajun food place — Баррис всегда считал, что каджунская еда - это большой риск для побережья северной Калифорнии, где туристы хотели мексиканскую или морепродукты, но эй, парень держался молодцом — и там были все знакомые лица из родительского комитета и все эти дети, болтающие или глубоко скучающие. Просто множество знакомых лиц мелькало справа и слева, а потом то единственное лицо, которого он не знал, этот маленький человечек с раскосыми черными глазами, уставившийся на него, губы парня шевелились, как будто он разговаривал сам с собой, одна рука лежала на маленьком белом полотенце для рук на коленях, а потом он потерял парня из виду, когда круглолицая миссис Клермонт встала у него на пути, миссис Клермонт улыбнулась ему, сказав, что прошлой осенью видела игру "Свитбайт Свэттерс", и он, должно быть, очень горд, потому что, хотя они выиграли всего три матча за весь сезон, они выиграли все. играли с таким сердцем, а он пытался вежливо ответить, когда это чувство овладело им...

И на несколько мгновений на лице миссис Клермонт появилось выражение неуверенности, как будто она недоумевала, что сказала не так, в то время как Баррис пытался вернуться к тому, что он здесь делает. Все выглядели странно, слегка враждебно; их цели были ему чужды. Он чуть не выронил блюдо с блинами.

Затем дезориентация покинула его, и это было так, как если бы ручку громкости звука в этом заведении повернули вниз и снова подняли, и послышался шум и успокаивающая фамильярность, и он улыбнулся и сказал: “Спасибо, миссис Клермонт, вы готовы съесть еще блинчиков?” И с ним было все в порядке до конца того дня. Следующим вечером Баррис допоздна работал над оценками в своем кабинете и, подняв глаза, увидел, как одна из старшеклассниц в спортивных шортах и футболке проходит мимо, направляясь в душ для девочек. Сначала его охватило беспокойство, похожее на то чувство, которое возникает перед тем, как заболеть гриппом, а затем ощущение, похожее на то, когда окулист проверяет ваши глаза с помощью этого аппарата и щелкает разными линзами, как эта, как эта, и пока он не сделает все правильно, из-за каждой линзы все выглядит немного размытее или отдаленнее. Щелчок, какая-то странная линза опустилась между ним и девушкой, Джонкуил. Она пользовалась аппаратами Nautilus, которые люди из Сан-Диего пожертвовали, когда они вернулись в Южную Калифорнию. Она хотела расправить живот и укрепить грудные мышцы — то есть приподнять грудь, предположил он, — и он сказал, что она может воспользоваться тренажером после школы, и вот Джонкуил была здесь в шесть часов, когда почти все остальные разошлись по домам; пухленькая девочка с медово-каштановыми волосами, ярко-красной помадой, ярко-красными ногтями и ярко-голубыми глазами. И это было так, как будто он ехал на заднем сиденье машины, а за рулем был кто-то другой, и всю дорогу ему снился сон, когда он последовал за ней в душ, и выключил воду, и включил маленький магнитофон, который купил днем (удивляясь, зачем он его купил), и зажал рукой ее испуганный рот, чувствуя красную, жирную помаду на своей ладони, и заставил ее опуститься на кафель.

Преподобный Гарнер работал в своем саду без огорода. На его переднем дворе были только песок, несколько крупных камней, раковина и несколько одиноких кустарников. Он использовал металлические грабли с широкими зубьями, чтобы провести аккуратные изогнутые ряды линий вокруг них и между ними.

Это был худощавый мужчина средних лет с коротко подстриженной бородой, тронутой сединой, как и его редеющие волосы, которая была длинной на затылке и перевязана полоской черной кожи; на его загорелых руках было несколько поблекших татуировок из юности. На нем была футболка почти двадцатипятилетней давности с выцветшим изображением Алана Уоттса, потертые джинсы и кроссовки.

Он оторвался от своих грабель и понял, что его дочь Констанс собирается позвонить ему из Лондона. Он чувствовал это совершенно отчетливо.

Гарнер направился к дому, ощущая спиной солнечные лучи. В доме зазвонил телефон. Он прислонил грабли к деревянным перилам своего пляжного домика и вошел, чтобы ответить на телефонный звонок.

-Привет.

-Папа? -спросиля.

“Привет, детка. Как продвигаются экзамены?”

“Не проблема. Сейчас так легко думать о школе по сравнению с некоторыми другими вещами. Раньше было наоборот ”. Она имела в виду: раньше.

До похищения, до того, как ее использовали и надругались над ней, в раннем подростковом возрасте. Тогда у нее была счастливая пустая голова, а теперь все стало для нее навсегда таким серьезным. Хотя у нее была отдельная комната в общежитии в Лондоне, часть ее стипендии, ей приходилось делить свое тело, свой разум с другими, более грубыми соседями по комнате: своими воспоминаниями о похищении.

“ Ты иногда выбираешься куда-нибудь повеселиться? - спросил он. - Где-то я слышал, в Лондоне тоже есть что-то веселое.

- Конечно, папочка, конечно.

“ Хорошо. Но он чувствовал, что она говорит это только для того, чтобы он не волновался. Она избегала общения. Когда-нибудь, с Божьей милостью, она полностью исцелится.

Она отдала свою жизнь Богу из-за того, через что ей пришлось пройти. Она чувствовала себя в безопасности только в постоянной внутренней молитве, в Молитве Сердца. И он знал, что теперь это было больше, чем просто “чувство безопасности”; что она поняла, что именно для этого она здесь.

Они немного поговорили о школе сравнительного религиоведения, которую она посещала, о ее профессорах, о мыши, которая забралась к ней в комнату (она боялась мышей, но поймала их в чашку и вынесла на улицу); о книге о Мейстере Экхарте, которую она читала; о ее подругах—католичках, и о том, как они пригласили ее на несанкционированную мессу с несанкционированной женщиной—священником - частью движения “Критическая масса” среди католичек - и о сне, который ей приснился, когда она проснулась и почувствовала его незримое присутствие рядом, и они были вместе. оба знали, что это было больше, чем сон, так что говорить об этом было не так уж много. Они говорили о его работе в качестве духовного наставника — служителя, но больше не работающего вне церкви; о гранте, который он получил за свою пастырскую работу с людьми, умирающими в хосписах и больницах округа Мендосино: грант был продлен еще на год. Они поболтали о другой работе, которую он выполнял в качестве консультанта по борьбе с наркотиками — из тех консультантов по борьбе с наркотиками, которые были бывшими наркоманами, хотя уже много лет были чисты. Потом ей нужно было идти, там было поздно, ей нужно было заняться учебой перед сном.

- Я люблю тебя, папочка.

“Я тоже люблю тебя, Констанс, всегда. Позвони мне через день или два после выпускных и расскажи, как все прошло, хорошо?”

Она согласилась, они попрощались и повесили трубку. Гарнер посмотрел на часы. Примерно через час он должен был быть в больнице, но это было всего в десяти минутах езды. Он подумал о том, чтобы приготовить себе ланч, но на самом деле не был голоден. Он посмотрел в окно на море. Океан был лазурного цвета, он вздымался и опадал сам по себе, как старая песня. Он почувствовал слабую тягу к медитации: он возвращался к выгребанию на полчаса.

Он вышел на улицу к своим граблям и принялся за работу. Ему хотелось, чтобы его Хозяин был все еще жив. Все еще физически жив. Он умер на горе Афон три года назад. Но иногда ...

Гарнер что-то почувствовал и, подняв голову, увидел незнакомца, идущего вдоль скалистого обрыва, отмеченного старым забором, отделявшим его передний двор от пляжа. Мужчина водил одной рукой, тук-тук-тук, по все еще стоящему участку выветрившегося, серого, покосившегося штакетника, который теперь был настолько повален и занесен песком, что служил скорее ориентиром, чем забором. Незнакомец был невысоким мужчиной в солнцезащитных очках, которые не скрывали ярко выраженный блеск его глаз; на нем было коричневое кожаное пальто, слишком теплое для этого дня. Он остановился, держась одной рукой за покосившийся столб забора, и стал наблюдать, как Гарнер разгребает песок у себя во дворе, создавая ровные узоры вокруг камней и кустарников.

Все внимание Гарнера было сосредоточено на работе, на своем теле, на настоящем моменте. Обладая долгим опытом, он сосредоточился на настоящем моменте и в некотором смысле поместил себя на ось связи этого момента с вечностью, и связи следующего момента, и еще одной. Он часто поражался тому, насколько новой становится вечность, если уделить ей все свое внимание.

Только что он просто разгребал. Он чувствовал солнце, ветерок, грабли в своих руках, свое тело внутри себя и в соотношении с Землей: его ось с ее осью. В этот момент, в этот момент, в этот момент ... Подойдите к другой стороне маленького фиолетового кустарника ... Аккуратно разровняйте песок, образуя узоры, похожие на музыкальные такты, вокруг куста . … Этот момент, это мгновение, только это, все это, он и не он, все вещи и ничто, свет, возникший из пустоты, с этого момента...

Но отвлекающий маневр почти выдернул его из этого состояния. Наблюдающий мужчина.

Это не было обычным развлечением; для Гарнера в тот период его жизни обычные развлечения вообще не были развлечением. Нет, это было так, как если бы Гарнер был планетой, вращающейся вокруг солнца его созерцания, а этот другой человек, этот незнакомец, был другой планетой из своенравной системы, входящей в орбитальную плоскость Гарнера подобно планетоиду-мародеру из "Когда сталкиваются миры", незнакомец накладывал другое гравитационное поле, уводя Гарнера с его первоначальной орбиты созерцания.

“ Дзен-садоводство? внезапно спросил мужчина.

“Это притворство”, - ответил Гарнер через мгновение. “Я не японский садовник. Если бы у меня были трава и цветы, я бы пользовался газонокосилкой и пропалывал сорняки”.

“Должно быть, ветер довольно быстро смыл вашу работу”, - сказал мужчина голосом, который казался слишком низким для его хрупкого телосложения.

“ Конечно. Вот в этом, как говорится, и загвоздка. Он продолжал сгребать, хотя и не так полностью осознавал сам процесс сгребания, как раньше.

“ Полагаю, для вас это тоже что-то символизирует, ” сказал незнакомец. “Быстротечность мира; средство практики неидентификации”.

Гарнер выпрямился и мягко посмотрел на мужчину. Он расширил поле внимания, которое держал внутри себя, и почувствовал осязаемое поле вокруг незнакомца. Характер этого поля вызвал у него озноб.

Незнакомец отступил на шаг. “ Что ж. Добрый день.

Гарнер кивнул. Незнакомец пошел дальше, вдоль того, что осталось от забора. Пока он шел, до Гарнера донесся рев моря. Он никогда не исчезал, но на несколько мгновений показался приглушенным.

Гарнер наблюдал, как мужчина идет по пляжу к бухте, где за долгие годы были сложены сотни плавучих бревен, больших мешковин и коряг, и среди них старая, перевернутая, разломанная гребная лодка. Впервые Гарнеру пришло в голову, что в покрытом плавником пляже есть что-то такое, что напоминает старое кладбище; искривленная голая древесина похожа на согнутые временем могильные плиты.

Пока Гарнер наблюдал, незнакомец остановился как вкопанный и медленно повернулся, чтобы посмотреть назад. Гарнер поднял руку в небрежном приветствии “привет, сосед”.

Долгий непонимающий взгляд оглянулся на Гарнера, затем незнакомец пошел дальше, медленно пробираясь между прерывистыми потоками плавника, к занесенной песком гребной лодке. По какой-то причине Гарнер поймал себя на том, что пристально смотрит на гребную лодку. Затем он посмотрел на часы и решил, что ему лучше надеть чистую рубашку, побриться и отправиться в больницу.

* * *

Гарнер сидел в кресле рядом с мистером Сендом, пока мистер Сенд умирал. Он умирал пару месяцев; Гарнер думал, что сегодня все может закончиться. Жалюзи были опущены, потому что свет резал глаза мистеру Сенду - какой-то побочный эффект лучевой терапии, и в комнате слабо пахло гнилью и сильнее - спиртом, который они использовали в качестве дезинфицирующего средства, когда делали ему еще три внутримышечных укола. В его руке была капельница, соединенная с бутылочкой на Т-образной подставке рядом с кроватью, а в носу торчали кислородные трубки. У мистера Сенда, заработавшего изрядную сумму денег в индустрии программного обеспечения, была отдельная комната.

На полке под потолком стоял телевизор, но он был выключен — Гарнер заметил, что люди, находящиеся на грани смерти, редко смотрят телевизор. Умирающим казалось, что все по телевизору говорит: "Мы все весело продолжаем жить в нашем насмешливом, самореферентном, самоуважаемом, ориентированном на молодежь стиле счастливого отрицания, и нам безразличны вы и ваша смерть".

Сенду было пятьдесят, он был иранцем, тридцать лет прожил в Америке. Невысокий, коренастый мужчина до рака — теперь он был хрупким, его череп просвечивал сквозь кожу на лице, словно в нетерпении.

Его костлявые руки лежали на животе; правая беспокойно сгибалась и разгибалась.

Гарнер приходил сюда несколько раз в неделю в течение двух месяцев. Вначале Сенд переживал периоды раздражительности и слабой, тлеющей ярости, и отсылал его прочь … И вскоре после этого попросил его вернуться.

Иногда Сенд проклинал его на фарси и английском; Гарнер притворялся слегка обиженным и раздраженным, хотя на самом деле таковым не был: это заставляло их чувствовать себя разочарованными и бессильными, если они не могли причинить тебе немного боли. Иногда я позволяю Гарнеру читать ему.

Через некоторое время Гарнер спросил: “Хотите, я почитаю вам, мистер Сенд? У меня с собой несколько книг. "Ветер в ивах". Сборник стихов Руми. Шерлок Холмс. Возможно, Коран.

“ Я... не мусульманин. ” Его голос был надтреснутым. “ Мои родители. Но ... не я.

“Возможно, что-нибудь интересное...”

“Сейчас не читаю”.

Долгая пауза. Затем Гарнер спросил: “Не хотите ли воды?”

-Да.

Гарнер налил ему полстакана воды, приподнял его голову и держал так, пока он пил. Он так мало весил.

Чуть позже Сенд сказал: “В компьютерах...” Он замолчал, пытаясь сглотнуть.

-Да?

“... это такая штука ... Вы знаете, что это такое ... У вас есть программа, и она скремблируется, она становится ... испорченной. А потом все это... ерунда, куча случайных чисел, слов и кода, и это выглядит как ...”

“Как будто это должно что-то значить...”

“Да. Но это не так. Это ничего не значит. Моя жизнь. Это моя жизнь. Как и этот файл, который ... мусор. Случайный … Бессмысленно ...”

“Да. Я понимаю, что ты чувствуешь. У меня было такое чувство в моей жизни. И иногда люди чувствуют то же самое, когда они умирают”. Они уже давно признали друг другу, что мистер Сенд умирает. “Но ...” Он сделал паузу, чтобы посмотреть, не хочет ли мистер Сенд сказать что-нибудь еще. Было слышно только затрудненное дыхание. Гарнер продолжил: “Есть своего рода классический способ взглянуть на это по-другому, если вы захотите. В еврейской традиции об этом говорят ...” Он медленно встал, пересек комнату и снял со стены картину - дешевый морской пейзаж массового производства. “Эта картина - то, что люди вешают, чтобы нарушить монотонность стены, а не то, что на самом деле предназначено для долгого разглядывания. Этого должно хватить. Давай просто сделаем это ...” Он взял запасной больничный халат, сложенный в изножье кровати, и накинул его на картину, так что он закрыл большую ее часть. Теперь был виден только маленький уголок картины. Видимый угол выглядел как случайный всплеск линий. “Вы видите этот уголок, когда вы смотрите на него вне контекста всей картины - просто этот маленький уголок, без большой перспективы ... На самом деле это просто небольшой хаос”. Он медленно отодвинул ткань, открывая остальную часть картины для отправки, и теперь хаотичный маленький уголок обрел форму, когда выяснилось, что он является частью целого. “Раньше прятался, а теперь... Ну, ты видишь”.

“ Да. Слабая улыбка. “ Но— это все равно … просто вера, верить, что это часть чего-то ... большего. Чего-то, что значит... что-то. У нас нет ... живописи для моей жизни”.

“ Я понимаю, что ты имеешь в виду. ” Гарнер продолжал говорить, медленно вешая картину обратно, расправляя ее и надевая лишнее платье. “Но когда мы наблюдаем за миром, мы видим хаос в маленькой перспективе и порядок в большой - почему бы этому не быть таким с нашей жизнью, с нашими душами? В любом случае, когда я думаю о себе как об "этом парне Гарнере, который прожил эту жизнь", то довольно легко увидеть, что в этом нет ничего прочного. Это может иметь смысл, но это не навсегда — это просто узор на волнах, когда волны проходят мимо ... ” Теперь, говоря это, он вернулся к креслу у кровати и положил свою руку на руку Сенда. Слов, по большей части, было недостаточно. Было что-то еще, какой-то другой способ общения. Гарнер мог поделиться своим опытом вечности через наполненное тонкой энергией духовное тело, которое он создал для себя.

Теперь, когда он говорил, он расширил границы этого другого тела, чтобы оно пересекалось с сознанием Сенда; расширяя его через свою руку, свой голос, свое поле. “Но есть глубинное ”Я", которое является более истинной идентичностью ... что-то, что может принимать участие в наших страданиях, но не страдает, что принимает участие во времени, но не находится "во времени", что-то вечное, что-то живое, что-то ... с чем вы связаны, если вы ищете это, если вы смотрите и слушаете ... ищите очень, очень мягко, настойчиво и открыто ... открывая этому свое сердце ..."

Мистер Сенд ахнул, и его пальцы крепче сжали руку Гарнера. А затем умирающий мужчина начал всхлипывать от понимания. Эмпирическое, личное понимание, которое объединило все, что было нарушено.

Некоторое время спустя Сенд уснул. Гарнер не думал, что Сенд очнется ото сна.

Гарнер встал, пробормотал несколько слов в пустоту и вышел из комнаты, посмотрев на часы. Ему пришлось лечь в хоспис в Форт—Брэгге -

- Преподобный... гм, преподобный Гарнер?

Гарнер проходил через главный зал ожидания больницы и, обернувшись, увидел миссис Твилли, чернокожую леди, которую он знал по лиге боулинга. Гарнер был довольно хорошим игроком в боулер.

“ Да, привет, миссис Твилли! Как поживаете? Он увидел, что ее глаза покраснели, опухли, она теребила в пальцах ремешки своей коричневой кожаной сумочки. - Ты в порядке?

“Нет, я ... Мне нужно было с кем-нибудь поговорить, и, эм, мой священник в отъезде … Я мог бы вам кое-что заплатить”.

“ Не говори глупостей. Может, присядем вот здесь?

Они нашли тихий уголок, и она рассказала ему о смерти своей племянницы, аресте мужа и своем полном замешательстве. Гарнер, который немного знал Твилли, сам был озадачен. Она старалась не разрыдаться, когда сказала: “Похоже, он действительно это сделал. Он не может этого вспомнить, но … Но есть еще тренер — его тоже арестовали. Из-за той, другой девушки ”.

“ Была убита еще одна девушка. … Вы сказали, тренер? Вы имеете в виду в средней школе?

“Да. ”Да" обоим — я удивлен, что вы ничего об этом не слышали ..."

- Есть ли какие-нибудь доказательства... причастности мистера Твилли?

“ Я думаю, у него на машине осталось немного грязи с того места. … Сейчас это не совсем точно, но ... он не может вспомнить, чтобы не делал ... не делал этого. И тренер утверждает, что он тоже не помнит ... ”

“В самом деле. Они не помнят...” Он снова почувствовал холодок и чувство узнавания.

Он обнимал плачущую миссис Твилли.

Возможно, думал Брагоньер, сидя в мягком кресле в своем подвале и слушая кассету, мне не следовало снимать этих двоих так близко друг к другу, так скоро после моего приезда сюда. Они могут мешать друг другу с точки зрения введения полиции в заблуждение.

Но в последнее время он чувствовал такую потребность, и было что-то замечательное в этой кассете, той, которую сделал человек Барриса. Качество звука было слабым, но вы могли слышать ее приглушенные крики, отражающиеся от кафеля в душевой, ворчание мужчины и таинственные звуки — клацанье, может быть, пряжки ремня по полу? Это вернуло все назад, он снова был почти там.

Он слушал и ерзал на стуле с изысканным наслаждением.

Гарнер вел свою потрепанную старую Honda Civic по ухабистой дороге к месту, обозначенному желтой полицейской лентой. Послеполуденный свет косо пробивался сквозь кроны сосен, а ветер с моря, раскачивая сосновые ветви, колебал солнечные лучи, словно ища истину в очерченной желтой лентой области. Он вышел из машины и стоял, прислушиваясь всем своим существом. Своими ушами он слышал, как высокие раскачивающиеся деревья ударяются друг о друга ветвями; море рычит со скал по другую сторону дендрария.

Возможно, подумал Гарнер, я во всем этом ошибаюсь. Затем он подумал, что нехорошо снова сталкиваться с одним из них. Не после того, что они сделали с Констанс. Ее невинность была разрушена ...

Некоторые совпадения - это совпадения. Некоторые совпадения - это не совпадения.

Он грустно улыбнулся вспышке жалости к себе. Он увидел, что тот напуган. Он поднял руки и увидел, что они дрожат. Он позволил этому случиться в нем. Организму иногда нужно было бояться. Он сознательно открылся тому потоку энергии, который позволял ему переносить страх, не поддаваясь ему. Его руки все еще дрожали. Он глубоко вздохнул и подумал: "Одна нога впереди другой". Поехали.

Он опустился на колени у желтой ленты и прислушался; потом он прислушался другой частью себя. Деревья скрипели, море шумело, листья шелестели.

Гарнер внезапно выпрямился и повернулся, чтобы посмотреть в сторону города.

Брагоньер подумал, что, поскольку тренер вышел под залог, пришло время все уладить.

Позже, сделай это позже. Он нажал кнопку воспроизведения на кассетной деке, чтобы прослушать кассету в пятый раз.

Затем он выпрямился в кресле, почувствовав что-то ... что-то, что...

Он повернулся и посмотрел на затемненные окна в направлении дендрария.

Брагоньер выключил кассету и прислушался всем своим существом. Он ощутил озноб и чувство узнавания.

Тренер, подумал Гарнер. Мне действительно нужно пойти и...

И что? И быть рядом с ним. В некотором роде.

Гарнер повернулся и направился обратно к своей машине — затем остановился, раздув ноздри и глаза, подняв голову, чтобы еще раз прислушаться. Он повернулся и посмотрел сквозь сосновый лес. Рододендрон в дендрарии только начал цвести ...

Что-то похожее на осколок стекла извивалось между деревьями, переплывая с одного серо-коричневого ствола на другой. Когда оно проходило через луч солнечного света, оно расплывалось в полупрозрачный контур, как бывает с облаком пыли; и то, что было облачным, приобрело определенную форму ...

Он был немного удивлен тем, насколько существенным это было. Это было не одно из тех экстрасенсорных граффити в эфире, которые люди называют призраками.

“ Данелла? - спросил он вслух, мягко.

Дрейфующая фигура замедлилась, и он почувствовал, как она ответила мучительным стоном, который нельзя было расслышать, хотя каждое животное в лесу остановилось, чтобы прислушаться к нему.

“ На тебя напал хищник, Данелла, ” объяснил Гарнер. “ Но теперь с тобой все будет в порядке. Я собираюсь отправить тебя к другому морю, морю света, и ты найдешь там свою бабушку. Я помню, ты говорил о том, как тебе нравилась твоя бабушка...”

Он говорил таким образом некоторое время, и только небольшая часть сказанного была произнесена вслух, а затем опустился на колени и помолился, одной рукой коснувшись земли, где она умерла, и через минуту почувствовал, как тяжесть ушла из этого места. И к нему вернулась спокойная уверенность ...

Он встал, вернулся к своей машине и поехал домой.

Тренер Баррис покинул офис своего адвоката, чувствуя себя опустошенным и нереальным. Он шел по Мейн-стрит, которая также была шоссе №1, вдыхая запах моря, наблюдая за грохочущим мимо лесовозом, и пытался понять, как все это связано с тем, что с ним произошло.

Люди проходили мимо него по улице, когда он шел к своей машине, и он ожидал, что они бросят на него обвиняющий взгляд, но на него вообще никто не смотрел.

Боже, как же он был рад, что Мэрили уехала из города. Жена должна была бы остаться с ним, но невеста просто может сбежать с корабля...

Он был голоден; он ничего не ел со вчерашнего дня. Он хотел купить гамбургер, приготовить себе бургеры-барбекю, посмотреть игру, отвлечься от всего этого на некоторое время. Но он боялся заходить в Safeway. Люди там, вероятно, слышали.

Может быть, проехать немного дальше по дороге, в какое-нибудь место, где они его не знали, заказать ужин.

Он повозился с ключами от машины в "Тойоте", уронил их, сказал: “Черт!”, поднял их, повозился еще немного. Он превратил все свои неуклюжие пальцы.

Мог ли он это сделать? Он не мог вспомнить, чтобы его не было там, в раздевалках для девочек, в душевых. И это не было похоже на то, что у него никогда не было болезненных мыслей о некоторых девушках. Но он никогда даже не дышал тяжело рядом с ними. А убивать ... Он даже представить себе этого не мог.

Он наконец открыл машину, сел, закрыл дверцу ... и почувствовал, как его охватывает беспокойство. Это странное чувство ...

Затем он увидел, как Коринн Вальдес переходит улицу и направляется к пляжу, перекинув через плечо свою маленькую красную сумочку. Было солнечно, и она собиралась почитать домашнее задание на пляже, укрывшись от ветра за корягами. Он видел, как она делала это раньше, раз или два, когда совершал пробежку по пляжу.

Он увидел, как заводит машину, доезжает до угла и разворачивает машину, чтобы последовать за ней. Увидел это так, как будто наблюдал с заднего сиденья. Как будто за рулем был кто-то другой.

Едва войдя в дом, Гарнер понял, что здесь кто-то побывал. Насколько он мог видеть, ничто не было потревожено. Беспокоить было особо нечего: у него был один потертый бесцветный диван, один кухонный стол и два стула, проигрыватель RCA Victor 1971 года выпуска, стойка с пластинками, несколько книжных полок, старое FM-радио, кое-какие канцелярские принадлежности, ровно семь смен одежды, одна плетеная корзина для белья, несколько тарелок, кастрюль и столовых приборов, календарь из хозяйственного магазина и четыре полотенца. Это была общая сумма его имущества. Это избавило его от многих страданий и лишней траты энергии, упростив все.

Он подошел к корзине для грязного белья, сам не зная зачем. Затем наклонился и порылся в ней. Его футболка с Аланом Уоттсом исчезла.

Кто-то забрал его. Только это: футболка, все еще грязная, которую он надевал только этим утром.

* * *

Тренер Баррис шел по песку под утесами, где родники оставляли блестящие следы улиток на камнях, а ветер гудел, трепля песок.

Коринн растянулась на солнечном пятне, укрытая наполовину погребенным серо-белым стволом дерева, ободранным от многолетней шлифовки на затопленном приливом песке. Обломок плавучего дерева сам по себе был похож на какое-то странное морское существо, его обломанные ветви походили на ищущие обрубки щупалец, готовые перекатиться на нее ...

На ней были майка и шорты. Кожа у нее была золотистая, волосы длинные, прямые и блестяще-черные.

Солнце было у него за спиной, когда он стоял над ней; она перевернулась на спину и попыталась прикрыть глаза рукой, прищурившись, чтобы разглядеть, кто это был.

Что я делаю? он задумался.

Но этот вопрос был таким далеким. Таким далеким от того, что он говорил и делал.

“ Привет, Коринн, ” сказал он. - Тебе не холодно?

“Нет, бревно защищает меня от ветра. Я тебя знаю? Я не вижу, кто ты...”

Он положил руку на маленький магнитофон в кармане пальто.

Гарнер стоял на крыльце, прислушиваясь. Слушал и чувствовал.

Далеко на пляже, наполовину скрытый плавником, стоял человек и смотрел вниз. Гарнер не мог разглядеть, кто это был.

Что-то приблизилось, заставив его слегка вздрогнуть. Но это был всего лишь кот. Сиамский кот, извилисто двигавшийся вдоль линии старого забора. Кот остановился и посмотрел на него. Его бело-коричневое тело почти исчезало на фоне песка, так что черная маска его сиамской морды, казалось, висела в пространстве, загадочно глядя на него.

Гарнер крикнул: “Кыш!” - и резко взмахнул руками, и кот побежал прочь. Затем он усмехнулся, покачав головой. Он прикрыл глаза ладонью и вгляделся в берег, в лабиринт плавника. На вершине скалы, возвышающейся над пляжем, было место, где можно остановиться, чтобы полюбоваться видом.

Там была только одна машина. Тускло-синий фургон. Фургон был припаркован близко к краю, как будто его лобовое стекло было глазами, наблюдающими за человеком, стоящим в коряге внизу. Гарнер не мог заглянуть в окна фургона из-за яркого света, но он знал, что в фургоне кто-то сидит.

Он направился вниз по пляжу.

Брагоньер почувствовал, как что-то давит на внешнюю мембрану его сосредоточенного полушария.

Внутри этого полушария он удерживал Баррис, пригвожденный, сдержанный, подчиненный. Он мог чувствовать девушку — мог видеть ее глазами Баррис.

Но в пузыре его экстрасенсорного внимания была интерференционная картина. Затем снова холод узнавания: другой, достигший. Тот, с граблями; тот, в чей дом он вошел.

Как раз вовремя. Позволь ему прийти.

Он отвлек свое внимание от Барриса, положив полотенце, которое украл из шкафчика Барриса, на заднее сиденье, и достал грязную футболку из бардачка.

“ Тренер? В голосе девушки слышался страх. Она слышала о Джонкуил.

Оглядываясь по сторонам, Баррис испытывал примерно тот же страх, что и она.

Впервые за двадцать лет он был близок к тому, чтобы разрыдаться, осознав, что понятия не имеет, как попал сюда. Послеполуденное солнце превратило обращенную к морю поверхность волн в ослепительно белую.

Он придвинулся к ней вплотную, а она попятилась, защищаясь, поджав колени ...

“Не хотел тебя пугать”, - сказал тренер Баррис. “Просто решил прогуляться”.

Он перелез через бревно и поспешил прочь, вниз по пляжу, к деревянной лестнице, которая зигзагообразно взбиралась по склону к шоссе.

Она села и увидела другого мужчину, идущего к ней. Она узнала его...

Преподобный какой - то ...

Гарнер почувствовал, как его охватывает беспокойство. Это было незнакомое чувство, но характерное. Это была уникальная неправильность, и он понял, что каким-то образом был смещен из центра своего существа. Что его там больше не было; он был всего лишь точкой зрения, мечтателем, которому приснился сон. И он увидел, как сам идет к девушке Коринн, которая смотрела мимо него на тренера, говоря что-то, чего Гарнер не слышал. Ветер засыпал ей глаза песком, и она отвернулась, ее волосы развевались, пряча лицо, и прижала пальцы к глазам, чтобы избавиться от песка, а он придвинулся к ней ближе.

Гарнер сказал внутренне, в определенном месте и с безукоризненной ясностью: Иисус, сын Божий, помилуй меня, грешного.

Затем он отвел свое внимание от всего внешнего — от девушки, которая смотрела на него испуганными глазами, — и обратился внутрь, ощущая себя в ощущениях внутри ощущений, и обнаружил себя там, и сосредоточился, и переместил свое осознание себя наружу из этого безымянно заряженного энергией центра, пока он снова не нашел свое физическое воплощение, свой интерфейс с внешним миром, и тогда он объединил свои ощущения в своем сердце, теле и уме и снова стал радостно цельным.

Брагоньер испуганно моргнул и попытался взять себя в руки, когда Гарнер остановился и направился к девушке. Гарнер обернулся и посмотрел на фургон. Когда Гарнер направился к лестнице.

Брагоньер был уверен, что засада сработает; что Гарнера застанут врасплох. Он недооценил его.

Брагоньер крепче сжал футболку и сосредоточил свое психическое внимание, используя этот Метод, и снова потянулся к Гарнеру - но теперь казалось, что он вообще не видит Гарнера. Как будто Гарнер был скрыт в светящемся облаке нечитаемой личности.

Затем дверца фургона со стороны пассажира открылась, и там стоял Гарнер, глядя на него с невыносимой жалостью. Он почувствовал, как в нем закипает ярость, когда Гарнер заглянул в него. … Гарнер вторгается в него! Читает его мысли и с отвращением отшатывается от них ...

Брагоньер полез в открытый бардачок и достал пистолет 38 - го калибра , а затем ...

Затем он словно увидел, как застыл на середине движения. Увидел, как заколебался — и положил пистолет в карман брюк.

Брагоньер наблюдал за собой, как мечтатель заводит фургон — теперь Гарнер молча сидел рядом с ним, они вдвоем ехали по шоссе. Наблюдая, как он подъезжает, чтобы выпустить Гарнера за квартал от участка шерифа. Наблюдая, как он подъезжает к участку шерифа, останавливает фургон, припарковывается дважды. Он на мгновение вынул пистолет, сидя там; через минуту положил его обратно в карман и вышел из фургона.

Он увидел себя входящим в участок шерифа. Увидел себя в приемной участка, приближающимся к двум помощникам шерифа за стойкой из светлого дуба. На их бейджиках было написано "ФИШЕР и МУРЧОВСКИ".

Брагоньер пытался бороться, на каком-то уровне, где-то внутри себя, чтобы вернуть себе командование, но шок пронзил все фибры его почти бессмертной души, когда он понял, что не только Гарнер держал его таким образом.

Гарнер был своего рода посредником для этой другой руки, этой бесконечной хватки, которая протянулась к нему благодаря субъективной, человеческой способности Гарнера к выбору ...

Он услышал, как говорит копам: “Если вы пойдете в мой дом на Уилсон Драйв, 23, и заглянете за гипсокартонную стену в подвале, вы найдете шкаф в форме гроба, стоящий дыбом. В нем есть видео, которые я снял с женщинами, которых я убил … Джонкуил Миллс, Данелла Джонсон и другие, из других мест. Я убил их всех, и ты увидишь доказательства в том шкафу — я имею в виду, если доберешься туда живым...

Затем он положил руку на револьвер 38- го калибра в кармане.

Именно тогда к нему вернулся контроль; когда Брагоньер обнаружил, что может двигаться по собственной воле.

Оба копа двинулись к нему: тот, что помоложе, Фишер, выхватил пистолет, другой помощник шерифа размахивал наручниками, приказывая ему лечь на пол.

Если они заберут его ...

Он выхватил пистолет, направил его на них, закричал и отшатнулся назад.

Позже, когда они были уверены, что Брагоньер мертв, Фишер посмотрел на револьвер 38-го калибра. Он был разряжен.

Позже они нашли пули на пассажирском сиденье фургона.

Гарнер вручную постирал свою футболку с Аланом Уоттсом и положил другую грязную одежду в стиральную машину. Затем он немного поработал по дому. Работы по дому никогда не было много.

Подметая, он остановился на мгновение, чтобы прислушаться, когда кто-то из соседей открыл окно, выпустив звуки старого альбома Beatles. “Ты можешь излучать все, что ты есть ...” - пели они. Он не мог не улыбнуться.

Затем зазвонил телефон: это была миссис Твилли, которая плакала от облегчения, потому что все обвинения против ее мужа были сняты. Джефф до сих пор не помнил ту ночь, но они думают, что, возможно, на него напал и накачал наркотиками сумасшедший, который хвастался убийствами полиции, прежде чем попытаться перестреляться с ними.

Гарнер поняла, что с тренера тоже сняли обвинения, но она говорила так быстро, что трудно было разобрать наверняка. Он предложил ей прочитать благодарственную молитву, и она сказала, что делала это весь день, но теперь до нее начало доходить, что она больше никогда не увидит свою племянницу. Горе по Данелле возвращалось.

Это напомнило ему, что ему нужно было найти какой-нибудь способ посетить женскую раздевалку в средней школе, когда там никого не было. На случай, если Джонкуил будет цепляться.

Он договорился о встрече, чтобы поговорить с Латешей о ее племяннице — в основном он просто слушал, как она рассказывает о девушке, — и они повесили трубки. Он посмотрел на часы. Встреча в больнице у него была назначена только во второй половине дня.

Выпив чашку чая "Красная роза" и съев миску ягодного кекса, он вышел на улицу и взял свои грабли. Все еще было довольно ветрено: белые гребни отражали солнце от моря.

Гарнер медленно орудовал металлическими граблями с широкими зубьями, проводя аккуратные круговые разметки вокруг кустов и камней во дворе перед домом. Ветер проник сквозь покосившийся штакетник и стер его работу вскоре после того, как он отложил ее в сторону. Он прошел из одного конца двора в другой, затем взглянул на часы: до назначенной встречи в хосписе оставался час и пятнадцать минут. Миссис Чен умирала.

Он вернулся к разгребанию, возвращаясь по своим следам туда, где только что был, в те места, где ветер стер следы предыдущего разгребания. Он медленно делал круговые пометки вокруг кустов, камней и старой пыльной раковины. Ветер стер его работу позади него.

Затем он остановился и посмотрел в сторону дома. Он ждал, прислонив грабли к крыльцу. Внутри зазвонил телефон. Он улыбнулся и вошел в дом.

OceanofPDF.com

На дороге

1 - й

CМама сесили торопилась еще больше, чем обычно. Она должна была отвезти Сесили на занятия по акробатике, заехать за Эдди на футбол, а потом встретить папу в аэропорту. Папа всегда был на пути в аэропорт или возвращался из него, и иногда они “проводили с ним время” в самом аэропорту, когда он был там между рейсами. Он был Специалистом по созданию франшизы; она не знала, что это такое, за исключением того, что это означало, что ему приходилось пересекать страну, иногда просто проезжая через город, в котором он жил. Но он собирался быть здесь на День благодарения. Он сказал, что сыграет с ней в "Монополию" на День благодарения.

Ведя внедорожник Ford по Берберри-стрит, мама накручивала маленький крючок каштановых волос, который повторял изгиб ее лица и указывал на подбородок, который тоже был заостренным, и еще один крючок волос был направлен с другой стороны ее лица, так что это были три очка, решила Сесили; а также причина маминого резкого звука: четыре. Однако мамины голубые глаза были мягкими и отстраненными; они точно ни на что не смотрели. Ее взгляд скользил по тупикам Пало-Альто, пальмам и разбрызгивателям на больших зеленых лужайках, но, казалось, ни на чем не останавливался.

Не совсем задумываясь об этих вещах, Сесили ехала рядом со своей мамой, гордая тем, что теперь она достаточно взрослая, чтобы делать это, это было законно и все такое. “У тебя в воскресенье занятия по рукоделию”, - сказала мама. “Напомни мне об этом, чтобы я не забыла взять тебя с собой”.

“Хорошо”. Но Сесили решила не делать этого, потому что она предпочла бы остаться дома и посмотреть мультики, а Янси могла бы прийти и поиграть в Барби.

“Вот здесь, по словам моей учительницы, живет ее сестра”, - сказала Сесилия, указывая на боковую улицу. - Она сказала мне это, когда я сказал ей, где живу.

“А, да?”

Взрослые, похоже, никогда не интересовались подобными вещами. Но Сесили считала это интересным.

Впереди на дороге было что-то окровавленное. Оно двигалось.

“ Мам—ой!— что это? - спросила я.

Мама вроде как посмотрела, и ее взгляд метнулся в сторону. “Белка”.

“ Это отвратительно. Что мы можем с этим поделать?

“Что? Нет. Его сбила машина.

- Ну и что, мы могли бы с этим поделать.

“ Он не выживет, Сесили. Его сбила машина. Он был на дороге.

“ Он все еще движется. Он пытается съехать с дороги. Там была кровь.

“ Это было на дороге. Все становится хитом. ” Она включила радио, станцию K-Lite, что означало, что она больше не хотела разговаривать.

Сесилия выглянула в заднее окно, но белки больше не было видно; они свернули за поворот и оставили ее далеко позади.

2 - й

Год спустя Сесили отправилась на вечеринку по случаю дня рождения своей подруги Янси. Ее старший брат Эдди тоже пошел, все время дуясь; он не хотел идти на вечеринку к подружке своей сестры с кучей девчонок, но маме нужно было, чтобы он проводил Сесили домой, потому что ей нужно было пойти в группу поддержки, а папы не было в городе.

На вечеринке Сесили почувствовала себя разочарованной. На заднем дворе было солнечно, и над головой кружились блинчики, и конфеты пиньята, и маленькие праздничные пакетики, полные крутого барахла, которое можно было забрать домой, и смеющиеся девушки, но Янси не обращал на нее внимания. Она ничего не сказала о подарке, который подарила ей Сесилия, она просто открыла его и перешла к следующему, и теперь она играла с Кэти и Мойрой и почти не подняла глаз, когда Сесилия заговорила. "Предполагается, что я ее лучшая подруга", - подумала Сесилия.

Она пошла бродить по дому в поисках Эдди, чтобы узнать, когда они вернутся домой, и долго не могла его найти, потом услышала, как он кричит: “Эй! Фат!” с верхнего этажа в доме Янси.

Сводный брат Янси, взрослый парень по имени Вернон, жил там, потому что его выгнали из колледжа и ему больше некуда было пойти — так сказал Янси, — а Эдди был наверху, в комнате Вернона, и смотрел, как Вернон играет в компьютерную игру.

УВернона были длинные вьющиеся каштановые волосы, козлиная бородка, которую трудно было разглядеть, худые руки и выпуклый живот. На нем была выцветшая футболка с надписью Id Software, на швах которой начали появляться дырки. Эдди, которому было тринадцать, примостился на краю кровати Вернона; Вернон сбросил скомканные простыни на пол, так что остался только голый матрас. Эдди сидел, наклонившись вперед, глядя поверх плеча Вернона, его острые зубы торчали из разинутого рта, дергаясь каждый раз, когда на экране компьютера происходил взрыв. По какой-то причине она подумала о белке на дороге. Она не вспоминала о ней почти год.

“ Чего ты хочешь? - Спросил ее Эдди, не отрывая взгляда от компьютера. Наблюдая за игрой, он выдавил прыщ; его передернуло.

- Просто посмотреть, когда мы уедем.

Эдди не ответил ей, вместо этого сказав Вернону: “Ого, ты порвал кожу”.

“Вот тогда все становится серьезно, чувак”, - сказал Вернон, как будто насмехался над Эдди. Затем Вернон втянул немного воздуха сквозь стиснутые зубы, очень сильно и быстро, как будто ему было больно.

Она увидела, что ему больно — его руку сжимал какой-то зажим, похожий на миниатюрный медвежий капкан, со встроенными металлическими зубьями, а от устройства, похожего на челюсть с поршневым приводом, к задней панели компьютера тянулся провод. Всякий раз, когда в Вернона стреляли в игре, шипы сжимались и впивались в его руку. Настоящие шипы впивались в его настоящую руку. Зубчатый зажим выглядел так , словно был склеен из клейкой ленты , проводов и маленьких гвоздей ...

“Единственный способ сыграть в смертельную игру, - говорил Вернон, - это на самых сложных сеттингах — ой, дерьмо! — и без сейвов, и с настоящей болью. Тогда ты не полон дерьма ... Ты настоящий воин … Черт, они меня достали...”

У нее скрутило живот, когда она увидела, как зубастый зажим конвульсивно впился в его руку — с еще большей силой, когда он был убит. Это было похоже на то, как собака тети Колин трясла игрушкой, рыча и скрежеща зубами. Но это была его рука, а не какая-то игрушка, и он перемалывал ее в гамбургер, и кровь текла по его руке, капая с локтя на ковер.

“Вау, чувак”, - восхищенно сказал Эдди, когда Вернон снова начал игру. “Ты серьезно”.

Потом вошла мачеха Вернона и начала кричать на него, так что Эдди и Сесили отправились домой.

В понедельник в школе Янси помирилась с Сесили и пригласила ее зайти после школы, и мама сказала, что все в порядке, если она пойдет на урок джазовых танцев, прежде чем идти к Янси, потому что мама может заехать за ней к Янси по дороге в аэропорт, чтобы забрать папу.

Направляясь из спальни Янси, где они наряжали Барби, в ванную, Сесили остановилась перед приоткрытой дверью спальни Вернона — краем глаза она заметила кое-что, что заставило ее остановиться и посмотреть. Это был пистолет в руке Вернона, один из тех блестящих серебряных револьверов. Он сидел на краю кровати с забинтованной рукой, вертя револьвер на указательном пальце. Склонился над вращающимся пистолетом, уставившись на него.

Он перестал вертеть в руках пистолет, поднял глаза и хмуро посмотрел на нее; протянул руку и захлопнул дверь у нее перед носом.

Той ночью Сесили не могла уснуть. Ее отец зашел к ней в спальню; казалось, он почувствовал облегчение, когда она не захотела, чтобы он ей читал. Они с мамой пили коктейли и смотрели канал Spice. Она знала, что это так, потому что услышала звуки канала Spice "О-о-о", когда проходила мимо двери спальни. “Не можешь уснуть, детка?” - Спросил папа. Он стоял у ее кровати, засунув руки в карманы, и покачивался на носках.

-Папа?-спросиля.

-Что? -спросиля

- Старший брат Янси, Вернон, сегодня играл с пистолетом.

“ Это был он? Что за пистолет?

- Настоящий пистолет.

“ Не думаю, что ты отличишь настоящий пистолет от игрушечного. Это мог быть пневматический пистолет. Но тогда он достаточно взрослый, чтобы по закону иметь и настоящий пистолет. Как он с ним играл?”

“Кручу его и смотрю на него”.

“ Итак? Пистолеты - не игрушки, но... Он пожал плечами.

“ У него была эта штука на руке, которая разъедала ее, когда он играл в компьютерные игры. Она была вся в крови.

— Я знаю о них - Эдди купил один у какого-то мальчишки, и я забрал его.

“Вернон, типа, болен или что-то в этом роде. Он … Я имею в виду...”

Она не знала, как объяснить. Она была уверена в этом, но не знала, как сказать это так, чтобы это прозвучало правдиво.

“ Забудь об этом. Он неудачник, этот парень. Не наша проблема.

“Что, если.... он умрет”.

Папа выглянул в окно; Сесилия проследила за его взглядом. Кусты зашевелились на ветру, казалось, кивая в знак согласия с Сесили.

“Ну, Сесили, мы ничего не сможем с этим поделать, если он пойдет ко дну. Это проблема его родителей”.

- А ты не можешь с ними поговорить?

“ Я не знаю. Посмотрим.

Но она знала, что это означало "ни за что".

Папа не разговаривал с родителями Вернона. Три месяца спустя Вернон застрелился.

Это была их проблема, сказал папа. Но они пошли на похороны, и на похоронах она услышала, как родители Вернона сказали, что не знали, что мальчик был таким подавленным, и Сесилия услышала, как ее отец сказал: “Не вини себя, ты никак не мог знать”.

3-й

За два дня до того, как Сесили должна была окончить среднюю школу, она услышала, что Харрисон и дети джоков планируют что-то для Goop.

Гуп был семиклассником, чей отец настоял, чтобы его мальчику разрешили играть в баскетбол на очных играх. Он был худощавым парнем с длинной шеей; его поза была поникшей, подбородок безвольным, глаза очень большими — “как у пришельца из ”Секретных материалов"", — сказал Харрисон, - и у него была склонность смеяться над вещами, над которыми больше никто не смеялся. Мистер Коннерс, учитель английского, сказал, что Гуп, чье настоящее имя Кристиан Хайнц, был “самим воплощением непопулярности”; сказал это, смеясь и качая головой. Однажды у мистера Коннерса были неприятности с каким-то адвокатом за то, что он вырвал несколько пучков этих мягких волосков из руки семиклассника, чтобы наказать его за то, что он огрызнулся.

Гуп хотел попробовать себя в очном баскетболе, потому что он часами тренировался бросать мячи, а они не хотели позволять ему это делать, особенно потому, что "Серферс" рассчитывали выиграть школьный трофей у "Шреддерс", а он был бы в баскетбольной команде "Серферс", потому что у него был учитель физкультуры. Но отец Гупа настаивал и настаивал еще, и Директор поговорил с Учителем физкультуры - так что они разрешили Гупу играть в команде Харрисона "Серферс". Только бросать по корзинам в одиночку - это совсем не то же самое, что бить по ним, когда кто-то машет руками у тебя перед лицом, и в игре чемпионата Гуп постоянно напрягался и промахивался, когда получал мяч. Но он продолжал пытаться, просто настаивал на попытках, хотя на самом деле ему следовало просто держаться в стороне, быть охранником и не путаться под ногами. Но “он всего лишь пытался проявить себя”, - сказал Янси. И он только что доказал, что по-прежнему Крут.

Команда Харрисона проиграла школьный трофей, и это был, в любом случае, всего лишь дурацкий маленький четырехдолларовый приз из фальшивого золота, но Харрисон отнесся к нему действительно серьезно.

Итак, Сесили, любопытная, как никто другой, оказалась там после школы, стоя в самый разгар прохладного июньского полудня. Она ждала примерно с тридцатью другими ребятами у маленького деревянного мостика через ручей за школой; старший брат Сесили, Эдди, даже приехал из средней школы, чтобы посмотреть. Солнце всходило, заходило и снова появлялось сквозь лоскутное одеяло облаков, скользящих по небу, когда Гуп рассеянно брел по тропинке между беговой дорожкой и футбольным полем к маленькому пешеходному мостику, неся свои книги. Пока он шел, он смотрел в землю, ссутулившись, как будто вес книг, которые он нес, был умножен на его страдания.

Он остановился и уставился прямо перед мостом, увидев Харрисона, опиравшегося обоими предплечьями на один из металлических, залитых бетоном желтых столбов, перегораживавших мост; столбы предназначались для того, чтобы люди не проезжали по нему на машинах или мотоциклах. Харрисон был высоким парнем с яркими, но пустыми голубыми глазами и кожей, которая казалась такой гладкой, что Сесили казалась кукольной — тогда у нее были проблемы с прыщами, — и его щеки всегда были более красными, чем должны быть у мальчика. Но он был высоким, симпатичным парнем, который хорошо занимался спортом, волосы у него сбоку были подстрижены в виде кукурузных рядков, и все его одобряли.

Гуп прикрыл глаза рукой, чтобы лучше видеть из-за яркого света; затем солнце скрылось за облаками, и он увидел всех детей, которые ждали там, восхищенно наблюдая за ним, многие из них ухмылялись. Он сказал: “Ладно, я дурак, ладно”. Он повернулся, чтобы идти обратно другим путем — повернулся неуклюже, в спешке, так что уронил несколько своих книг и бумаг, небрежно сложенных в папке, и они рассыпались по земле. Все рассмеялись.

Гуп наклонился, чтобы поднять их.

Недоверчиво покачав головой — как будто он не мог поверить, что Гуп позволил себе сейчас быть настолько уязвимым, — Харрисон атлетично приподнялся на левой ноге, замахиваясь, как вратарь, и сильно ударил Гупа в копчик носком своего правого топа Nike high, и мальчик рухнул лицом вперед, закричав от боли.

“Ты мудак”, - сказал Харрисон. “Ты всех облажал”.

Харрисон схватил Гупа за лодыжки и потащил к мосту. Гуп извивался из стороны в сторону, как рыба на крючке. Харрисон рассмеялся.

У Сесили внутри все сжалось. Ей показалось, что она увидела мистера Коннерса у трибуны, собиравшего бейсбольное снаряжение — он был помощником тренера, помимо преподавания английского, — и она обнаружила, что идет к нему, предварительно убедившись, что остальные на нее не смотрят. Они не сводили глаз с Гупа и Харрисона.

Пройдя примерно половину пути, она оглянулась и увидела, что Харрисон и двое других детей, включая ее собственного брата, пинают что-то в траве у моста; на лицах других детей появилась паника, они попятились.

Мистер Коннерс был всего в сорока ярдах от нее. Она была удивлена, что он ничего не заметил. Когда она подошла, он закрывал спортивную сумку и, подняв голову, запустил пальцы в свои редеющие каштановые волосы длиной до плеч; его кривая улыбка стала еще кривее, когда он узнал ее. “Сесилия, не так ли?”

“Да. Хм... я думаю, Харрисон, все, избивает Гупа?”

“Гуп? О — тот парень из Хайнца? Они дерутся на территории школы?”

“Я думаю, это за пределами школьной территории. Это у ручья. Но они не дерутся ...”

“Ну, если они не дерутся, то о чем мы говорим?”

“Гуп не дерется. Просто Харрисон. Я имею в виду, он бьет Гупа”.

Коннерс фыркнул. “Я его особо не виню. Парень продолжал бы стрелять. Пытался выпендриться, когда знал...

“Да. Я просто … Но … Харрисон, в общем, пинает его”.

- Ну, это не на территории школы.

“хорошо”.

Она обернулась, колеблясь, ее тянуло посмотреть, что происходит у моста — казалось, они уже спустились к ручью, она могла разглядеть только их макушки над травой, потому что все они стояли на берегу маленькой речки.

Но она повернулась и пошла в другую сторону, чтобы сесть на автобус номер 34 и отправиться на занятия по тхэ Бо, на которые она ходила со своей мамой.

На самом деле, как она узнала несколько недель спустя, дело было не в ударах и не в пинках. Мамина подруга была замужем за врачом, который работал с Гупом в больнице после инцидента на мосту, и они узнали от него: это была нехватка кислорода. Гуп упал головой в воду, лицом вниз, его тело накренилось на берегу; его вес удерживал голову опущенной. Он был ошеломлен и слаб и не мог выбраться из этого странного положения.

И дети оставили его там, предполагая, что он выберется. Так сказал Эдди.

Однако Гуп не умер. Это было просто повреждение мозга.

Он не мог вспомнить, как читать и писать, и после этого ходил почти боком, и один его глаз ослеп. Но дело было не столько в ударе, сколько в потере кислорода и отмирании клеток мозга. Никто не попал в тюрьму, но было какое-то урегулирование или что-то в этом роде.

4- й

В начале августа, когда Сесили было четырнадцать с половиной, стояла невыносимая жара и она готовилась идти на урок пения, когда с продавцом мороженого случилось то, что случилось. Она кричала на свою маму: “Мама, где этот песенник Мэрайи Кэри? Мне это нужно для урока!” - когда ее собственный крик почти потонул в воплях с улицы.

На пару минут какая-то часть ее сознания заметила, что фургон с мороженым стоит на улице или поблизости: она услышала усиленное позвякивание песни, которую грузовик играл уже много лет, медленно проезжая по окрестностям: "Янки Дудл". Словно гигантская вращающаяся музыкальная шкатулка, он проигрывал "Янки Дудл" снова и снова, снова и снова, конец переходил в начало. Она часто задавалась вопросом, как парни, которые водили грязные маленькие белые грузовички с наклейками на них, могли терпеть один и тот же звук, продолжающийся, и продолжающийся, и продолжающийся, сколько там, девять часов в день. "Это превратило бы тебя в психоубийцу", - подумала она. Но, возможно, через некоторое время они действительно этого не услышали.

В любом случае, было достаточно раздражающе просто слышать, как он проезжает по району, сказала однажды мама. Вы слышали, как приближается песня, и вы слышали, как песня заканчивается.

Что заметила Сесилия, просматривая груду вещей на маленьком столике в прихожей в поисках песенника Мэрайи Кэри, так это то, что песня внезапно оборвалась. Мгновением позже раздались крики.

Она нашла песенник на полу, прислоненный к ножке стола, и крикнула “Неважно!” своей маме, и вышла, чтобы поймать автобус на урок вокала, а потом увидела, что все люди на улице собрались вокруг тележки с мороженым. Было действительно жарко, и кондиционеры не работали, потому что электрическая компания отключила их район на пару часов — так назывались массовые отключения из-за чрезмерного потребления электроэнергии в жаркую погоду - и все потели и щурились; жар поднимался от асфальта.

Она узнала мистера Фармера с противоположной стороны улицы; и краснолицего мужчину, который ремонтировал классические автомобили в конце тупика; двух сестер-итальянок, которые жили вместе на двухэтажном этаже на углу; тех четырех парней студенческого возраста, которые любили сидеть в своих машинах и слушать громкий хип-хоп на подъездной дорожке; мистера Хина, вьетнамца, владельца винного магазина; того толстяка, который коллекционировал старые Harley Davidsons; и двух крупных блондинов, которых она не знала. Все они столпились вокруг маленького пакистанца, который весь день возил тележку с мороженым взад-вперед. А еще там была семилетняя девочка с сальными черными волосами, которая, казалось, была в восторге от криков взрослых.

Сесилия подошла посмотреть, что за переполох. Мистер Фармер спорил с кем-то еще. — Я просто не думаю, что тебе следует бить его снова...

“ Вот что я вам скажу, ” говорил толстый парень в футболке с надписью “Харлей". - Этого парня и его людей предупреждали снова и снова. Ребенок дает ему два доллара за мороженое стоимостью доллар-пятьдесят, он дает ребенку мороженое и леденцы на пятьдесят центов вместо сдачи — скорее на десять центов, он называет сумму в пятьдесят центов. Это воровство у детей”.

“ А иногда, ” вмешался краснолицый мужчина, “ он вообще не дает никакой сдачи. Они знают, что дети обычно ничего не скажут, если просто оставят сдачу себе ”.

“Конечно”, - сказала более высокая седовласая итальянка. “Они продают эту ужасную дрянь, от которой во рту появляются язвы — они сделали это с моей племянницей, конфеты, от которых ее тошнило. И они все время лгут о сдаче ...”

Тут Сесилия увидела, что маленький пакистанец тяжело дышит, прижав руку к носу; сквозь пальцы у него струилась кровь. Дважды она видела, как он пытался протиснуться сквозь кольцо людей, чтобы вернуться в грузовик, — дважды мужчины отталкивали его к покрытому наклейками борту грузовика; к наклейкам с кремом Dream Cream и замороженными наклейками бара Three Musketeers, а также к наклейкам со сладким пирогом и эскимосским пирогом.

“Хуесос крадет у детей!” - крикнул краснолицый мужчина.

Одна из итальянских дам проводила маленькую девочку, которая не хотела уходить, подальше от грузовика. Девочка пошла, но продолжала оглядываться, ухмыляясь. Она пожаловалась или что-то в этом роде, и это привело ко всему этому, догадалась Сесилия.

“Мой босс приказал мне сделать это!” - сказал пакистанец писклявым голосом. “Они говорят мне, дяди, это не мой грузовик, они говорят, что сдачи нет, только конфеты! Я не ворую, но они говорят мне ...”

“Эти люди нечестны! - сказал мистер Хин. - Они заслуживают того, чтобы их чему-нибудь научили!”

“Это не я — они заставляют меня это делать! Это моя единственная работа!” - причитал маленький человечек.

“Видишь ли, это чертова политика обкрадывания детей!” - сказал парень-байкер. “Пошел ты, приятель, ты не должен был соглашаться с этим!” И он прижал пакистанца к борту грузовика.

Пакистанец издал пронзительный крик гнева и страха и пнул байкера ногой в промежность. Здоровяк взревел от боли и схватился за себя, а пакистанец попытался проскочить мимо него, но мистер Хин подставил пакистанцу подножку, и когда тот падал, один из парней из колледжа, живших дальше по улице, резко ударил коленом в горло падающего человека, так что было слышно, как хрустят хрящи, и он упал, задыхаясь. Толпа попятилась от него и через мгновение начала расходиться, качая головами; все, кроме краснолицего мужчины, мистера Хина и байкера; они кричали на маленького человечка что-то вроде “Скажи этим людям, что мы больше не хотим видеть здесь твою вороватую пакистанскую задницу!” И байкер с таким же белым лицом, как покраснел мужчина рядом с ним, сильно ударил пакистанца ногой в шею сбоку, а затем повернулся и зашагал прочь. Остальные последовали за ним, бормоча и пожимая плечами. Сесилия была всего в тридцати футах от маленького человечка, который сплевывал кровь, кашлял, булькал.

Сесили не нужно было слышать, как мама кричит ей, чтобы она убиралась оттуда. Она знала, что делать. Она пошла к автобусной остановке одна. Она всю неделю репетировала песню Мэрайи Кэри и думала, что у нее получилось.

Примерно через десять минут, когда автобус увозил ее за угол, она оглянулась и мельком увидела мужчину, неподвижно лежащего посреди дороги рядом со своим грузовиком. Она была удивлена, не услышав приезда скорой помощи.

Мистер Фармер подумывал о том, чтобы позвонить туда, сказал он ее маме, но слышал, что в конечном итоге вам придется оплатить стоимость "скорой помощи", если вы позвоните. Позже мама сказала, что, по ее мнению, это было неправдой, но она не была уверена. Позже Сесили слышала, что водитель грузовика с мороженым захлебнулся кровью.

“Ха”, - сказала Сесилия, услышав это.

5 - й

В дождливый февральский день Сесили вез свою маленькую светловолосую дочь Шелли на ее первый детский творческий урок в школе Монтесори, когда Шелли указала на маленькую белую собачку, дергающуюся на дороге впереди.

“ О, я рада, что ты это увидел, милый, ” сказала Сесилия. — Я могла этого и не заметить...

Как бы то ни было, она смогла объехать его без проблем. Возможно, он попал на ее шины.

- А мы не могли бы посмотреть, что с ним не так? - Спросила Шелли.

“ Нет. Хочешь свой пакет сока? Ты не пила сок на завтрак.

“Почему нет, почему мы не можем?”

“Почему мы не можем что?”

“Посмотри, не собака ли...”

“... Это не наша собака. Она была на дороге. Она была просто на дороге. Ты хочешь этот сок или нет?”

“хорошо”.

Они пришли на урок вовремя, но Шелли предпочла бы остаться дома и поиграть в видеоигры.

OceanofPDF.com

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

...И скоро

OceanofPDF.com

Делать Детей Хорошими

“Лучший способ сделать детей хорошими - это сделать их счастливыми”.

—Оскар Уайльд

TХотя это раздражало как медсестер-людей, так и роботов, Гвинн держал маленький цифровой диктофон на своей кровати в хосписе, где он мог дотянуться до него, не нащупывая прикроватную тумбочку. На той неделе его дрожащие руки опрокинули уже два стакана воды. Гравитация в OGT — Орбитальном гериатрическом терапевтическом центре была настолько низкой, что он мог бы легко поймать их, будь он моложе.

Когда на прошлой неделе на несколько часов прервалась подача гравитонов, полностью отключив орбитальную гравитацию, он намеренно опрокинул стакан, создав в воздухе кристаллическую водную скульптуру; серебристый мазок воды медленно распался, превратившись в миниатюрный фронт осадков, когда гравитация постепенно восстановилась.

Теперь он аккуратно положил палочку-рекордер себе на грудь, держа ее одной рукой за грудину. Таким образом, она не слишком дрожала. “Это устройство, ” сказал он скрипучим голосом в диктофон, “ записало бы меня визуально, если бы я захотел; подключило бы к экрану на ладони, расшифровало бы, чтобы я мог редактировать — а я не хочу, чтобы оно делало что-либо из этих вещей. Я просто хочу поговорить с ним. Я бы хотел, чтобы он мог серьезно кивнуть мне в ответ. Но я просто лежу здесь в своей неизменной пижаме и записываю запись 29 ...”

Он сделал паузу, чтобы набрать немного слюны и облегчить речь; в возрасте 104 лет добывать слюну было непросто даже здесь, на орбите.

“Пару десятилетий назад, я думаю, это было около 2054 года, я отказался от попыток притворяться, что могу идти в ногу с технологическими тенденциями. Я говорю себе, что мир должен проходить мимо меня. Я пытался заигрывать с ночной медсестрой, но поскольку она робот, по форме напоминающий промышленный пылесос, я даже не получаю ... Что это было за слово? F-a-c ... что-то такое. Произносится как "фасс". Слово, за которое ему когда-то никогда не пришлось бы бороться. Найдите, как вы это называете, синоним: “... Я даже не получаю причудливого ответа. Это было бы неестественно, несмотря на этих тонко настроенных "партнеров по любви" с выращенной в чане человеческой кожей, которые утешают одиноких мужчин ...” Он сделал паузу, набрал в рот влаги и выдавил: “... да, несмотря на эти ужасно ироничные устройства … Однако мое мнение таково, что естественно все, что не нарушает экологию и не унижает человечество еще больше”.

Он задумчиво посмотрел в окно, собираясь с мыслями; снаружи был длинный коридор с высокими потолками, с прозрачными стальными стеклами на потолке, которые пропускали часть солнечного света, а иногда и проблеск пышной бело-голубой дуги Земли. Он услышал тихое гудение аэромобиля на водородных элементах; он уставился на полосу света, пробивающуюся через окно. Связал кружащиеся пылинки со своими собственными мыслями. Один хороший ветер ...

На полке под окном, вне досягаемости, рядом с аварийным гравитонным каналом связи, стоял медиакластер Sony-IBM, продолговатый металлический набор загадочных элементов управления и маленьких загадочных экранов. Это прислала ему одна из его внучат. Но разобраться в нем было трудно; так много из того, что он предлагал, было проявлением невозрожденного идиотизма, и он не знал, где найти так называемые образовательные каналы, если они все еще существовали. Медиа-кластер объединил сотни и более технологий в одном блоке, а затем снова разделил их по мере необходимости; это было естественно для таких медиа. Технология имеет свою собственную природу.

“Что, конечно, неестественно, так это...”

Гвинн остановился, когда в комнату вошел высокий, широкоплечий молодой человек. В его облике было что-то знакомое. Мускулы, очерченные облегающим боди с объемными узорами, искусно позаимствованными у какого-нибудь абстрактного экспрессиониста 20 века.

Отсюда Гвинн не мог хорошо разглядеть его лица и принял его за одного из молодых журналистов, которые время от времени пытались выжать из старого хрыча хоть какую—то выгоду — так Гвинн себя называл; он сделал ему знак подождать. Он не хотел терять свою мысль. И, возможно, было бы впечатляюще, если бы его видели сочиняющим даже сейчас … Незнакомец кивнул — этот кивок был таким почти знакомым — и прислонился к стене у двери, ожидая, скрестив руки на груди ...

“ Что неестественно, ” продолжал Гвинн, - так это то, что пожилым людям удается выжить после того, как они уже давно немощны. Мой отец бы не согласился — он был так увлечен своими юношескими фантазиями о бэби-бумере. Его смерть, должно быть, была для него настоящим потрясением ... Мой разум ... Мой разум достаточно остер, но его центр тоже не удерживается … Кажется, я ощущаю ежедневное снижение ... это хорошая шутка надо мной, что я не могу подобрать здесь слово — когнитивное!… Снижение когнитивного качества. Конечно, в конце 70—х я был очень болен - вероятно, тогда бы умер, если бы не три пересадки органов и другие незначительные омоложения … И есть те, кто дожил с удобством, хотя и в нищете, до 130 лет — качество их жизни оставляет желать лучшего; они похожи на бескостные фигуры Сальвадора Дали, сгорбившиеся на произвольных костылях посреди пустого пейзажа … Но омоложение на клеточном уровне, восстановление отдельных клеток, миллионов и миллионов из них одной за другой, это то, что необходимо — для настоящего омоложения - и это то, чего нет у меня, чего нет ни у кого … Я слышал, как люди в этих хосписах говорили, что они устали от жизни и готовы уйти, и, возможно, так оно и есть. Я не из таких. Я не очень хорошо понимал возможности жизни, пока мне не перевалило за шестьдесят. … Тогда я был полуинвалидом, хотя все еще продуктивным журналистом, в течение двадцати лет. … Моя Пулитцеровская премия, однако, давно миновала … Нет, я глубоко завидую тем, кто способен жить полноценно. Перенаселенный и небрежно жестокий мир, возможно, чрезмерно сложен, несмотря на мораторий на новые инвазивные технологии, введенный в последнее десятилетие. Но я все равно хочу вступить в бой, и я негодую на природу за то, что она поддерживает во мне это пламя, в то же время гася средства для его распространения на поле боя … Я пытаюсь придать какой-то смысл этим, вероятно, неопубликованным заметкам о последних днях человека 20 века в 21 веке … Ну, на сегодня достаточно, поскольку у меня, кажется, гость.

Он убрал большой палец с кнопки записи и, прищурившись, посмотрел на молодого человека, когда тот сел в кресло у кровати. Незнакомец был размыт теми пятнами мрака, которые двигались в поле зрения Гвинн. Имплантаты сетчатки, которые ему установили двадцать лет назад, нуждались в замене, но теперь в этом не было особого смысла, поскольку врач был с ним откровенен: где-то этой зимой, за исключением прорыва в восстановлении клеток, в этой области есть кое-какие работы, но у нас не будет общего терапевтического доступа к ним еще лет десять или около того ... если вообще будут … Что именно имел в виду доктор, говоря “если вообще когда-нибудь”?

“ Здравствуйте, ” сказал молодой человек. - Дядя Джеймс?

“ Я Джеймс Гвинн. Он сделал паузу, пока его рот снова не заработал. Он уже здорово потренировался. “Мы ... родственники?”

“ Я что-то вроде второго внучатого племянника или что-то в этом роде. Один из сыновей твоего племянника Дариана. Рейф.

“ Рейф. Не будешь ли ты так любезен передать мне стакан воды, Рейф? Не выпускай его из рук, пока я не возьму его как следует. … Гравитация здесь медленнее, если можно так выразиться, но поток гравитонов поддерживает ее в силе. … Нет, я могу справиться с этим сейчас, соломинка ... но для этого нужны обе руки, как вы можете видеть ... спасибо … Что ж, присаживайся, Раф. … Ты простишь меня, если я буду держать стакан здесь, на груди. … Если мы хотим поговорить, мне нужно время от времени делать глоточки … Я уже высказывал это сегодня утром ... Кое-что, о чем делаю вид, что пишу ...”

“Возможно, сейчас неподходящее время...”

“ Вполне может быть ... единственный раз. И ты нарушаешь монотонность, мой мальчик.

-Как ты себя чувствуешь? - спросил я.

“ Неплохо. Обезболивающие сейчас очень эффективны. Они не вырубают меня, как прежние. И более низкая гравитация здесь, сеансы с нулевой гравитацией — это облегчение. Старики, которые не могут ходить по Земле, плавают в больших комнатах с обивкой - если они не подвержены тошноте. Потрясающее зрелище. Итак. Что я могу для вас сделать?”

“ Я... принес сообщение от вашего сына. Брюс.

“ Брюс! Он мог позвонить или сделать фото, а не посылать ... о, как бы это сказать ... дипломата.

- Эмиссар?

“Ты понял. Итак. Почему эмиссар?” Одно из пятен сдвинулось в сторону, и он смог более отчетливо разглядеть лицо молодого человека. Да, семейное сходство было: длинный нос с горбинкой; губы, которые с трудом сдерживали ухмылку. Даже зеленые глаза. Молодой человек был одет в костюм, который предпочитают любители, а Рэйф определенно был любителем. Хотя он не знал этого старого термина.

“Ну— он подумал, что ты можешь повесить трубку. И ... он подумал, что так это будет более личным. Подумал, что вам, возможно, понравится гость.

“Он думает, что я злюсь на него? Если и злилась, то забыла почему. Полагаю, какое-то время злилась. Его отношение к своей будущей матери. Отказался навестить ее в конце. Но на самом деле, я понимаю. Можно вынести только то, что можно вынести. Он все еще в том … том казино в Антарктиде?”

Рейф улыбнулся. “ О, он никогда не был ни в одном казино. Но держу пари, ты это знаешь. Да, он все еще работает там в отделе спутникового контроля.

— Я бы подумал, что он близок к пенсии - сейчас ему, должно быть, семьдесят с чем-то.

“ Нет, ему вставили новые органы, церебральный шунт … Пока нет.

“Вообще-то я собирался попытаться написать письмо "зарыть топор войны" … Это старый термин ”зарыть топор войны ..."

“ Я знаю это. Я имею в виду... это ... вроде как говорит само за себя.

“ Я собирался попытаться уговорить его навестить меня. … На самом деле у него нет причин таить какие-либо глубоко укоренившиеся обиды. Я отложил несколько грандиозных проектов, когда он был мальчиком, чтобы я мог быть там, с ним, пока ему не исполнилось 16 — я взял его с собой, когда совершал свое глобальное турне для New York Times Online. Конечно, он унаследовал от меня больше, чем я от своего отца”.

— О, у меня сложилось впечатление, что вы были близки со своим отцом.

“ Ни капельки. Мой отец был слишком занят тем, что дулся, потому что отказался от карьеры в искусстве, чтобы стать инвестиционным банкиром. Специалист по дейтрейдингу в Интернете — вы знаете, когда Интернет был напыщенным, до того, как средства массовой информации слились воедино … Я был полон решимости быть рядом с Брюсом. У нас здесь есть специалист по ремонту роботов, который побывал на пляжах Антарктиды, на пляжах под большими окнами - подземных пляжах, от одной мысли об этом у меня до сих пор сводит живот. … Подобные вещи … Я так до конца и не привыкла к ним ... ”

Он согнул изогнутую веточку указательного пальца в верхнем углу стены, где ее радужная оболочка плавно раскрывалась, чтобы выпустить небольшой рой наноботов, похожих на металлических пчел, проверяющих воздух на наличие бактерий, сновавших по комнате как можно незаметнее.

Мгновение спустя дверь открылась, вкатился приземистый робот-медсестра, протянул теплый виниловый датчик, чтобы измерить его жизненные показатели — Гвинн отмахнулся от него. - Иди, у меня посетитель.

“ Как насчет того, чтобы хорошенько пописать? - раздался мягкий женский голос робота. Робот протянул шланг к его паху.

“Нет, боже милостивый, кто запрограммировал тебя на светский протокол. Проверь свое досье на поведение при посетителях”.

- Опси-дузи, - сказало оно, удаляясь.

Рейф наблюдал за происходящим, его взгляд переместился на почтительный маленький рой наноботов, когда он кивнул. “Брюс редко выходит из метро, за исключением небольшой сезонной прогулки на беговых лыжах, если условия подходящие. Я был там проездом, связался — хотел познакомиться. Он попросил меня об этой услуге. … Он хотел прийти сам, но...

“Но — жизнь! Жизнь сказала: "Сначала я!’ Это я понимаю. Я уверен...”

Гвинн пришлось глотнуть воды. “Я уверен, что точно так же, вполне добросовестно, добился бы успеха в жизни, если бы мой Отец дожил до таких лет … Я бы отнесся к этому ничуть не лучше. Это все часть естественного процесса. … что, ... о Господи, ускорители памяти работают недолго ... естественное отключение, скажем так ... И мое, и его … Извините, у меня в голове все перемешалось ...”

“ Вовсе нет. Мышление - это не бессвязность. Знаешь, я … всегда восхищался тобой. Я прочитал все твои книги. Я был очень горд, что состою в родстве”.

“ Ты... Гвинн снова смочил рот из соломинки. “ Просто знаю, что сказать. Да благословит тебя Бог. Какое-нибудь конкретное сообщение от Брюса?”

“ Просто сказать... Ну, не словами. Он хотел, чтобы я взял тебя за руку...

Прошло много времени с тех пор, как кто-либо из людей удивлял Гвинн. Это было неожиданно. Он позволил взять свою дрожащую, покрытую пятнами, искривленную артритом руку в твердую, гладкую, симметричную ладонь Рейфа. В прикосновении Рейфа была определенная настойчивость. Возможно, Рэйф не знал своего дедушку; возможно, Рэйф был одним из тех молодых людей, которые тосковали по дедушке из-за какого-то недостатка в своем отце. Он попытался вспомнить своего внучатого племянника Дариана — он видел его всего дважды. У него было смутное воспоминание о том, что у Дариана было четыре или пять сыновей.

“ Так ты один из сыновей Дариана. Сколько тебе лет?

-Двадцать четыре.

“ Двадцать четыре! Есть чему порадоваться, есть чему убедиться. Я поборю желание давать советы. Сын Дариана … Я не очень хорошо знала Дариана — я помню его стройным молодым человеком. … Очень стройный. Вот ты какой мускулистый. Не слишком мускулистый, не как фетишист мускулов, но определенно больше, чем принято среди Гвиннов. Мы все были такими тощими крошками ”.

“Я не чувствую себя ”полностью готовым", если только я не любитель", - сказал Раф почти извиняющимся тоном.

“Боже, люди все еще говорят ‘бафф’? Я так давно не слышал, чтобы это употребляли. Но тогда ты читал все мои устаревшие книги. Или ты так утверждаешь ...

Он говорил, чтобы скрыть, как он предполагал, смущение молодого человека. Выражение лица Рэйфа было таким двусмысленным. Его глаза увлажнились.

“О, я прочитал их все”, - сказал Рейф. “ЦРУ и Картель...”

“Моя первая! Почему-то в последнее время я вспоминаю это лучше, чем более поздние книги ...”

“... Как меня преследовал конец той войны. Некоторые люди говорят, что это привело к войне с Колумбией”.

“Возможно, это было ... было одним из факторов. Если это так, я не сожалею об этом. Если не считать, что все войны достойны сожаления — это ... это зверства … И так оно и есть. Примерно в то же время я начал понимать, что человечество было одним из неудачных экспериментов природы; что в нем, во всех нас, было слишком много звериного, чтобы оправдать его продолжение … И я написал Призыв к добровольной всеобщей стерилизации, и попытался выдать это за свифтианство, и попал в такую беду … Но я просто перейду к другому бессмысленному воспоминанию ...”

“Нет ... Вспоминай все, что захочешь. У меня есть час. Потом мне нужно спешить, чтобы успеть на свой рейс. Это один из тех полностью автоматизированных рейсов, когда некого умолять открыть двери, если ты опаздываешь ...”

Было что-то в лице молодого человека, что беспокоило Гвинна, как комар, влетевший в его разум; он не мог уловить, что именно ...

Рейф в нерешительности присел на краешек стула, затем протянул другую руку и коснулся лица Гвинна, кончиком пальца проведя по щеке старика. Его молодые пальцы дрожали почти так же, как у старого Гвинна. Затем внезапно он убрал руки. Гвинн увидела, как он сглотнул.

“ Может быть, в конце концов, что... ” сказал Рейф срывающимся голосом, - ... мне следует уйти … Я сделал то, о чем он просил … Я выставляю себя дураком ... Он взглянул на верхнюю стену, когда она закрылась за незаметно исчезающими хромированными пчелами. “Сам так и не привык к ним ...”

Он встал и направился к двери.

Гвинн внезапно сказал: “Подожди. Ты не мог бы кое-что сделать для меня? Здесь они этого не сделают”.

“ Что это? - Спросил Рейф, оборачиваясь, глаза его блестели.

“ Открой для меня окно. Вон то. Примерно наполовину. Я хочу слышать звуки проходящих людей — звуки жизни, проходящей мимо меня, да, но все же я хочу услышать это ...” Рейф поколебался, затем подошел к окну. Он осмотрел защелку, разобрался с ней и толкнул ее вверх. “Окно в таком стиле — старомодное”.

“Им так нравится, папа, ” сказал Гвинн, - поэтому старики, которые слишком дряхлые, не могут пользоваться электрическими стеклоподъемниками - они не хотят, чтобы те открывали окна. Небезопасно. И здесь мы черпаем уверенность в нескольких старомодных штрихах ”.

Рейф уставился на него. - Ты...

“Да, я назвал тебя папой”, - сказал старик молодому человеку. Молодой человек - его отец.

“Это было слишком похоже на то, как папа прикасался к моему лицу в свои редкие моменты нежности. Он не часто позволял своим эмоциям взять верх над беспокойством о выживании — у него всегда было своего рода ... чувство соперничества с нами. У него было, у вас было. Мне трудно постоянно говорить ‘ты’— смотреть на тебя. Я даже не знал тебя, когда ты выглядел таким молодым. Это было так, как будто ... как будто он ... как будто ты— думал, что я занимаю какую-то часть мира, которая должна принадлежать тебе, потому что я был твоим отпрыском … Да, и дело было не только в прикосновении, это было ... твое лицо, то, как твои глаза загораются и удаляются, и загораются снова ... То, как ... ну, все это могло быть унаследованной индивидуальностью, особенностями в семье, но ... не этот шрам у тебя на затылке. Держу пари, вы заплатили им, чтобы они избавились от него, а они пренебрегли им — вместе со всей остальной работой, которую они выполняли.

Молодое лицо уставилось на Гвинн. “Нет, они не пренебрегли этим — это недостаток в процессе омоложения. Он воспроизводит эпидермальную рубцовую ткань ”.

И папа, в отличие от своих детей и всех остальных членов семьи, был широкоплечим и мускулистым. И вот ты здесь, выдаешь себя за собственного правнучатого племянника, чтобы загладить свою вину перед сыном. Отличный привет.

— Извини, мне лучше уйти...

“Папа”, - спросил Гвинн. “Сколько тебе сейчас лет?”

“Сто двадцать семь”, - сказал его отец. Отец Гвинна: Человек, который называл себя Рейфом.

Гвинн кивнул. Его сердце бешено колотилось. Он надеялся, что оно забьет его до смерти.

“ Тебе 127. Было бы не смешно сказать, что ты хорошо выглядишь для своего возраста. Ты инсценировал аварию?

“Воспользовался аварией. Я выпал из машины, когда она перевернулась. … Я знал, что море там глубокое, и видел, как машина разбилась, падая … И у меня было вдохновение сделать это. … И Мария ...”

“ Да. Мать была стервой. Сол называл ее ”йента"...

“ Сол. Твой агент.

“ Один из них. Сколько десятилетий ты провел там, прячась от своей семьи, папа?

Мужчина, назвавшийся ‘Рэйф’, пожал плечами. “Было так много финансовых сложностей. … У меня были кое-какие запасы в "Геронтеке" - семья об этом не знала … Я знал, что они первыми придумают эту технику. … Я мог потерять акции, если бы кто-нибудь узнал, что я жив, из-за всех этих долгов ... и ... ”

“Вам пришлось создать другую личность — возможно, у вас была готовая на случай, если представится такая возможность?”

Молодые-престарые глаза его отца смотрели в сторону, как всегда.

“ Да. Ты это сделал. Ты перевел акции на другое имя … Рейф, не так ли? И вы где-то подкупили адвоката?

- Что-то в этом роде.

“Нет реальной причины рисковать новой жизнью, связываясь с детьми, к которым вы были способны испытывать чувства лишь изредка … К кому ты ограничил свои чувства — а мы были на половинном пайке ... ”

“Это несправедливо — я многое почувствовал. Вот почему я здесь. Я должен был прийти, хотя бы попрощаться. Но … Я должен выжить ...”

“ Я не раз подозревал, что ты, возможно, жив. Тело не найдено. Фотографии, безделушки, ты сентиментально говорил об исчезновении … Говорил себе, что это не так — не хотел в это верить, когда у меня был тот ужасный период черной депрессии, о котором знал весь мир писем — такой маленький мир, тот, что сейчас, — и ты, должно быть, знал, что мне нужна была такая помощь, а ты не пришел … И я скорее поверю, что ты мертв, чем способен бросить меня в такое время ... ”

“Я почти кончил...”

Гвинн фыркнула. - Когда произошло омоложение?

“Около шести месяцев назад”, - ответил отец Гвинн. Его голос был едва слышен.

“ Я так понимаю, поскольку у вас есть какой—то эмоциональный багаж вокруг меня - вокруг вашего сына, — что вы ... что вы предложили бы мне это омоложение, если бы могли. На данном этапе, я имею в виду.

“Я ... Это... это очень дорого. Полная клеточная перестройка … Снизу вверх, ячейка за ячейкой … это стоит семнадцать миллионов долларов, сынок! Это все, что у меня было. Общественности не сообщили, потому что ... ну, социальные проблемы. Но процедуру можно провести. Вы живете на пенсию — вы никак не могли бы себе этого позволить. Ваша собственность давно продана. Мне пришлось продать все свое имущество и все акции, чтобы позволить себе это. … Это было … Я не мог ...”

“Это был ты или я, "Рэйф"? Это то, о чем ты пытаешься умолчать, не так ли... папочка? У тебя был выбор — омолодить собственного сына или себя. Десятилетия притворяться мертвым, а потом … ты превращаешь себя в кого-то совершенно другого. Возможно, судя по твоей внешности, ты выбрала тот путь, о котором жаловалась, что упустила его, — вернулась к актерской карьере.

“У меня контракт”, - признался он. “Я буду сниматься в виртуальном фильме”.

- Под именем Рейф?

“Да, … У меня пока нет большого дохода — это приличная часть, но пройдут годы, прежде чем ...”

- Прежде чем у вас будет еще семнадцать миллионов?

“Да. И я полагаю, что цена будет расти”. Он прерывисто вздохнул. “Son …” Молодой человек сказал иссохшему старику на кровати: “Если бы у меня было достаточно денег, я бы омолодил тебя из моих детей ...”

“ Убирайся, папа. Убирайся. Вперед. Я испытываю отвращение ко всему неестественному — то есть к тебе.

Красивый молодой отец Гвинн ушел в спешке и с облегчением. Гвинн считал секунды; он точно знал, сколько еще ждать. Пока он ждал, он вытащил из кобуры маленькую серебряную палочку - аварийный источник питания гравитонами. Он настроил ее на разрядку значительной мощности. Затем он встал — голова кружилась, он покачивался, слабое равновесие почти предавало его. Но он справился, доковылял до окна, поставил ноги и посмотрел вниз; он увидел, что дверь открыта. … Он направил жезл гравитонного источника на медиа—кластер - в противном случае при меньшей гравитации он падал бы слишком медленно.

И он выбросил медиакластер в окно.

Он упал с высоты второго этажа и ударил его отца прямо по голове. Он видел смерть в том, как тело лежало на тротуаре, в обильно растекшейся крови.

Старость подобна силе тяжести; с ней можно до некоторой степени пойти на компромисс - но на орбите они обнаружили, что в долгосрочной перспективе им нужна некоторая сила тяжести, чтобы оставаться здоровыми, оставаться в “правильных отношениях” с миром рождения, с природой. Природа нуждалась в гравитации, она была фундаментальной для ее организации; так же как и энтропия, с другой стороны, так же как и старость. Удовлетворение, которое он испытывал сейчас, было многоуровневым, как GTC.

С некоторым усилием ему удалось закрыть окно. Дрожа от изнеможения, он вернулся в постель и устроился поудобнее, ожидая развития событий. Медсестры, к счастью, считали, что он не в состоянии самостоятельно встать с постели. Он потянулся за своим цифровым диктофоном и заговорил в него: “Однако даже на этом этапе жизни можно получить удовлетворение ...”

OceanofPDF.com

Два Незнакомца

Я был уже далеко над Пустошами, когда заметил течь в топливопроводе моего двухмоторного "Чероки". В двухстах милях от любого аванпоста белых людей, с запасом хода двигателя менее десяти минут. Было лето — если бы я сел в это время года, то, по крайней мере, не замерз, и был шанс, что я смог бы вернуться на заставу КККП.

Был июль 1950 года, и далеко на Западе кипела Корейская война, но ее отголоски еще не достигли дикой местности Северной Канады. Здесь, в нескольких сотнях миль к северо-западу от Черчилля и побережья Гудзонова залива, в округе Маккензи, находился самый пустынный регион Канады, и ни один здравомыслящий белый человек не отваживался туда заходить. Я? Во мне нет ничего разумного. Я искал землю, которая, вероятно, скрывает залежи нефти.

Я заметил что-то симметричное в беспорядочном серо-коричневом лабиринте хребтов и оврагов внизу. Деревня? Я спустился ниже. Зыбь и изгиб неровной суши становились все круче, подобно тому, как начинают подниматься волны перед надвигающимся штормом на море.

Двигатель пробормотал что-то себе под нос, а затем злобно замолчал. Единственным звуком теперь был вой ветра. Мы начали падать. Я мельком увидел берег озера и черный дым, поднимающийся над кольцом хижин, а затем восходящий поток поднял нос самолета вверх, и я попытался перейти в скольжение. Я уже частично набирал высоту, когда мой маленький самолетик врезался в темную поверхность озера.

Прошло два дня, прежде чем я проснулся.

Боль и яркий свет. Свет исходил от костра, боль от моей левой ноги. От дыма щипало глаза; стоял невыносимый запах пота и гниющей плоти карибу. Летняя палатка была едва ли устойчива к атмосферным воздействиям: полосы неба виднелись вдоль швов, между натянутыми шкурами. Половину дымчатого, сумеречного загона занимала подстилка из ивовых прутьев и лишайников, покрытая рваным одеялом из дубленых шкур. Это была общая кровать, на которой спала вся семья, прижавшись друг к другу. Остальная часть пола была усеяна объедками карибу. Целая вареная голова оленя, уже хорошо прожеванная, смотрела на меня из кастрюли безглазыми глазницами. С дюжины шестов-опор свисали разрозненные предметы одежды, ботинки и парки, ожидающие долгой зимы. Я лежал на мягкой подстилке из лишайника, укрытый до шеи изрытой оленьей шкурой. Три пожилые женщины были моими сиделками, их широкие, изможденные лица были сморщены, как кожаные погребальные шкуры, накинутые на древний могильный холм. Увидев, что я проснулся, они возбужденно кудахтали и гремели, и один из них послал за мужчинами.

Я понимал обрывки их разговора и по их диалекту догадался, что это илхальмиуты, Народ Оленей. Я попыталась приподняться на локте, чтобы заговорить, только для того, чтобы упасть обратно, кряхтя, когда боль пронзила мою левую ногу и бедро. Сломанные кости по крайней мере в двух местах.

Огромная ухмыляющаяся луна заполнила небо передо мной, широкая и желтоватая: размытое пятно растаяло, и я узнал лицо старого друга. “Какумэй, я...”

“ Рад видеть вас снова, ” сказал он на своем родном языке. “ Прошло почти десять лет с тех пор, как мы вместе работали на фактории. И затем на французском, который он выучил, проработав четыре года у торговцев: “Лежи спокойно. Мы позаботимся о тебе. Скоро ты поправишься”.

Я улыбнулся, но покачал головой. Какумей выкрикнул распоряжения. Пожилая женщина принесла мне грубую деревянную миску, до краев наполненную кипящим оленьим жиром и нарезанными внутренностями. Я съела это так, словно это был мамин яблочный пирог, а потом Какумей властно приказал мне спать. Я подчинилась.

Мои сны были странно затянутыми, как выдернутые ириски. Время от времени я просыпался порывисто, а однажды обнаружил тучу мух, густо жужжащих над моим открытым ртом. В другой раз я поймал робкую стайку маленьких детей, изучающих меня мрачными ониксовыми глазами.

Через некоторое время мне показалось, что я вижу странную маленькую девочку, лет семи, ловко манипулирующую странным металлическим цилиндром, примерно шести дюймов длиной, сделанным из какого-то незнакомого сплава, не похожего ни на что, что можно найти у илхальмиутов. Она водила цилиндром вверх-вниз по моей поврежденной ноге, почти не касаясь меня. У меня возникла какая-то безумная мысль, что она пытается причинить мне вред, и я поднял дрожащую руку, чтобы прогнать ее, но она только улыбнулась. Что-то странное было в ее зубах. Покалывающее тепло проникло в ногу , и боль отступила ...

Когда я проснулся, была ночь. Огонь приветливо кивал мне. Какумей был там, помешивал угли, чтобы разогреть чугунный котел с супом из оленьего жира. Услышав мое движение, он опустился на колени рядом со мной, улыбаясь. “Ты отдыхал три дня, друг Трамбалл, - сказал он, - и завтра пойдешь гулять, лентяй!”

“ Нет. Нога сломана, брат Какумей. Я знаю, что твой целитель, должно быть, силен, но...

- Попробуй ногой.

Я пожал плечами и, чтобы доставить ему удовольствие, осторожно пошевелил ногой. Боли нет. Какое-нибудь травяное обезболивающее? Но не было ощущения скрежета концов сломанных костей. Я осторожно согнула ногу в колене. Она немного затекла, но в остальном казалась функциональной. Я встала, чувствуя головокружение, тошноту, но целая. Я перенес вес тела на ногу, и когда кровообращение восстановилось, я обнаружил, что она была такой же хорошей, как и всегда.

“Я думал, она сломана!”

“ Так и было, мой друг. Садись. У тебя есть еще один день отдыха. Так говорит шаман.

— Маленькая девочка... это существо...

Он почти незаметно кивнул, его черные глаза были полны размышлений. “ Я хочу рассказать тебе историю. Вы услышите это, потому что вы помогали илхальмиутам, как никто другой из белых людей, когда были агентом, регулирующим деятельность торговцев. И ты услышишь это из-за своей ноги, потому что знать - это не удивляться, а не удивляться - это не искать. Никто не должен искать его. … это должно быть ... между нами...”

“ Хорошо. Расскажи свою историю, Какумей. Это останется только между нами двумя.

“ Да. Только между ... нами двоими. Он скрестил ноги и уставился в огонь. “Был разгар зимы, когда приехал незнакомец на санях-солнце”, - начал он.

Огонь отбрасывал танцующие тени на внутреннюю поверхность палатки, и тени, казалось, обретали форму ...

Это было время голода и чумы. Белые торговцы принесли ильхальмиутам богатство, как принято считать у эскимосов, и научили их убивать много, невероятно много оленей из ружья, тогда как раньше они пользовались луком и копьем. Торговцы оставались здесь на протяжении двух поколений. Но когда торговля лисьими мехами начала приходить в упадок, торговцы покинули свою хижину и эскимосов, прихватив с собой единственный запас пуль на сотни миль вокруг. Но это поколение Людей Оленя больше не знало, как охотиться с копьями и стрелами — они были воспитаны на ружейной охоте. А оленей Тукту в тот год было мало, их численность резко сократилась из-за чрезмерной охоты на протяжении последних двух поколений. Старый шаман Дукто сказал, что олени больше не приходили, потому что их народ забыл о духе оленя, почти не чтил Тукту танцами и жертвоприношениями во время своего изобилия. Какова бы ни была причина, оленей карибу едва хватало, чтобы прокормить всех, даже с боеприпасами, а без них...

Они умирали с голоду. Белый человек больше не нуждался в людях Оленя. И никто не смотрел, как у них идут дела.

Приближалась зима, и ночи становились длиннее. Сугробы рыхлого снега скрывали землю. В Пустошах всегда суровые зимы; иногда бывают плохие зимы, во время которых жизнь становится почти невозможной для людей, которые не запаслись большим количеством съестных припасов. В этом году зима действительно выдалась очень суровой, и запасов продовольствия не было.

В эскимосской традиции первым должен быть накормлен охотник, поскольку именно он несет ответственность за долгосрочное выживание племени. И поначалу то мясо, которое там было, досталось мужчинам, которые использовали запас сил, который это давало им, чтобы бродить по земле в белом водовороте, безрезультатно охотясь. Некоторые так и не вернулись, потерявшись в непрекращающемся шторме. Те, кто вернулся, вернулись с пустыми руками.

Из-за сильных снегопадов стало невозможно ловить рыбу или даже ставить ловушки на торфяных мышей. Исчезли последние запасы мяса и боеприпасы. Первыми умирали старики. Это был их долг. В то время все еще была надежда, что белый человек вернется с помощью, поэтому племя не съело ушедших, поскольку они оказались бы в крайне бедственном положении; но росомахи и волки разжирели на них, бесстрашно разоряя места захоронений, как будто знали, что илхалмуиты недостаточно сильны, чтобы остановить их.

Вскоре дети начали превращаться в пузатые скелеты. Младенцы сосали пересохшую грудь. Не признаваясь в этом друг другу, охотники начали жертвовать свои порции еды своим детям и женам, притворяясь сытыми. Время от времени поблизости проплывали чайка или заяц, заблудившиеся во время шторма, и это помогало племени продержаться еще несколько дней.

В эти пустынные первые месяцы зимы родились двое детей, оба умерли при родах. Старый Дукто сказал, что это предзнаменование.

Неохотно они отвели собак подальше от лагеря и забили их одну за другой, а их сухое, безвкусное мясо отдали детям. Какумей взял с собой ровно столько, чтобы поддержать силы духа перед охотой. Но охота была тщетной.

Однажды Какумэй очнулся от бреда и обнаружил, что его маленький сын Нантуй умер от голода, его крошечное тельце застыло в крабообразной позе в дальнем углу. Остекленевшие глаза открыты, лицо изможденное и умоляющее. Подруга Какумеи, Тлекон, была слишком слаба, чтобы выносить ребенка на улицу. Или, возможно, она еще не знала о его смерти. Она лежала, бесстрастно уставившись в покрытый пеплом потолок, ее лицо казалось бледным в свете потрескивающей масляной лампы. Рядом с ней были сухие дрова, но она погасила огонь. Какумэй медленно поднялся на колени, вытащил ребенка наружу и вошел, чтобы развести огонь. При более ярком свете лагерного костра он увидел умирающую свою мать, изможденное тряпичное тело, чьи глаза мерцали тусклее, чем тускнеющая масляная лампа, прижатую к оставшемуся ребенку, оба они пребывали в бестолковом полусне под грудой шкур. Дни становились все короче, дневной свет гас, как догоревшая свеча.

Задолго до этого они до бесчувствия обглодали последний ремешок из сыромятной кожи, высосали мозг из последней выкопанной на помойке кости. Когда последняя из ездовых собак была съедена и разделена между всем лагерем, тогда, пока остальные спали, Кеватн, мать Какумэя, выползла в снег раздетой, чтобы ее семья могла еще немного продержаться на ее иссохшем теле. Но волки растащили тело мертвой женщины.

С голодом пришли болезни, и к концу зимы половина илхальмиутов была мертва; их место захоронения позже назвали Местом Бесчисленных Костей.

Однажды Аутек отправился на поиски отдаленного лагеря, где жил его брат, где он надеялся найти милостыню для своей голодающей семьи. Он нашел только обнаженные замерзшие тела, разбросанные далеко от их иглу. Пришло милосердное безумие, и умирающие срывали с себя одежду и из последних сил убегали в снег, чтобы побыстрее покончить с долгой агонией.

Аутек едва успел вернуться. Он нашел свою жену, свернувшуюся в жалкий комочек под шкурами, которые не смогли ее спасти; без жира в оленьем мясе даже крепкий метаболизм эскимосов не может долго выдерживать арктический холод. Два маленьких мальчика Аутека прижимались к телу своей матери. Он согревал их обмороженные пальцы, похожие на крошечные ломкие когти. Но вскоре дети Аутека умерли. Аутек следовал за ними в течение трех снов.

В иглу Какумэя единственное движение возникло, когда он вяло протянул руку, чтобы поворошить огонь. Дрова почти догорели. Тлекона лежала неподвижно, ее дыхание было прерывистым и неглубоким.

Пришло время, когда буря утихла, когда снег на иглу был таким тяжелым, что оно скрипело под его тяжестью. Единственными звуками были приступы кашля и протяжные вздохи ветра.

Затем громкий сердитый звук разорвал небо. Решив, что гром и треск - это винтовочный выстрел, Какумэй подполз к дверному проему и стал копаться в снегу. Он вырвался в ночь и вгляделся в тусклый полумрак зимнего неба.

Огромные сани в огне! Пылающие могучие сани, больше любых пяти ильхальмиутских саней вместе взятых, мчались вниз по холмам так быстро, что летели над снегом в рост человека. Он с ревом несся прямо на лагерь, и его яркий голубой свет мерцал, как лунный свет на белом склоне. Сани были клиновидной формы, как у Людей, но больше, огненнее и везде гладкие, без привязей или груза, и управлялись они не собаками, а чем-то невидимым. Раздался грохот и рев, вспышка бело-голубого света, а затем солнечные сани оказались погребенными в сугробе в центре полукруга иглу.

Сон, насланный голодом, подумал Какумэй. Или злой дух, пришедший забрать последнего из живых.

Те немногие, у кого хватило сил выползти из иглу, прикрыли глаза, когда снег растаял, образовав лужу вокруг саней. Постепенно оно потеряло свой блеск и стало свинцовым. Никто не двигался. Несомненно, дух, обитающий в солнечных санях, сразил бы любого, кто осмелился бы прикоснуться к его транспортному средству. Но затем в боку огромного клина появилась дверь, растворившаяся в круглой темноте.

Это был не дух, понял Какумэй, а человек, который с трудом выбрался из отверстия. Он выбрался, пошатываясь, по колено в слякоти, и сделал несколько неуверенных шагов к иглу Какумэя. Он был смуглым, как илхальмиут, одетым в туго сотканную одежду, как у белого человека; ростом он походил на эскимоса, но глаза его имели неестественно глубокий зеленый оттенок. Он сделал слабое движение рукой в черной перчатке и упал ничком. В этот момент огненные сани, теперь цвета пепла, начали таять, как сосулька на весеннем ветру. Вскоре она превратилась в ртутную лужицу. В течение часа даже эта зеркальная лужица испарилась, не оставив и следа.

Какумэю потребовалась большая часть оставшейся энергии, чтобы затащить незнакомца в иглу и тепло укрыть его шкурами. Намного позже незнакомец проснулся. Он сел и заморгал, испуганно озираясь по сторонам. Затем расслабился и кивнул Какумэю.

Какумэй прохрипел: “Мне жаль, что у нас нет еды, чтобы предложить вам, ибо неписаный закон гласит, что любой путешественник будет накормлен сразу по прибытии, и нам стыдно, что у нас нет ничего даже для самих себя. Но скоро мы умрем, и, возможно, тогда ты сможешь полакомиться нашей бесполезной плотью и набраться сил, чтобы найти свой дом. Какумэй, видя, что незнакомец не понимает, повторил сообщение по-французски.

Незнакомец улыбнулся и указал на свои уши. Его улыбка обнажила необычные зубы. Он говорил на незнакомом высоком языке и, казалось, задавал вопрос. Младенец проснулся от голоса незнакомца и стал просить еды. Что-то случайное в его криках наводило на мысль, что он не доживет до того, чтобы поплакать еще один день.

Незнакомец, казалось, слушал ребенка, как будто понимал его тайный язык. Затем он кивнул. Из мешочка на поясе он достал серебристую сферу и постучал по ней орехово-коричневым пальцем. Он зазвенел тихо, но резонанс не уменьшился — вместо этого он становился все громче и глубже, пока зов, казалось, не заполнил задымленную комнату и не вышел за пределы слышимости.

Незнакомец улыбнулся и вынес сферу наружу. Завернувшись в шкуры, он присел на корточки у дверного косяка, держась за звонок. Время от времени, раскачиваясь взад-вперед и напевая, он постукивал по колокольчику, который затем звенел и распевал, с каждым разом все полнее.

Вскоре Какумэй услышал легкие, неуверенные шаги снаружи.

Он сделал много глубоких вдохов, пока не набрался сил доползти почти до двери.

Но заяц на снегоступах подбежал к нему. Он дружелюбно запрыгал вокруг незнакомца, который не двигался. Колокольчик зазвенел снова, и заяц с любопытством обнюхал его. Именно в этот момент Какумэй взмахом правой руки поймал животное в ловушку. Он сломал ему шею и разорвал горло, чтобы ребенок мог глотнуть придающей силы крови.

Таким образом были накормлены все в лагере, один за другим. Когда незнакомец напевал и звонил в колокольчик, появлялась лиса, или крыса, или заяц, или куропатка, и каждый входил в свое иглу так спокойно, как будто это было его собственное логово. Вскоре все желудки были полны, и только тогда незнакомец принялся за еду. Он оторвал полоски сырого мяса кролика и изящно зажал его между своими странными зубами — зубов у него было всего два, один верхний и один нижний, каждый представлял собой твердый брусок, изгибающийся, чтобы заполнить десны. Каждый был острым, но без зазубрин, и мясо легко исчезало между жевательными белыми прутьями.

Увидев тех, кто был поражен болезнью, незнакомец достал цилиндр, который в один прекрасный день исцелил сломанную ногу сбитого пилота, и сотворил свое волшебство, и вскоре больные выздоровели.

В честь нового шамана был объявлен песенный праздник. Ибо совет охотников решил, что Кайла послала этого шамана занять место старого шамана Дукто, который умер. А ночи становились все длиннее и длиннее. Но долгие ночи не были безрадостными; они наполнялись множеством песенных праздников. В течение нескольких дней люди толпились в иглу Какумей, чтобы петь, танцевать и рассказывать древние истории. Незнакомец быстро выучил язык. Он сидел в тесной толпе оставшихся двадцати двух илхальмиутов, распевая несколько песен, которые выучил, и удовлетворенно покачиваясь вместе с остальными, его зеленые глаза были прищурены, а странные зубы клацали в такт.

Какумэй снимал свой большой барабан с обручем и держал его над потрескивающим огнем до тех пор, пока шкура не съеживалась от жара, становясь тугой и жаждущей, чтобы по ней ударили. Он предлагал барабан каждому мужчине, но охотники были скромны, и барабан передавали из рук в руки, пока, наконец, один человек не принимал его. Он неуверенно подходил к центру группы, стоявшей у костра, где держал барабан за ручку-ремешок и вертел его круг за кругом, слегка ударяя палочкой по краю обруча. Сначала темп был медленным ритмичным ударом, по мере того как барабанщик переступал с ноги на ногу, напевая и отбивая все быстрее и быстрее. Когда наступала очередь Какумэя играть на барабане, он танцевал, резко сгибаясь в талии, быстро прищелкивая взад-вперед и напевая с большим апломбом:

В тот день все Северное сияние коснулось земли

у озера голодной Реки и посланник кайлы пришел на

землю в тот день

посланник, который поет так сладко, что животные отдают свои жизни, чтобы его услышать

и отдали свои жизни Людям , которые танцуют, как счастливые зайцы

у озера голодной реки

Как велик свет в Северном небе

Велик свет в сердце посланника

и велика доброта Калии, пославшей такого посланца

к озеру голодной реки...

В тот сезон было много пения, много танцевальных конкурсов в дружеском соперничестве, много азартных игр и раздачи подарков. Новому шаману подарили парку, сшитую для него Тлеконом, глиняную трубку и драгоценный стальной нож. Взамен он подарил Тлекон ткань от своего выброшенного санного костюма, из которого она сшила папочку для Тлейтна.

Так прошла зима, незнакомец требовал еды, а Люди взамен делились с ним своим языком, навыками и преданностью.

Люди не усомнились в мире незнакомца, когда он объяснил, что пришел со звезд Итакти. Он описал свой родной мир, место, очень похожее на это, где климат всегда был таким же, как в Прериях, — и именно по этой причине он решил привезти сюда свои раненые небесные сани. Он не сможет вернуться на Итакти, если только кто-нибудь из его людей не услышит срочное сообщение, которое он отправил перед катастрофой. Тогда, возможно, они приедут, чтобы забрать его домой. Но в его мире были люди, очень похожие на илхальмиутов, несколько племен упрямо сохранялись, и он провел с ними большую часть своего времени. Он предпочитал их общество обществу своих цивилизованных сверстников, и поэтому, возможно, было бы лучше, если бы за ним никто не приходил.

Его магические устройства не были полезны никому, кроме него самого, поскольку они отзывались только на его Сердце, и ни на какое другое, если только у него не было Такого Же Сердца. И даже человеку с таким Сердцем потребовались бы многие годы тренировок, чтобы научиться пользоваться целебным жезлом и призывным колокольчиком, которые даже мудрейшему из шаманов белого человека показались бы кусками безжизненного металла.

К весне илхальмиуты были готовы к охоте. По настоянию нового шамана они снова и снова практиковали старые навыки владения луком и копьем. Ибо сила призывающего колокола может ослабнуть, и илхалмиуты должны научиться стрелять из лука и метать копье, готовясь к возвращению Тукту.

Но с первым горячим дыханием весны прилетел белый незнакомец на самолете, который приземлился в нескольких сотнях ярдов от зимнего лагеря на поверхности замерзшего озера.

Новый шаман позвал Какумэя в свое иглу и серьезно поговорил с ним.

Так было, когда белый человек пришел в лагерь людей, его встретил Какумей. Эскимос протянул руку, соприкоснувшись кончиками пальцев в приветствии северных племен, но незнакомец, второй незнакомец за этот год множества историй, осторожно отступил назад.

“ Приветствую. Я капитан Толивер, Королевские военно-воздушные силы Канады, ” громко объявил он по-французски. — Я ищу...

“ Пожалуйста, не хочешь ли ты поужинать с нами, друг Толивер? Какумэй прервал его, улыбаясь и кивая в сторону иглу, за которыми тянулся черный дым от костров для приготовления пищи.

“ Спасибо, нет, - сказал Толивер. “ Я ищу мужчину. Возможно, он необычный человек. Я не уверен, кто он. Я летал в патруль несколько месяцев назад. Мой самолет и еще один. Мы с чем-то столкнулись. Что—то вроде летающей штуковины, подобной которой я никогда не видел. Мы связались с ней по рации, чтобы идентифицировать себя. Он не ответил и тронулся с места. Мой напарник попытался обогнать его и столкнулся с ним. Он пошел ко дну, и корабль — или что бы это ни было — поплыл, раскачиваясь, а потом я увидел, как он пошел ко дну. Но у меня заканчивалось топливо, мне нужно было возвращаться. Мне потребовалось много времени, чтобы просмотреть данные, определить, куда должны были упасть вещи. Затем мне пришлось месяцами ждать разрешения на их поиски, потому что я находился под следствием. Этим утром я нашел обломки другого самолета RCAF … Я— ” Он замолчал, нахмурившись, видя, что Какумей, похоже, не особенно заинтересован. “ Послушайте, ” резко продолжил Толивер, “ Вы ведь понимаете, о чем я говорю, не так ли? Некоторое время назад вы сказали что-то по-французски. Это все, что вы знаете по-французски? Вы понимаете? Ты видел эту штуку? Эту летающую штуку? Она была быстрой и яркой. По-настоящему яркой, как солнце. Как солнце, понимаешь?

Какумэй медленно покачал головой, словно напряженно размышляя. “ Немного знаю французский. Ты говоришь, там, откуда ты родом, было слишком солнечно?

“ Нет, нет. Эта летающая штука была похожа на солнце! Ты видел это?

— До вчерашнего дня мы не видели ничего похожего на солнце, потому что всю зиму было темно, и только вчера солнце...

“ Нет! Толивер остановился и глубоко вздохнул. Он был на голову выше Какумэя и носил серую униформу с черными полосками по швам мятых брюк и тяжелые кожаные ботинки; кожаный летный шлем был заткнут за пояс цвета хаки рядом с пистолетом. У него было вытянутое и светлое лицо, голубые глаза над длинным носом были маленькими и печальными. Он запустил тонкие пальцы в свои короткие каштановые волосы. Его улыбка была натянутой. “Друг, у меня такое чувство, что ты играешь со мной в игры. Ты прикидываешься дурочкой. Ну, если бы ты ничего не видел, у тебя не было бы причин прикидываться дурочкой. Итак, ты кого-то покрываешь. А теперь послушай, если бы у меня был шанс помочь тебе, я бы помог. Если бы у меня была власть принести вам, люди, все то, что у нас есть и в чем вы остро нуждаетесь — телефоны или что-то еще, - что ж, я бы принес это вам. Действительно. И я думаю, будет справедливо, если ты поможешь мне сейчас, когда у тебя есть шанс. Тогда, возможно, я смогу когда-нибудь помочь тебе. Ты должен. Я— ” Он подпрыгнул от внезапного громкого треска ломающегося льда на реке. Он нервно огляделся. “ О. Лед. ”Чинук". Он сделал еще один глубокий вдох и посмотрел Какумэю в глаза. “Я знаю, ты что-то скрываешь от меня. Но это то, что я должен знать. Пилот, который был убит - тот самолет, который упал, - это была моя ответственность. Я должен за это отчитаться. Мой отчет был историей о сумасшедшей летающей штуке, которая не была похожа ни на что, что кто-либо когда-либо видел. Они на это не пойдут. Они сказали, что Пауэлл погиб в результате какого-то несчастного случая, и, должно быть, это была моя ошибка, раз я выдумал подобную историю, чтобы скрыть ее. Меня отдадут под трибунал. Это значит, что у меня проблемы с моими людьми. Понимаете? Они думают, что я был пьян или проявил халатность. Я должен найти эту летающую штуковину, ее обломки или того, кто в ней был, и доказать...

Какумэй поднял руку. Незнакомец замолчал.

“ Мы не видели чужаков, кроме тебя. Это большая земля. Тебе предстоит многое исследовать. Он повернулся, чтобы уйти.

Отплевываясь, Толивер схватил Какумэя за запястье и удержал его. - Ты знаешь!

Какумей посмотрел на него с жалостью, прямо в глаза. Толивер отпустил его.

Какумей снова отвернулся. “ Подожди! ” крикнул Толивер. Этот звук был очень похож на собачий лай. И Какумей вспомнил историю о происхождении белого человека. Известно, что первая женщина, после того как в семье были дети мужского пола, родила выводок собак. И эти собаки размножились, и их стало так много, что мужчина и женщина не могли прокормить их, и им стали противны их скулящие, сварливые манеры. Поэтому они посадили детей-собак в каноэ и пустили их по великим водам. И так предки белого человека пришли на родину Толивера, через моря. Толивер, значит, был потерявшимся щенком.

Какумей повернулся к нему и заговорил: “Друг Толивер, если бы я пришел к тебе и спросил, где я мог бы найти твоего родного брата, чтобы увезти его подальше и показать людям, что бы ты сделал?”

“ Ты сказал, брат? Значит, он должен быть жив. Но он не может быть твоим братом после всего лишь нескольких месяцев, проведенных здесь. Это ... что бы ни вышло из этой летающей штуковины, оно не могло быть братом человеку. Это не мог быть человек — эта штуковина двигалась так быстро, что ускорение раздавило бы человека...

“Олень - не человек. Но олень - брат”, - сказал Какумэй.

“ Я не хочу причинять вред тебе или твоим людям. Но если мне придется привести сюда армию, чтобы разнести это место в поисках, я...

Его прервал громкий крик из лагеря.

“Тукту!” - закричали люди, выбегая из иглу, где они спрятались при приближении белого человека. “Олень Тукту пришел!”

Народ Оленя пел и радовался, потому что здесь были мясо, меха, костяные инструменты и кишечные нити. Вожаки стада осторожно пробирались между похожими на колонны стражами Инукока. Инукоки - это грубые модели людей, подобия людей, сделанные из тщательно пригнанных камней, покрытых сброшенными парками, и все это вводит в заблуждение Тукту, у которого слабое зрение, заставляя поверить, что на пути миграции то тут, то там встречаются охотники. И вот карибу выбегают на открытое пространство между инукоками, навстречу копьям затаившихся охотников.

И именно возле одного из этих суровых каменных людей Толивер мельком увидел незнакомца. Незнакомец был одет в то, что осталось от серой одежды, которую он носил изначально, одетый только ниже пояса, сняв парку, сшитую женой Какумэя, он чувствовал холод — меньше, чем когда-либо эскимос. У него не было сосков. Шаман улыбнулся и помахал рукой, и Толивер побежал вверх по склону, вытаскивая пистолет и крича. Карибу во все большем и большем количестве хлынули между изгородями Инукока, и вскоре их щелкающие копыта вырыли в снегу огромную траншею, разбрызгивая ручейки слякоти.

Какумей наблюдал с вершины валуна, как Толивер лавировал между нервничающими карибу, которые шарахнулись в сторону, когда он приблизился к шаману. Его оружие блеснуло голубым в косом свете нового дня. Шаман начал пятиться, жестом призывая Толивера следовать за ним. Белый человек уже бежал, он нырнул в гущу стада вслед за шаманом, кашляя от сильного зловония. Какумей услышал, как Толивер выругался, когда карибу преградил ему путь. Затем оба человека скрылись из виду в пестром потоке. Основная масса стада догнала вожаков, и прилив глинистого цвета разлился, заполняя обширную впадину между двумя холмами. Раздался крик, далекий и пронзительный.

Когда стадо поредело, Какумей нашел Толивера распростертым в укрытии возвышающегося Инукока. Он был растоптан: его тело было избито и изломано, и он кашлял смолисто-черной кровью.

Его лицо было очень белым. “ Проклятая штука поднялась и исчезла, как соломинка в бурю. Исчезла, черт возьми... — Какумэй наклонился, оказывая посильную помощь. В двадцати футах от них огромные быки стада ревели и трясли своими массивными рогами.

“ Эта чертова штука— - продолжал Толивер. “— Я видел это здесь, и оно исчезало, потом я видел это там, и я шел за ним, и оно исчезало — это был не человек — Я видел это вблизи — оно было откуда-то, я не знаю”. Он надрывно закашлялся, вызвав еще один поток крови, затем с лихорадочной силой схватил Какумэя за плечо. “Смотри, ты — убей его”.

Какумэй ничего не сказал, но его глаза спрашивали: ” Почему?"

“ Потому что— потому что это инопланетянин. Прошептал Толивер.

Он умер прежде, чем Какумэй успел ответить: “А кто ты?”

Когда Какумэй спустился в деревню, другие охотники уже разошлись по своим байдаркам ловить Тукту, пока олени переплывали Голодную реку. Ибо это были Люди Оленя.

В иглу с красным пером над дверью шаман ждал Какумэя. С помощью шамана лед вокруг летательного аппарата белого человека был разбит; когда тело незнакомца поместили внутрь, оно с шипящим пузырем исчезло в озере. Больше никто не приходил искать солнечные сани.

И для Народа Оленей снова настали трудные времена. И шаман изучил их обычаи и взял жену.

“... Зима двух незнакомцев была семь лет назад, друг Трамбалл, и великого шамана больше нет. Его народ прибыл на огненных санях в самом конце той Весны, и все, что от него осталось, - это его волшебный мешочек. Он ушел от нас навсегда.

Я кивнул и откинулся на спинку стула, принимая рассказ, даже заключение, без комментариев. На следующий день я был готов к длительному возвращению на каяке в Черчилл. Какумэй будет сопровождать меня, чтобы в целости и сохранности проводить домой.

Примерно за милю до порогов река была достаточно спокойной, чтобы позволить мне оценить летний наряд Пустошей. Справа тянулись темные болота, окрашенные в цвета сепии, окаймленные зарослями высокой травы. На склонах холмов, которые нависали над нами все круче, блестящие зеленые заросли карликовой березы оттенялись миллионами мельчайших голубых и маслянисто-желтых соцветий и облаками крошечных оранжевых бабочек. Растрескавшиеся хребты были окрашены в пастельные тона растущими лишайниками. Множество цветов сливались воедино на расстоянии, где земля все еще казалась темной и бесплодной.

Поскольку нас с Какумэем разделяло всего несколько футов, я мог бы задать ему множество вопросов, которые не давали мне покоя. Я мог бы спросить его, например, о хижине, которую я мельком заметил, наполовину скрытой в овраге, когда наши каяки проносились мимо. Хижина стояла на значительном расстоянии от остальных, и я понял, что это дом шамана, когда заметил знак "красное перо" над входом. Я увидел молодую девушку, девушку со странными зубами, которая вылечила мою ногу, идущую к хижине. Однако я не упомянул о ней при Какумей, хотя мог бы заметить зеленый блеск ее глаз, когда она взглянула на нас. Я не стал нападать на несоответствия в его рассказе: что только незнакомец или человек с таким же Сердцем (например, его отпрыск?) мог управлять целебным цилиндром. Если он ушел той весной, как его ребенка научили пользоваться целебным жезлом, знанию, на приобретение которого якобы ушли годы? И Какумей сказал, что никто не должен его искать. Как можно искать человека, который вернулся к звездам?

Когда дочь незнакомца из саней солнца вошла в хижину красного пера, чтобы поприветствовать своего отца, я чуть было не рассказал об этом Какумэю.

Я прочистил горло.

Каяки пронеслись мимо и скрылись за поворотом. Я промолчал. Что ж, тогда повесьте трубку.

Я не хотел разочаровывать Какумэя, давая ему понять, как плохо он усвоил ремесло лжи белого человека.

OceanofPDF.com

Принц

Когдаего враги переключились на автопилот частного самолета Хаджи, он думал об оконном стекле. Он летел из Сан-Диего в Сан-Франциско на высоте шести тысяч футов, размышляя об установке стекол с регулируемой тонировкой в панорамных окнах своих офисов в пентхаусах. Он терпеть не мог неподходящее освещение.

Почему самолет так резко снижался именно здесь? Они все еще были в сорока пяти минутах езды от аэропорта Окленда.

Он нажал кнопку внутренней связи. “ Карсон! Что случилось?

“Извините, мистер Хаджи, я, кажется, не могу заставить навигатора ответить. Автопилот только что включился. Э—э-э... кажется, мы приземляемся. Только здесь поблизости нет аэропорта ... ”

“ Карсон, позвони— Кому? “ Властям. Кому-нибудь. FAA. ФБР... И он подумал: Автоматический захват самолета.

Но радио и телефон тоже отключились. Они спускались плавно, хотя и довольно круто, со скрежетом погружаясь в коричневый слой смога и в потрескавшиеся от солнца и по большей части заброшенные бетонные кварталы округа Вентура, Верхний Лос-Анджелес.

Хаджи и Карсон были одни в самолете. Места хватало на двадцать человек, но Хаджи не верил в антураж. Каюта была отделана мягкой коричневой кожей и желтым шелком; кресло, в котором он сидел, представляло собой эргономичное глубокое кресло, в котором массировали его поясницу, раздавали напитки, подключали интерком, негромко пели ему или записывали под диктовку. Это успокоило бы его на всем пути вниз ....

Радар засечет нас, подумал Хаджи. Они поймут, что нам не следует спускаться сюда.

Но авиадиспетчеры были перегружены. Они имели тенденцию терять людей из виду. В любом случае, было бы слишком поздно. К тому времени, когда появится полиция, от самолета останутся горящие обломки. Или они достанутся угонщикам. Угонщики? Похитители. Террористы. Убийцы. Какие-то сумасшедшие.

Он должен уволить Старджера за то, что тот не проверил самолет на наличие такого рода уязвимостей. Старджер был главой службы безопасности, но он даже не мог найти телохранителя, которого Хаджи мог бы терпеть, — теперь он оставил навигационное оборудование незащищенным от кибернетического взлома.

Уволить его? Хаджи вспомнил “Дадди” Марчмейна, президента Marchmain Synthetics, захваченного террористами, подвергнутого пыткам, превращенного в оболочку, которая бормотала лозунги на дешевую видеокамеру. Найден в мешке для мусора на ступеньках Фондовой биржи. Они отрезали ему “жадные, жадные руки” и засунули их ему в горло.

А Хаджи подумывал об увольнении начальника своей службы безопасности. Труп не рассылает розовые листки. Признай это. Ты будешь завтрашними заголовками. А потом они выбросят старые газеты, и ты уйдешь....

Карсон вышел из кабины пилота, качая головой. Это был мужчина средних лет с усталыми глазами и мускулистыми предплечьями, одетый в рубашку цвета хаки с коротким рукавом и логотипом Crossworld Industries на нашивке на плече. - Я перепробовал все, мистер Хаджи.

Самолет коснулся заброшенной, поросшей соломой автострады, колеса взвыли при первом же толчке, самолет содрогнулся. Затем самолет остановился. Незнакомцы с оружием вышли из-под разрушенной эстакады, и один из них заговорил во что-то с антенной. “Выбросьте свое оружие за дверь, выходите с поднятыми руками”. - Прозвучал в интеркоме небрежный мужской голос с южнокалифорнийским акцентом.

Желудок Хаджи сжался от холодного комка страха. Карсон уже был у двери. Он достал из кармана рубашки желтые очки с УФ-фильтром и надел их.

“ Может быть, нам следует запереть двери и дождаться помощи, ” сказал Хаджи. Его собственный голос звучал тихо и словно издалека.

“Там парень несет одну из этих самодельных бомб”, - сказал Карсон. Гнев сквозил в его тоне, в поджатых губах. Он почему-то винил в этом Хаджи. “Мы выбираемся, или они ...”

“ Понятно. Хаджи встал прямо за спиной Карсона, когда тот распахнул дверь. Лестница с жужжанием автоматически опустилась на взлетно-посадочную полосу. Жара и запах горячего асфальта ворвались в дверь, оттеснив кондиционер в сторону. - У нас нет никакого оружия! - крикнул я. - Крикнул Карсон, когда Хаджи надел ультрафиолетовые очки и они спустились по алюминиевой лестнице.

“Хорошо”, - ухмыльнулся крупный мужчина в синих солнцезащитных очках. Он был латиноамериканцем, но без акцента. “Потому что у нас тоже нет акцента. Ничего не заряжено. Но к тому времени они окружили Хаджи и Карсона. На головах у большинства из них были рваные белые солнцезащитные шали и защитные очки. Это придавало им вид какого-то безумного культа. Хаджи видел кадры с людьми, которые жили за пределами "шилдс", все они носили эти вещи на улице. Загорелый, худощавый молодой человек в защитных очках, но без платка, с сальными светлыми волосами, стянутыми сзади в узел, уже поднимался по трапу, неся потрепанный портфель из красного винила — вероятно, в нем находились микропроцессоры и передатчик, с помощью которых он управлял самолетом.

Хаджи и Карсон, окруженных своими похитителями, сопроводили по раскаленному асфальту к пролому в ржавом сетчатом заборе, окаймлявшем автостраду. Позади них лестница сложилась в самолет, и он начал выруливать к полуобвалившемуся подземному переходу. За автострадой виднелась баррикада из старых машин, ржавых балок и колючей проволоки, утопленных в покрытый ржавчиной бетон. Мужчины и женщины в защитных очках и шалях прятались в тени грубых укрытий или патрулировали деревянные мостки у вершины, держа оружие на виду. Предупреждающе. Другие люди в подземном переходе разворачивали брезент, замаскированный так, чтобы сливаться с отложениями мусора в подземном переходе. Вероятно, собираются спрятать реактивный самолет под эстакадой, замаскировать его.

Хаджи никогда раньше не испытывал настоящего отчаяния. Он был удивлен, насколько глубоким и резонансным оно было.

“Теперь, когда вы здесь, - сказал здоровяк, - мы хотим, чтобы вы знали, что вы свободны”.

Надежда жила секунд пять, а потом Хаджи увидел выражения их лиц. Самодовольные, скрытные. - Ты хотел самолет?

“ Нет, ” сказал здоровяк. “ Не особенно. Хотя мы могли бы придумать ему применение.

Теперь они были внутри, в большом тенистом помещении, где было намного прохладнее, и большинство из них сняли защитные очки и шали. Хаджи попытался представить, что они планировали. Может быть, они позволили бы ему и Карсону убежать по своей территории, и уличные жители забросали бы их камнями, бутылками и кирпичами, догнали и забили до смерти, а угонщики рассмеялись бы и сказали, что они просто недостаточно быстро бежали.

“Неважно, кто это с нами делает”, - сказал Хаджи. “Будь то ты или кто-то с улицы. Ты будешь нести ответственность”.

“ Кто и что с тобой делает? ” спросил здоровяк. - Ты хочешь сказать, что кто-то здесь собирается причинить тебе вред? Нет. Если кто-нибудь причинит тебе боль, это будут твои собственные люди. Наше оружие было блефом. Мы не позволим вам сесть на самолет — ваш автопилот по-прежнему принадлежит нам. Но захват вашего самолета - это вся сила, которая будет использована против вас. Если только это не ваши собственные сотрудники.

В этом человеке не было смысла, но он и не казался опасным. Он отложил в сторону пистолет; в нем не было ничего угрожающего. Хаджи глубоко вздохнул, вздрогнул и обнаружил, что теперь может осмотреться. Они находились на самом нижнем этаже, в центре того, что когда-то было подземным торговым центром, рядом с фонтаном, наполненным тусклой, неподвижной водой. Очевидно, это было пристанище огромного скваттера. Огромные квадраты солнечного света лились сквозь тонированную полупрозрачную крышу, оттеняя глубокие тени в старых магазинах. Разбитые витрины были переоборудованы под новые функции: бутик одежды превратился в механическую мастерскую; бывший джус-бар Hansen's стал домом для пожилой китайской пары; полки в обувном магазине были завешаны промасленными запчастями от подержанных автомобилей; магазин импортных кожаных изделий превратился в детский сад, битком набитый детьми; бутик искусственного меха стал домом для двух семей чиканос; старая радиомагазина, очевидно, служила складом выброшенной бытовой техники, электронного хлама и запасных частей. Логотипы магазинов, набранные мелким шрифтом, в основном остались нетронутыми, пыль приглушила их безвкусные пластиковые цвета. В каждом магазине была единственная голая электрическая лампочка, мерцающая от пиратского электричества.

Хаджи стоял в окружении пятнадцати мужчин и семи женщин, от молодых до средних лет. Он не увидел ни знаков отличия, ни полувоенной формы. Только винтовки; некоторые из них, как он теперь увидел, были детализированными игрушками или просто сломанными; ни одна из них не доставалась легко или умело.

Они стояли свободным кругом вокруг него, уставившись на него. Некоторые из них ухмылялись, чертовски довольные собой, некоторые были явно недружелюбны, но никто не выглядел по-настоящему враждебно. "И все же на них нет масок", - подумал Хаджи. Это должно было быть плохим знаком, не так ли? Если они позволили тебе увидеть их лица, значит, они собирались тебя убить.

Хаджи спросил: “Кто-нибудь хочет сказать мне, какой смысл был заставлять меня спуститься?”

“Ты такой”. Это говорит коренастый парень с волосами как колючки - возможно, подросток, возможно, ему чуть за двадцать. Его лицо было испещрено множеством мелких шрамов и сломанным носом. “Главное - это ты”.

“Это Джером-Икс, мистер Хаджи”, - представился здоровяк. “Меня зовут пастор Наварро. Или вы можете называть меня Дана. Я могу представить тебя остальным, если хочешь. Но тебе нужно познакомиться с Джеромом. Он будет вашим гидом, расскажет вам все, что вам нужно знать ”.

Хаджи повернулся к Джерому-Икс. Хаджи было тридцать два, примерно того же роста, что и мальчик, но он был намного стройнее и темнее и во всех остальных отношениях представлял собой контраст. Хаджи был одет в льняной костюм лондонского покроя с пудрово-голубым галстуком; все волосы на месте, ногти ухожены. На мальчике были блестящие джинсы и истлевшие кроссовки. Оружия у него не было, но на бедре висел армейский запасной нож. У него не хватало пары зубов, а ногти были черными, как темная полоска на выпуклой луне. В левом ухе у него была странная серьга: серебряная миниатюра с изображением Триумфальной арки. “ Так это обо мне? - Спросил Хаджи. - Вы, люди, ничего обо мне не знаете.

Джером-Икс ухмыльнулся. Он уставился в пространство и прочитал невидимый текст: “Хаджи, Эндрю Махат, родился девятнадцатого декабря 1988 года в Исламабаде, Пакистан. Отец: Ali Muhammed Haji. Мать: Оливия Бентуорти, бывшая подданная Великобритании, ставшая гражданкой Пакистана в 1987 году… Хм, я забегу вперед. … Хаджи родился в богатой семье мусульман—панджабцев, но, как известно, не исповедует ислам, бла—бла-бла ... семья переехала в Нью-Йорк в 1994 году, получила американское гражданство в апреле 1995 года, Хаджи учился в - там куча материала обо всех частных школах - поступил в Колумбийский университет, затем перевелся в Гарвард, получил степень доктора экономических наук, MBA, Phi Beta Kappa, бла-бла-бла, стал младшим руководителем в инвестиционном подразделении Crossworld International в августе 2012 года, а затем там много материала о том, какой ты вундеркинд, золотой мальчик, как ты тебя прозвали. ‘Принц’ от инсайдеров Крупного бизнеса ... Говорит, Хаджи прошел путь до главного исполнительного директора менее чем за двенадцать лет, компания стабильно демонстрирует успехи под его руководством и так далее .... Crossworld - многонациональная корпорация по производству пластмасс, специализирующаяся на синтезе пищевых продуктов, автомобилестроении, авиастроении, обширных оборонных контрактах, банковском деле, девелопменте недвижимости, особенно на восстановлении "зон деградации городов’ с помощью налоговых льгот. Уммм, Хаджи известен своим вниманием к недвижимости и быстрой смене объектов, бла-бла-бла … Хаджи не женат, его психологический портрет предполагает...

- Прекрасно, ты запомнил мою биографию, - перебил Хаджи.

“ У Джерома вживлен чип, - сказала Дана. - Множество информационных файлов.

“ Значит, ты что-то знаешь обо мне, думаешь, это годится для выкупа? У моей компании есть постоянный приказ не платить выкупов ...

“ Мистер Хаджи, ” вмешался Карсон дрожащим голосом, “ не торопитесь. Насколько я слышал, они иногда заключают тайные сделки с людьми. Знаешь, нам лучше рассмотреть все варианты?

“Мы удерживаем вас не ради выкупа, мистер Хаджи”, - сказала Дана. “Вы не можете сесть на самолет, но вы свободны. Джером покажет вам, где выйти и где находится наша единственная общественная онлайн-будка ”.

- Сюда, дружище, - сказал Джером, оскалив щербатые зубы.

Толпа начала расходиться, направляясь к витринам магазинов или к замершему эскалатору. Один мужчина заколебался, уставившись на Хаджи. Кто-то, кого Хаджи раньше не заметил. Теперь это была настоящая враждебность. Он был изможденным, в желтых солнцезащитных очках, засаленной футболке, его волосы были заплетены в косу. Сказал: “Дай мне поговорить с этим парнем. Я не могу поверить, что этот парень здесь, и мы собираемся просто...

“ Забудь об этом, Прингл, ” сказала Дана. Дана положил свою большую руку на похожее на клинок плечо Прингла и увел его прочь. “Джером проинструктирован. Мы согласились, что так будет лучше. Пошли ...” Прингл ушел вместе с толпой, злобно оглядываясь через плечо.

Хаджи уставился им вслед. Это действительно было так? Они не были пленниками? За ними наблюдал только этот парень?

Откуда-то недалеко от торгового центра донесся глухой удар и продолжительное архитектурное содрогание. Огромные внутренние помещения слегка задрожали от него, а затем он исчез. “Они приближаются”, - сказал Джером-Икс. “Это рушится внешняя баррикада. Нам лучше идти, мистер Хаджи”.

Но Хаджи поймал себя на том, что наблюдает за маленькой девочкой-латиноамериканкой, которая вышла из одной из витрин с пластиковым ведром в руках. Она подошла к фонтану, окунула ведро и неуклюже отнесла его обратно на корточки, сгорбив плечи под его тяжестью. Хаджи захотелось помочь ей нести его. Но он остался на месте и спросил Джерома: “Они пьют из фонтана? Он пригоден для питья?”

“ Конечно. Лучше бы так и было, это наш единственный источник воды, чувак. Нам, типа, пришлось установить для нее насос. Ваши ребята перекрыли другие каналы подачи чистой воды, они пропустили этот. Это единственный оставшийся канал, который не отравлен ”.

-Сколько здесь людей? - спросил я.

“В торговом центре, в приютах на заднем дворе, на автомойке, в магазине шин со скидкой ... Всего, наверное, человек пятьсот решили заткнуться. Многие из них сейчас изменили бы свое мнение, если бы Старджер позволил им. У нас заканчивается еда, и баррикады рушатся .... Давай, чувак, давай покажем тебе это онлайн. Ты сможешь узнать, как отправить сообщение. Посмотри, как это происходит .... ”

Хаджи посмотрел на Карсона, который пожал плечами со смешанным выражением облегчения и изумления. Они последовали за Джеромом-Икс мимо восстановленных витрин магазинов по неровно освещенному коридору. Хаджи был удивлен тем, насколько чистым и организованным было это место. Он всегда представлял себе сквоуты мусорными кучами, населенными людьми, как крысы населяют городскую свалку. Там даже не пахло плохо.

Твои ребята, сказал Джером-Икс. И он упомянул Старджера по имени. И они были чуть севернее Вентуры. Кусочки сложились воедино. Это был проект развития Санта-Клары, Crossworld Development Enterprises Project CAL43. Проект рекультивации. Хаджи просмотрел отчет: "Кроссворлд Девелопмент" выкупила собственность, скваттеры отказались уезжать, ACLU защитил скваттеров, добившись судебного запрета, запрещающего полиции выселять их, но "Кроссворлд девелопмент" лоббировал в капитолии штата право использовать собственные силы безопасности. У Кроссворда было влияние; Кроссворд победил. Последнее, что он слышал, это место находилось в какой-то осаде.

“Послушайте, ” сказал Хаджи, рысцой догоняя Джерома-Икс, - у меня нет полномочий предоставить вам это жилье — я генеральный директор, но я должен отвечать перед советом директоров и акционерами. Я не смог бы этого сделать, даже если бы захотел ”. Неправда, но велика была вероятность, что Джером-Икс этого не знал.

Джером-Икс взглянул на него. “Итак, ты выяснил часть этого. Тебе предстоит пройти долгий путь”.

- Вы имеете в виду какую-то политическую промывку мозгов?

Джером-Икс рассмеялся. “Ты что, думаешь, это лагерь для перевоспитания? Нет, чувак. Большинство из них здесь, они довольно обычные американцы. Они не отличают идеологию от гинекологии. Мы организованы в своего рода кооператив, потому что это единственный способ выжить здесь, а не потому, что мы коммунисты ”. Он повернулся, и они остановились в холле, пока Джером-Икс смотрел на Хаджи с усталым весельем. “Идеологическая обработка! Черт, чувак, ты не знаешь Дану. Большинство людей, которые сопровождали тебя и, ты знаешь, помогали ему настроить эту штуку - даже Чэнси, хакер, который вывел тебя из строя, — они часть общины. Паства Даны. Не я — я просто вроде как помогаю ему. Мне нравится этот парень. Но, видишь ли, Дана была священником. Он порвал с церковью — я думаю, он решил, что их позиция по контролю над рождаемостью действительно глупая, — но он все еще в некотором роде священник. Хранит веру, понимаешь? И он говорит, что насилие не по-христиански”.

“Я видел людей, патрулирующих с оружием....”

“ Верно. Некоторые из них настоящие, а некоторые - блеф. Видишь ли, когда они здесь все организовали, группа разделилась на две фракции. Те, кто готов использовать насилие, и люди Даны. Дана привела тебя сюда, чтобы показать им, что есть другой способ. Ты должен понять вот что: тебе повезло, чувак. Если бы Даны здесь не было, в этом заведении нашлись бы другие люди, которые вздернули бы тебя за яйца.

- Они убьют меня из-за разногласий с жильем?

“ Дело не только в этом. Давай, посмотри сам. Сюда. Он провел их через открытую дверь в запах антисептиков и мочи. - Это лазарет.

Это было длинное изогнутое помещение, которое раньше было китайским рестораном. По-прежнему стояли искусственные китайские лампы, а на стене висела табличка с надписью “Наша гарантия — без глутамата Натрия!” Вместо столов стояли кровати; ни одна из них не была больничной, неправильных размеров и форм. Все они были заняты. Чернокожий мужчина в белом халате врача и молодая латиноамериканка в обрезанных джинсах ухаживали за больными. Хаджи воспротивился всему этому: это была уловка. Они собирались таким образом сыграть на его жалости. Он терпеть не мог, когда им манипулировали.

Теперь, когда страх ушел, он чувствовал себя здесь оторванным. Бессильным. Он вырос с довольно деловой няней и отчужденными родителями, которые постоянно ссорились и в конце концов переехали в отдельные крыла дома; в детстве он подвергся культурному перемещению и позже оказался одним из немногих пакистанцев в учреждениях Лиги Плюща, куда они его отправили. Постоянное чувство отсутствия корней и потери было мощным мотиватором для обеспечения безопасности карьеры, для приобретения власти и контроля. Теперь кто-то забрал у него контроль так же легко, как родитель забирает опасную посуду из рук малыша. В нем закипало инфантильное разочарование. Он хотел ненавидеть этих людей.

Но пациентов в лазарете было нелегко ненавидеть: в основном это были дети. Этот маленький мальчик без левой руки: его левая сторона, видимая теперь, когда "медсестра” меняла повязку, представляла собой пестрое месиво волдырей и открытых язв. Он дрожал, но казался слишком измученным, чтобы закричать, когда она поливала его антисептиком и водой. “ У нас закончилось обезболивающее? - Спросил ее Джером-Икс.

“Да. Также, до последних бинтов, примерно двести кубиков антибиотиков общего действия, одна упаковка повязок от ожогов”.

- Посмотрим, сможем ли мы кого-нибудь вытащить.

“Если ты это сделаешь, они, вероятно, просто окажутся здесь и сделают все только хуже”.

“Посмотрим, что мы можем сделать”. Они пошли дальше, двое других детей, тоже с ожогами; маленькая девочка, лет трех, со сломанными конечностями, ее взгляд затерялся в узорах на потолочной штукатурке. Хаджи чувствовал себя потерянным навсегда. Там были двое мужчин, один в сознании, другой без сознания, в лихорадке, они бились в импровизированных ремнях. Другие взрослые со сломанными конечностями, один с огнестрельным ранением. Еще дети. Некоторые из них были желтоватыми, осунувшимися, глубоко больными, но без ожогов или переломов конечностей. Что с ними было не так?

Вялый двенадцатилетний мальчик, высохший до размеров пятилетнего ребенка, лежал, свернувшись калачиком, на сломанном диване-кровати. Джером-Икс спросил чернокожего: “Как у них дела? Токсичность снижена?”

“У нас не осталось никаких наборов для тестирования, так что я не знаю наверняка, но я не думаю, что они обрабатывают это очень хорошо”. Он сказал это тихо, чтобы дети не услышали.

Карсон уставился на истощенного ребенка. - Что у него? - спросил я.

“Рак печени”, - сказал чернокожий мужчина, не поднимая глаз, когда измерял давление мальчику на вялой руке. “У нас четверо детей заболели этим. Раньше их было больше. Здесь настоящий кластер раковых заболеваний - от токсичных отходов до завода в Окснарде. Поднялся уровень грунтовых вод ”.

Завод в Окснарде. Завод по производству пластмасс, который EPA пыталось закрыть, заявляя о постоянных утечках в местную воду и воздух. ChemGro International: дочерняя компания Crossworld. Было ли это на самом деле? Были ли дети действительно жертвами его команды вредителей, токсинов его фабрики? Или это было каким-то образом инсценировано? Он посмотрел на ребенка, ребенок не оглянулся. Глаза мальчика были открыты, он дышал, но не оглядывался.

Хаджи отвернулся. Он был полон решимости не попадаться ни в какие эмоциональные ловушки. И все же он почувствовал облегчение, когда они покинули лазарет, и, идя по бетонному служебному коридору в задней части торгового центра, услышал свой собственный вопрос: “Кто—нибудь из этих людей - они врачи? Этим детям нужно профессиональное лечение ”.

“ Джеймс, он парамедик. Берил проучилась три года в медицинской школе, бросила ее, чтобы помогать нам, как раз перед закрытием. Мы бы отправили их на профессиональное лечение, но мы не можем никого впустить, и мы не можем выбраться ...”

“Эти дети”, - спросил Карсон. “На них что-то обрушилось? Вы, ребята, не должны жить в этих старых зданиях, они обрушиваются на людей...”

“Кто-то обрушил на них здание, чувак”, - огрызнулся Джером-Икс. “Некоторые из них выбежали, попав под микроволновый луч. Никто не остановил снос из-за них. Хуесосы даже не притормозили. Тот парень с обожженной рукой — это сын Прингла. Ты заметил Прингла? Если бы не Дана, он бы наверняка убил тебя....”

“Где это произошло?” Спросил Карсон. “Эти дети пострадали?”

Ряд старых домов дальше по улице. Пять утра, все спят. Это не был несчастный случай, понимаешь? То, что ты видишь, - выжившие. Погибли еще трое детей. Семеро взрослых. Парочке из них потребовалось несколько дней, чтобы умереть .... Баррикада там была слабой — нам удалось загнать выживших обратно за вторую баррикаду. Потеряли двоих наших парней’ пока вытаскивали их. Сгорел.

Хаджи фыркнул. “Это основа идеологической обработки, и я в это не верю. Любая бригада по сносу была бы арестована за сознательное обрушение дома на людей ”.

Джером-Икс усмехнулся. “ Где ты был, чувак? Думаешь, мы не обращались в полицию уже десять раз? Говорю вам, ваши люди справились с этим. Жилищный кризис просто продолжается, и продолжается, и продолжается, понимаете? Люди протестуют уже десять лет. Через некоторое время общественность становится черствой. Твои люди в Сакраменто, приятель, получили постановление суда, в котором говорится, что если скваттеры не съедут, то это их личная ответственность. Начальник службы безопасности Crossworld - крутой ублюдок. Твой человек Старджер. Он подает пример.

Хаджи подумал, что Старджер силен, но некомпетентен. Потому что здесь стою я.

Джером продолжил: “Лобби Crossworld тоже жесткое. Жесткое и большое. Один из ваших лоббистов стоит лагерем в приемной каждого сенатора штата каждый день, когда она открыта. Рекламные кампании о том, что рекультивация означает новое жилье, меньше преступности, вы знаете, как это делается. Не стоит забывать, что это новое жилье только для богатых. А богатых - меньшинство. У них нет жилищных проблем ”.

“Мы выступаем за свободу продуктивного ведения бизнеса”, - сказал Хаджи. “Мы не выступаем за убийство”.

“ Они не называют это убийством. Если будет какая-то огласка, они представят это так, будто люди тайно зависали в зданиях, бросая вызов закону, помешанные на наркотиках, сборище опасных сумасшедших. Никто не знал иного. Но по большей части никакой рекламы. Ваши люди дергают за ниточки в прессе. Кто является основным акционером североамериканских СМИ? Crossworld.

Хаджи стиснул зубы. "Не поддавайся на приманку", - подумал он. Но что сводило с ума в этом Джероме-Икс, так это его небрежность. Он говорил об этих вещах на ходу, без самодовольного негодования. С таким же успехом он мог бы комментировать погоду.

Еще один отдаленный стук; еще одна дрожь вокруг них.

“ Что это было? - спросил Карсон.

“Они прорываются через баррикады”, - сказал Джером-Икс. Он закусил губу, часть его самообладания исчезла. “Разбираются с дерьмом. Они приближаются ... Вот онлайн-трансляция ”.

Они подошли к ряду телефонных станций, на каждой из которых был телевизионный кабель и монитор компьютера. Телефонные компании отключили телевизионные телефоны, когда территория была заброшена, но сотрудники IBM не провели тщательной работы с компьютерными соединениями. “Подключился только один из них”, - сказал Джером-Икс. Он привел их на станцию. “Дана подумала, что вам захочется посмотреть, на что вы способны. Идите вперед, посмотрите, сможете ли вы пройти, мистер Хаджи”.

Хаджи уставился на него. Они действительно собирались позволить ему связаться со своими людьми? Может быть, с полицией? Он мог бы послать за вертолетом....

Руки Хаджи дрожали, когда он достал свою карточку и вставил ее в онлайн. Экран засветился.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОНЛАЙН-СЕРВИСЫ IBM. ПОЖАЛУЙСТА, УКАЖИТЕ ЛИЧНЫЙ КОД. Он ввел свой PIN-код и подождал. СПИСКА УЧЕТНЫХ ЗАПИСЕЙ НЕТ. Попробуйте еще раз. Он так и сделал. И еще раз. Он попытался запросить отчет о балансе; он перепробовал все. “Вы подделали эту машину”, - сказал он напряженным голосом.

“Не-а-а, ” сказал Джером-Икс. “У меня это работает. У меня есть аккаунт. Его немного, но он есть”. Он достал свою визитку и продемонстрировал.

“ Тогда используй свою визитку, чтобы соединить меня с моими людьми. Я постараюсь, чтобы это стоило твоих усилий.

“ Конечно. Но тебе не дозвониться. Они проверяют их всех. Наш хакер подстроил это так, что они думают, что ты занимаешься личными делами. Тем временем Чэнси взломал систему и вычеркнул вас. На данный момент у вас нет аккаунта. Теперь вы можете попытаться связаться со своими людьми, но у нас есть подполье, которое рассылает фальшивые звонки от вас по всей стране. Они думают, что это розыгрыш хакеров ”.

“Когда я доберусь до Сан-Франциско, я смогу восстановиться в должности”, - сказал Хаджи. “На самом деле во всем этом нет никакого смысла. С таким же успехом ты мог бы удерживать меня силой. Ты мог бы избавить себя от компьютерной работы с помощью пистолета. Как и любой другой преступник.

“Нет, чувак. Ты не понимаешь идею. Идея в том, чтобы у тебя все было, как у нас. Подчиняйся тем же условиям, понимаешь? Я имею в виду, как ты думаешь, эти люди преступники? В последнее время я должен указывать на пропасть между богатыми и бедными, чувак? Это все равно что указывать на Большой каньон. Вы не можете это пропустить. Это отчаявшиеся люди. Хорошие люди, у которых не было работы, закончилась еда, они потеряли свои дома — все, что они пытаются сделать, это защитить своих детей. Мы живем на отбросах, и даже их почти не осталось. Так что я скажу тебе, мое сердце обливается кровью не из-за твоего гребаного компьютерного банковского счета. Конечно, вы получите учетную запись, свою должность, все восстановлено. Дана не хотела бы, чтобы было по-другому. Но сначала вам придется выйти из изоляции. Легче сказать, чем сделать. Видишь ли, парень, ты можешь не выжить, если станешь одним из нас.

“Они не собираются нажимать на мои кнопки, Карсон”, - сказал Хаджи потрескавшимися от жары губами. “И они не собираются нагонять на нас панику”. Они шли, натянув на головы куртки и оставшись под ними в футболках.

“ Нет, сэр. Но как, черт возьми, мы собираемся отсюда выбираться?

Жар исходил от заваленной мусором парковки, видимый даже через защитные очки, и пот стекал по ним, как жир по жареной колбасе. Позади них был торговый центр, частично обрушившийся, вереница универмагов давно обвалилась. Секция, которую показал им Джером-Икс, была достаточно стабильной, но Хаджи знал, что с ней сделают микроволновые лучи и максидозеры. Впереди были дома, баррикады, выход и Джером-Икс, идущий впереди них, торопясь оказаться подальше от прямых солнечных лучей. Парниковый эффект и повышенный уровень ультрафиолета из-за разрушения озонового слоя сделали спешку рефлексом для людей, которые жили за пределами защитных экранов от смога.

Если вы хотите знать, как из чего-то выбраться, вы должны подумать о том, как вы в это попали. И Хаджи прокрутил это в уме: как все это произошло?

Может быть, все дело в защитных экранах от смога. “Щиты от смога”, конечно, неправильное название, - сказал Хаджи много лет назад, составляя отчет для руководителей Crossworld. Написано еще тогда, когда щиты только начинали возводить. Экраны были разработаны для контроля температуры “снаружи” и снижения уровня ультрафиолета; в качестве дополнительного преимущества они фильтровали смог. Они представляли собой огромные пористые пузыри из прозрачных металлоорганических материалов, и люди, живущие вне их, вскоре обнаружили, что жить в них почти невыносимо. Если им больше некуда было пойти, они импровизировали свои собственные ограждения или просто оставались дома. Все было в порядке, за исключением того, что жилья не хватало — и время от времени, с жестокой случайностью невезения, появлялся смертоносный смог, синтезированный в результате синергетических реакций загрязняющих веществ под действием катализатора высокого уровня ультрафиолетового излучения. Волны аэрозольной смерти.

Опустошение пришло в этот район шесть лет назад. Тепличная жара и жестокие ультрафиолетовые лучи были руками, которые размахивали серпом: Черным Ветром. Это было похоже на лезвие для уборки урожая, срубающее и сметающее все. Выжившие бежали в район, который финансировался для создания щитов от смога. Округ Вентура был заброшен.

Но Crossworld знал, что это первоклассная недвижимость, если ее должным образом охранять. На побережье была вода из проекта опреснения. После того, как были возведены щиты от смога, здесь нашлось место для полей для гольфа. Хаджи — почти как запоздалая мысль, незначительное беспокойство в течение дня, связанное с десятком сделок, — скупил землю по нескольку центов за фут и прислал застройщиков. Разработчики осмотрели его, увидели потенциал для масштабного развития, как только Cross-world профинансировала shield, и запланировали снос. Только это место не было пустым; там были скваттеры, порожденные новой рецессией бездомные и безработные. Хотя большинство из них на самом деле арендовали жилье, пока оно не было распродано у них из-под носа.

Хаджи ни в чем не видел простого ответа. Все, что он мог сделать, это следовать за Джеромом-Икс. Который собирался показать ему определенный переулок, “место, где ты, может быть, сможешь выбраться, а может и нет. Это лучшее, что у нас есть прямо сейчас. Это будет нелегко....”

Они дошли до конца взлетно-посадочной полосы, подошли к баррикадам. Здесь было три кольца баррикад, в основном построенных из старых автомобилей, сплавленных с украденным бетоном. Покореженные автомобили-хламиды походили на огромные окаменелые останки в известняке. Третья, крайняя баррикада уже была разрушена, и дома, стоявшие внутри нее, теперь превратились в неопрятные холмы металлолома, возвышающиеся вдалеке, как доисторические могильные курганы. По эту сторону второй баррикады люди из другой группировки скваттеров патрулировали с оружием, чтобы не дать головорезам Старджера напасть на них. Осаждающие предпочли остаться за бронированной подрывной техникой. Пусть металл сделает свое дело. И как раз в этот момент Хаджи с холодком увидел подрывную технику, движущуюся к баррикадам. Желтые металлические горбы максидозеров и большие жерла микроволновых пушек.

Управление по безопасности и гигиене труда пыталось заблокировать развертывание микроволновых установок для демонтажа. Слишком высок риск того, что рабочий окажется перед установкой и, возможно, сварится изнутри. Такое случалось несколько раз. Но Crossworld упорно лоббировал и снова победил. Подразделения сократили время на снос на семьдесят пять процентов. Направь первого на стену, нажми выключатель. Кажется, ничего не происходит. Затем выключите пистолет, направьте свой максидозер - и стена рухнет одним ударом. Внутри он размягчился, как дерево с гнилой сердцевиной, оно рассыпается на гравий и пыль. У них был небольшой радиус действия, сорок футов, и они использовались только на высокопрочных конструкциях.

Так почему же двое из них были направлены прямо на него посреди переулка?

Джером-Икс ждал в ветхом убежище, построенном по эту сторону второй баррикады, чуть правее входа в переулок. Дома по обе стороны переулка были сровнены с землей, сведены в беспорядочные конусы из обломков; некоторые из них превратились в морены из порошка и гравия.

Попивая воду из пластикового кувшина, Джером стоял в тени четырех накладывающихся друг на друга хромированных автомобильных капотов на каркасе из крыльев и покрытого фольгой дерева - всего лишь грубого отражателя ультрафиолета. Он передал кувшин Хаджи и сказал: “Даже не могу попробовать. У них в переулке есть микроволновые пушки. Они тебя поджарят. В прошлый раз путь был перекрыт, но шанс был — они, должно быть, решили, что мы пройдем этим путем ”.

“ Зачем им мешать тебе выбраться? - Спросил Хаджи, передавая кувшин Карсону.

“Потому что они знают, что это еще не конец для нас. Мы будем саботировать их оборудование извне, сделаем все, что в наших силах, и они это знают. Мы поговорили с ними, понимаете. Со Старджером, вашим охранником. Мы понимаем друг друга. Он знает, что мы здесь больше не для того, чтобы приседать — мы здесь, потому что они не могут продолжать это дерьмо. Мы отстаиваем свою позицию. А они приводят пример. Это слово не попадет в газеты, но оно разойдется по улицам. Они знают, что делают.

Хаджи отметил, что Джером-Икс постоянно говорил ”они“ вместо ”вы". Пытаясь подтолкнуть Хаджи к отождествлению себя со скваттерами. Но Хаджи колебался между сочувствием и негодованием.

“Я ничему из этого не верю”, - сказал он, позволяя негодованию овладеть им. В жару он легко вышел победителем. “Оружие там в качестве предупреждения, или для хранения, или что-то в этом роде. Они не стали бы использовать его против людей”.

“ Старджер нанял для этого головорезов. Таким парням, как ты, платят достаточно, а им на это наплевать ”, - сказал Джером-Икс.

“Crossworld не нанимает таких людей”, - сказал Хаджи.

“ Вы правы, мистер Хаджи, ” сказал Карсон, прищурившись сквозь щель в скорлупе. “ Поверить не могу, что они хотели нас поджарить. Это чушь собачья. Они бы узнали мистера Хаджи”.

Джером-Икс рассмеялся. “Конечно. Верно. Они действительно ждут его здесь. Они увидят какого-нибудь темнокожего коротышку, приближающегося к ним, и подумают, что это еще один скваттер—вогги - если ты позволишь себе это выражение, чувак. У него не будет шанса заставить их увидеть...

- Чушь собачья! ” рявкнул Карсон. Ему становилось жарко. Он свирепо повернулся к Хаджи. - К черту все это. Я ухожу. Вы идете... сэр?”

Джером-Икс быстро сказал: “Послушайте, я думал, что выбраться будет трудно, но это невозможно. Оружие не было—”

Он замолчал, глядя вслед Карсону, когда тот вышел из укрытия и зашагал по переулку. Хаджи побежал за ним: “Подожди, Карсон! Дайте мне пройти первым, они меня узнают!”

“ У меня здесь мистер Хаджи! Карсон хрипло закричал. “ Глава компании! Мы работаем на компанию! Эй, послушай, мы...”

Но Хаджи был всего в ярде позади Карсона, когда воздух забарабанил, хромированные радарные щупальца микроволновых установок завыли, а невыносимая дневная жара, казалось, собралась в торнадо невидимого огня, и Карсон закричал ....

На правом боку Карсона вырос пузырь. Пузырь плоти, волдырь больше его головы, который лопнул и брызнул кипящей кровью и желтым паром, когда другие пузыри выросли на нем, и он, хныча, упал в пыль в лужу из самого себя —

Хаджи, находившийся вне пределов досягаемости, увидел это через плечо, когда бежал. А потом отвернулся, давясь. Бег и рвотные позывы.

Они начали двигаться через полчаса после того, как погиб Карсон, максидозеры и микроволновые кессоны с грохотом подкатили к баррикаде, методично меняя местами микроволновку, а затем бульдозер, когда они продирались через плотину из мертвых машин и бетона. Микроволновые печи плохо воздействовали на металл автомобиля. Но разрушение продолжалось, неумолимое, как старость, и гораздо быстрее. Они приближались.

Они, подумал Хаджи. Они и мы. Он так далеко продвинулся?

У него не было времени как следует подумать об этом. Он был слишком занят. Он укреплял стены вокруг лазарета, используя быстро схватывающийся цемент и установленные по диагонали металлические балки. Работа была физической и умственной, нужно было продумать ее конструкцию, рассчитать углы опоры, чтобы балки не могли упасть на детей. Хаджи работал с Даной, жилистым блондином-хакером Чэнси и чернокожим парамедиком. И это дало ему чувство, о котором он совсем забыл: родство в тяжелом труде, взаимная сосредоточенность и зависимость; свобода от давления, лихорадочно нашептывающих настоятельных требований "я". Он почувствовал облегчение оттого, что на какое-то время стал, по крайней мере частично, кем-то другим.

В первые дни он испытывал нечто подобное в Crossworld. Там была корпоративная лояльность, какое-то чувство принадлежности. Но чем выше вы поднимались в компании, тем фальшивее становился дух товарищества, и тем больше вы понимали, что то, что казалось сотрудничеством, на самом деле было амбициями, своего рода соревнованием.

Почувствовав, что подпруга надежно закреплена на балке, он улыбнулся.

“Почему ты улыбаешься?” спросил его мальчик. “О чем ты думаешь?”

Хаджи взглянул вниз на мальчика, лежащего на кровати у стены, над которой он работал. Мальчик лет шести с грязными каштановыми волосами, лицом, сплошь покрытым синяками, и сломанным предплечьем в шине. Хаджи и мальчик разговаривали, время от времени, в течение часа. “Я чувствую себя хорошо, когда устанавливаю балку”, - ответил Хаджи. “Это защитит тебя”.

- Значит, у нас здесь все будет в порядке, верно?

“ На некоторое время. Потом мы заберем тебя отсюда. У нас все будет в порядке.

Послушай меня, внезапно подумал он. Что за осел. Ты думаешь, они включили тебя в этот лазарет случайно? Так же, как Ирак, каждый раз, когда война разгоралась снова, по телевизору показывали изображения детей, пострадавших от обстрелов. Предполагалось, что мы должны были пожалеть детей и отступить от иракцев. "Не поддавайся давлению, Хаджи", - сказал он себе.

Но когда мальчик попросил воды, Хаджи побежал за ней.

Он баюкал мальчика на руках, поил его водой, сознавая, что на самом деле мальчик хотел контакта, когда наконец появился Джером-Икс. Хаджи понял по выражению его лица, что он потерпел неудачу.

“Так не должно было получиться”, - сказал Джером-Икс. “И я не думал, что они найдут ту последнюю онлайн-телеграмму. Но они сделали это или сломали случайно, потому что мы ничего не получаем. Я попробовал другую возможность, сделать трансерверную связь, именно там я и был, но сейчас слишком много микроволновой активности. ”После паузы он добавил: “Я сожалею о Карсоне. Мы просто хотели, чтобы вы увидели, на что это было похоже, может быть, напугали бы вас, тогда у нас был бы Шанс снова подключить вас к этой линии, надеюсь, вы отозвали собак из Crossworld. Не ожидал, что все так обернется”.

“ Хорошо. Хаджи почувствовал свинцовую тяжесть. - А что с самолетом?

“Это все еще возможно. Они видели, как это произошло, но мы проверили их частоту, они думают, что это какая-то террористическая переброска по воздуху или что-то в этом роде. Мы не можем достучаться до них, чтобы сказать им обратное, поэтому мы должны попытаться доставить вас к самолету. Но они прорываются через баррикады, приближаются к нему. Времени мало. Мы настроим компьютер так, что он доставит вас...

“ Я не имел в виду себя. Я имел в виду его, ” услышал Хаджи свой голос, кивая в сторону мальчика. “И остальные люди здесь, кого бы вы еще ни смогли привлечь на борт”. Через мгновение он добавил с некоторым усилием: “Я, конечно, тоже”.

“Конечно”, - сказал Джером-Икс, пожимая плечами. Он непонимающе посмотрел на Хаджи. Старательно ничего не выражая. “Мы должны немедленно отправиться туда, доставить детей, которые не полетят на самолете, в лазарет — эй, Дана!”

После этого началась сплошная суета, крики, переноска и пот, импровизированные носилки, использование немногих доступных инвалидных колясок, укрытие больных от ультрафиолетовых лучей, вынос их под присмотром кого-то, похожего на вооруженную охрану. Хаджи тащил заднюю часть носилок мальчика под палящими лучами послеполуденного солнца; его ноги при каждом шаге впитывали горячий асфальт, руки болели. Джером-Икс сидел впереди носилок, спиной к Хаджи. “Я не понимаю, почему в данный момент нельзя использовать оружие”, - пробормотал Хаджи. Ему было жарко, он устал, был напуган и зол на всех; зол настолько, что готов был в кого-нибудь выстрелить. “Они готовы убить тебя”.

“Да, я понимаю, что ты имеешь в виду, но Дана умеет убеждать. По его мнению, мы делаем это без насилия, даже если это означает, что нас пристрелят. Он говорит, что если мы вцепимся зубами им в лодыжки, то они будут правы насчет нас — что мы просто кучка крыс в руинах ”.

Оставалось еще троим подняться на борт самолета, когда максидозеры прорвались через баррикаду и пересекли заброшенную автостраду. Похожие на пыльные желтые танки, покрытые пятнами краски и вмятинами, с шестью огромными колесами с металлическими зубьями на каждом; с зазубренными клиньями из кристаллизованной стали спереди, которые можно было отодвинуть назад, а затем протаранить; с безликими людьми в зеркальных шлемах, которые едва можно было разглядеть сквозь жалюзи кабины. Извергая синий дым, они приближаются, как ползущие носороги, теперь пересекают дальние полосы движения, первый из них проламывает стальное ограждение на разделительной полосе. Едва сбавляя скорость.

Самолет был готов, компьютер перепрограммирован для взлета; реактивные двигатели прогревались, нарастая до рева, который, казалось, кричал о неповиновении машины, как будто намеренно заглушая грохот приближающихся экскаваторов. Хаджи краем глаза осознавал все это, когда нес мальчика вверх по алюминиевой лестнице, передал его матери, затем повернулся, чтобы помочь поднять молодую женщину без сознания с гангренозной рукой, ее тело обмякло.

Он поднял глаза и увидел, что максидозеры, подпрыгивая, спускаются на эту сторону автострады, сворачивая к хвосту самолета, их намерения были ясны. А по ту сторону сетчатого забора, пересекающего парковку и проломленные баррикады, еще четыре максидозера, похожие на огромные металлические пули, двигались к монолитной громаде заброшенного торгового центра. Пятьсот человек сгрудились внутри, считая секунды до искусственного землетрясения. До Армагеддона, который был всего лишь очередной сделкой с недвижимостью.

Что-то дрогнуло в Хаджи, и он ощутил ужас глубокой дезориентации: смещение столпов личной истины. А затем ближайшие максидозеры пересекли автостраду и напали на хвост самолета, разбивая задние колеса; еще один рванулся к трапу, когда Джером-Икс подтолкнул Хаджи к двери и освободился. Лестница прогнулась под Хаджи; он прыгнул к двери. Кто-то подхватил его и втащил внутрь. Самолет двигался; беспорядочно, но двигался. Бульдозеры врезались в него, раздавливая своими колесами оторванные ступени, выкапывая длинные, искрящиеся трещины в бортах самолета; скрежет металла смешивался с криками перепуганных людей внутри.

Самолет содрогнулся. Не так далеко угол торгового центра начал разваливаться на части.

А затем дверь захлопнулась, самолет оторвался от команды подрывников, вертикальные двигатели типа harrier добавили подъемную силу к всасыванию струи, и они поднялись в небо.

Хаджи протиснулся в кабину пилота. Чэнси разговаривал по радио. “Мы выше микроволновых помех”, - сказал Чэнси.

— Тогда запишите эти номера, соедините с телефонными линиями - мы можем позвонить кому-нибудь, кто знает мой голос.

Прошло около трех минут, которые растянулись в безжалостную вечность, пока Хаджи не услышал, как Буфорд сказал: “Мистер Хаджи, это вы?”

“ Так и есть. Буфорд, у нас есть команда подрывников в округе Вентура — отключите ее. Сейчас же. Дозвонись и отключи это, вытащи их оттуда. Не завтра, не тогда, когда у тебя будет время. Сию секунду.

- Ты понял.

“Это блестяще, мистер Хаджи”, - сказал ему Буфорд елейным от восхищения голосом. Буфорд был бледным краснощеким мужчиной с круглым лицом; он без конца сидел на диете, без конца прихорашивался в костюме, поправлял украшенное драгоценными камнями колье.

Хаджи и Буфорд были в офисе Хаджи в пентхаусе; Хаджи сидел на краю своего стола, как обычно игнорируя стул. Уже не обращая внимания на качество освещения. Бафорд переминается с ноги на ногу, держа в руках закладку с данными для гранта, который они разработали, загорелый нос с опытом всей жизни. “Создание застройки для малообеспеченных, жилье для этих сквоттеров, защита от смога, системы очистки окружающей среды — идеальное время! Именно тогда, когда нам нужны были огромные налоговые льготы!” Он с серьезным видом покачал головой и направился к двери, остановившись, чтобы подмигнуть Хаджи. “Грамотный пиар, грамотное налоговое чутье, грамотный расчет времени. Приятно видеть, что вы не утратили инстинкт убийцы, сэр!”

“Да”, - сказал Хаджи. Почти смеясь; почти плача. “Соедините Старджера”.

“ Конечно. Бьюфорд ушел, и Хаджи пожалел об этом. Ему никогда особенно не нравился Бьюфорд, но сейчас он боялся оставаться один. Он не был уверен почему. Он вспомнил желтоватое, осунувшееся лицо мальчика с раком печени. Он закрыл завод в Вентуре, но не было никакой возможности остановить набиравший обороты процесс, закрыть заводы по всей стране, полностью перепроектировать их все. Он никак не мог сделать то, что, по словам Даны, он должен был сделать: публично признать, что натворил Старджер.

Господи, он видел, как они убили Карсона. Приготовьте его заживо. Прямое убийство. Он не знал, как они выполняли его приказы; он был изолирован от низших эшелонов власти. Но его все равно могли привлечь к ответственности, если бы это выплыло наружу. И это, возможно, навсегда подорвало бы Кроссворд.

Он не мог этого сделать. Возможно, скваттеры попытались бы добиться обвинительного приговора. Он не стал бы пытаться остановить их. Он должен был помочь им. Но ...

Он просто не был способен зайти так далеко, и это заставляло его чувствовать себя одиноким. Он тосковал по ощущению балки под рукой; мальчик, которого он держал на руках, пил воду из красного пластикового термоса.

Его контроль здесь был иллюзией. Кроссворд был самостоятельным существом, неуклюжим бегемотом, которого Хаджи мог лишь слегка подталкивать в ту или иную сторону, но никогда не мог полностью контролировать.

Может быть, это была ложь. Может быть, это было скорее отрицание. Может быть, это была трусость. Но он был тем, кем он был. Он не мог идти дальше.

Голос Бьюфорда из динамика на столе. “Рэд Старджер на связи, сэр”.

“Запиши его на озвучку, без изображения”.

Голос Старджера огласил комнату. - Старджер слушает.

“ Мне следовало бы привлечь тебя к ответственности, Старджер. В конце концов, если бы я это сделал, то предъявил бы обвинение самому себе. Это было бы правильно. Я просто не способен на это. Так что тебя не поймают таким образом. Каким-нибудь другим способом, если я смогу его придумать.

Экран телофона был пуст. Теперь он даже не мог смотреть на Старджера.

“ Вы говорите о судебном преследовании меня? Возмущение в голосе Старджера было ощутимым. “Я делал то, что мне сказали! Любой должен быть привлечен к ответственности, это те люди, которые похитили вас, напали на вас. Вы говорите мне, что это ненасильственно? У них было оружие, мои люди видели его! Только не говори мне, что у этих придурков нет оружия!”

“ Просто заткнись, Старджер, ладно? Просто не копай глубже. Хаджи повесил трубку. Каким-то образом он проследит, чтобы Старджер заплатил за убийства. Старджер был садистским мудаком. Но последнее замечание Старджера все еще висело в воздухе. Да, Старджер был прав в одном: они применили свое оружие и одержали победу. Оружие? Вспоминая мальчика с грязными каштановыми волосами и маленькую девочку с ведром ...

Да. У них было оружие.

Он подошел к окну и выключил свет. Комнату залил яркий свет. Он обжег ему глаза, но он не отвел взгляд.

OceanofPDF.com

Прогулка по Бейруту

Ботсутствует.

По всему Нижнему Манхэттену затемнение.

На улице еще не совсем стемнело. Между зданиями тянулась рассеянная паутина света из освещенной части города, к северу от Четырнадцатой улицы, где у богатых была резервная система электроснабжения. Ржавый свет дрожал от костров, которые кто-то разжег в магазинах в двух кварталах отсюда, в Деланси, и более желтое пламя пробивалось сквозь разбитые окна разрисованной граффити начальной школы через дорогу. Детское христианское ополчение расположилось бивуаком в школьном спортзале. Декси могла видеть беспорядочный свет фонариков через открытые двери спортзала.

Лето 2022 года выдалось жарким и перетекало в осень, как расплавленный воск. Вечер все еще был теплым, но Декси знал, что примерно в час ночи станет холоднее, поэтому надел куртку "дикая собака". Он провел рукой по жесткой, короткошерстной шкуре питбуля и склонил голову набок, как собака, прислушиваясь к улюлюканью и лихорадочным крикам Деланси, к извращенному звону бьющегося стекла. Выстрел. Еще один.

“О, это настоящий ТРЭШ”, - завопила Мэрилин, неуклюже спускаясь по выщербленным каменным ступеням многоквартирного дома на своих высоких каблуках. “Черный-уууууут!” Скейтборд под мышкой. Она собиралась кататься на скейтборде на каблуках? Нет, она сняла туфли, засунув их острые каблуки за пояс своей обтягивающей неопреновой юбки, так что туфли-лодочки висели, как кобуры у стрелка. Она вскочила на скейтборд, прокачала его, его система передач преобразовала кинетическую энергию ее ножного насоса в поступательное движение, и она понеслась по тротуару. “Давай, ловкач!” У нее были задействованы все ее аниматоры, анимированные изображения на ее коже сменяли друг друга в эпизодах комиксов ужасов; ее короткая полупрозрачная куртка была восприимчива к телевидению, случайным образом отображая все передачи, проходящие через нее: только что на спине она сочетала изображение строителя-астронавта CNN, едущего на маневровом автомобиле по недостроенному остову колонии L5, с кадром средневековой картины PBS, изображающей Христа, возносящегося на небеса. Искра синхронности.

Когда Мэрилин удалялась по улице, ее ожившие татуировки, сияющий блондинистый парик Монро и меняющиеся картинки на телешоу - все слилось воедино, слившись в одну фигуру, Пьеро, сотканного из неугомонных СМИ.

Она вылитая Маклюэн, подумала Декси, сплошная отражающая поверхность и никакого гребаного характера.

Мэрилин сделала вираж, развернулась и покатила обратно по улице к нему. “Давай, Декси!” Используя свой мягкий, хрипловатый голос Монро. Он был рад, что Зизз сбежала; когда Мэрилин и Зизз собираются вместе, лучшие подруги по жеманному хихиканью, это может вывести из себя.

Приближаясь к нему сейчас, ее извивающийся контур изображения снова превратился в татуировки и куртку для телевизионного приема. С одной стороны ее распахнутого жакета — фронтальный снимок Мальчика-аятоллы, серьезно проповедующего в камеру; с другой, за пределами демилитаризованной зоны ее обнаженной кожи и вздернутых, неестественно совершенных грудей, оживленная политическая карикатура из пиратских радиопередач анархистов, показывающая двух мультяшных младенцев - Мальчика-аятоллу и преподобного Бэра, Главного христианина Веселья, низведенных до младенцев-садистов, которые вдвоем отрывают крылья кричащему голубю, на теле которого по трафарету написано: Нью-Йорк.

Развернувшись, чтобы остановиться, Мэрилин нажала на язычок на поясе, включив миниатюрные динамики, встроенные в бикини под юбкой. Музыка представляла собой еще один вид коллажа, статичный музыкальный хаус, смешанный со старой диско-мелодией в стиле World beat. Музыка гремела из облегающих динамиков у нее в промежности. Она совершала ритмичные толчки бедрами в ответ на звуковые вибрации коробки для промежности. То, как она это делала, такой проникающий толчок, показалось Декси мужским; это, а также ширина ее плеч, бугристость коленей заставили Декси снова задуматься, была ли Мэрилин когда-то мальчиком. Она всегда была немного преувеличенно девичьей в своих надутых губах, украшенная медийными образами, которые могли быть своего рода сценической магической техникой отвлечения внимания — все это у Декси ассоциировалось с queens. Но если она была транссексуалкой, то чертовски хорошей. Должно быть, ей уменьшили кадык, мастерски реконструировали лицо. А еще много гормональных таблеток для мягкости. Он никогда не был до конца уверен.

Если он действительно хочет знать, он должен трахнуть ее один раз. Секс с ней должен прояснить проблему. Не потому, что у нее не было бы влагалища — к настоящему времени оно уже могло бы быть, — а потому, что ей пришлось бы использовать искусственную смазку, и ее клитор выглядел бы не совсем правильно. Если, конечно, она не могла позволить себе пересадку клитора, как это сделал его дядя Эрни: старому педику пересадили клитор в горло.

- Ты хочешь посмотреть на беспорядки или как? - спросила она его, наклонив голову так, чтобы ее сияющие волосы упали на глаза.

“Ты не знаешь, что там бунт”, - сказал Декси.

“ При отключении электроэнергии всегда вспыхивают беспорядки. Особенно в Маленьком Бейруте.

“Это другое дело, Мэрилин. Они называют это Маленьким Бейрутом не потому, что там, возможно, живет какой-нибудь ливанец. Понимаешь? Это из-за боевых действий”.

“Я не хочу идти одна”.

“Я жду, когда начнется сюрприз. Я не хочу оказаться в центре такого беспорядка, чтобы он обрушился на меня. Я хочу привыкнуть к этому”.

“ Ты застал меня врасплох? Можно мне немного? Я немного ускорю тебя.

- У меня был только один удар.

“Чушь собачья”.

- Это правда.

- Где ты это взял? - спросил я.

“Фу”.

“Фу? Держу пари, он будет на "бунте". Давай прокатимся. Это настигнет тебя раньше, чем мы туда доберемся”.

Он посмотрел на нее. Раздумывая, должен ли он сказать ей, зачем взял это лекарство. Что он делал.

Но даже такая зануда, как Мэрилин, вероятно, нашла бы время прочитать ему лекцию. Рассказать ему то же дерьмо, что и его видеотерапевт. О том, что решение о самоэвтаназии, возможно, не должно приниматься под воздействием наркотика. Самоубийство - это серьезно, не торопитесь, прежде чем подавать заявление в SSEU (его терапевт, не понимающий, что Декси никогда бы не воспользовался государственным отделением самоэвтаназии, он бы сделал это сам каким-то образом, у которого, по крайней мере, было какое-то заявление по этому поводу). И о том, что самоубийство в любом случае обычно нежелательно. Констатируя очевидное. Игнорируя тот факт, что он не мог найти другого способа принять решение. Он пытался месяцами. Оставалось только удивление. Единственное, на что он мог решиться. По крайней мере, так сказал Фу. А Фу был шаманом по соседству.

Сюрприз. Предполагалось, что наркотик заговорит с тобой. Расскажет кое-что о тебе. Что-то вроде ибогаина или кетамина, но более ... кинематографичное. Менее психоделический. И у галлюцинаций не было предшествующего гудения, предупреждающего вас о своем приближении. Они просто вписались в ваше обычное восприятие. Отсюда и название.

“ Кто отключил свет на этот раз? рассеянно спросил он.

Она пожала плечами, запрыгивая на бордюр и снова трогаясь с места. “Я слышала о своем батарейном отсеке кучу разных заявлений. Сепы Священного ислама присвоили себе славу—”

— Гребаные сепаратисты - сумасшедшие, если они думают, что у них будет независимое исламское государство в центре Нью-Йорка...

—...и команда “А” присвоила себе заслугу...

“Гребаные анархисты...”

“...и скинхеды сепы присвоили себе все заслуги”.

“Гребаные бритоголовые расистские дебилы”.

“Я думаю, что это, вероятно, были скинхеды, они ничего не боятся. Слишком глупы, чтобы ими быть”.

Он сказал: “К черту это”. И пошел рядом с Мэрилин, которая раскачивала покрытый наклейками скейтборд ровно настолько, чтобы проехать на несколько ярдов впереди него, останавливаясь накатом, принимая позу, ожидая, пока он проедет мимо нее, снова раскачиваясь, ее движения были синхронизированы с мировым ритмом, исходящим из ее промежности ....

Он смутно задавался вопросом, была ли она здесь вообще. Возможно, это было неожиданностью, она была его галлюцинацией, и он этого не знал. Они сказали, что все может быть именно так.

Он слышал истории о людях, застигнутых врасплох и вообще не испытывающих никаких впечатляющих галлюцинаций. Им привиделась пожилая леди, толкающая тележку с покупками в супермаркете. Кучка мусора в канаве, которого на самом деле там не было: просто обычный клочок бумаги. Неуместные, скучные галлюцинации. Это зависело от того, кем вы были, и что было важным в вашем подсознании, и насколько вы были восприимчивы и наделены воображением. Так сказал Фу.

Так, может быть, она была галлюцинацией, мрачно подумал он. Наверное, я настолько пресен, что у меня начались галлюцинации с моим чертовым соседом по коридору.

Когда она проезжала мимо на скейтборде, он протянул руку и ткнул ее — ткнул в плечо полицейского, стреляющего из лазерного пистолета, на искаженном телевизионном изображении - и она немного покачнулась на доске. “Эй!”

- Просто хотел проверить, не привиделись ли тебе мои галлюцинации.

Она улыбнулась, довольная. Непонимание. - Правда?

Декси остановился, вглядываясь в темную улицу и прислушиваясь, когда в нескольких кварталах к западу завыли сирены, затем еще сирены с востока и севера.

Звучало так, будто они в чем-то сходились. Может быть, в бунте в Маленьком Бейруте, может быть, в какой-то другой акции затемнения. Впереди были бы полиция и снайперы, готовые взяться за оружие....

Какое мне дело до копов и снайперов? спросил он себя. Я скоро умру. Не так ли?

Он огляделся, ожидая, что Сюрприз ответит ему видением. Ничего. По крайней мере, пока.

Мэрилин длинными светящимися желтыми ногтями вытащила из кармана юбки пластырь от наркотика, зубами содрала липкую бумагу и выплюнула ее; круглая, гладкая белая бумага свернулась на улице, как нечто, готовящееся умереть. Она прилепила пластырь с наркотиком под юбку, на бедро, и вздрогнула, когда ДМСО внесло в нее амфетамин. Начала болтать. “Ты чувствуешь себя под кайфом от этого Сюрприза?”

- Нет.

“Я слышал, что в этом есть что-то жуткое: ты не чувствуешь себя под кайфом и у тебя не бывает галлюцинаций минут двадцать подряд, а потом внезапно что-то обрушивается на тебя ... а потом это просто проходит, и какое-то время ничего нет; а потом ... а потом ...” Ее голос перешел в отрывистое пение, которое шло в ритме "crotch box". “И тогда, и тогда, и тогда. И тогда, и тогда, и тогда. И тогда, и тогда, и тогда. А потом и...” И так далее.

The box оттачивали ритм, вокалистом был Джонни Параноик, текст песни был таким:

Есть правда, которой тебе не избежать

Послушай Джонни Параноика

Жизнь закончится в пылающей пустоте

Трясусь, трясусь, как

рок-н-ролльный аккорд...

Может быть, это знак, подумала Декси. Может быть, это слуховая галлюцинация. Жизнь закончится в пылающей пустоте. Иди вперед и покончи с собой.

Возможно, наркотик также сделал его более чувствительным к сообщениям о синхронности. В любом случае это было одно и то же сообщение: “Сделай это”.

Но он был далек от уверенности. Он оглядел улицу и прошептал наркотику: “Покажи мне”.

По-прежнему ничего необычного. Теперь на улице были и другие люди, они разговаривали группами, кто с фонариками, кто с винтовками. Или направлялись небольшими группами навстречу беспорядкам, мародерству, действию, которое все они каким-то образом чувствовали, взывая оттуда ....

Теперь “crotch box” заиграл другую мелодию, "Шесть видов тьмы", и Декси показалось, что он может чувствовать, какая тьма окутывает их, может чувствовать, как слои полутени раздвигаются вокруг него, как паутина, когда он шагает по тротуару в своих ковбойских сапогах из искусственной змеиной кожи. Шесть видов тьмы и многое другое. Темнота, рассеянная светом звезд и квадратной галактикой горизонта, светящейся с окраины города; чернильная темнота в пустых дверных проемах; полосатая темнота канализационных решеток; сгущающаяся серо-черная тьма, когда улица впереди сужается; рваная темнота там, где школа горела периодическими пожарами дальше по улице. Тьма неизвестности.

Еще один выстрел Деланси. А затем еще два.

Он подумал: "Неужели я хочу такого самоубийства?" "Погибну от шальной пули?"

Он имел в виду что-то вроде приятной передозировки или, может быть, взорвать себя на сцене какого-нибудь дешевого клуба. Сделайте из этого произведение перформанса. Он фантазировал о том, как угонит машину, наймет нескольких знакомых палестинцев с Хьюстон-стрит, чтобы они подстроили это для него, чтобы он мог подложить бомбу в лимузин какого-нибудь гангстера. Как отморозок Якудза / мафии, который завладел жесткими дисками и бросил половину групп лейбла. Включая группу Декси. Разнеси этого сосунка. Забери его с собой в ад.

Просто фантазия. Он знал это. Знал, что это тоже подростковое. Вот что происходит, когда ты тридцатидевятилетний рокер, ты эмоциональный подросток в теле среднего возраста. Неловко. Он тоже ни за что не собирался проходить через это.

Они дошли до угла, повернули налево. Мэрилин теперь кружила вокруг него, оглядывая с ног до головы. “У тебя классная попка”, - сказала она.

- Заткнись.

“Эти брюки от Astaire слишком свободные, тебе следует показать свою задницу в более обтягивающих брюках, Декси. Ты сам пришил эту куртку?

“О, конечно, еще бы. Как будто я собираюсь пойти и потусоваться в Центральном парке с винтовкой, ожидая, что меня заживо съест стая диких собак. Я не настолько гребаный отчаявшийся человек”.

- Однако ты в отчаянии от чего-то, да?

“ Это просто выражение. Перестань так ходить вокруг да около, я начинаю нервничать.

“Я не хожу вокруг тебя" … О-о-о.

Он посмотрел на нее, увидел ее ухмылку. “Очень смешно. Не морочь мне голову, притворяйся, что у меня галлюцинации, хотя это не так. Это опасно”.

Она сказала что-то, чего он не смог разобрать из-за грохота коробки для промежности. - Что?

“ Я же сказал, что сожалею. Ты злишься на меня?

“Нет”. Как будто он знал ее достаточно хорошо, чтобы разозлиться на нее. Они были просто знакомыми, случайно столкнувшимися друг с другом в клубах. Встречаемся-друг-с-другом-в-холле-и-жалуемся-на-знакомых-домовладельцев.

“Ты собираешься бросить собирать свою группу? Я заметил, что ты отрастил волосы естественного цвета. Такому чуваку, как ты, за тридцать следовало бы снять скальп...”

Он поморщился. Она рассеянно продолжила.

“... такой парень, как ты, выглядит моложе с поднятым скальпелем”.

“Мне все равно, выгляжу я моложе или нет”. Его слова прозвучали неубедительно даже для него самого.

“ Нет? Мэрилин отвела взгляд. Ее светящийся парик немного сдвинулся с центра, когда она огляделась. “ Пойдем сюда. Она взяла свою доску и добавила: “Я думаю, что смогу провести нас через полицейскую блокаду”. Она повела его через засыпанный кирпичом пустырь. Они рискнули свернуть в переулок, прошли полквартала на север, повернули налево — шум бунта из—за отключения электричества нарастал, - а затем им пришлось пробираться боком через заваленное мусором пространство между двумя старыми многоквартирными домами. А потом ...

Потом они были на вечеринке. Или бунте.

Было и то, и другое. Сначала крики, грохот. Голоса, искаженные пещерным эхом разбитых витрин. Они вышли на тротуар, увидели тени, заполнившие улицу с рядами магазинов, кипящую от деятельности. Улица была переполнена, и толпа была улицей. Декси разглядела сцену во вспышках от источников света, которые появлялись и исчезали. Беспорядочная комета, двигающаяся зигзагом, была кем-то с химическим фонарем, пробегающим мимо, с оторванным набором виртуальной реальности под мышкой, пробегающим мимо группы подростков, перетягивающих канат взад и вперед, дерущихся из-за чего-то, чего он не мог видеть.

Из витрины магазина торчало что-то прямоугольное и громоздкое: диван, выкинутый из окна. Отсветы пламени из других витрин. Кулачные бои, там-то и там—то. Коренастая мать-латиноамериканка бросилась вслед за тремя своими учениками начальных классов, крича на них по-испански, ее глаза горели от страха, но на широко открытых лицах детей не было страха, когда они беспорядочно носились сквозь толпу в безудержном восторге.

Воздух был колючим от запахов дыма, сигарет, пролитого пива и едкого запаха, который мог быть чем-то вроде пороха. Последовала серия прерывистых взрывов: взорвались цепочки петард, раздались возгласы и смех людей, которые их запускали; маленькая ракета описала дугу, оставляя за собой огненное конфетти. Группа людей в разгромленном магазине видео для взрослых передавала гашишную трубку; кто-то швырнул бутылку в окно, бонк; она отскочила, но они попытались снова: кирпич, грохот, звон разбитого стекла о тротуар; сердитый крик, новые хлопки петард, громче первого, в витрине магазина справа ...

... когда Мэрилин радостно завизжала: “Это так КРУТО! Давайте что-нибудь украдем!”

... и Декси понял, что взрывы в витрине магазина были не петардами, а выстрелами, возможно, какой-то владелец магазина с недостаточной страховкой пытался защитить свой товар, и кто-то закричал, и раздалась серия дульных вспышек. Декси попятился от тротуара, внезапно почувствовав агорафобию. На месте происшествия появлялись снайперы, всевозможные сумасшедшие, и в какой-то момент копы брали себя в руки и начинали действовать, стреляя первыми, и не обязательно резиновыми пулями.

Декси пятился, пока не уперся в кирпичную стену. Огляделся, пытаясь разобраться в происходящем. Это был бунт фракции? Христиане бунтуют в исламских владениях? Мусульмане грабят христиан? Может быть, сикхи грабят индусов...

Но толпа была разношерстной, как и витрины магазинов. Пиццерии, закусочные со скидками, магазин, торгующий светящимися татуировками и радиоприемниками с костными имплантатами. Киоск с лицензированными рекреационными наркотиками DEA — нетронутый, потому что все знали, что ночью в нем нет запасов. Парикмахерские, маникюрши и парикмахерские по уходу за кожей головы предлагают: Новые процедуры по уходу за кожей головы - безболезненное восстановление формы скальпов! Новые формы - это слух! Группа angstrockers стояла с чернокожей проституткой в дверном проеме, передавая по кругу стебель, получая серьезный кайф от курения синтетического рока, споря о том, действительно ли они получили хит в тот раз. Одна из них, невысокая девушка в ботинках “Харлей” и испачканной юбке "дикая собака", с коленями в синяках и шрамах от боев на скейтборде, запустила руку в скальп и достала "бутылочку" с еще парой камешков синтетического крэка. Ее скальп был отлит на безволосом скальпе - из пересаженных хрящей, коллагена и кожи — в скульптуру размером в три ди, изображающую действительно ужасную автомобильную аварию.

Обычные соседские дела.

Улица была забаррикадирована на углах, далеко внизу, у разбитого банкомата Citibank с одной стороны, и у станции метро uptown R - с другой. Перевернутые машины, сваленные в кучу мусорные баки, старые бочки из-под масла, сваленная в кучи мебель, горящие коробки. За баррикадой кружились полицейские огни. Там происходила какая-то зловеще оживленная деятельность. Но не сильно. Декси предположил, что они ждали подкрепления — слишком много всего происходило по всему центру города. Вероятно, это была всего лишь одна из полудюжины вспышек. Может быть, и какой-нибудь обстрел: ему показалось, что он слышит отдаленный грохот минометного огня.

Посреди улицы, прямо перед ним, толпа сгущалась, как пчелиный рой, и большинство из них танцевали, что-то вроде раскатистого импровизированного карнавального танца под бит-бокс....

Битбокс Мэрилин. Она качалась в гуще беспорядков, хлопая в такт глухому стуку битбокса. Ей там будет больно.

Латиноамериканец с блестящим от пота лицом, одетый в рваный комбинезон из бумаги с блестками, пробежал мимо на босых и кровоточащих ногах, хихикая: “Отлично, отлично, отлично, noche partida”. Его яички, болтающиеся, как собачий язык, торчат из прорехи в комбинезоне.

Был ли тот парень вообще там? Декси задумался. Может быть, на улице было всего пять человек, а остальные были сюрпризом.

Нет. Это было реально. Пока.

Он снова заметил Мэрилин. Толпа сгрудилась вокруг нее. Вокруг музыки, гремевшей у нее в промежности. Мэрилин танцует, потрясая либидо перед их лицами, купаясь во внимании. Кто-то достает стальной барабан, кто-то еще - конгу, добавляет сальсу к барабанной дроби битбокса, латиноамериканцы и чернокожие танцуют сальсу и скандалят, делятся бутылками и косячками; кто-то закатывает бочку из-под масла, ставит ее дыбом, набивает измельченными коробками и деревом, брызгает жидкостью для зажигалок, бросает спичку — БУХ! о пламени, расцветающем над старой ржавой банкой … И Мэрилин была прижата толпой к горящей банке — танцоры начали кружить вокруг нее — Мэрилин, кружащаяся в головокружительном танце, существо, созданное из телевизора и движущихся татуировок, неразличимых в дрожащем свете костра ...

Глупая сучка пострадает, подумала Декси.

И по какой-то причине она была его ответственностью. Или, может быть, она была его ориентиром. Как бы то ни было, он начинал бояться за нее. Это было так, словно она была некой кристаллизацией его кризиса, и совершенно не имело значения, что на самом деле она была для него никем.

Он глубоко вздохнул и направился к ней, готовясь нырнуть в толпу. И увидел Банни Гарсию, старого гитариста Декси. Вот придурок. Банни выскакивает из толпы в своей расстегнутой партизанской куртке и черных резиновых штанах, в бразильских коньках с высоким берцем, ухмыляется и говорит: “Эй, que pasa, Урод?” Делаю какое-то новое сложное рукопожатие на ладони Декси так быстро, что он даже не успел его почувствовать. Банни с его скальпами Marshall-Amp-with-кричащим-черепом-вместо-динамика, дорогой анимированной татуировкой на груди, изображающей пиратскую команду восемнадцатого века, мародерствующую и насилующую на яхте двадцать первого века. Тем не менее, у него была анимация в течение года, и она быстро надоедала; анимация начала мерцать и исчезать. Не мог позволить себе изменить это сейчас. Должно быть, его родители были отрезаны от него — его отец был крупнейшим букмекером в испанском Гарлеме, владел огромным китчевым домом с золотыми обоями в Бруклин-Хайтс. Банни любил хвастаться своими связями в мафии, которые оказывались полной чушью, когда группа в них нуждалась: когда к ним приставали с выплатой денег, чтобы они могли выйти на сцену в заведении под названием Cat Club, принадлежащем мафии, и вдруг Банни начал ныть: “Эй, когда-нибудь мне придется воспользоваться услугами мафии для чего-то важного, понимаешь?”

Итак, вот Банни, примадонна, которая исполняла соло быстрее всех и хвасталась звукоснимателями на кончиках пальцев, установленными в клинике гитарной хирургии, как будто никто никогда раньше этого не делал; Банни, которая бросила его, чтобы присоединиться к какой-то убогой хип-хоп рок-группе. Банни внезапно повел себя как настоящий товарищ. “У меня нет ни денег, ни наркотиков, Банни”, - сказал Декси.

“Мне ни хрена от тебя не нужно, чувак, кроме как сказать, что рад тебя видеть, надо бы как-нибудь разозлиться”. Все еще ухмыляется, тыльной стороной ладони потирает нос, как наркоман, другую руку засунув в карман зеленой куртки бразильского партизана - в этой куртке больше наигранности, чем когда-либо было, потому что Банни прострелил бы ему ногу, если бы он когда—нибудь взял в руки пистолет.

“Да, точно”, - сказал Декси, дернувшись, когда кто-то разбил бутылку на улице недалеко от него. Кто-то еще выстрелил в незажженный уличный фонарь. Он огляделся. - Это дерьмо выходит из-под контроля.

“Не беспокойся об этом”, - сказала Банни, когда шум толпы перешел на третью передачу и она начала по-настоящему реветь. Языки пламени вырывались из окна третьего этажа на другой стороне улицы; красный свет отбрасывал рябь на очень низкорослого азиата, трахающего высокую чернокожую женщину в дверном проеме; она немного присела на корточки, чтобы он мог засунуть руку ей под африканскую юбку. Ее обнаженные груди сверкают вставками из бисера. Лицо мужчины напряжено от сосредоточенности, он не хочет упустить эту возможность; женщина истерически смеется. Группа детей тащила матрас, в то время как другой ребенок, следовавший за ними, бросал на него спички. Спички погасли, но он продолжал пытаться. Пожилая итальянка в черном, как у вдовы, с украденной лампой от подделки под Тиффани под одной мышкой и голографической камерой под другой, спешащая, согнувшись, сквозь густеющий дым. Пара чуваков иранской внешности, с автоматами под мышками, с другой стороны толпы, просто оглядываются по сторонам. Мэрилин все еще покачивается в центре вечеринки, у камина. Люди все еще толпились вокруг нее, но она держала голову высоко, как будто шла по воде.

Сирены завывают с трех или четырех сторон, но никаких прямых действий со стороны копов пока нет. Как долго это может продолжаться?

“Эти иранские парни, или арабы, или кто они там еще, ты видишь их, Банни? Может быть, это означает, что они собираются использовать это противодействие, подтолкнуть. Они начинают с обстрелов, минометов, РПГ и прочего дерьма. Я заберу Мэрилин, убирайтесь отсюда нахуй”.

“ Эй, говорю тебе, не волнуйся об этом, чувак. Ты всегда беспокоился о всякой ерунде...

“Это единственная причина, по которой мы когда-либо репетировали или выступали вместе, потому что я волновался”, - огрызнулся Декси. “ Я бы этого не сделал, мы бы ни хрена не натворили. Вы с Ланком сидели бы без дела, крутили телешоу и курили травку весь день, если бы я не беспокоил и не доставал вас. Мы получили две золотые пластинки, единственная причина в том, что я волновался. Все эти сессии были сплошным беспокойством, Банни, и я был единственным, кто когда-либо их записывал ”.

“В основном это так, чувак, но это потому, что ты был единственным, кто любил беспокоиться, любил грызть ногти, давить и придираться, как папочка. Видишь, ты вошел в эту роль”.

Декси уставился на него. Удивительно, как хорошо он мог слышать Банни среди всего этого шума. Это было так, как если бы они находились в стеклянном колпаке, а беспорядки бушевали вокруг них, но не касались их. Шум и суета были слышны, но приглушенные, далекие.

“Эй, Банни, тебе нравится играть в этом дерьме типа рок-орео? Исполнять те диско-движения в том буржуазном клубе на окраине города?" Эти имплантаты заставляют тебя так прыгать? Я бы не выдержал, если бы мной управлял какой-то гребаный компьютер для танцев, играющий с моей нервной системой. Музыка уже превратилась в дерьмо для роботов ...”

“Конечно, мне это не нравится, чувак, а ты как думаешь?” Он почесал промежность. “Но ничего не случилось. Группы просто не было”.

- И у тебя была привычка, которую нужно было поддерживать.

“О, да. Каждому есть что поддержать, Декси. Или что? Всем. Тебе тоже. Тебе нужно подпитывать свое большое эго солиста множеством одежды, которую ты на самом деле не можешь себе позволить. Вечеринки. Где твои гонорары? Ты тоже пристрастился к наркотикам. Blue Mesc. Вы с Рикенхарпом собирались вместе, два дня и две ночи подряд исполняли Blue Mesc, а потом ныли по этому поводу, когда вам пришлось вылететь. Где твои деньги с этих золотых пластинок, Декси? Где деньги от рекламы, которую ты сделал для русской микрофонной компании? Что случилось с тем шикарным лофтом, который у тебя был в Челси? Ты живешь на помойке дальше по коридору от этой жуликоватой Мэрилин, и теперь у тебя соседи по комнате - тараканы ”. Все время улыбаясь с несвойственной ему мягкостью, он говорил это. “Правда в том, Декси, что мы все спотыкаемся, пытаясь выжить как можно лучше. Мне было больно, и кто-то предложил мне способ избавиться от боли, вот и все. Для тебя это была нелояльность или что-то в этом роде. Для меня это было выживание. На какое-то время. Мои родители бросили меня, не давали мне больше денег после того, как меня арестовали за наркотики. Меня выгнали из той квартиры, которая у меня была в старом Всемирном торговом центре — вы видели это место после того, как они превратили его в апартаменты? Огромные гудящие старые небоскребы превратились в многоквартирные дома, я думал, что это будет здорово, но я переехал, и это оказалось просто еще одним большим дерьмовым многоквартирным домом, содержащимся в таком же плохом состоянии, как и любое другое место в Бронксе. Небесная трущоба. И довольно скоро у меня не было даже этого. Я просто пытался выжить, чувак ”.

Декси изумленно покачал головой. “Ты, должно быть, получаешь хорошую дозу. Я никогда не слышал от тебя таких речей”.

“Я говорил с тобой по-своему, но ты никогда не слушал. Ты был слишком занят нытьем. Тебе пора перестать обвинять людей во всякой ерунде. Твой старик, например, никогда не понимал, какой ты артист; твоя девушка, которая должна была оставаться с тобой, даже когда ты приводил домой мокрый член половины фанаток Объединенной Европы. Предполагалось, что она просто поймет. И вы начинаете мелко ссориться с Кевином Кизом по поводу музыкального направления группы .... Черт, Декс, ты мог бы пойти на компромисс, этот человек хотел только две мелодии из каждого сета. Теперь у тебя появляются седые волосы, ты медленно придумываешь тексты песен, звукозаписывающая компания увольняет тебя, когда продажи резко падают, и ты хочешь обвинить всех остальных и выместить это на нас. Собираешься покончить с собой, чтобы наказать нас. В последний раз попадешь на обложку журнала. Черт.”

“Ты годами убивал себя наркотиками, тебе стоит поговорить”. Интересно, откуда Банни узнала о суициде? Может быть, Банни приходил, когда его не было дома, может быть, ключ все еще был у него. Может быть, он стал любопытным и прокрутил программу видеотерапии Декси. Но нет, Декси намеренно взломал программу психиатра, потому что его разозлили ее советы; напился и запрограммировал голову крысы на анимированного психиатра, и все, что он говорил, выходило в виде писка грызуна.

“ Вообще-то, я покончил с собой с помощью наркотиков, ” небрежно сказала Банни. “ Около двух часов ночи, сегодня утром. Мое тело еще не нашли. Это был случайный передоз — я не такой слабак, как ты.

У Декси отвисла челюсть. — Ты...

“ Сюрприз! - Воскликнула Банни.

“ — галлюцинация. Или привидение.

“ Галлюцинация. Но я действительно умерла. Или, во всяком случае, Банни умерла.

Декси почувствовал холод, который, казалось, пробежал даже по его волосам, зубам и кончику языка. “ Ты говоришь со мной с другой Стороны? Я имею в виду, есть ли жизнь после смерти?”

“О, нет. Ну, я не знаю. Банни разговаривает с тобой из твоей собственной головы. Банни - галлюцинация. Но вы находитесь на частоте, на которой вы можете уловить некоторые вещи, например, откуда вы знаете, что Банни мертва ”. Галлюцинация теперь говорит о Банни в третьем лице.

Существо-Кролик повернулось и посмотрело на то место, где стояли парни-мусульмане. Они ушли. “Они решили прорваться сюда, используя толпу бунтовщиков в качестве прикрытия. Они собираются расширять территорию”.

“О, черт”.

“ Неплохо получается. Останешься здесь, Декс, тебя убьют. Погибнуть во время беспорядков: застрелен ополченцами или копами, неплохая рок-н-ролльная смерть, вы не находите? Лицо Кролика менялось. Втягиваясь в себя. Череп выступает сквозь кожу, глаза становятся маленькими блестками во впалых глазницах. Десны сморщиваются, обнажаются зубы. Скальп оседал сам по себе, гнил, рваные участки желтого черепа проступали пятнами. Но он продолжал говорить. Более или менее тембр голоса, который использовал видеосъемщик Декси. “Помнишь то время, до того, как город был балканизирован, ты жил в Челси? И однажды ночью ты отправился в Хьюстон и наткнулся прямо на первое восстание исламских фанатов. Вы не могли в это поверить, ваша маленькая арт- и рок-сцена в центре города просто неуместна, глупо выглядит, потому что эти парни в дешевой военизированной форме бегут по тротуару, как дети, играющие в армию, сбивая фуражки этими кувейтскими карабинами. Они берут в заложники часть Ист-Виллидж и весь Сохо, все эти розовые художественные галереи Сохо и, типа того, нео-неоэкспрессионистов, и, черт возьми, все они вдруг под прицелом? Я помню, как мой друг-анархист смеялся над этим, говоря: "Да, вот это искусство!" Это было круто: художники Сохо и заместитель мэра, все они были заложниками исламских фанатов...”

Декси кивнул. В то время, не так давно, это казалось диковинным, возмутительным, причудливым и чертовски пугающим. Они думали, что это пройдет в любой день. Так просто не могло продолжаться. Но потом исламские фанаты начали выдвигать требования, Мальчик—аятолла захватил ту маленькую телестанцию, вертолеты прилетели с искусственных островов, где ливийцы накапливали весь свой арсенал - это просто начало разворачиваться как нечто совершенно вышедшее из-под контроля, и это уже было не так смешно.

Думая об этом, Декси наблюдал, как существо-Кролик становится короче, как будто его ноги тают. Теперь его глаза полностью исчезли. Его шея обхватила верхнюю часть позвоночника; одежда висела на нем так, словно его кости были вешалкой. Декси наблюдал за происходящим с ужасом и восхищением. Как будто его метаморфоза была какой-то антропоморфной пародией на превращение самого города в Маленький Бейрут.

Христианские фанаты приехали из Квинса, с севера штата и из Мэна, со своим личным ополчением "красные шеи"; мэр смотрел сквозь пальцы, даже приказал Национальной гвардии пропустить крисфанов через блокаду. А потом началась стрельба снайперов, минометный обстрел. Странно, как быстро привыкаешь видеть убитых людей. Как какая-то бессмысленная социальная инерция может держать вас под перекрестным огнем, в то время как христианские фундаменталисты стреляют в исламских фундаменталистов, а МосФаны стреляют в ответ в хрисфанов. Фотографии на первой странице "Пост", показывающие класс начальной школы для чернокожих мусульман после попадания в него минометного снаряда ....

“Да, это был ключевой момент, та фотография на почте”, - говорила галлюцинация, читая его мысли, потому что это были его мысли. “Помнишь это? Эти лопнувшие дети? Это моя гребаная задница. Это то, что настроило людей против крисфанов, так что им пришлось окопаться в своей части города. Как раз в тот момент, когда ты думаешь, что хуже уже быть не может, происходит взрыв. Именно тогда начались все эти серьезные обстрелы взад и вперед, и ситуация с заложниками становится все хуже, и обе стороны блокируют пути эвакуации, а сторонники сбрасывают по воздуху припасы и боеприпасы, и никто не может набраться смелости взять на себя ответственность за политический риск отправки Национальной гвардии, или морской пехоты, или кого бы то ни было ... ” Теперь его плоть снова раздувалась, превращаясь в другого человека, поменьше ростом, с совершенно другим лицом. Ускоренная перемотка анимации.

А беспорядки продолжались на заднем плане: кто-то сбросил мусорный бак с крыши, так что он покатился из конца в конец, упал на группу людей, которые закричали, когда он ударил их; бутылка описала дугу и разбилась неподалеку. Летящие кирпичи. Мэрилин борется, пытаясь выбраться из толпы, в панике. Музыка искажается, когда какой-то панк в толпе срывает с нее коробку с промежностью. Все это было каким-то далеким фоном, пока метаморфозирующее существо продолжало бормотать: “... потому что, если бы они это сделали, послали сюда армию, была бы огромная кровавая баня, все это невинное кровопролитие, поэтому они тратят месяцы на переговоры, и ЛЗЕ ввязывается в боевые действия, и появляются молодые ополченцы, и становится все хуже, стрельба на улицах каждый день, все начинают привыкать к этому, распространяется черный маркетинг, банды вроде Crips заключают сделки с фракциями и используют территории фракций для укрытия. И вот теперь Декси застрял посреди всего этого, потому что ты не можешь позволить себе переехать. Отчасти потому, что примерно в то же время ты потерял контракт со звукозаписывающей компанией. Вот тогда это и происходит, верно? Итак, твой денежный поток иссякает, и вот ты на грани драки. Но, черт возьми, это соответствует твоим рок-н-ролльным представлениям о вещах, верно, Декс, тебе нравится это действо, верно? О, конечно. Ты все равно готов зажигать до смерти, потому что ты артист, ты избран воплощать Эту Энергию, это то, во что ты всегда верил: ” Нет ничего хуже саркастической галлюцинации.

Образ Банни Гарсии исчез; галлюцинация превратилась в мальчика. четырнадцатилетний загорелый мальчик в тюрбане. Мальчик-аятолла, имам-младенец, выглядящий одновременно строгим и херувимским. В своей черно-красной мантии он одновременно и знакомая медийная фигура, и нечто экзотическое. “Итак, мой друг”, - сказал Мальчик-аятолла. “Чего ты боишься? Мой народ придет сюда сегодня вечером, и многие погибнут, и ты можешь войти в историю среди них, в какой—то славе - какой именно, неизвестно. Но в какой-то мере. Тогда чего же ты боишься?

У Декси пересохло во рту. Ему было трудно говорить. Но парень был таким серьезным, он обращался прямо к его сердцу. Декси пришлось ответить ему. Ты не мог солгать этому парню. Наконец, он сказал хрипло: “Я боюсь смерти. Но я боюсь продолжать в том же духе, каким был, и тоже как бы съежиться, превратившись в еще одного шаркающего старикашку. Я чувствую, что … как будто меня больше нет в живых, потому что я не могу сделать то, ну, ты понимаешь, то, что … Я не знаю, как это сказать … То, что заставляло меня чувствовать, что быть живым что-то значит”.

- Не хочешь ли осмотреться вместе со мной?

Мальчик взял Декси под руку и пошел с ним по улице, пробираясь сквозь толпу. Она немного поредела.

Декси больше не слышал, как грохочет нож для промежности Мэрилин. Они забрали его. Возможно, причинили ей боль.

Затем хруст, визг. Когда полицейская бронированная машина с землеройным отвалом вместо тарана проломила баррикаду у Ситибанка, освещая водянисто-неоновым светом своего вишневого маяка асфальт в виде кожи ящерицы, копы в броне и тяжелом снаряжении для спецназа выкрикивали неразборчивые предупреждения мегафонами, пуская слезоточивый газ, бунтовщики разбегались ...

Исламские фанаты выбрали один и тот же момент, чтобы высыпать из станции метро и старого сгоревшего стейк-хауса Tad's Steakhouse с другой стороны, вероятно, не замечая напора копов, пока не стало слишком поздно, стреляя во всех, кто был под рукой. Стремясь к расширению территории во имя Святого Аллаха и во славу Священного Мученичества Мальчика, не по годам развитого Нового фундаментализма Аятоллы ...

... Спровоцировав христианских фанатов, которых финансировали и вооружали "Берчерс" и ККК, открыть огонь с крыш, снайперы-чик-эншиты, как обычно, так что несколько наступающих Отцов Нового исламского американского государства упали, корчась ....

(Декси удивляется собственному бесстрашию. Это не было самоубийственным бесстрашием — это было ощущение, что он защищен, плывя по Плоскости Удачи....)

“А теперь посмотри на них снова”, - сказал Мальчик-аятолла, и его голос, сквозь крики, стрельбу и вой, прозвучал с жуткой ясностью. Он махнул рукой, и Декси увидела, что вооруженные люди и бунтовщики больше не были мужчинами и женщинами.

Они были маленькими детьми.

Все они: скинхеды, коричневорубашечники из "Крис-Фанз", бросающиеся в драку прямо сейчас с пожарных лестниц; исламские фанзы, несущиеся по улице; бунтовщики и мародеры; полиция, приближающаяся с другой стороны. Все они преобразились - или раскрылись: они были детьми. Полицейская машина для побоев представляла собой игрушечную штуковину из дешевого пластика ярких основных цветов, а на отвале землеройной машины было нарисовано лицо веселого клоуна. Дети, которые были ополченцами Christian Funs и Islamic Funs, не играли в армию; это были испуганные дети в костюмах, бегущие по лабиринту, которого на самом деле не было. Их игра с оружием была истерикой, они плакали и смеялись одновременно, семилетние дети с игрушечными пистолетами, которые убивали как настоящие. Дети, все они, дети с исканием на лицах - все они плачут, одними губами произнося "Мама, папа", все они куда-то бегут.... Можно было видеть, что они бежали к какому—то гипотетическому убежищу, пытаясь миновать других детей, проталкиваясь сквозь них, как будто они убегали от чего-то - да, теперь Декси видел их ясно: дети убегали от летающих призраков из полупрозрачной фиолетовой плазмы, эфирных демонов, кричащих на них по горячим следам; существ, у которых были одни рты, но не было глаз ... дети пытались убежать от призраков, стреляя друг в друга на ходу ... по мере того, как сцена становилась все темнее, и темнее, и темнее ... призраки исчезали в тени ... пока не остались одни дети, их оружие исчезло, просто ослепленные дети. в темноте, мечась, незряче сталкиваясь, спотыкаясь наугад то в одну, то в другую сторону.

Призраки расплавились в длинные, разреженные нити эктоплазмы, которые связывали различные группы, сеть из вещества, связывающая детей, которые были христианскими Фанатами, другие мотки, связывающие детей, которые были исламскими фанатами; другие сети, связывающие полицейских … Запутанные сети, насилие в клубках. … Дети теперь говорят что-то другое ...

Все они говорили одно и то же, хотя вообще не издавали ни звука. Говоря: "Где они?" Когда они придут?

Мальчик-аятолла заметил: “Они ждут, когда взрослые найдут их, Декси, чтобы вывести из темноты, постоянного затемнения неизвестностью”. Мальчик-аятолла серьезно посмотрел на него. “Но, Декси, взрослые никогда не приходят. Взрослые никогда не придут, мой друг. Дети навсегда предоставлены сами себе”.

“ О боже. Не говори так. Декси чуть не плачет.

Хотя для тебя это ничего не значит. Ты рок-звезда. Исполнитель. Герой рок-н-ролла. ‘Вы все просто гребаные крестьяне, насколько я могу судить", - сказал Джон Леннон давным-давно. Вы хотите жить быстро и умереть молодым, не так ли? Что для тебя все эти страдания?”

“ Заткнись. Это полная чушь. Просто заткнись.

“Ты предпочитаешь один голос двум? Так получилось, что мой все равно затихает ....”

Сюрприз: галлюцинация прошла. Мальчик-аятолла исчез; темнота рассеялась, уличный шум с ревом обрушился на Декси, как сорвавшийся с места автобус. И дети преобразились, волшебным образом повзрослели, снова став взрослыми бунтовщиками, копы боролись с ними; другие копы стреляли подавляющими патронами по взрослым боевикам. Мародеры распластались на улице, ползая, чтобы избежать стрельбы. Пара десятков человек были убиты. Некоторые из них мертвы.

Но некоторые все еще были довольно активны. Декси видел, как двое бледных скинхедов затаскивали Мэрилин в разграбленную витрину магазина.

Декси сказал себе, что ты должен бежать и помочь ей.

Пуля чиркнула по асфальту рядом с его ногой, и он отпрыгнул назад, почувствовав, как что-то хрустнуло в затылке. Он нырнул в укрытие за затемненным бетонным дверным проемом. Страх, наконец, охватил его, теперь, когда галлюцинации прошли, адреналин хлестал по телу. Бежать. Копы притаились за бронетранспортером, проходя мимо него, выкрикивая предупреждения исламским фанатам, которые отступали; пули все еще летели; треск другой снайперской винтовки по крыше. Бежать. Убирайся отсюда. Возвращайся тем же путем, каким пришел.

Но сейчас двое парней были вне поля зрения, в витрине магазина, прятались там с Мэрилин, что-то с ней делали...

Черт.

Беги, парень, ты ничем не сможешь ей помочь.

Но ...

Забудь об этом. Может быть, тебя и не убьют — может быть, просто помучают. Может быть, пуля в позвоночник, паралич конечностей или что-то в этом роде ...

Но, черт возьми. Мэрилин.

Он схватил с тротуара десятидюймовый кусок сломанной трубы, перебежал улицу вслед за полицейскими и бросился к витрине магазина. Пуля просвистела мимо, достаточно близко, чтобы он чуть не намочил штаны.

Витрина магазина. Корейский магазин импортных продуктов. В колеблющемся красном свете от полицейской машины и пожаров подпорные секции старых грязно-серых кирпичных стен по обе стороны от витрины магазина выглядели как прямоугольные колонны у входа в какой-то древний храм. Граффити, нанесенные аэрозольной краской на контрфорсы, казались загадочными, как языческие символы забытой расы храма ....

Действие препарата полностью не выветрилось. Он как раз подходил к тротуару перед витриной корейского магазина, услышав, как Мэрилин что-то кричит, когда окно второго этажа над витриной магазина вылетело наружу, осыпав ржавую пожарную лестницу осколками стекла. Декси поднял голову и увидел падающее на него облако вращающихся стеклянных осколков, сверкающих красным в адском свете. Сюрприз: Стеклянное облако, замедляющееся, останавливающееся в воздухе, парящее там, теперь было облаком мотыльков, чьи мягко бьющиеся крылышки были из битого стекла, а лица принадлежали безумным ангелам. Ливень стеклянных осколков: кремниевая благодать. Он разинул рот от галлюцинации ... и осколки стекла упали ему на лицо.

Он взвизгнул: “Фу-уцццц!” - и, выронив трубку, схватился за глаза. Почувствовал на щеках осколки стекла, похожие на перышки. Он подумал: " Мои глаза!"

Но он моргнул ... огляделся. Стекло не попало ему в глаза. Он глубоко вздохнул и, чувствуя, как трясется желудок, убрал осколки с лица. Слишком напуган, чтобы чувствовать боль. И снова вспомнил Мэрилин. (Когда позади него раздались крики, треск и бряцанье оружия, снова вой сирен, смех, чьи-то мольбы.)

Он потянулся к трубке, лежащей в разбитом стекле. Увидел свое отражение в стекле, зеркала-головоломки, лежащие вокруг трубы. Поднял трубку. Увидел, как стекло двигается само по себе, части головоломки складываются вместе, сплавляя кусочки его отражения. Ребенок. Потерявшийся ребенок. Но кто-то стоял позади ребенка. Он сам: взрослый. Который положил руку парню на плечо. Парнишке было семь лет. В конце концов, пришел взрослый.

В это время Декси вбежал в корейский магазин, невероятно гордый собой за то, что пришел на помощь Мэрилин. Ищет мужчин, которые могли бы ее изнасиловать.

Там — в свете химического фонаря, в углу, за перевернутыми полками, заваленными упакованными продуктами с корейскими идеограммами. Вот они.

Декси остановился, вытаращив глаза.

Мэрилин склонилась над двумя мужчинами, которые втащили ее внутрь. Оба парня были без сознания, из ран на голове текла кровь. В руках у нее все еще были туфли на шпильках, которые она надевала на них. Она сбросила туфли, присела рядом с ними на корточки, неловко расставив ноги, все еще босиком, как маленькая девочка, играющая с пирогом из грязи, напевая что-то беззвучно и роясь в их карманах. Все, что у нее нашлось, - полупустая упаковка синтетических таблеток с ТГК. Она засунула их за пояс юбки. Декси заметил у нее на руках с полдюжины пластырей от синтетического крэка, уличного производства в форме железных крестов. “ Тебе не следует смешивать кокаин с метамфетамином, ” услышал он свой голос. - В любом случае, тебе не следовало принимать ничего из этого дерьма.

Он уставился на нее, когда она повернулась и ослепительно улыбнулась ему. Он почувствовал глупое разочарование, когда понял, что ему не нужна дубинка. Странно, потому что на самом деле он не любил драк. Он отбросил трубку в сторону. Повернулся и посмотрел на разбитую витрину магазина.

Смотрю на драку. Участники беспорядков убегают от полицейских, кричат, что готовы сдаться, но им все равно проламывают головы. Скинхеды и христианское ополчение воюют с исламскими фанатами. Он подумал о том, что подтолкнуло исламских фанатов к захвату их сектора: преследования со стороны городской администрации и домовладельцев, которые хотели, чтобы иммигранты переезжали из—за девелопмента недвижимости, а также ура-патриотическое законодательство, ограничения прав мусульман на строительство мечетей, которые исходили от все более консервативного правительства, контролируемого фанатиками христианского фанатизма. Христиане, чувствующие давление со стороны растущего исламского сообщества; мусульмане, которым угрожает реакция христиан. Это был не Маленький Бейрут — это была вся планета. Это были евреи и арабы, сикхи и индуисты, сербы, хорваты и боснийцы, коммунисты и капиталисты. Такими были они все.

Перед лицом этих страданий, боли от этого социального аутизма его мелкие приоритеты, первостепенность его карьеры казались неуместными. Жалкий, незначительный. Так много потакания своим желаниям. Особенно самоубийству.

На мгновение Декси снова увидел растерянных детей — теперь он видел, что дети захвачены врасплох в отчаянной попытке найти дорогу домой, накладывая чисто произвольный порядок на хаос подавляющей неопределенности. Запутывание произвольных идеологических сетей, дети, задушенные в этой сетке.

Любая сетка. Все, чему вы искусственно придавали значение. Какая-то сетка бессмысленных приоритетов, которая запутывала вас, душила. Какая - то произвольная идентичность ...

Нравится быть рок-звездой. Просто для примера.

Он подошел к Мэрилин, потянулся, схватил ее за руку, поднял на ноги. Сжал ее руку. Она была настоящей. Возможно, это была ненастоящая девушка, по крайней мере изначально, но ему было все равно.

- Ты проверяешь, не галлюцинация ли я снова?

Он кивнул. Осознав, что пузырь лопнул, каким-то образом лопнула мембрана: действие лекарства закончилось. Но оно заговорило с ним. Во всяком случае, что-то с ним заговорило.

Выстрелы снаружи стихали. Люди кашляли от слезоточивого газа. Огни кружились перед его боковым зрением. Клубы дыма.

“Я чувствую, что мне будет очень, очень плохо”, - сказала Мэрилин, поникнув и обхватив себя руками.

“Я знаю, где есть клиника для анархистов, они сделают тебе укол, который тебя вылечит. После этого тебе лучше держаться подальше от наркотиков. Они разрушают твои приоритеты”.

Она согнулась, и ее вырвало. Он ждал. Наконец, она выпрямилась, несколько раз сплюнула и прохрипела: “Мы можем выбраться отсюда через черный ход?”

“ Думаю, да. Пошли. ” Он поднял химический фонарь и помог ей пробраться мимо перевернутых полок и корейских продуктов. Теперь она дрожала. Из-под ее парика сочилась кровь. Они остановились, он снял с нее парик и посмотрел. Это было неплохо, просто порез на голове.

Когда они вышли через черный ход на узкую дорожку, ведущую к тишине соседней улицы, она сказала: “Это было горячее свидание. Что ты делаешь завтра вечером?”

“ Отдыхаю. Чтобы я мог устроиться на работу с головой, в которой все в порядке. Мне предложили концерт A-and-R в Roadkill CDs....”

“Ты отказываешься от вечеринок? Собираешься заняться чем-то серьезным?”

Он поколебался, затем сказал: “Не совсем. У меня будет свободное время. Есть кое-что, чем мы могли бы заняться, просто для развлечения, если хочешь. Ты умеешь играть на музыкальном инструменте?

“ Нет. Но я умею петь. Очень хорошо.

- А ты сможешь? Он улыбнулся. “ Я умею играть на басу. Достаточно хорошо. Тогда к черту все. Давай создадим группу. В свободное время. А ты будешь солисткой”.

Когда они вышли на тротуар пустой улицы, он снял с нее пластыри с наркотиками и выбросил их. Пластыри с наркотиками упали в канаву и свернулись клубком, как мертвые твари.

OceanofPDF.com

Каково это - убить Человека

Fпрежде всего, - сказал призер с вытаращенными глазами, - это ощущение силы, которого у вас никогда не было. Я полагаю, что это особенно актуально здесь, например, с AVLP, понимаете, потому что это не похоже на то, что вы делаете это в целях самообороны или на войне, где все происходит в спешке - у вас есть время, знаете ли, сначала подумать об этом ... ”

Спектор наблюдал за парнем с выпученными глазами по телевизору. Парень был коренастым, на нем был коричневый костюм с трафаретной печатью, одна из дешевых распечаток JC Pennys, где галстук сливается с воротником рубашки. И зеленые резиновые сапоги. Спектор долго рассматривал зеленые резиновые сапоги, пока не понял, что они должны были выглядеть по-военному.

Призрачное изображение лица другого мужчины с неровными краями начало скользить поверх лица победителя AVLP; новое лицо было бестелесным, просто лицо, зигзагообразно пересекающее изображение с резкостью, подобной кайту. Панковское лицо, хаотист; ухмыляющийся, смеющийся. Его ярлык тянулся за его лицом, как хвост за кометой: ДЖЕРОМ-Икс

Это было телевизионное граффити, переданное с украденного в магазине минитрансформатора. Ответ 2021 года аэрозольной краске.

Раздраженный, сенатор Спектор щелкнул выключателем на своем кресле, выключая телевизор. Широкий экран толщиной в дюйм снова врезался в потолок. Он был рад предлогу выключить программу. В некотором смысле, программа AVL была его обязанностью. Он чувствовал себя обязанным подвести итоги. Но, наблюдая за этим, он почувствовал, как в животе снова зародилось гложущее чувство ...

Спектор встал и подошел к зеркалу в полный рост в своей спальне. Пришло время готовиться к интервью. Он критически оглядел свое лисье личико, проницательные голубые глаза. Его черная короткая стрижка была вдовьей, намекая на стиль минимоно — чтобы молодежь знала, что он модный даже в сорок пять.

На нем был комбинезон с принтом в полоску под зебру. С этим придется расстаться, решил он. Слишком легкомысленно. Он постучал по клавиатуре, встроенной рядом с зеркалом, и изменил свой имидж. В видеозеркале использовались изображения, сгенерированные компьютером; сгенерированные изображения не были безупречно реалистичными, но они были достаточно близки, чтобы дать ему представление о том, как это будет выглядеть .... Он решил, что ему нужен более дружелюбный вид. Добавьте немного упругости к щекам; волосы на тон светлее. Серьга? Нет. Комбинезон, сказал он the mirror, придется сменить на костюм для отдыха, но сделать на куртке трафарет, чтобы лучше идентифицировать себя со среднестатистическим Джо. Он никогда бы не надел костюм с трафаретной росписью на ужин, но именно сейчас ему нужно было создать образ “человека из народа", тем более что интервьюер был из "Подземелья”. И его советник по безопасности, и пресс-секретарь предостерегали его от того, чтобы давать интервью представителю подпольных СМИ. Но Подземная сеть росла, увеличиваясь в размерах и влиянии, и было разумно научиться манипулировать ею — использовать ее до того, как она использовала тебя.

Он набрал код для костюма, наблюдая, как он появляется в зеркале, наложенном поверх его комбинезона. Кремовый костюм для отдыха. Он поджал губы, решив, что двухцветная комбинация будет более дружелюбной. Он прикоснулся к вырезанному вороту водолазки цвета мягкой умбры.

Удовлетворенный полученным изображением, он нажал кнопку печати. Он снял комбинезон и стал ждать, гадая, связалась ли Джанет с его адвокатом Хаймлицем. Он надеялся, что она отложит развод до окончания выборов.... Консоль зажужжала, и рядом со стеклом открылась щель. Первым выкатился скафандр: плоский, сложенный, все еще приятно теплый, слегка пахнущий химикатами для его изготовления. Он натянул его; ткань была высокого качества, лишь слегка липла к коже.

Он использовал прижимную плоть для своих щек, утрамбовывая и придавая форму, пока она не стала соответствовать образу, который он запрограммировал, и, казалось, органично сливалась с его кожей. Он воспользовался косметическим шкафом, чтобы осветлить волосы, немного расширить глаза, затем прошел в гостиную и огляделся. Покачал головой. Все было выполнено в матово-черных и хромированных тонах. Слишком мрачный — ему пришлось приложить немало усилий, чтобы избежать чего-либо даже отдаленно болезненного. Он изменил цвет штор на светло-голубой, ковра - на соответствующий. Пульт зазвонил. Он подошел к нему и щелкнул для наглядности. Экран мигнул, и на нем появилось невыразительное лицо охранника контрольно-пропускного пункта жилого района.

“Что это?” Спросил Спектор.

“Люди пришли посмотреть на тебя в фильме "Ван Фулла". Двоих из них зовут Торренс и Честертон, из ООН. Номера городов — ”

“ Неважно. Я их жду. Пришлите их наверх.

- Вы не хотите визуальной проверки?

“ Нет! И, ради Бога, будь с ними дружелюбен, если знаешь как.

Он отключил экран, задаваясь вопросом, не слишком ли бесцеремонно относится к безопасности. Возможно, но он держал пистолет 44-го калибра в ящике рядом с консолью в качестве запасного. И всегда был Коджо.

Спектор вызвал Кодзе. Маленький японец выглядел маленьким, аккуратным, безобидным. Его официальный титул был секретарь. На самом деле он был телохранителем.

Коджо знал об интервью. Безупречно любезный, он проводил двух представителей Undergrid в гостиную, затем сел на стул с прямой спинкой слева от дивана.

Коджо носил синюю распечатку, типичную для клерков. Сидел, сложив руки на коленях; в его позе не было ни напряжения, ни предупреждения, ни намека на опасность. Коджо проработал у Спектора всего две недели, но Спектор видел досье агентства безопасности на него. И Спектор знал, что Коджо может перейти от безвкусного образа сидящего секретаря к смертельно опасной атакующей позе за четверть секунды.

Люди из ООН носили “лохмотья” — одежду из настоящей ткани, джинсы, футболки и ботинки. Глупое притворство, подумал Спектор. Женщина представилась как Соня Честертон. Она была интервьюером. Большой черный парень, Торренс, был ее техником. В левом ухе у него болталась серебряная серьга, а голова была выбрита. Спектор улыбнулся и пожал им руки, встретившись взглядом. Почувствовав озноб, когда встретился взглядом с девушкой. Она была почти изможденной; ее темные глаза запали и покраснели. Тонкие каштановые волосы были коротко подстрижены. Они с Торренсом казались нейтральными; не враждебными, не дружелюбными.

Спектор взглянул на Коджо. Телохранитель был настороже и расслаблен.

Успокойся, сказал себе Спектор, садясь на диван рядом с Соней Честертон. Язык его тела говорил о дружелюбии, но серьезности; он едва заметно улыбался. Торренс установил камеры, микрофоны.

Девушка посмотрела на Спектора. Просто посмотрела на него.

Это казалось неправильным. Телеинтервьюеры, даже если они намеревались скормить пираньям ваш образ во время самого интервью, неизменно сохраняли видимость дружелюбия до и после.

Тишина давила на него. Тишина - враг политиков.

“Готовы по вашему сигналу”, - сказал Торренс. Он выглядел большим, неповоротливым по сравнению с камерами размером с ладонь на изящных алюминиевых штативах.

“ Итак, о чем мы будем говорить? - Спросил Спектор. — Я подумал, что, возможно...

- Давай просто приступим к делу, - вмешалась она.

Он моргнул. - Без подготовки?

Торренс указал на нее. Она посмотрела в камеру. Серьезно. “Я Соня Честертон, корреспондент UNO, Народного спутника, беру интервью у сенатора Хэнка Спектора, одного из ключевых разработчиков законов о борьбе с насилием и сторонника программ AVL ...”

Какое-то время интервью было стандартным. Она спросила его, как он оправдывает законы о борьбе с насилием. Серьезно глядя на нее, говоря с преувеличенным среднезападным акцентом (публика сочла это обнадеживающим), он произнес свою обычную речь: "Тревожная тенденция роста насильственных преступлений началась в 1960-х годах". Она продолжала расти в 1970-х, выровнялась в 80-х на несколько лет — в основном потому, что были ужесточены тюремные сроки, что на некоторое время лишило свободы многих преступников, — а затем лихорадочно возродилась в 1990-х годах. Изменение численности населения во всем мире, в результате которого миллионы иммигрантов хлынули в Соединенные Штаты, привело к тому, что доступность рабочих мест в стране превысила допустимый уровень. Преступность и злоупотребление наркотиками резко возросли в 2000 году и продолжали расти еще почти два десятилетия. Такие факторы, как разрушение традиционных семейных структур, неуклонный рост количества загрязняющих веществ, повреждающих мозг, в окружающей среде и широкая доступность наркотиков, таких как ПХФ, одновременно вдохновили на создание социопатов и психоубийц. Отравленная окружающая среда источала психоз.

Старые карательные законы были недостаточно сильными для настоящего устрашения, утверждал Спектор. AVL была самым мощным средством устрашения, какое только могла создать цивилизованная нация. Законы о борьбе с насилием гласят, что любой, кто совершил насильственное преступление более одного раза, подвергнется публичному избиению в качестве наказания. Любой, кто совершил насильственное преступление с целью убийства более двух раз, был просто казнен в течение трех недель после вынесения приговора. Считалось, что право на апелляцию было утрачено после второго тяжкого преступления. Или после первого убийства. Любой, осужденный за убийство первой степени, был казнен в течение трех недель после вынесения приговора, даже за первое преступление. Убийство второй степени — если это было ваше первое преступление — привело к серии публичных избиений и длительному сроку заключения. Если это был ваш второй приговор за правонарушение, то он привел вас в исполнение быстро.

Побег “невиновных по причине невменяемости” был просто отменен. Сумасшедших тоже казнили.

Насильников публично кастрировали. Воров избивали, иногда калечили.

“Уровень насильственных преступлений снизился на шестьдесят процентов по сравнению с тем, что было пять лет назад”, - серьезно сказал Спектор. “Он продолжает снижаться. Через несколько лет контрольно-пропускные пункты и меры предосторожности, которые делают современную жизнь утомительной, могут полностью исчезнуть. Возможно, из-за ускорения судебного процесса три-четыре человека в год получают несправедливые приговоры, но большинству общества стало лучше”.

“Даже если допустить, что это правда - чего я не делаю” — сказала Соня Честертон— - оправдывает ли это лотерею палача? Телепрограммы AVL?”

“Во-первых, AVL TV вовлекает общественность в систему уголовного правосудия, чтобы они отождествляли себя с Обществом и больше не чувствовали разногласий с полицией. Во—вторых, это действует как здоровый катарсис враждебности обычного человека, которая в противном случае...

“Которые в противном случае могли бы быть направлены против государства в ходе революции? Она прервала его, утратив свой нейтралитет.

“ Нет. ” Он откашлялся, сдерживая раздражение. — Нет, это не...

Он был еще больше раздосадован ее вмешательством и ее тоном, когда она вмешалась: “Фраза "здоровый катарсис" ставит меня в тупик. Победители лотереи получают право избить или казнить осужденного по общественному телевидению. Вы когда-нибудь смотрели программу ”На что это похоже, сенатор?"

— Ну, да, я посмотрел его сегодня, чтобы убедиться, что на самом деле...

“ Тогда вы видели, как ведут себя эти люди. Они хихикают, когда бьют осужденного по голове! Мужчина или женщина, закованные в колодки с кляпом во рту; ‘победитель’ забивает их до смерти дубинками - или, если он или она предпочитает, использует пистолет, вышибая им мозги .... И они хихикают над этим, и чем более безумными они становятся, тем больше аудитория в студии подбадривает их. Теперь ты называешь это здоровым?”

Уязвленный, он сказал: “Это временно! Снятие напряжения—”

“Двое победителей лотереи были арестованы, преданы суду и казнены за незаконные убийства после их участия в программах AVL. Кажется совершенно очевидным, что у них развился постоянный вкус к убийству, подкрепленный общественным одобрением, которое они...

“ Это была случайность! Я с трудом думаю...

“Ты почти не думаешь ни о чем, кроме того, что тебе удобно. Потому что, если бы вы это сделали, вам пришлось бы понять, что вы, сенатор, сами ничем не лучше убийцы.

Ее видимость объективности дала трещину, слетела. Ее голос дрожал от эмоций. Она стиснула колени так, что побелели костяшки пальцев. Он начал ее бояться.

“Я действительно думаю, что ты потеряла всякую объективность”, - сказал он так холодно, как только мог. Но почувствовал, как страх перерастает в гнев.

(Чувствуя, что на самом деле он близок к тому, чтобы потерять свой собственный налет холодной самодовольности; чувствуя, что он близок к срыву. И задаваясь вопросом: почему? Почему все навыки, которые он развил за годы общения с враждебно настроенными интервьюерами, внезапно испарились? Это была проблема. Она преследовала его, изводила. Ночью это разъедало его сон, как кислота .... А проклятая женщина продолжала, и продолжала!)

“ Все, кто был убит, сенатор — по крайней мере, невинные, — их кровь на ваших руках. Вы...

Какая-то внутренняя оболочка сдержанности в сознании Спектора разлетелась в клочья; и гнев вырвался наружу. Гнев, вызванный чувством вины. Он стоял, вытянув руки по швам, дрожа. “ Убирайся. Убирайся!

Он повернулся к Коджо, чтобы сказать ему проводить их до двери.

И увидел: Торренс протягивает правую руку к Коджо; в руке у Торренса была маленькая серая коробочка. А Коджо застыл, уставившись в пространство в каком-то состоянии фуги.

Спектор подумал: Убийцы.

А затем Коджо встал и повернулся к Спектору. Спектор отчаянно огляделся в поисках оружия.

Коджо бросился на него—

И пробежал мимо него, к женщине. Взмах запястья, и у него в руке оказался нож. Она посмотрела на него спокойно, безропотно, а затем закричала, когда — его движения были размытыми — он приблизился к ней, вонзил тонкое серебряное лезвие ей в левый глаз и в мозг.

Все это время Торренс продолжал снимать, не выказывая ни удивления, ни физической реакции.

Спектор подавился, увидев, как струйка крови хлынула из ее глазницы, когда она рухнула на пол. А Коджо методично наносил женщине удары ножом, снова и снова. Спектор отшатнулся и упал на диван.

“Убей Спектора после меня, Коджо!” Торренс закричал. Торренс повернул ручку на маленькой серой коробке дистанционного управления, уронил ее — и коробка расплавилась, превратившись в кусок пластикового шлака. Спектор в замешательстве уставился на нее.

Торренс вошел в зону обзора телекамер, закрыл глаза, ждал, дрожа, бормоча молитву, которая могла быть исламской, — и тут Коджо бросился на него, маленький японец прыгнул на большого черного мужчину, как кошка на сторожевого пса добермана.... Только Торренс просто стоял там и позволил Коджо перерезать ему горло одним невероятно быстрым и нечеловечески точным движением. Убей Спектора после меня, Коджо.

Но Спектор двигался, подбежал к шкафу, распахнул его, схватил свой пистолет 44-го калибра, повернулся и в панике ... выстрелил Коджо в спину.

Следующим Коджо наверняка набросился бы на Спектора...

Но в пульсирующей тишине, последовавшей за выстрелом, когда Спектор посмотрел вниз на три тела, когда он уставился на большую, сочащуюся красным дыру, которую его пуля проделала в спине Коджо…. Видя, что косметический крем от Press Flesh, сделанный самим Коджо, сошел, обнажив выбритое место на затылке Коджо, сморщенный белый шрам от недавней операции ...

Глядя на это, он подумал: "Меня подставили.

А охранники уже колотили в дверь.

“Сегодня о том, каково это, мы поговорим с Биллом Мучовски, первым человеком, участвовавшим в настоящем судебном поединке с осужденным AVL. — Билл, вы хотели казнить этого человека ”в честном бою", верно?"

“Верно, Фрэнк, я бывший морской пехотинец США, и я просто не хотел хладнокровно стрелять в этого человека, я хотел дать ему пистолет, и, конечно, у меня был бы пистолет, и мы бы, знаете ли, взялись за дело”.

- Что-то вроде старомодной перестрелки на диком западе, да? Ты храбрый человек! Я так понимаю, вам пришлось подписать специальный отказ...

— О, конечно, я подписал отказ от ответственности, в котором говорилось, что если меня ранят или убьют, правительство не может нести ответственности...

“Билл, у нас мало времени, не мог бы ты просто быстро рассказать нам, каково тебе, Билл Мучовски, было убить человека”.

“Э—э, конечно, Фрэнк, убийство человека из пистолета имеет свой механический аспект, как будто ты должен проделать в парне дыру, и это приводит к потере жизненно важного гемоглобина. Теперь, каково это делать — ну, ты почти чувствуешь, что пуля - это часть тебя, как будто ты можешь почувствовать, что она будет чувствовать, и ты представляешь, как пуля пробивает кожу, затем пробивает мышечную ткань, пробивает органы, ломает кости, вылетает с другой стороны вместе со всей этой красной жидкостью. … просто убиваю ублюдка. И приятно сознавать, что он убийца и заслужил это. И есть что—то вроде забавного облегчения ...”

“Билл, это все, на что у нас сейчас есть время, спасибо, что дал нам знать, каково это!”

Камера, в которую его перевели тем утром, была значительно меньше первой. И грязнее. И холоднее. И в нем был кто-то еще, одетый в окровавленную тюремную рубашку; парень спал, повернувшись спиной, на верхней койке. В камере были две металлические полки, нары, выступающие из грязной белой бетонной стены, и унитаз без крышки и сиденья. Они не сказали ему, почему его перевели, и теперь, оглядывая свою камеру, Спектор начал подозревать причину, а вместе с подозрением пришел страх.

Не паникуй, сказал он себе. Ты сенатор Соединенных Штатов. У тебя есть друзья, влияние, и иногда требуется некоторое время, чтобы ты понял, что за ниточки дернули. Вы нужны оборонным подрядчикам и Пентагону для законопроекта о военных ассигнованиях. Они помогут вам справиться с этим.

Но камера, казалось, насмехалась над любым заверением. Он оглядел потрескавшиеся стены; пятно от воды на белом бетоне под потолком, похожее на пятно от пота на футболке; прутья там, где должна была быть четвертая стена, с которых отслаивалась серовато-коричневая краска. Граффити, выжженные на потолке сигаретными углями. ХУЛИО-Зи, 2017!! и КТО БЫ Ты НИ БЫЛ, ТВОЯ ЗАДНИЦА ОБЛАЖАЛАСЬ!!! и, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ (так в ОРИГИНАЛЕ), ТЫ ТЕЛЕЗВЕЗДА!!! ОДИН РАЗ!?!

В животе у Спектора заурчало. На завтрак в то утро было одно яйцо и кусок черствого белого хлеба.

От сидения на краю жесткой койки у него затекали ноги. Он встал, прошелся по камере: пять шагов в длину, четыре в длину.

Он услышал металлический скрежет и лязг; гулкие шаги в пустом пространстве коридора. Дрожа, он подошел к решетке.

Мужчина средних лет с морщинистым лицом, одетый в костюм-тройку с нанесенным по трафарету рисунком и с коричневым виниловым портфелем в руках, подошел к охраннику сзади. Он шел так, словно смертельно устал.

Скучающий дородный чернокожий охранник сказал: “Надо посмотреть в твоей сумке, приятель”. Незнакомец открыл свой портфель, и охранник порылся в нем. “Там нет пулеметов или пушек”, - сказал он. Невеселая шутка. Он отпер дверь и впустил незнакомца. Охранник запер дверь и ушел.

“Сенатор Спектор, ” представился мужчина, протягивая руку. “I’m Gary Bergen.” Они пожали друг другу руки; рука незнакомца была холодной и влажной.

“ Вы из офиса Хеймлица? Самое время ему...

“Я не из Хаймлица”, - сказал Берген. “Я общественный защитник”.

Спектор уставился на него. Берген посмотрел в ответ тусклыми серыми глазами. “Хаймлитц больше не представляет вас. Они официально отказались от участия в этом деле”.

У Спектора пересохло во рту. Он опустился на койку. - Почему?

“Потому что ваше дело безнадежно, а ваша жена находится в процессе ареста ваших активов и отказывается их выплачивать”.

Спектор подозревал, что Берген получал от всего этого какое-то тихое удовлетворение. Он чувствовал, что Бергену он не нравится.

Спектор просто сидел там. Ощущение такое, будто он сидит на краю Большого Каньона, и если он сдвинется хотя бы на дюйм, то поскользнется и перевалится через край, и будет падать, и падать...

Он призвал откуда—то изнутри решимость и сказал: “Комитет сенатора Барриджа предоставит деньги...”

“Комитет защиты сенатора Хэнка Спектора? Его распустили. Общественное мнение было в подавляющем большинстве против них. Откровенно говоря, сенатор, публика жаждет вашей крови .... Именно по той причине, что вы тот, кто вы есть. Публика не хочет видеть, как разыгрываются фавориты. И они уверены, что ты виновен.

“Но почему? Я не был в суде, было только слушание — и к настоящему времени они должны были показать запись по телевидению. Это должно было оправдать меня!”

“О, они показали это для судьи и по телевидению для публики. Все это видели. Они видели, как вы держали эту серую коробку, направляли ее на своего телохранителя, заставляли его напасть на тех людей ... Крупным планом ваше лицо, когда вы кричали: ‘Убейте их!’ Вскрытие Коджо выявило мозговой имплантат , который заставлял его реагировать на подсказку против его воли … И мы видели, как ты вытащил пистолет и выстрелил своему телохранителю в спину - чтобы все выглядело так, будто он сошел с ума и ты убил его, чтобы защитить себя ... ” Берген наслаждался этим. - Жаль, что у тебя не было времени избавиться от видеокассет.

Спектор несколько мгновений был не в состоянии говорить. Наконец, ему удалось выдавить из себя. “Это ... безумие. Идиотизм. Зачем мне прилагать столько усилий, чтобы убить Соню Честертон ...

“ Твоя жена говорит, что ты был одержим ею. Что вы смотрели передовицы Сони по телевизору, и они привели вас в ярость, вы пробормотали, что Соня заслужила смерть, и так далее, — он пожал плечами.

“Это лжесвидетельство! Я никогда не видел женщину Честертон до этого интервью, ни по телевизору, ни вне его! Они попросили разрешения взять у меня интервью через моего секретаря, я впервые слышу об УНО. Джанет лжет, чтобы узнать все .... Но записи — они не могли показать, как я говорил ”убейте их", — я этого не говорил!"

Берген медленно кивнул. “ Я вам верю. Но записи противоречат вам. Конечно, они пробыли на станции ООН двадцать четыре часа, прежде чем...

- Они подделали их!“

“ Возможно. Но попробуй убедить судью, что... - И он злорадно улыбнулся. “У вас будет для этого две минуты на суде ...”

“ Мозговой имплантат — тот, кто меня подставил, должен был это устроить! Мы могли бы проследить недавнее прошлое Коджо, выяснить, кто был его хирургом, когда он...

“ Перед тем, как ваш комитет защиты был распущен, они попробовали этот ход. Коджо перенес операцию на мозге несколько месяцев назад — сразу после того, как вы выбрали его в качестве телохранителя в Witcher Security. Ему должны были вставить имплантат, чтобы улучшить его скорость и рефлексы. С техническим специалистом, который устанавливает имплантаты для хирургов, кто-то связался по ТВ-телефону. Человек, которого он видел на экране, предложил перевести пятьдесят тысяч ньюбуксов на счет техника, если тот согласится на некоторые несанкционированные "корректировки’ имплантата. Он согласился, и оказалось, что "настройкой’ имплантата был один из армейских чипов для контроля разума "атакуй и убивай". С дистанционным управлением.

— Человек на экране, должно быть, был...

“ Это были вы, сенатор ... Техник записал передачу ... Это довольно убедительная улика. Но вот что я тебе скажу— ” его голос заскрипел от насмешки, — я посмотрю, смогу ли я отделаться для тебя "казнью из милосердия’. Ты знаешь, смерть от инъекции, передозировка успокоительного. Я думаю, вы предпочтете это, чем быть забитым до смерти по телевизору .... Что ж, добрый день, сенатор.

Вернулся охранник: он открыл дверь, выпустил Бергена, и Спектор остался один - если не считать парня, слезающего с верхней койки. И посмеиваясь: “Эй, Спектор, чувак, этот парень действительно на тебя запал, ты знаешь? Общественный защитник! Черт! Если ты не получишь особого помилования — а я не могу вспомнить, когда в последний раз кто—либо это делал, - тебе крышка. Они не будут относиться к тебе по-особому только потому, что ты сенатор. Это краеугольный камень пиара AVL, чувак: все, кого арестовывают, оказываются в равной степени облажавшимися ”.

Он был жилистым маленьким парнем с пожелтевшей беззубой улыбкой, суровыми черными глазами и колючими волосами Хаосиста, меняющими цвет. Было трудно по-настоящему оценить, как он выглядел, из-за синяков, распухших тканей и покрытых коркой порезов на его лице от недавнего публичного избиения. И все же он выглядел знакомым ...

“Джером-Икс”, - пробормотал Спектор, узнав его. “Отлично”.

Джером-Икс снова издал этот слегка поврежденный мозг смешок. Он был доволен: “Как и я, дружище. Да. Да. У меня есть горячие минитраны, известные по всему фрик-эн-си. У меня есть стиль. У меня есть...

“Вы попались”, - заметил Спектор.

“Эй, приятель, это лучше, чем подставляться. Ты был прав, чувак — чертовски уверен, что они подделали те записи. Но не монтаж—воссоздание изображения. Вы разговариваете с самим видеоманом. Я знаю. Изображения, созданные компьютером, анимированные. Компьютер анализирует телевизионное изображение мужчины, верно? Заставляет его двигаться, говорить. Затем оцифровывает это — пробует — и создает изображение парня, которое вы не отличите от реального. Использует фрактальную геометрию для реалистичной текстуры поверхности. Они могут заставить вас делать все, что им заблагорассудится. Попробуйте ваш голос, синтезируйте его, чтобы заставить вас говорить все, что они захотят ...”

— Но это не...

“ Разве это не справедливо? Джером-Икс покачал головой. - Это уж слишком. Я не думал, что справедливость занимает первое место в списке твоих приоритетов, чувак. Я видел тебя по телевизору, Спектор — я знаю о тебе…. Эй, сколько людей, "совершивших ограбление" или "убийство", были людьми, которые раздражали местный статус-кво или федералов, или, может быть, крупный бизнес? Итак, они сняты на видео. Осуждены на основании показаний какой-то случайно оказавшейся там камеры наблюдения .... Бегство. Скольким людям это нравится, приятель, а? Сотням? Может быть, тысячи. Примерно половина осужденных погибает из-за видеозаписей. Камерам повезло. Конечно, возможно, если бы было больше времени, вы смогли бы доказать факт подделки — но ты, шишка, ты позаботился об этом, у тебя нет ни времени, ни шанса на апелляцию ...”

“Видеосъемка.... Я в это не верю”.

“Эй, тебе лучше поверить в это. Но большинство людей об этом не знают, так что бесполезно пытаться сообщить об этом в суд. Актуальность сгенерированных компьютером изображений хранится под замком. Они хотят, чтобы общественность думала, что это на гораздо более грубой стадии, понимаете?…Я выхожу утром, я уже получил взбучку за пиратские передачи .... Но ты — они разнесут тебя по всей студии, приятель, — потому что теперь ты в Деле. У тебя большие рейтинги ...”

Иногда человека можно подкупить обещаниями денег — и Спектор использовал все свои навыки политика, чтобы убедить охранника передать сообщение сенатору Бобу Барриджу. Передал охраннику письмо, в котором Барридж рассказывал о сгенерированных компьютером доказательствах; и просил его серьезно поработать над ними — или Спектор опубликует в прессе то, что у него есть на Барриджа: смерть девушки по имени Джуди Соренсон. И именно там она достала наркотики, от которых у нее был ПЕРЕДОЗ.

Три дня спустя, в девять утра, охранник зашел в сырую камеру Спектора, протянул ему ушанку, подмигнул и ушел. Спектор вставил капсулу в ухо, сжал ее и услышал голос Барриджа: “Хэнк, существует метод анализа видеозаписи, который скажет нам, было ли то, что записано на видеозаписи, подлинным или сгенерированным компьютером, сначала нам придется запросить записи в суде .... Конечно, поскольку вы уже были осуждены, это будет нелегко … Но мы дергаем за кое-какие ниточки ... Посмотрим, сможем ли мы добиться отмены вашего приговора в ближайшие день или около того ... Особого помилования ... не паникуйте и никому не упоминайте об этом нашем общем друге ... ”

Но неделю спустя Спектора готовили к казни. Он сидел на скамейке, прикованный цепями к пяти другим заключенным, и слушал координатора тюремной программы Спаркса.

Видеооператоры называли Спаркса “дрессировщиком животных”. Это был коренастый краснолицый мужчина с натянутой улыбкой и пустыми серыми глазами. На нем был помятый синий костюм из натуральной ткани. Охранники стояли по обоим концам узкой комнаты с трубчатыми парализаторами в руках.

“Сегодня у нас есть человек, выигравший экзекуцию боем, более достойную, чем бейсбольная бита и колодки, и, вероятно, более быструю, если он хорошо стреляет, так что вы, ребята, должны радоваться. Тебе дадут пистолет, но, конечно, он заряжен холостыми патронами...

А затем цепь, соединяющая наручники Спектора с мужчиной справа от него, натянулась, выдернув Спектора наполовину из кресла, когда невысокий чернокожий парень на другом конце скамейки не выдержал и бросился на Спаркса, крича что-то на тяжелом вест-индском диалекте, что-Спектор не мог разобрать. Но грубый, ниспровергающий звук мужского голоса — только это говорило за него. Оно говорило: "Несправедливость!" Оно говорило: "У меня есть семья!" А потом он больше ничего не мог сказать, потому что парализаторы на некоторое время отключили его мозг, и он лежал, распластавшись, как темная тряпичная кукла, на бетонном полу. Охранники усадили его на скамейку, и Спаркс продолжил, как ни в чем не бывало. “Теперь мы должны поговорить о ваших репликах. Для тебя будет намного хуже, если ты забудешь свои подсказки ... ”

Спектор не слушал. Ужасное чувство охватило его, и это было гораздо худшее чувство, чем страх за свою жизнь.

Дома — в доме, который его жена к настоящему времени продала, — он открыл входную дверь звуковым ключом. Он пропел три пронзительных сигнала, и дверь услышала, проанализировала тональный код и открылась. И голос человека, который пытался сопротивляться, маленького смуглого человека … его голос, его три крика открыли дверь в сознании Спектора, выпустили что-то наружу. То, что он неделями пытался запереть. То, с чем он спорил. Что-то, на что он беззвучно кричал снова и снова.

Он настаивал на принятии законов о борьбе с насилием по той же причине, по которой Джо Маккарти в прошлом веке ругал коммунизм. Это был штраф. Билет на автомобиль, на котором он мог бы участвовать в выборах и занять свой пост. Разжигать в людях страх перед преступностью. Культивировать в них жажду мести. Возбуждать их подавленное желание совершать насилие. И они голосуют за тебя.

И ему было наплевать на проблему преступности. Проблема заключалась в пути к власти, и не более того.

Где-то внутри себя он понимал, что многие приговоренные, вероятно, были отправлены за решетку. Но он снова и снова отводил взгляд. Теперь же кто-то сделал так, чтобы он не мог отвести взгляд. Теперь чувство вины, которое гноилось в нем, вылилось в полномасштабную инфекцию, и он сгорел в лихорадке ненависти к самому себе.

Именно в этот момент вошел Берген. Берген поговорил с охранниками, показал им бумагу; охранники подошли и пошептались со Спарксом, и Спаркс, раздраженный, расстегнул наручники Спектора. - Пойдемте со мной, мистер Спектор, - мрачно сказал Берген. Он больше не был сенатором Спектором.

Они вышли постоять в коридор; подошел охранник, зевая, прислонился к стене и смотрел мыло на своем карманном видео. Ледяным голосом Берген сказал: “Ты выйдешь сухим из воды. Особое извинение: редкое, как куриные зубки. У Барриджа есть доказательства, что записи были подделаны. Это еще не было обнародовано, и фактически судья, который председательствовал на вашем процессе, уехал из города, поэтому Барридж договорился о временном ограничении...

“ Почему у тебя такой разочарованный голос, Берген? Вмешался Спектор, наблюдая за ним. Когда Берген не ответил, Спектор сказал: “Ты сделал все, что мог, чтобы подорвать мою защиту. Ты был с ними, кто бы это ни был. Я это чувствую. Кто это был?” Берген угрюмо уставился на него. “ Да ладно, кто это был? И почему?

Берген взглянул на охранника. Охранник не слушал. Он был поглощен мылом на своем карманном видеофильме; крошечные телевизионные фигурки в его ладони мелькали в миниатюрной хореографии мелких конфликтов. Берген глубоко вздохнул и посмотрел Спектору в глаза. “ Ладно. Мне больше все равно. … Я хочу, чтобы ты знал. Соня, Торренс и я — мы были частью одной ... организации. Соня Честертон сделала это, потому что ее брат Чарли попал в видеокадр. Торренс, потому что он был в "Черных братьях—мусульманах" - они потеряли четырех своих лучших офицеров из-за видеокадра. Я, я сделал это — спланировал все это — потому что я видел, как погибло слишком много невинных людей .... Мы думали, что если вас, сенатора, заснять на видео, осудить, убить — после этого мы обнародуем правду, оправдаем вас, и это привлечет внимание общественности к проблеме. Инициируйте расследование. И— это была месть. Мы считали тебя ответственным. За все эти жертвы.

Спектор кивнул, как нечто механическое. Тихо сказал: “О, да. Я несу ответственность .... А теперь я собираюсь выйти.... И в этом обвинят ваших людей. Вашу организацию .... Они скажут, что это был единичный инцидент .... Они будут давить на меня, чтобы я заткнулся. И, как только я окажусь снаружи, где все будет комфортно, я, вероятно, так и сделаю”.

И осознание нахлынуло на него, как огромная черная стена; оно обрушилось на него, как приливная волна: сколько невинных людей погибло ради моих амбиций? Тысяча? Две тысячи?

“ Да. Они выдадут это за ‘единичный случай’, - пробормотал Берген. “ Поздравляю, Спектор, сукин ты сын. Соня и Торренс пожертвовали собой ни за что. Его голос сорвался. Он продолжил, явно пытаясь взять себя в руки. “Ты становишься свободным”.

Но что-то гложущее Спектора не отпускало его на свободу. И он знал, что это никогда его не отпустит. Никогда. (Хотя какая-то часть его говорила: не делай этого! Выживи! Но эта часть его была сломана, могла говорить только хриплым хныканьем, в то время как другая часть говорила вслух:) “Берген— подожди. Иди к Барриджу. Скажите ему, что вам все известно об инциденте с Соренсон — и скажите ему, что вы обнародуете то, что знаете о ней, если он кому-нибудь расскажет, что узнал об этих кассетах, до завтра. Он будет вести себя тихо.

— Но судебный запрет...

“ Порви это. И пойдем со мной — ты должен объяснить Спарксу, что кое в чем был неправ...

* * *

Спектор вышел на сцену. Бросил взгляд на камеры и аудиторию в студии за пуленепробиваемым стеклом. Направил пистолет, заряженный холостыми патронами, на ухмыляющегося мужчину в ковбойской шляпе на другом конце сцены и направился к нему и к большому пистолету в руке мужчины. Спектор мягко улыбается, думая: "Это единственный способ освободиться ..."

OceanofPDF.com

Похищение инопланетянами:

Субгений прошлого, изученный

“Просто пытаюсь улучить момент ... в этом ЗОМБИ-СКВОРЕЧНИКЕ”

—Игги Поп

Яехал по пустынной горной дороге в десять часов вечера, и преподобный Ослик-Смерть преодолевал повороты со скоростью 60 миль в час и выше.

Первое, что вы должны понять, это то, что преподобный ДЭТМОН-КИ не похож на других людей, мутантов, счастливых мутантов или дево: у него такой уровень КОСМИЧЕСКОЙ ГРУБОСТИ, междисциплинарной подлости, о котором большинство из нас может только мечтать.

Мы с преподобным Осликом-Смертоносцем, если я не вру, были в штате Орегон, где в основном нет леса; место, где вдоль дороги растут мощные зеленые деревья, заслоняющие расчищенные участки сразу за ней. Мы ехали на его медленно умирающем универсале Buick 73-го года выпуска в долине Каскадных гор, по дороге к океану, и Deathmonkey летел высоко. Этот мифический персонаж — Пол Баньон, Пекос Билл из числа чудаков—неудачников во всем мире - во время движения вдыхал церковный воздух (а именно, закись азота) из бака. Не желая быть мокрым одеялом, я пыталась убедить его остановить "бьюик" якобы для того, чтобы я могла пописать, но на самом деле потому, что хотела взять управление на себя, чтобы нас не убили до того, как мы доберемся до предполагаемого места его похищения.

“ Ни единого гребаного шанса в аду! Я знаю, что ты задумал, ублюдок, - сказал он между посасываниями кислородной маски, подсоединенной к стальному баллону, втиснутому между сиденьями. “Я могу вести этот кусок дерьма в торнадо с обоими глазами, выколотыми бешеным омаром; я могу провести космический челнок сквозь игольное ушко, питаясь чистым ЛСД и метедрином, и получать отсос от пары волосатых сиськастых сучек-йети! Хвала Г'Броагу! AIIIIIIIIIEEEEEEEEEEEEE!”

Преподобный Обезьяна-Смерть, он весит около 300 фунтов, у него большая черная борода, перепачканная соком для гамбургеров и перевязанная колючей проволокой; когда он ПО-НАСТОЯЩЕМУ веселится, он обращается к Черной Бороде, своему древнему предку-пирату, обращается к нему за советом, как индеец обращается к Духу Медведя, вставляет в бороду тринадцать маленьких свечек для праздничного торта и зажигает их, а его черные глаза горят прямо сквозь темные очки. У него сохранилось большинство зубов, но у многих из них были сорваны коронки, когда он разыграл номер “Я могу съесть весь чертов Harley Davidson по кусочкам”, из-за которого он попал в больницу.

Сегодня на нем комбинезон, украшенный оторванными от кукол Барби окурками, подвешенными на английских булавках. На нем ковбойские сапоги из змеиной кожи, под черными усами накрашена помада. Я должен упомянуть, что у него не хватает трех пальцев на левой руке, что-то связанное с тем, что “однажды в субботу мы с Фило стали слишком амбициозны с этими взрывчатками”.

Он пахнет так, словно … Я отвлекла свои чувства от этого. Есть вещи, которые мужчине знать не положено. Черт возьми, он Смертоносец, и даже “Боб” в восторге от размеров его вилли.

Преподобный Дезмонки в последний момент заметил огненную дорогу сквозь азотистую пелену и резко повернул машину вправо ...

Первый альбом Fugs — тридцатилетней с лишним давности - бредил не по клавишам на магнитофоне; он выключил его. И он выключил фары, погромыхивая “бьюиком” в свете фонарей и тенях между могучим первым и акрами пней, пока мы не добрались до "Зоны Ноль" — коровьего пастбища.

Он остановил машину, заглушил двигатель, мы выбрались наружу и стояли, дрожа от октябрьского горного воздуха. Я все равно дрожал - Обезьяна-Смерть, похоже, этого не чувствовала. Я упоминал о трехстах фунтах, я упоминал, что они весят шесть футов пять дюймов? И когда, как сейчас, он надевает свою десятигаллоновую шляпу с высокой тульей, привезенную из Далласа, штат Техас, он представляет собой живое сооружение высотой почти семь футов. Возвышаясь надо мной, он повел меня через кустарник вдоль края коровьего пастбища, за ограду, бормоча что-то себе под нос. Единственное, что я смог разобрать, было: “Я заставлю их суккоташ страдать ...”

Затем он исчез; триста фунтов — исчезли. Или ему так показалось. Я отвернулся, глядя на спящую группу коров, пасущихся на этом высокогорном пастбище (государственная земля, конечно, бесплатно предоставлялась животноводческому комплекту). Я бы подумал, что в этот час животные должны были быть в сарае, но некоторые не спали и даже паслись, и я начал расспрашивать Deathmonkey об этом, и ... он исчез.

Затем я услышал его голос, доносящийся из-под земли. “Тащи сюда свою задницу, хочешь, чтобы они тебя увидели, Гарри Дикинбатт?” Я много лет пытался убедить его не называть меня Гарри Дикинбаттом, но он не сдавался.

Я огляделся и увидел дыру в земляном холмике справа; мельком увидел фигуру размером с медведя, передвигающуюся там. “ДМ?”

“Я сказал, придурок”. Это не то выражение, которое использовал бы медведь, поэтому я пришел к выводу, что это был Deathmonkey. Я вошел в бункер, как он его назвал. На самом деле это было что-то вроде укрытия для уток из глины, палок и обрезков кустарника, которое он соорудил неделю назад. Запах ...

Он разыгрывал фроп; он предложил мне выпить. — Нет, спасибо, чувак, ты же знаешь, я не занимаюсь изменением сознания...

“Ваши нейроны не выдержат этого. Они вялые нейроны”.

“Слишком верно”.

“Мои нейроны и клетки мозга сильно дрожат, а наркотики подобны смазке в глубоком черном влагалище Бытия”.

-Сколько нам еще торчать в этой дыре в земле?

Он взглянул на светящийся циферблат своих карманных часов. - Еще шесть целых семь десятых минуты.

“ Ты полон этим. Откуда ты можешь знать...

“Математический анализ теории хаоса, Дикинбатт. В сочетании с ориентацией на важные события: каждые семь дней они приходят на это пастбище; сегодня они придут в последнюю ночь ”.

“Ты полон дерьма”.

Вот тогда-то и появились тарелки.

Сначала это были просто яркие звезды, похожие на спутники, скользящие по ионосфере; затем они стали ярче, приблизились и приобрели форму. Две из них … это были классические фрисби ET, около пятидесяти футов в диаметре, металлические, с пульсирующими тусклым внутренним светом ободками.

“О черт...”

“ Тише, Дикинбатт. Полная тишина.

Блюдца заплясали, как светлячки, без всякой чертовой причины, которую я могу себе представить, а затем ... слились. Они всасывались друг в друга, как две капли ртути, сливающиеся в одно целое; и все же процесс выглядел столь же механическим, сколь и текучим. И когда они были объединены, то превратились в серебристый объект в форме хоккейной шайбы, не светящийся, но каким-то образом вполне видимый ... зависший примерно в шестидесяти футах над скотом.

Скот перестал двигаться — полностью. Они были похожи на статуи, застывшие посреди поля.

Я наблюдал. Ни один хвост не дернулся.

Преподобный Дэтмонки возился с каким-то оборудованием, которое я не смог толком разглядеть, вполголоса ругаясь, когда брякнул куском металла.

Серые ...

Они летели в луче света вниз, как человекоподобные снежинки, дрейфуя к краю загона для скота ...

В их руках были блестящие инструменты. Я не мог их разглядеть.

“ Разве мы не должны снимать это на видео? - Что? - прошептала я.

“Размывается на видеокассете. Мне удалось выкроить несколько секунд из одного из этих маленьких визитов, - сказал он едва слышно, выходя из бункера. “Пытался продать это Сантилли. Он испугался. Сказал, что от настоящего наркотика у него мурашки по коже. Шнабель может донести на него в Компанию. Спросил меня, не могу ли я сделать что-нибудь для него вместо этого ...”

Ночной воздух за пределами бункера был пронзительно сладким, насыщенным электричеством. Мы на четвереньках пробрались сквозь кустарник к тому месту, где под проволокой проходила канава. По канаве текла ледяная вода; я знаю, что она была ледяной, потому что я последовал за Смертоносцем в нее. Мы ползли, как пара испуганных солдат, на животах, локтях и коленях, облизывая пальцы в ручьевой слизи, когда проскользнули под проволокой в поле, пахнущее коровьими лепешками, и другой запах, горелый озон, и этот едкий, другой запах ... серой?

Один из них был прямо впереди, я видел его огромную голову и тощие плечи прямо над краем канавы. Я подумал о фильме, который смотрел в детстве, о подростках, убитых маленькими человечками с большими головами и кошачьими глазами из космоса, о маленьких человечках с когтями, впрыскивающими алкоголь. … У Серых не было кошачьих глаз. Это были пришельцы из Розуэлла; это были пришельцы Стрейбера. Это были те самые существа, подобие которых легкомысленные блюдечки носят на шее на ярмарках Экстрасенсов, — существа, которые сейчас используют невероятно цепкий инструмент из тускло-серого металла, чтобы вспороть задницу парализованному быку.

Смертоносец мог двигаться с поразительной бесшумностью для чувака его габаритов и каменности. Он скользнул чуть ближе, чуть ближе к ближайшему Серому … который стоял на приличном расстоянии от остальных … Уходя, Д.М. достал из сумки сетку и свои металлические инструменты: наручники. Он протянул мне бейсболку.

Я поднял глаза на медленно вращающуюся хоккейную шайбу над головой; неужели она не должна знать обо мне? Но, возможно, это не учитывало меня, я была всего лишь еще одной “коровой” в межзвездном масштабе, и меня нельзя было воспринимать всерьез. Или, возможно, наше нахождение в канаве, ниже уровня поверхностной грязи, с отвлекающими флюидами скота вокруг нас, сбило с толку его наблюдение. Не было никакого ощущения, что за нами наблюдают; мы были, подумал я с приливом возбуждения, наблюдателями. МЫ были исследователями; МЫ были экспериментаторами; МЫ поменялись ролями, подобно Лабораторным крысам, сбежавшим из клеток, чтобы обглодать лица своих мучителей в белых халатах.

И пока эта мысль пронзала меня, преподобный Д.М. расставил сеть, взмахнул рукой, как медведь, вылавливающий рыбу из реки, и дернул Серого за лодыжки — обе их — от его ног назад, в канаву ... и в сеть. Инопланетянин издал ОДИН пискящий звук, прежде чем я засунул кляп в рот маленького ублюдка. Инопланетный инструмент для нанесения увечий скоту упал в ручей и выплюнул несколько искр, а затем затих; Обезьяна-Смерть засунула инструмент в сумку, перекинула ее через одно плечо, сопротивляющегося Серого - через другое и побежала обратно вдоль канавы к проволоке. Он проскользнул сквозь проволоку; я прошел мимо него, извивающегося инопланетянина, и последовал за ним обратно в бункер.

Мы держали его хорошо завязанным ... пока блюдце не улетело. - Они вернутся за ним, - сказал я.

“ Пока нет. Они странные в социальном плане. Те, кого мы похитили в Аризоне...

- Ты делал это раньше, в Аризоне?

“О, конечно, я, Стэнг, Стерно, Фило и доктор Хоул … Мы делали кое-что из того, что давило жаб, и ходили тусоваться на места увечий крупного рогатого скота ... У нас ушло три или четыре попытки, но мы поймали нескольких маленьких ублюдков ... потребовалось некоторое время, чтобы прийти и поискать их … Мы их отпустим. Но не раньше. Это лучше, чем стричь коров. Лучше, чем засовывать песчанок в задницу Бобби. Это ОЧЕНЬ весело, сынок. Посмотри это … Сними с него этот безвкусный серебристый костюм ... ”

- А что, если он пошлет телепатическое сообщение?

“ Он не может, потому что я здесь из—за тебя. ‘Америка принимает наркотики в целях психической защиты’. Вещество, которое я принял, создает своего рода психическую обратную волну — для них это как белый шум. Они не могут передавать свои сигналы на добрых пять ярдов вокруг меня ... ”

- Они кусаются? - спросил я.

“Нет, они становятся слабаками, как только ты забираешь их чертовы штуковины" … Господи, у этой есть отличный кусок попки … Ты видишь это? Они напускают на себя вид межзвездного правящего класса, но у них такие же дырки в задницах, как и у всех нас ... Хотя в основном атрофированные, потому что они больше не едят твердую пищу ... ”

Кляп выскочил изо рта существа, когда я снимал его. Оно заговорило … МОИМ ГОЛОСОМ. Затем голосом ДМ. “Пожалуйста, скажите, что вы со мной делаете, да?”

“Сохранил мой голос, но не дикцию”.

Я засунул шарик обратно и приклеил его клейкой лентой.

Его кожа была такой скользкой, почти как на воздушном шаре ... Под серебристым костюмом я не обнаружил пупка и чего-то, что могло быть атрофированными женскими гениталиями, а могло и не быть. На концах его четырех пальцев были маленькие подушечки, похожие на крошечные волдыри. Повязки на глазах легко снимались; глаза закатывались от страха. Я почти почувствовал жалость, но потом вспомнил всех этих вырезанных животных, всех этих гибридных человеческих младенцев, всех этих похищенных; бедняге Уитли что-то запихивают в задницу ...

Вспомнив об этом, я нашел ближайший подходящий инструмент, которым оказался гаечный ключ в виде полумесяца, и засунул его существу в задницу. Оно пищало сквозь кляп и извивалось. Но казалось каким-то образом заинтригованным.

Ну, мы сделали то, что делают сабы, когда похищают инопланетян. Мы засовывали всякие штуки им в задницы, брали образцы кожи, и Deathmonkey, у которой был опыт в этом, использовала шприц, чтобы отсосать какую-то жидкость из маленькой складки в промежности существа. Он впрыснул это вещество в пробирку с резиновой пробкой. Мы притворялись, что делаем с этим существом все, что угодно, с помощью пылесборников, электрических зубных щеток, фенов и резинок, но на самом деле мы не причинили серому физического вреда.

Я полагаю, суть понятна.

Затем мы выпустили его ... Инопланетянин ошеломленно побрел прочь. Последний штрих: ДМ подарил ему свою десятигаллоновую ковбойскую шляпу, забавно наблюдать, как этот инопланетянин уходит с этой шляпой на голове ...

После тяжелой ночи похищений инопланетянами настало время Миллера. Пошли в горный бар, Д.М. пил "бойлермейкерс", и мы почти не говорили об этом, но время от времени по очереди посмеивались, вспоминали и хихикали. “Маленькие ублюдки ... Маленькие ублюдки ...” - бормотал бы DMW.

Это был единственный раз, когда я занимался похищением инопланетян. Я слышал, что DM регулярно вывозит группы САБ за определенную плату, вроде как возит туристов на спортивную рыбалку. У него все еще есть тот инструмент для нанесения увечий; недавно он сказал мне по телефону, чтобы я посмотрел газеты и “Просто посмотрел, не появится ли Джесси Хелмс с простреленной задницей”.

А та жидкость, которую он извлек из Серого? Я не уверен. Но вам стоит посмотреть на щенка Д.М., потомка его собаки и … Я не знаю. Я только знаю, что у собаки огромная голова, глаза как темные очки, кожа без шерсти, как воздушный шар, и она телепатически сообщает ему, что пришло время обеда.

OceanofPDF.com

Шесть видов Тьмы

Сихарли говорил: “Я увлекаюсь этим раз или два, но ты, чувак, у тебя на это зуб”. Анджело хихикал и говорил: “Это придает моей жизни смысл, чувак. Это дает направление моей жизни”.

Запах этого места, "Полой головы", чувствовался за два квартала. Во всяком случае, ты мог бы, если бы был увлечен этим. Другие люди на улице, вероятно, не могли различить этот запах на фоне монооксидов, запаха разбитых аккумуляторов от кислотного дождя, зуда синтетического дыма, маслянистой гнили реки. Но пользователь может выбрать эту разновидность амилтрипталина, думая: "Найти ее, как иголку в стоге сена". И он фыркал, а затем становился благоговейно-серьезным, думая об игле, о которой идет речь ... Об игле в соске ...

Это было на Восточной 121-й улице, в полуквартале от Ист-Ривер. Если вы, шатаясь, выходите из дома ночью, вам лучше побыстрее найти дорогу к освещенному концу улицы, потому что пиявки выползают из реки с наступлением темноты, ползут по стенам на карнизы старых зданий, как слизняки; они чувствуют тепло вашего тела, и восьмидюймовая уродливая звериная минога может упасть с крыши, мокрым шлепком ударить вас по шее и впрыснуть парализующие токсины; вы падаете, а ее дружки-пиявки приходят и высасывают из вас кровь досуха.

Когда Чарли свернул на улицу, как раз заходило солнце; пиявки еще не вышли из реки, но Чарли все равно осмотрел крыши. Вдоль крыш теснились лачуги ....

Иммигранты толпами устремлялись в эту мекку разочарования, пока Нью-Йорк не превратился в еще один Мехико, окруженный и заросший лачугами — лачугами из вагонки, жести, картона, защищенными сплющенными консервными банками и пластиковой оберткой. Крыши всех многоквартирных домов на Манхэттене были застроены лачугами, иногда лачуга на лачуге, пока под тяжестью не рухнули крыши и старые здания не обвалились, раздавленные скваттеры просто остались умирать под обломками — пожарные и аварийные бригады редко выходили за пределы охраняемых, обнесенных стенами убежищ среднего класса.

Чарли был почти на месте. Это был ублюдочный район, вот почему у него в ножнах был нож. Но что его напугало, так это то, что это Место заняло немного места в Заведении. Пустоголовый. Его сердце бешено колотилось, и его трясло, но он не был уверен, было ли это от страха, предвкушения или из-за того, что с Пустой Головой можно было отличить этих двоих друг от друга. Но чтобы сохранить самообладание, ему пришлось отвести взгляд от этого Места, когда он приблизился к нему; он попытался сосредоточиться на остальной части улицы. Какая-то дурочка Поллианна посадила саженцы на тротуаре, в квадратах обнаженной земли, где когда-то стояли настоящие деревья. Но кислотный дождь пожевал листья и ветки; то, что осталось, было голым, как старые телевизионные антенны ....

Отблески факелов с крыш; и смесь звуков, которые, казалось, сочились вниз, как что-то жирное из переполненного горшка. Пахнет смолистой гарью; собачий корм пахнет готовящимися дешевыми консервами. И вот он уже стоит перед "Полой головой". Почерневший от сажи таунхаус; на его викторианском фасаде херувимы, превращенные кислотными дождями в изящных горгулий. Окна были заложены кирпичом, стена между ними была серой на черном от кислотной эрозии.

Здание справа было застроено горбатыми лачугами; крыша слева пылала от горящих бочек с нефтью. Но крыша Полой Головы была темной и плоской, какой-то царственной в своей зловещей строгости. Никто не надевал Полую голову.

Он глубоко вздохнул и сказал себе: “Не торопись, на этот раз смакуй”, - и вошел, надеясь, что Анджело его дождался.

Подойдите к двери и подождите, пока камера вас просканирует. Камера запечатлевает тройной ирокез Чарли, каждый плавник разного цвета; изможденное лицо Чарли, куртку из транспласа с шипами и индивидуальные зеркальные очки. Он услышал тон, сообщающий ему, что дверь не заперта. Он открыл ее, почувствовал запах амилтрипталина, почувствовал, как его кишечник сжался от сдерживаемого возбуждения. Дальше по залитому красным светом коридору, стены покрыты толстым слоем черной краски, запах скипидара становится все сильнее. Анджело там не было; он уже поднялся наверх. Чарли надеялся, что Анджело справится с этим сам. … Девушка в окошке банкира в конце коридора — девушка в лыжной маске, девушка с саркастическими нотками администратора в голосе — взяла его визитку, вручила ему Музыкальный рецептор Bone, поверила ему. Еще один гудок, вход к Седьмой двери, первый уровень. Он дошел до Седьмого этажа, повернул ручку, переступил порог и сразу же почувствовал это: покалывание, прилив бодрости, химически вызванное чувство сопричастности, четыре приятных ощущения, прокатившихся по нему и слившихся воедино. Это была просто пустая комната с лестницей в дальнем конце; мягкое розовое освещение, обычный загадочный палимпсест граффити на стенах.

Он глубоко вдохнул, почувствовал, как амилтрип-талин снова ударил в него; розовое свечение усилилось; границы комнаты смягчились, он услышал биение собственного сердца, похожее на далекий битбокс. Колючий укол тревоги скрутил его позвоночник (интересно, где Анджело, он обычно ошивается в первой комнате, боится идти во вторую в одиночку), и он испытал парализующий приступ чистого ощущения. Костяной музыкальный рецептор впивался в его ладонь; он вытер с него пот и прикрепил к звуковому проводу, выходящему из костяной задней части левого уха, — и музыка проникла в него дрожью ... это была музыка, которую вы больше чувствовали, чем слышали; его слуховой нерв улавливал глухой ритм, басы, искаженный внешний вид синтезатора. Но большая часть музыки проходила через кости его черепа, вниз по позвоночнику, по другим костям. Это была музыка ощущений дрожи, похожих на ощущение мурашек в косточках, тошноты, озноба и приливов, как при гриппе, но это была болезнь, которая ласкала, вирусы лизали твои половые органы, и тебе хотелось кончить и в то же время блевать. Он знал глухих людей, которые танцевали на рок-концертах; они могли чувствовать вибрации от громкой музыки; могли чувствовать музыку, которую не могли слышать. Это было похоже на это, но с глубокой, сводящей с ума жестокостью, Музыка вывела его из оцепенения, подтолкнула вперед. Он поднялся по лестнице ....

Восприятие костяной музыки улучшалось по мере того, как он взбирался, так что он мог разобрать слова, хриплый голос, поющий изнутри черепа Чарли:

Шесть видов тьмы,

льется на меня.

Шесть видов тьмы,

липкий от энергии.

Чарли поднялся на следующую лестничную площадку, вошел во вторую комнату.

Во второй комнате использовалась стимуляция нервных окончаний электрическим полем; металлические решетки на стене передавали сигналы, инициируя приятные нервные импульсы; другие сигналы поступали непосредственно в дорсальные области гипоталамуса, резонируя в центре удовольствия мозга ....

Чарли вскрикнул и упал на колени в младенческой чистоте своей благодарности. Комната светилась доброжелательностью; пустая, грязная комната с заляпанными спермой стенами, потрескавшимися потолками, голой красной лампочкой на истрепанном проводе. Как всегда, ему приходилось бороться с собой, чтобы не облизать стены и пол. Он был фетишистом этой комнаты, ее потрескавшихся деревянных полов, математического абсолютизма сетчатых узоров в серых металлических передатчиках, встроенных в стену. Выключите эти передатчики, и комната станет убогой, даже уродливой, и пропитается зловонием; с включенными передатчиками она казалась утонченно замысловатым, откровенно сексуальным снаряжением для бондажа в виде украшения интерьера, а запах вызывал непристойное наслаждение.

(Полая голова была атрибутикой наркотиков, в которую можно было зайти. Само здание было шипом, кальяном, нюхательной трубкой.)

И затем в зале началась вторая фаза: передатчики стимулировали моторную кору головного мозга, ретикулярную формацию в стволе головного мозга, нервные пути экстрапирамидной системы по точным схемам, разработанным компьютером, чтобы соответствовать продолжающейся музыке Bone. Заставляя его танцевать. Танцевать по комнате, чувствуя, что он попал в хореографии вихрь (мигает: половые органы, блокируя, насосные, мужчина и женщина, мужчина и мужчина, женщина и женщина, языки и краны и пальцы толкают в розовый бифуркаций, кривя целенаправленно направлять между мясистые глобусы, толкая тяжелый спуск потока, как выброс вулканической грязи, но фирма розовый грязи, тела закругленный, без головы, торсы Магритта едет от конца до конца вместе, органов слепо лезли в мокрой таре инаковости), сперма стекает по его ногам внутри штанов, танцы, беспомощно танцы, думая, что это очень вкусный эпилепсии, так как он был marionetted по лестнице вверх, на следующий этаж, последняя комната....

На лестничной площадке перед третьей комнатой передатчики отключились, и Чарли осел, задыхаясь, хватаясь за перила, а выкрашенные в черный цвет стены закачались вокруг него. Он жадно глотал воздух и молился о том, чтобы у него хватило сил отвернуться от третьей комнаты, потому что он знал, что это оставит его поджаренным, да, сильно разбитым и глубоко обгоревшим. Он выключил приемник, чтобы передохнуть в тишине .... В этот момент усталости и неуверенности в себе он поймал себя на том, что задается вопросом, где был Анджело, действительно ли Анджело пошел в третью комнату один? Анджело был склонен к кризисам самоидентификации под воздействием Иглы для Укола в Соске. Если бы он пошел один — маленький Анджело Демарио с его прической в стиле рокабилли и напускной драчливостью, — Анджело бы утонул и окончательно потерял самообладание .... ... И что бы они делали с людьми, получившими передозировку при установлении личности? Он предположил, что сбросили бы тела в реку ....

Он услышал вопль, в котором смешались восторг и ужас, донесшийся из соседней комнаты, когда другой Главный посетитель взял соску ... Это заставило его принять решение: как будто, увидев, как кто-то ест, ты понимаешь, что проголодался. Он собрал воедино остатки своей энергии, включил рецептор и вышел за дверь.

Костяная музыка сотрясала его, слишком сильная теперь, когда он был подорван, ослабленный первыми номерами. Его охватила тошнота.

Тьма Арктики,

с тех пор прошло два месяца.

Тьма затмения,

забвение всего светлого.

Анджело в комнате не было, и Чарли был эгоистично рад, когда снял куртку, закатал левый рукав и приблизился к черному резиновому соску, торчащему из металлической груди на уровне пояса на стене. Когда он подошел к нему, прижал локоть к соску; почувствовал, как управляемая компьютером игла прощупывает его магистраль и вводит в него идентификационный препарат ....

Генетическая и нейрохимическая сущность женщины. Они утверждали, что это синтезировано. Прямо тогда он не дал ангельской крылатой заднице понять, откуда это взялось; это пронеслось через него величественными волнами титанической близости. Вы могли попробовать ее на вкус, понюхать, почувствовать, каково это - быть ею (они сказали, что это была воображаемая она, созданная по образцу кого-то реального, а не по образцу человека на самом деле ...).

Почувствовал, как форма ее личности наложилась на тебя, так что впервые ты не был обременен своей собственной идентичностью, ты мог найти забвение в ком-то другом, как отождествление себя с вымышленным главным героем, но бесконечно более реальным ....

Но, черт возьми. Это была не она. Это был он. И Чарли сразу понял, что это Анджело. Они накачали его дистиллированной нейрохимией Анджело — его личностью, памятью, отчаянием и жгучими побуждениями. Он видел себя во вспышках таким, каким его видел Анджело .... И еще он знал, что это был не синтез, что он выяснил, что они делали с теми, кто умирал здесь, кто оступался и страдал передозировкой: они бросали их в какой-то чан, расщепляли, перегоняли, молекулярно соединяли с синтетическим коксом и впрыскивали его другим клиентам .... В Чарли....

Он не слышал собственного крика из-за Музыки Костей (Темнота железной бочки с опущенной крышкой и туго запертыми болтами). Он не помнил, как бежал к лестнице у выхода (И еще три вида темноты, три я не могу сказать), по коридору (Получается шесть видов темноты, Господи, пожалуйста, сделай меня здоровым), на улицу, бежал, слыша смех из трущоб на крышах, провожающих его взглядом.

Он и Анджело, бегущие по улице, в одном теле. Как сказал себе Чарли: “Я пинаю эту тварь. Все кончено. Я застрелил своего лучшего друга. Я покончил с этим”.

Моля Бога, чтобы это было правдой. Господи, пожалуйста, сделай меня здоровой.

Бутылки со свистом падали с крыш и разбивались по обе стороны от него. А он продолжал бежать.

Он чувствовал себя странно.

Он чувствовал свое тело. Не так, как обычно. Он чувствовал это так, словно оно давило на него тяжестью, как привязанность. Не тяжесть усталости — он чувствовал себя слишком жутко, чтобы чувствовать усталость, — а тяжесть абсолютной чужеродности. Она была слишком велика. Все это было неловко, и его метаболизм был слишком низким, вялым, и это было....

Это было то, что его тело ощущало к Анджело.

Анджело не было там, в нем. Но с другой стороны, он был. И Чарли ощущал Анджело как отвратительно чужеродную, скрипучую, искажающую мембрану между ним и окружающим миром.

Он прошел мимо кого-то на улице, увидел их искаженными через мембрану, их лица, похожие на зеркала в доме смеха, исказились, когда они посмотрели на него, — и они выглядели испуганными.

Странные чувства, должно быть, отражаются на его лице. И в его беге.

Может быть, они могли видеть Анджело. Может быть, Анджело сочился из него, из его лица. Он чувствовал это. Да. Он чувствовал, как у Анджело течет кровь из пор, капает из носа, ползет из задницы.

Звуковой всплеск: Джиджи, не хочешь снять со мной видео? (Джиджи отвечает:) Нет, это дерьмово, Эндж, в прошлый раз, когда мы занимались этим, меня тошнило два дня. Я не люблю картинки, навязываемые мне в мозг. Разве мы не могли бы просто заняться, ну, ты знаешь, сексом? (Она касается его руки.)

Боже, я собираюсь раствориться в Анджело, подумал Чарли. Нужно бежать, выбить из него дух.

Всплеск: Анджело, если ты продолжишь общаться с этими людьми, полиция или люди из СА разобьют твою глупую голову. (Голос Анджело:) Мам, прекрати, ты не понимаешь, что происходит, страна напугана, они думают, что скоро начнется ядерная война, все выстраиваются в очередь, чтобы поцеловать президента в задницу, потому что они думают, что она единственное, что стоит между нами и гребаными русскими — (Голос его матери:) Анджело, не используй этот язык в присутствии своей сестры, не все говорят так, как по телевизору —

Слишком тяжелый, тело слишком тяжелое, его бег забавный, я больше не могу бегать, но я должен заставить его попотеть —

Теперь к озвучке добавятся снимки со вспышкой: оживленный снимок тротуара, видимый из окна машины, когда они проезжают через зону для частных полицейских. "Быки СА" в зеркальных шлемах прогуливаются по двое в этом районе с высокой арендной платой, обращая свое стеклянно-пресное предположение о вашей вине к машине, мир вращается, когда машина поворачивает за угол, они подъезжают к контрольно-пропускному пункту, у них требуют новые федеральные удостоверения личности, их показывают, они проходят, чувствуя облегчение, им пока не позвонили ... размытые изображения, затем фокусируются на лице, идущем к машине. Чарли. Длинный, тощий, бестолково выглядящий парень, с серьезным выражением лица...

Господи, подумал Чарли, неужели Анджело думает, что я так выгляжу? Черт! (Анджело мертв, чувак, Анджело ... вытекает из него ... )

Почувствовав тошноту, он перестал давиться, растерянно огляделся по сторонам, о черт: к нему направлялись двое полицейских. Обычные копы, без касок, в синих дождевиках, с пластиковыми накладками на полицейских фуражках, их большие уродливые полицейские лица торчат наружу, так что ему захотелось, чтобы они надели шлемы, надменные лица, молодые, но уродливые, их головы трясутся от отвращения, один из них спросил: “Какой наркотик ты принимаешь, чувак?”

Он попытался заговорить, но из него вырвался обрывок слов, некоторые принадлежали ему, некоторые Анджело, как будто его рот был до краев набит маленькими беспокойными пушистыми зверьками: словами Анджело.

Копы знали, что это было. Они поняли это, когда услышали.

Один коп спросил другого (когда тот снимал наручники, и Чарли превратился в рвотную машину, неспособную ни бежать, ни драться, ни спорить, потому что все, что он мог делать, - это блевать): “Боже, меня тошнит, когда я думаю об этом. Люди, которые стреляют кому-то в мозги. Тебя от этого не тошнит?”

“ Да. Похоже, его от этого тоже тошнит. Давайте отведем его к мусоропроводу, отправим на анализ крови.

Он почувствовал змеиный укус наручников, почувствовал, как копы провели поверхностный личный досмотр, обнаружив отсутствие стирольного ножа в его ботинке. Почувствовал, как его подтолкнули к полицейской будке на углу, к новым лоткам для передачи заключенных. Они кладут тебя во что-то вроде гроба (они втолкнули его в засаленную, воняющую потом капсулу для персонала с неподходящей обивкой, закрыли на нем крышку, он задался вопросом, что произошло — когда они закрывали на нем крышку — если бы он застрял в желобах, были ли там отверстия для воздуха, задохнулся бы он?), и они опускают его в желоб внутри киоска, и его засасывает по этой большой подземной трубе (у него было ощущение падения, затем он почувствовал рывок инерции, ужас от того, что он заперт здесь с Анджело, им двоим не хватает места). , увидев мелькнувший мысленный образ разлагающегося трупа Анджело здесь, рядом с ним, Анджело был мертв, Анджело был мертв) в полицейский участок. Отчет полиции с улицы прикреплен к капсуле. Другие копы читают отчет, выводят вас (скрип, крышка открывается, благословенный свежий воздух, даже если это полицейский участок), забирают у вас все, сверяют отпечаток вашего ДНК со своими файлами, заставляют вас подписать кое-что, просто так сажают под замок … это то, что его ожидало сразу. А затем, возможно, публичное избиение AVL. Иронично.

Чарли поднял глаза на скучающее лицо полицейского, на этот раз пожилого, толстого. Коп отвернулся, возясь с отчетом, не потрудившись вытащить Чарли из капсулы. Теперь было больше места для маневра, и Чарли чувствовал, что его разорвет на части оттого, что Анджело был там с ним, если он не освободится от наручников, от капсулы. Поэтому он подтянул колени к груди, защелкнул наручники на ступнях, было больно, но ... он сделал это, вытянул руки перед собой.

Вспышка в памяти Анджело: крупный полицейский, склонившийся над ним, кричащий на него, хватающий его за шею, встряхивающий. Пальцы на его горле....

Когда Анджело был ребенком, какой-то коп поймал его выбегающим из магазина с чем-то, что он сорвал. Итак, коп обошелся с ним грубо, напугав Анджело до смерти, в буквальном смысле: Анджело наложил в штаны. Коп отреагировал с отвращением (выражение отвращения на лицах двух копов: “Меня тошнит”, - сказал один из них).

Итак, Анджело ненавидел копов, и теперь Анджело был не в своем уме — ха—ха, он был в "Чарли" - и поэтому именно Анджело нагнулся и нашел сапожный нож, который упустили двое копов, вытащил его, встал на колени в капсуле, когда коп обернулся (Чарли боролся за контроль, черт возьми, Энджи, опусти нож, мы могли бы выбраться из этого), а Чарли — нет, это был Анджело — схватил нож обеими руками и вонзил парню в его жирную шею, раскроил эту отвратительную жирную шею копу. кровь такая же красная, как у всех, выглядит как....

Вот черт. О нет.

А вот и другие копы.

OceanofPDF.com

Там, где Безопасно

Нефилим приготовился к атаке и отошел подальше. Кроуэл усмехнулся, прищелкнув языком в своей деревенской манере, и сказал: “Не нужно беспокоиться о взрыве. Так не бывает”.

“ Я знаю, ” сказал нефилим. — Это... я привык к ненаправленным взрывчатым веществам.

— Мы с Криспином, нам повезло наткнуться на нескольких красавиц во время рейда на оружейный склад...

Приглушенный хлопок, когда взрыв, направленный точно от взрывной пластины, которую они прикрепили к воздушному шлюзу смогозащитного экрана, вывел из строя запорный механизм. Механизм отпал с легким звуком контролируемого взрыва, оставив в шестидюймовой двери вокруг замка идеальный овальный разрез, из-за краев которого выходили только струйки серого дыма.

“Действительно, очень мило”, - сказал Нефилим. Он просунул руку в щель с помощью зажимов типа "крокодил", заряженных от аккумулятора, и включил электронные переключатели. Дверь зажужжала и щелкнула. Для нефилима этот звук был подтверждением жизни; это был крошечный звук, в котором была надежда и смысл. Это тоже было утверждением смерти.

Кроуэл толкнул воздушный шлюз, когда Нефилим повернулся и подал сигнал Стае.

* * *

Промышленный индекс Доу-Джонса упал на два с половиной пункта. Вторичный и третичный рынки пострадали на уровне -3,1. Но собственная компания AkInc Montana Chemicals выросла. Это немного приободрило Аквисса.

Он оторвал взгляд от утренних финансовых распечаток, прищурившись сквозь стеклянную крышу зала для завтраков, пытаясь разглядеть что-нибудь за серой завесой смога. Он не мог разглядеть облака. Щит был слишком грязным. Лучше бы его почистили.

Он планировал вылететь на вертолете в Нью-Йорк во второй половине дня, если позволит погода. В июле у них было несколько сильных боковых ветров, и, возможно, было бы безопаснее воспользоваться туннельным шаттлом, хотя это и более длительное путешествие.

Аквисс остановил свой выбор на шаттле и вернулся к тушеному черносливу и распечатке. Чернослив был отвратительным. Иногда он думал, что доктор прописал ему эту невыносимую диету из личной неприязни. У него было только слово врача; насколько он знал, он мог бы есть яйца с беконом с удовольствием. Черт, он всегда мог бы воспользоваться средством для очистки от холестерина.

Обед был единственным блюдом, которым ему было позволено немного насладиться. Бутерброд с постным мясом, кусочек очень настоящего яблочного пирога, приготовленного Хорхе, — этого стоило ждать с нетерпением.

Он хмуро посмотрел на чернослив, хлопья и апельсиновый сок. На такой диете человек может умереть с голоду.

Аквисс раздраженно огляделся, услышав, как в комнату вкатилась "МадеМайд", ее электрический двигатель жаловался на нехватку смазки. Робот представлял собой металлическую коробку со сложными гидравлическими рычагами, жужжащими захватами и вращающейся камерой. Он неуклюже потянулся, чтобы убрать тарелки на поднос, но вместо этого быстро смахнул их на пол. “Упси!” - произнес женский голос из динамиков. Лучше всего в нем работал его голос. Ему следовало бы использовать его, чтобы отвечать на телефонные звонки, а не убираться. Обычно он им вообще не пользовался.

Аквисс нажал кнопку внутренней связи. “ Мурьета! Иди сюда!

Его дворецкий-мексиканец вошел с поразительной быстротой, улыбаясь. Раздражающе дружелюбный, подумал Аквисс. “Мурьета, что, черт возьми, это такое?" Где Данкет? Этот драндулет должен быть где-то в шкафу. Он никогда не работал, и я нахожу эти вещи оскорбительными. Люди должны обслуживаться самими людьми. Наша компания стремится обеспечить хорошую работу для хороших людей, Мурьета. Мы подаем пример здесь ”.

Мурьета улыбнулся и кивнул так, словно купился на рефлексивный популизм слогана компании Akwiss. “Я знаю, я знаю это, я сказал Данкету, что ты нам нужен, он сказал, что вернется сегодня днем, а до тех пор мы пользуемся ма-чином, он сказал...”

“ Вернешься сегодня днем? Я не давал ему никакого отпуска.

“ Он сказал, что вы даете ему время сходить к врачу. Спасибо.

“Ну. Я этого не помню. Я полагаю, если ему нужно обратиться к врачу … Ну. Ну, э—э-э... убери этот бардак, эта чертова штука с ним не справится”.

“Чур”.

Аквисс шумно выдохнул через нос. Данкету следовало вызвать временного сотрудника из Центрального управления Чикаго. В любом случае, этому чертову дураку следовало знать лучше. Он служил Аквиссу много лет.

Он снова нажал кнопку внутренней связи. “ Финч? Эй, Финч! Он выжидающе посмотрел на видеомонитор, расположенный вровень со столешницей, ожидая увидеть своего начальника службы безопасности. Экран оставался пустым.

Мурьета деловито собирал осколки посуды. Горничная смущенно жужжала взад-вперед рядом с ним, путаясь под ногами. Аквисс некоторое время наблюдал за ним, затем тихо спросил: “Мурьета, Финч тоже ходил на прием к врачу?”

“ Я не знаю, мистер Этч-висс. Он не поднял глаз от осколков тарелки. - Я действительно не хотел его видеть.

Этот, подумал Нефилим, вероятно, Финч. Худощавый парень с редеющими светлыми волосами. Точно его опознали или нет, но он должен был спуститься: у него на бедре висел пистолет.

Финч как раз сворачивал за угол, направляясь по восточному коридору, чтобы проверить брешь в Восточном воздушном шлюзе особняка. Выглядел скучающим, вероятно, ожидая обнаружить, что это очередная ложная тревога, вызванная кислотной коррозией. Затем он увидел Рюкзак и замер как вкопанный. Нефилим ожидал, что он потянется за пистолетом, но тот только разинул рот от удивления. Ему здесь никогда не приходилось ничего делать, кроме как отпугивать продавцов.

Кроуэл поднял пистолет, но нефилим привык брать на себя ответственность за подобные вещи, когда мог. Если федералы провернут дело, кое-кто из Шайки может отделаться двадцатью годами, если они не будут замешаны в убийствах. Он опустил дуло пистолета Кроуэла вниз и сказал: “Мой”. Его автопистолет зашипел, когда он выпустил четырехзарядную очередь в грудь Финча, и парень, вращаясь, упал. Финч, как и ожидалось, был довольно самодовольен: он не побеспокоился о доспехах.

Аквисс ждал лифт. Это заняло слишком много времени. Еще один сбой. Все поместье нуждалось в ремонте сверху донизу. Возможно, одна из девушек, которых он привел прошлой ночью, монополизировала лифт по пути домой. Он, конечно, надеялся, что Финч отправил их обратно в город. Они действовали ему на нервы, когда околачивались поблизости.

Он взглянул на индикатор внешних условий, ища, чем бы заняться в ожидании. Качество воздуха на улице утром 18 июля 2017 года было довольно хорошим. Можно было свободно разгуливать по городу.

Это было не так плохо, как люди представляли, конечно, в любое время. Респиратор был необходим только тогда, когда налетал редкий Черный Ветер. В большинстве случаев значение смогового щита заключалось в безопасности, а не в плохом воздухе. На прошлой неделе он довольно доходчиво объяснил это репортеру из ООН. Средства массовой информации ели из его рук; так было всегда.

Теперь он слышал, как движется лифт. Самое время. Может быть, ему следовало бы установить новый лифт. Но большую часть времени он был единственным, кто ими пользовался —

Двери открылись, и лифт наполнился незнакомцами.

Нефилим не стал преследовать толстяка по стеклянному коридору. Он знал, что дальше зала для завтраков ему не пройти.

Кроуэл рассмеялся, глядя, как Аквисс, пыхтя, продвигается вперед.

“ Так это Аквисс, ” сказал Холовиц, выходя из лифта следом за Нефилимом. “ Ну, в любом случае, это его задница. Толстый, как его кредитный счет.

Нефилим сказал: “Холовиц, подожди здесь остальных. Веди их прямо по этой трубе за нами. Кроуэл, Криспин, пойдемте.

Без особой спешки нефилим зашагал вслед за Аквиссом. Криспин, который нес инструменты и сумки, ехидно ухмыльнулся и пристроился рядом с ним.

Ближайшая кнопка общей тревоги находилась в зале для завтраков. Аквисс подумал, что его сердце выскочит из груди, прежде чем он доберется туда. Это было глупо, чертовски глупо. Сигнал тревоги должен быть примерно через каждые сорок футов. Где, черт возьми, был Финч?

Может быть, это была рабочая бригада или что-то в этом роде. Может быть, у него в руке был смазочный пистолет ....

Мурьета стоял над консолью на столе для завтрака, деловито работая резаком. Аквисс резко остановился перед ним, тяжело дыша, пот щекотал шею, он пристально смотрел.

Мурьета что-то напевал себе под нос, расплавляя внутренности консоли. Несколько искр вылетело из воронки в пластиковом корпусе, завился дым. Сигнализация не сработала. Он перегорел все цепи. Он выключил режущий инструмент и улыбнулся Аквиссу. “ Вы вернулись на удивление рано, босс. Вы, конечно, не забыли свой портфель.

Аквисс попытался сглотнуть, но в горле у него пересохло. Ощущение было такое, будто ему что-то мешало. Он едва мог дышать. - Ты ... ты не ...

“ Мой акцент? О боже. Я забыл. Его глаза были яркими, как пламя его резака.

“ Ты гребаный предатель. Аквисс подумывал о том, чтобы попытаться пробежать мимо Мурьеты. Но то, как этот человек был напряжен ... то, как он держал факел. … “Как ты прошел проверку?”

- Ваша база данных по проверке персонала более прозрачна, чем вы думаете, босс.

Аквисс услышал, как остальные подошли к ним сзади. Повернувшись к ним лицом, он попытался взять себя в руки. Подумав: "Обо всем можно договориться". Просто сохраняй спокойствие.

Невысокий, коренастый мужчина с темными глазами и загадочными символами, вырезанными в черных волосах на затылке: это, должно быть, их лидер. Двое других определенно были последователями, подумал Аквисс, но они выглядели голодными мужчинами, которые, казалось, с трудом держали себя в узде. Все трое были одеты в камуфляжную форму, заправленную в армейские ботинки, радужные пончо с защитой от ультрафиолета, респираторы висели у них на шее. Все они были немного чумазые, небритые. Худые, прожорливые мужчины. В их руках не было пистолетов со смазкой. И один из них наводил на него видеокамеру.

- Оливер Аквисс, - сказал темноглазый мужчина, - генеральный директор, президент и владелец “Аквисс Инкорпорейтед”, многонациональной корпорации, также известной как AkInc, я арестовываю вас по обвинению в массовых убийствах.

“ ‘Гражданский восстановительный отряд’! Вы Стая, вот кто вы есть. Аквисс фыркнул. “Ты можешь обставить это как угодно”. Осторожно, сказал он себе: ты должен их умиротворить. У них есть оружие. Но его гордость требовала какого-то отпора этому безобразию.

“Да, мы - то, что вы называете ‘Стаей”", - сказал мужчина, пожимая плечами. Он продолжал ровно, с характерной бойкостью, которая, по мнению Аквисса, все больше раздражала. “И Гражданский отряд по восстановлению. Ваши лоббисты в Конгрессе нажимают кнопки на официальных законах, чтобы общественное правосудие осуществлялось шайкой преступников. Чертовски обидно, но это так. Можете называть меня нефилимом, мистер Аквисс...

Аквисс подумал, задержать их. Он посмотрел мимо Нефилима через стекло коридора, надеясь увидеть команду охраны, приближающуюся снаружи. Пока никого.

Нефилим прочитал взгляд Аквисса. “ Все наружные охранники загружаются горячим Морфингом у южных ворот, мистер Аквисс. Мы неделями продавали им это по дешевке. Они употребляли все больше и больше. Не Финча, конечно. Его нам пришлось убить.

Аквисс решил изобразить восхищение. Он взглянул на Мурьету. “ А это ты поместил внутрь. Изобретательно.

“Нет, это не так. Ты и твоя охрана стали небрежными и самодовольными. Цена долгой жизни там, где это ‘безопасно’. Еще четверо из Стаи подбегали к нефилиму сзади. Хорошо вооруженные.

Спасения не будет. Теперь все зависело от переговоров, подумал Аквисс. Что ж. В конце концов, в этом была его сила.

Нефилим кивнул в сторону коридора, ведущего в гостиную. “Пойдем туда”.

Аквисс облизнул губы. Нужно успокоиться. Он был опасно близок к сердечному приступу. Он кивнул и заставил себя дышать медленно, когда повернулся и прошел между человеком, который называл себя Мурьета, и Нефилимом в гостиную главного дома размером с сарай.

“Фух!” - сказал тощий, оглядываясь по сторонам. Насмешливо добавив: “Это, типа, со вкусом. И в то же время такая элегантная”.

Остальные рассмеялись. Аквисс почувствовал, как его лицо запылало.

“ Диск у тебя, Кроуэл? - Спросил нефилим у тощего.

Кроуэл достал запечатанный видеодиск из подсумка на своем бронежилете и подошел к проигрывателю. Мурьета загадочно улыбался, глядя на большие балки в тридцати футах над головой; они были сделаны из настоящего дерева, переделанного с яхты 20 века. Рядом с камином из искусственных поленьев стоял большой рояль, который когда-то принадлежал Леонарду Бернштейну. Остальная мебель была дорогой дизайнерской антикварной, что Аквисс когда-то счел противоречием по смыслу. Но его декоратор настаивал, что все дело в стиле, а не в материалах или хронологии. И Аквиссу пришлось согласиться: поверхности - это все.

Некоторые мужчины, казалось, испытывали некоторый трепет перед огромной комнатой, мебелью под старину, мягкими видеоряд, пожелтевшими масляными красками импрессионистов, платиновыми лампами.

По подсказке Кроуэла видеоэкран поднялся над полом: десять на пятнадцать футов, с высоким разрешением и по последнему слову техники. - Присаживайтесь, мистер Аквисс, - сказал Нефилим, указывая на синий бархатный диван.

“Спасибо, я предпочитаю стоять”, - сказал Аквисс, пытаясь создать атмосферу равенства.

“Я сказал, сядь, блядь, на место”, - тихо сказал Нефилим, когда Кроуэл протянул ему пульт дистанционного управления видео.

Аквисс опустился на диван.

Кроуэл занялся установкой небольшой видеокамеры на тонком алюминиевом штативе и деки для записи. Это было продемонстрировано на видеоэкране Аквисса, Нефилима и самого Аквисса.

“ Для чего камера? - Спросил Аквисс. - Доказательство моей компании в отношении денег за заложников?

Нефилим мрачно покачал головой. “ Для судебного разбирательства. Мы готовим целый набор из них, чтобы разослать избранным СМИ. На прошлой неделе мы снимали на видео вашего хорошего друга Джорджа Пурнивена. На самом деле видеодек принадлежал ему.

“ Джордж? Не поступало сообщений о чем—либо необычном с...

“ Очевидно, вы сегодня не смотрели ничего, кроме финансовых новостей. Он подошел чуть ближе к маленькому микрофону, прикрепленному к видеокамере. “Теперь мне придется немного рассказать о некоторых вещах — о вещах, о которых вы знаете, но о которых не знает общественность. Ты и твои дружки очень хорошо справились с тем, чтобы держать их в неведении ...” Он нажал на пульт, и заиграл диск. “ Аквисс, ты на скамье подсудимых. Будь добр, ознакомься с доказательствами вместе с нами.

Аквисс посмотрел на изображения, появляющиеся на видеоэкране. Все было так, как он и ожидал. Фотографии голодающих детей. "Кровоточащие сердца" всегда пытались запугать его голодающими детьми. Как будто он был одним из родителей, людей, действительно ответственных за этих детей.

“Это сегодня”, - говорил нефилим. “Великий американский голод. Каждую неделю в нашей Прекрасной Америке от голода или болезней, связанных с голодом, умирают от десяти до двадцати тысяч детей. Будет только хуже, прежде чем станет лучше ....”

Аквисс надул щеки и посмотрел на свои ботинки. Он решил, что их нужно почистить.

Он почувствовал, как маленький холодный круг прижался к его левому виску: дуло пистолета. Он посмотрел на Кроуэла краешком глаза; Кроуэл, подергивая щекой, говорил: “Посмотри на этот гребаный экран”.

Аквисс посмотрел на экран. Дуло пистолета было отведено. Но ему показалось, что он чувствует, как оно наблюдает за ним.

На экране: ряды истощенных детей, лежащих на кроватях в школьном спортзале. Маленькие дети всех цветов кожи. Дети, которые не могли держать головы на своих сморщенных шеях; чья кожа, казалось, обтягивала их кости. Чьи животы были ужасно раздуты от голода. Их выпученные глаза были вялыми, блуждающими. Лишь у немногих из них были силы плакать. Большинство из них, конечно, умрут.

“В 2002 году, - говорили Нефилимы, - в так называемом Третьем мире от голода умирало около 40 000 детей в день”.

- “Или болезни, связанные с голодом", - услышал Аквисс свой собственный сухой ответ. Не насмехайся над ними, предупредил он себя. Подави свою гордыню. Он поспешно продолжил: “О, я знаю! И АкИнч пожертвовал целое состояние на помощь голодающим”.

“На самом деле вы дали ровно столько, сколько вам было нужно для налоговых льгот, которые вы требовали, и ни пенни больше”, - небрежно сказал Нефилим. Он относился ко всему этому раздражающе небрежно. Поначалу. “В любом случае, 40 000 детей, умирающих каждый день во всем мире, были приемлемы для людей в США, потому что это были не их дети. Они не чувствовали ответственности. Теперь голод здесь, в США, и люди, наконец, смотрят на некоторые причины, по крайней мере, на причины в этой стране. Давайте немного перемотаем назад .... ” Диск вернулся к началу. Снимки заводов AkInc и аналогичных компаний — Dow, Union Carbide, Exxon, Arco, Georgia Pacific и других. Химические заводы, нефтеперерабатывающие заводы, бумажные фабрики, тяжелая промышленность всех видов.

Но они продолжали возвращаться к заводам AkInc: AkInc сливал токсичные жидкости в реки, выбрасывал токсичные отходы в небо, закапывал дешевые бочки с токсинами; сбрасывал бочки с токсинами в море. “Это началось еще до того, как ХФУ начали разъедать озон. Ты химический осьминог, Аквисс. У тебя есть щупальце в каждом химическом продукте. Упаковка из пенопласта. Пластмассы всех видов. Пестициды и гербициды, особенно в первые годы. В период с 1960 по 1990 год уровень заболеваемости раком желудка увеличился в четыре раза; уровень заболеваемости раком мозга увеличился на пятьсот процентов. Многие люди думают, что это были пестициды в наших продуктах ”. Сейчас на кадрах дети и старики умирают в онкологических отделениях. Отвратительные вещи. Аквисс попытался отвлечься. Нефилим продолжил: “Пестициды тоже в воздухе. Они испаряются с полей и газонов, так что в конечном итоге мы даже вдыхаем их. Некоторые пестициды стекают в ручьи, в океаны. Мы едим зараженную пестицидами рыбу, продукты, отравленные пестицидами. Это накапливается в нас и в окружающей среде. Дельфины и тюлени начинают отмываться от неизвестных вирусов, потому что токсины подрывают их иммунную систему. Мертвые дельфины были всего лишь симптомом того, что надвигалось: вся рыба умирала, морские существа всех видов ”.

“И все это из-за моих пестицидов? Я не думаю, что вы можете повесить все это на меня лично, - сказал Аквисс так вежливо, как только мог.

“Вы и несколько сотен других людей на вершине пирамид большого бизнеса — вы наиболее виновны. Но и остальные из нас тоже. Мы не голосовали против конгрессменов, которые подчинились вашему лобби и взяткам за участие в предвыборной кампании. Мы проголосовали за Джорджа У. Буша, и он отменил правила ”.

Ванная, подумал Аквисс. Если бы я мог попасть в ванную. Там есть телефон, который они, возможно, не заметят в шкафчике у туалета. Пусть они немного погасят свою уверенность в правоте лекцией , а потом , если я смогу уговорить Нефилимов позволить мне воспользоваться туалетом ...

“Пестициды способствовали великому голоду полудюжиной способов”, - продолжил Нефилим, его профессорский тон странно не вязался с оружием и униформой. “Они уничтожили полезные бактерии и полностью нарушили экологический баланс в мире насекомых. Побочные эффекты становились все хуже и хуже. Переносимые по воздуху пестициды слились в облака токсинов, измененных ультрафиолетовым излучением, и в синергическом сочетании с другими фабричными токсинами образовали Черные ветры ”.

“У вас, очевидно, была возможность запомнить свои обвинения”, - отметил Аквисс. “У меня не было возможности запомнить защиту”.

“Ты годами придумывал себе оправдания и оборонялся”, - спокойно сказал Нефилим. “Вы защищали себя с помощью своих PR-фирм, вашего лобби в Конгрессе, ваших фальсифицированных исследований воздействия на окружающую среду. Теперь наша очередь”.

Аквисс облизал пересохшие губы и кивнул. Позволь ему пройти через это. Тогда...

Нефилим продолжил свою заученную речь с того места, на котором остановился. “Облака-убийцы, которые они называют Черными Ветрами, убивают не только людей, но и пшеницу, и фруктовые сады, и крупный рогатый скот, и овец, и кур. И, конечно, ожог от ультрафиолета был сильнее, чем когда-либо, из-за ХФУ, которые массово производили такие компании, как AkInc. Хлорфторуглероды, которые бесконечно разрушали озоновый слой — огромный рост заболеваемости раком кожи был наименьшим из них. В 2012 году ... где этот снимок? … Вот он ... ” Он быстро перемотал на длинный размашистый снимок поля "пыльная чаша". “Похоже на Оклахому начала 20 века. Но это старая добрая Айова. Вот еще один снимок в Канзасе. Это Орегон: долина Уилламетт, одна большая пыльная чаша … Неконтролируемый ультрафиолет уничтожил растения и мелкие организмы, которые удерживали верхний слой почвы. Они уничтожили урожай и они...

“На самом деле, ХФУ - их использовали практически все”, - хладнокровно запротестовал Аквисс. Он взглянул на дверь в ванную. Должен ли он попробовать это сейчас? Не совсем сейчас, решил он. Черт возьми, ему захотелось выпить. “Наверное, ты сам употреблял их, когда был молодым. Баллончики с распылителем и все такое.

“Ваша компания — по вашему наущению — потратила миллионы на сокрытие улик, подкуп ученых-исследователей, пожертвования на предвыборную кампанию конгрессменов в обмен на замедление введения запрета на ХФУ”.

Пораженный объемом внутренней информации нефилима, Аквисс автоматически выпалил: “Ерунда, мы ничего подобного не делали!”

“ У нас есть вся документация, Аквисс. Тебя выбрали не случайно. Ты же знаешь, мы не занимаемся казнью невинных людей.

Горло Аквисса сжалось. Казню.

Беги в ванную. К телефону. Быстро. — Послушай, мне нужно...

Нефилим перебил его, продолжая: “Я почти восхищаюсь тонкостью твоих любимых стратегий. Ваши ‘экологические инициативы’— спонсируемые промышленностью, которые, если вы читаете мелкий шрифт, только сводят на нет реальные инициативы. И ваши дурацкие ‘исследования’. Вы — и, конечно, другие крупные компании делали то же самое — вы финансировали ‘независимых’ исследователей, подталкивали их к проведению исследований, которые, казалось, показывали, что пестициды безопасны для потребления, что ХФУ не обязательно разрушают озоновый слой, что низкоуровневая радиация от атомных электростанций не представляет опасности, что токсины, которые вы выбрасываете тысячами тонн в воздух, не вызывают рак и врожденные дефекты. И так далее. Всегда были противоречивые исследования ответственных людей, но, как ни странно, очень многие газеты — обычно принадлежащие одному из ваших конгломератов — цитировали только ваши исследования .... ” Мужчины вокруг него рассмеялись.

— Послушайте, стране нужны были рабочие места...

“Мертвые люди не имеют работы, Аквисс”, - неумолимо продолжал Нефилим. “И это не значит, что вы не могли бы построить свои заводы, не загрязняя окружающую среду — вся эта линия - ложь. Вы могли бы! Технология очистки всех выбросов и переработки отходов — она существует. Десятилетиями. Но это было дорого. И ты не хотел тратить деньги, ты и твои дружки. Ты был слишком жадным. И в этом все дело. Жадность.

Причина этого - жадность.... Он указал на экран. “Здесь у нас есть прекрасный снимок некоторых врожденных дефектов, связанных с выбросами с ваших химических заводов — этот ребенок, родившийся с мозгом, висящим снаружи головы, конечно, умер, но его брат, идиот с ластами и отсутствующей челюстью, которого вы видите сейчас, выжил, чтобы ползать в собственном дерьме всю оставшуюся жизнь ....”

Аквиссу пришлось отвести взгляд. Кроуэл направился к нему, но затем Ак-висс в отчаянии повернулся к нефилиму. “ Пожалуйста, мне нужно в ванную. ” остальные засмеялись. Сдерживая негодование, Аквисс продолжил: “Вы пытаетесь провести это цивилизованно, не так ли?”

“Да, да, мы не хотим снова убирать за вами”, - сказал Не-филим с явным сарказмом.

Аквиссу потребовалось мгновение, чтобы понять это. Затем он слабо улыбнулся: “Да. Что ж. Ванная вон там....

“ Отведи этого человека в ванную, Кроуэл. Но посмотри там, нет ли сигнализации или телефонов.

Аквиссу показалось, что он близок к сердечному приступу, когда Кроуэл обыскивал ванную. Но Кроуэл не нашел телефона. Он, очевидно, ожидал увидеть его прикрепленным к стене. В ящике стола лежал сотовый телефон.

Оставшись один в ванной, Аквисс сделал все возможное, чтобы воспользоваться туалетом; Кроуэл был прямо за дверью. Аквисс не хотел, чтобы у него возникли подозрения. Но поначалу его кишечник не хотел работать.

Наконец, когда в туалете спустили воду, Аквисс набрал код на маленькой сенсорной клавиатуре сотового телефона. Он не осмеливался говорить по телефону вслух. Кроуэл услышит его. Но код должен вызвать жужжание в помещении охраны, на контрольно-пропускном пункте и в их джипах. Сигнал тревоги означал: "Немедленно приходите в главный дом".

От стука в дверь он чуть не свалился с унитаза. “ Убирайся сейчас же, или я вхожу! - Крикнул Кроуэл.

Дрожащими руками, стараясь не издавать ни звука, Аквисс убрал телефон в ящик и закрыл его.

“Те ... другие мужчины...?” Спросил Аквисс, оглядываясь по сторонам, когда они с Кроуэлом вернулись в главную комнату. Остались только нефилим, Кроуэл и этот странный, нетерпеливый парень Криспин. Мурьета тоже ушел. Это могло бы облегчить задачу Аквиссу ....

“Другие мужчины здесь, в частности, не как солдаты”, - рассеянно сказал нефилим, быстро прокручивая видеодиск. Он казался напряженным и нетерпеливым. Скоро все закончится, так или иначе. “Они пришли, чтобы вывезти ваши запасы еды и все, что поможет нам купить больше еды на черном рынке”. Он остановил диск и смерил Аквисса холодным ониксовым взглядом. “ Ваши люди — ваш класс, если это они, конечно, монополизируют доступную пищу. Уничтожив большую часть возможностей Северной Америки по выращиванию продуктов питания, они копят то, что осталось. Много настоящих очаровашек, ты и твои приятели из картеля. Мой собственный ребенок умер от диареи, Аквисс. Мой мальчик Деррик. Диарея является основной причиной детской смертности во всем мире. Была десятилетиями. Ты знал это … Аквисс?”

“Да. Да, я— я слышал об этом”. Попытайся показать им, что тебе не все равно, что ты знаешь об этих вещах. — Э-э, голод ослабляет их иммунитет, поэтому у них начинается диарея, которая приводит к обезвоживанию, и они умирают от, э-э...

“ Мы с женой, ” перебил Нефилим, рассеянно глядя на свой пистолет, “ застряли в новом пылесборнике в поисках воды, и в машине закончился заряд... Едва слышно он закончил: “И я не смог вовремя спустить Деррика на воду...”

Он повернулся и пустым взглядом посмотрел на Аквисса. И Аквисс подумал, что Не-филим собирается пристрелить его на месте. Он затаил дыхание.

А затем медленно выдохнул, когда нефилим явно восстановил контроль и повернулся, чтобы указать на видеоэкран. “Больные раком ниже по течению от заводов AkInc в Луизиане. Связь между вашими диоксинами и их раком была очень очевидна, но все это было подавлено—”

“ Подождите минутку, ” вмешался Аквисс. Я подумал, что сейчас самое время задержать их, пока не прибудут мои люди. “Честно говоря, если это то, что произошло, я действительно не знал об этом. Я имею в виду, может быть, кое-что из того, что ты говорил, правда. Но, как и каждого человека, занимающего высокое положение, меня окружают сторонники ”за". Он старался не смотреть на арку за спиной Кроуэла, через которую должны были пройти его люди из службы безопасности. “Мои подчиненные говорят мне то, что, по их мнению, я хочу услышать. Об окружающей среде. О нашем … нашем воздействии на нее. Я уверен, что никто не говорил мне о связи диоксинов с раком в Луизиане, и я сомневаюсь, что когда—либо получал честную информацию от своих людей о ХФУ и опасностях голода ...”

“Во-первых, да, ты это сделал”, - отрезал Нефилим. “Твои адвокаты подробно рассказали тебе обо всех этих проблемах, когда пытались защитить тебя от судебных исков. У нас есть запись того брифинга четырнадцатилетней давности. Вы все поняли, хорошо. Второе — даже если вас не инструктировали, информация была там. Аквисс, вы были ответственны за то, чтобы самостоятельно выяснить, что ваша компания делает с миром. Но это отвлекающий маневр — вы приказали скрыть правду. ‘Это дымовая завеса", - как-то сказали вы. Вы приложили немало усилий к ослаблению различных актов о чистом воздухе, вы и ваши лобби — и вы точно знали, что делаете ”. Он посмотрел Аквиссу в глаза и заговорил с определенной формальной окончательностью: “Ты знал, что люди умирают из-за того, что ты сделал”.

—Нет, правда, я...

“ Ты знал! Нефилим взревел, нависая над Аквиссом, который съежился на диване, глядя на арку. Где они были? Под кайфом они или нет, но они должны были прийти. Нефилим отвернулся и теперь расхаживал взад и вперед, крича: “Ты чертовски хорошо знал! И вам было наплевать на детей, умирающих от рака, на врожденные дефекты, на эмфизему, на разрушение моря, на уничтожение сельскохозяйственных угодий, на голод, который должен был наступить. Миллионы американцев умирают от голода! Ты сукин сын, ты самый крупный массовый убийца со времен Гитлера!” Он перестал расхаживать по комнате, повернулся спиной, его голос срывался и звучал отстраненно, когда он признался: “Но мы все практиковали отрицание. И никто из нас не хотел признавать, что страной правят преступники. Мы просто не хотели верить, что это было убийство. Что это было массовое убийство. Мы думали, что это просто своего рода беспечность. Или невежество. Когда ничего подобного не было ... ”

Кроуэл кивнул и хрипло вставил: “Это было убийство. Предварительно, блядь, помедитировал”.

А затем Брайтсон и Марголис вошли в арку с пистолетами в руках. Брайтсон, молодой, коренастый чернокожий стражник с замысловатой серебристой прической, и Марголис, пузатый седовласый белый стражник. Где остальные? Это все, кто придет? Наркотики, черт бы побрал наркотики!

Кроуэл и Криспин перепрыгнули через диван и присели позади Аквисса; Кроуэл обхватил своей жилистой рукой горло Аквисса, почти раздробив ему трахею, удерживая его на месте на диване.

Нефилим шагнул за пианино, выпустив небрежную очередь автоматического огня по Марголису. Пропал без вести. Пули нефилимов прочертили кривую линию отверстий в стенах коридора, когда Марголис и Брайтсон отпрыгнули за край арки, с линии огня. “ Господи Иисусе, мать твою! - Пробормотал Брайтсон.

“ Вы, мужчины, держитесь стойко! Аквисс хрипло крикнул. “ Вызовите полицию! Вызовите других людей!

“Мы не можем найти остальных!” Крикнул Марголис. “Внешние телефонные линии отключены!”

“ Мистер Аквисс! Брайтсон крикнул из-за угла арки. “Нам лучше пойти и попытаться позвать на помощь, эти парни превосходят нас в вооружении!”

“ Нет! Нет, не уходи...

Кроуэл усилил удушающую хватку на горле Аквисса. - Заткнись, придурок.

Нефилим крикнул: “Эй, вы, мужчины, там, снаружи, хотите горячего Морфа? Это фармацевтика! Мы раздобыли его во время рейда фармацевтической промышленности, и это то же самое вкусное вещество, которое вы получали! Я дам вам унцию, если вы уйдете и забудете об этом! Просто скажи им, что мы справились со стариной Финчем и ты ничего не мог сделать!”

Колебание. Затем Марголис крикнул: “Черт возьми, да! Брось это, и я уйду!”

Они слышали, как Брайтсон шипит на Марголиса. “Черт возьми, так нельзя обращаться с человеком, он нанял тебя на десять лет!”

“ Он недоплачивал всем, кто когда-либо работал на него, Брайти! Пошел он и пошел ты тоже!”

Еще один вероломный ублюдок, подумал Аквисс.

Нефилим бросил пакет из-под сэндвичей, полный желтого порошка. Он проскользнул под аркой в коридор. Они слышали, как Марголис схватил его и убежал. Его удаляющиеся шаги по коридору. Ушел.

Нефилим крикнул: “Брось свой пистолет, ”Брайти", потому что я иду туда, и если ты вооружен..."

Брайтсон, благослови его господь, ответил двумя выстрелами, которые прозвучали диссонирующими, истеричными нотами, когда пули попали в пианино. Нефилим пригнулся, выругавшись себе под нос. Раздалась очередь из другого автоматического оружия, в коридоре, вне поля зрения. Крик боли. Звук чьего-то падения. Шаги. “Не стрелять!” Крикнул Мурьета, когда он появился в поле зрения. Он ухмылялся, в руках у него был маленький пистолет-пулемет. “Брайти убит, нефилим. Давайте вернемся к судебному разбирательству.

Кроуэл отпустил Аквисса. Давясь и изо всех сил стараясь выглядеть жалким, Аквисс повернулся к нефилиму. “Послушайте, давайте обсудим это. Я могу предложить тебе целое состояние. Ты... ты должен дать мне шанс...

“ У тебя был шанс. Нефилим вышел из-за пианино и указал на видеоэкран. Изображение застыло на лице умирающего от голода ребенка. “У него ничего не было. Ваша вина очевидна. Наказание...”

“ Ты не собираешься пытать меня, ” перебил Аквисс, теряя контроль. “ Ты не такой человек. Я знаю это. Это не так!”

“ Пытать тебя? Ты имеешь в виду заставить тебя медленно умирать — от рака? От голода? Нет, мы не варвары, Аквисс.

На самом деле они не собираются этого делать, подумал Аквисс. Он стоял на стуле, с аккуратно завязанной петлей палача на шее, с узлом за левым ухом. Веревка тянулась вверх, чтобы перекинуться через его красивые стропила из настоящего дерева. Они пытаются запугать меня, чтобы я что-то подписал, дал им денег.

“Я могу выписать вам большую сумму денег”, - сказал Аквисс.

“Ты мог бы помешать этому добраться и до нас”, - сказал Нефилим. “Если бы ты был жив. Ты дал нам номера своих счетов. Это поможет. Мы накормим кучу детей, прежде чем ваши швейцарские банки разберутся с этим. У тебя есть какие-нибудь последние слова?”

Теперь даже колени Аквисса грозили предать его. Они стали студенистыми. “Пожалуйста … Я не знал....”

“Ты продолжаешь это говорить”, - сказал Нефилим. “Но я продолжаю говорить: о, но ты, безусловно, знал. Эквисс— ты не задумывался” почему я так много знаю о внутренней работе твоего подразделения? Его голос дрогнул, но он продолжил. “ Я работал на тебя, Эквисс. Мы никогда не встречались, но я был одним из двухсот с лишним юристов, нанятых Акинсом. Вот так я получил в свои руки записи вашего брифинга. И тогда я подал в отставку. Когда я понял, что мы делаем. Я слышал это на пленке: тебе просто было все равно. У меня есть теория, Аквисс, что нужно быть настоящим социопатом, чтобы добраться до вершины американской индустрии. А социопат ничего не чувствует ни к кому, кроме самого себя. Так что не имело значения, что вы знали, что ваша компания помогает развязать массовый голод, в результате которого умрут миллионы. Вы ничего не чувствовали. В конце концов, ты жил там, где было безопасно...

Теперь они оба плакали: Аквисс и Нефилим. По разным причинам. Нефилим хрипло сказал: “Я был чертовски хорошим адвокатом. Я защищал вас, люди — я должен быть там, наверху, с вами, с веревкой на шее. И когда-нибудь я буду там, когда все это закончится. Сейчас. Это для Деррика”.

А потом он опрокинул ногой стул.

На этот и в последний раз кишечник Аквисса работал очень хорошо.

Остальные вернулись; грузовики были загружены тоннами припасенной еды. Никаких признаков федеральных войск или полиции. Все шло гладко. Осталось позаботиться только об одном, подумал нефилим: о самой последней освобожденной пище.

Это тоже было почти готово. Нефилим увидел, что Криспин почти закончил срезать мясо с тела Аквисса и складывать его в пакеты.

Дети не почувствовали бы разницы. Это могло бы спасти жизнь или две.

“ Что это за мясо, ты собираешься сказать им? Кроуэл улыбнулся. - Свинья?

“Нет”, - сказал Нефилим. “Нет, если я скажу им это, они могут догадаться, что это на самом деле”.

OceanofPDF.com

Трехсотлетие

Я

П.короче, что ты предлагаешь мне с этим делать? - спросил Олли.

“ Ты уклоняешься от ответа. Ты знаешь, что нужно делать. Тебе нужно пойти и купить его, - холодно сказала его сестра Лем.

— Послушай, мы можем сделать для него такую же из картона...

“Нет. Он бы на это не купился, у него должна быть настоящая вещь. Ткань. С официальным трехсотлетним медальоном на палочке. Он не так уж далеко зашел. И если мы этого не сделаем, Попс не подпишет релиз и умрет, так и не передав нам киоск, и тогда мы окажемся на улице. И ты самый старший, Олли-бой. Так что ты избран.

“Я не знаю, хочу ли я оставаться в этом грязном кубике. Я мог бы быть в "Ангелах". Я получил аттестат офицерской школы ”Ангелов ада" и не вижу причин, почему бы мне не...

“ Потому что так было бы хуже, вот почему. Ты же не веришь всему тому, что тебе говорят в вербовочном пункте "Ангелов" о велокорпусе, не так ли? У них все так же плохо, как и в армии, за исключением того, что у них есть Постановление о растлении, подтверждающее все, что они делают. Но подумаешь. Ты расслабляешься, но есть ли у тебя приличное место для сна?”

“ Ладно. Тогда ладно. Но— я пойду не один. Ни за что. Если мы собираемся достать это для него, ты пойдешь со мной, прикрывая. Потому что невозможно пройти два больших заезда по 53-й улице в одиночку, не получив это в спину.…. Слушай, ты уверен, что мы не можем устроить его в Третьем корпусе?

“ Я уверен. Я звонил. Во всех аптеках их нет, кроме одиннадцати.

“ Может быть, нам удастся закатить старика на сотый этаж. У него есть один.

“ У него микроволновые барьеры. Мы бы поджарились.

Олли вздохнул. “ Тогда пошли. И когда мы вернем его, я молю Бога, чтобы старый сукин сын был доволен им. Потому что если это не так, отец он или не Отец...

“ Ладно, не накачивайся. Пошли.

II.

Поначалу металлические улицы казались почти пустынными. Фрэги, банды джойбоев, хастлеры и слайдеры были там, просто вне поля зрения, но Охрана не пускала их на улицу во время Шествия в честь Трехсотлетия. Олли слышал, что процессия может пройти по 53-му уровню, но предполагал, что она пройдет по какому-нибудь менее полуразрушенному концу улицы. Возможно, все выглядело именно так.

Покрытые серо-белой пеной от выхлопов метановых двигателей и человеческих пор, стены из водорослевых волокон пяти этажей, видимые на 53-м уровне, слегка выпирали наружу под тяжестью избыточного населения — в каждой кабинке было на пять человек больше, чем предписано. Олли сжимал "Смит-и-Вессон" .44-й калибр он получил в четырнадцать лет, в День обращения с оружием. Сейчас, пять лет спустя, он держал его так, как другой человек держал бы распятие, и благочестиво что-то нашептывал ему, в то время как его глаза обшаривали изъеденные ржавчиной улицы, разбираясь в кучах мусора, ожидающих самосвала, в кучах отбросов, в полудюжине трупов, которые были такой же неотъемлемой частью любой улицы, как пожарные краны. Все уличные фонари, торчащие из искореженных и облупленных фасадов зданий, работали, а вентиляционные отверстия под потолком в опорах пласталевых балок 54-го уровня были заполнены воздухом, судя по разреженному смогу, окутывавшему темные дверные проемы. На улице было всего около двадцати пяти бездомных или бандитов, и ни одной машины — почти запустение, по сравнению с любым другим временем. Очевидно, процессия приближалась.

Олли и Лем, присев на корточки в дверях своего дома, перепроверили оружие и осмотрели тротуар в поисках мин-ловушек. “Я не вижу ничего, с чем мы не могли бы справиться”, - сказал Лем.

“ Мы не можем заглянуть ни в переулки, ни в дверные проемы, ни вон в тот вход в метро. И— ” Олли прервал вой сирены. Несколько оборванных силуэтов, шаркающих по улице, поспешили к дверным проемам на вопли, доносившиеся из динамиков на карнизах. Другие почти не смотрели вверх. “Похоже, все, что осталось, - это тупицы, которые ни черта не отличают от дерьма. Господи, они так далеко зашли, что не узнают чистых улиц, когда слышат это”.

Когда сирена стихла, Лем спросил: “Как давно ты в последний раз был на улице?”

“ Впервые за три года. Выглядит почти так же. Только больше придурков.

“ Всегда больше придурков. Их особо не потрошат, потому что у них нет денег.

“ Что ж. Пошли, может, нам удастся проскочить целых два квартала. Я имею в виду, поскольку улицы почти пусты...

“ Ты не был на улице три года. Ты не знаешь... — начал Лем.

“Ты джимми за то, что выходишь на улицу, когда тебе это не нужно. У нас на этаже есть все необходимое, там есть все аптеки и спа-салоны, и все равно везде одно и то же, а поскольку вы не можете покинуть Зону без разрешения или без сопровождения войск, зачем беспокоиться? ”

“ У нас есть полчаса, чтобы добраться до одиннадцатого корпуса. Давайте сделаем это.

Оба они были одеты в грязно-серую одежду, камуфляж, их лица были вымазаны серой золой, чтобы их бледность максимально сливалась со стенами.

Лем, высокая и худая, огонь в ее вьющихся рыжих волосах потушил пепел, встала и проверила связку метательных ножей; осмотрела "узи", который получила два года назад в День Обращения с оружием, и банки с кислотными бомбами, прикрепленные к двум ремням цвета хаки, крест-накрест пересекающим ее грудь.

Олли осмотрел свое снаряжение, удостоверился, что запасной пистолет, который он держал в наплечной кобуре, заряжен и готов к бою, ножи на пружинах, прикрепленные к предплечьям, заряжены. Его пистолет 44-го калибра заряжен и взведен.

Держась позади, пятясь, чтобы прикрывать тыл, они двинулись в путь, выглядя как какое-то странное двухголовое хищное существо. Очертания суровых металлических улиц сливались в сеть уличных фонарей, балок, лестниц и крадущихся фигур, казавшихся мрачно-нереальными из-за спертого воздуха и тусклого слизисто-желтого освещения. Вид, ограниченный металлическим потолком, и улица, слившаяся вдали, обладали всей элегантностью автомобиля, смятого в куб гидравлическим прессом. Олли настроил инфракрасные визоры, чтобы разглядеть темные логова. Осколок, там справа. Осколком оказалась женщина с обожженной левой грудью, чтобы освободить место для ремня от винтовки, и повязкой на правом глазу. Она ждала, прислонившись спиной к стене, ее нижняя половина тела была скрыта многоплановой кучей мусора. Олли не был на улице много лет, но признаки всегда были одни и те же: подозреваемый выглядел небрежно, расслабленно — и это было плохо. Если бы она не планировала нападать на них, то выглядела бы напряженной, защищающейся. Значит, она готовилась к прыжку.

Она была в двадцати футах от меня, справа внизу, стояла в проеме зарешеченной двери подвала.

Они взяли с собой 40 долларов за игрушку своего старика. Фрагсы чуяли деньги. Даже без гроша в кармане на них набросились бы из-за одежды, оружия и вообще из принципа.

Осколок сделал вид, что завязывает шнурок на ботинке. Сигнал. “Лежать!” Крикнул Олли.

Лем и Олли пригнулись, когда сообщник женщины выскочил из дверного проема справа от нее, и только глушение ее М-16 спасло их. Вмешался Лем и ударом снизу выпотрошил осколок и вытащил стилет, прежде чем она успела потянуться за другим оружием. К этому времени другая осколочница уже разворачивала винтовку, чтобы прицелиться. Олли уже навела .44.

Он нажал на спусковой крючок, пистолет рявкнул, отдача больно ударила его по запястью. Одноглазая женщина получила удар в живот, была отброшена назад, отскочила от стены и, наклонившись вперед, упала лицом вниз. Кровь окрасила красным ухмыляющееся лицо Роршаха на стене позади нее.

Он услышал, как Лем стреляет по другим осколкам, привлеченным выстрелами. Молодой человек упал, пистолет со звоном упал в канаву. Остальные нашли укрытие.

“ Давай! Они бросились бежать, пригибаясь к земле, преодолев еще сорок футов, три четверти первого квартала позади. "Еще квартал с четвертью", - подумал Олли. Что-то, описав жестяную дугу, ударилось о липкий металлический тротуар и с грохотом пролетело мимо правой ноги Олли; он повернулся и, схватив Лем за предплечье, потащил ее под прикрытие дверного проема. Граната взорвалась по другую сторону стены, разлетелись обломки непрочного стенного волокна, из ближайших ниш донесся смех, эхом отразившийся от далекого потолка, смех, пропитанный кислотой, как шрапнель, сразившая наповал двух наркоманов на другой стороне улицы. Голубой дым рассеялся.

Пуля ударила в стену рядом с головой Олли, разлетевшиеся осколки впились ему в кожу головы. Подавив страх — прошло три года — он присел, поводя прицелом взад-вперед по серо-черной гравировке проспекта. Снайпер? Откуда? Он посмотрел вверх — вон то окно, четвертый этаж. Отблеск от ствола. Он выхватил кислотный патрон и торопливо прикрепил его к пусковой пружине, приваренной к нижней стороне ствола его пистолета. Он взвел курок, прищурился и выстрелил. В тот же момент снайперская винтовка выстрелила, еще один выстрел был слишком высок. Затем в квартире снайпера взорвалась кислотная бомба. Крик, который начинался как грохот, становился все выше и выше по тону, заканчиваясь булькающим воем, который идеально сливался с возвращающейся с улиц сиреной, нарастающим, пронзительным воем. Снайпер, хлопая себя по кипящей коже, со скулежом выбросился из окна и, корчась, пролетел три этажа, ударившись головой о землю. Расчищая трупы снайпера, джой-бойз и двух мертвых женщин, осколки на мгновение отвлеклись. Поэтому Олли и Лем побежали зигзагами, чтобы стать плохими мишенями.

Бросившись через перекресток, они вызвали на себя огонь. Четыре резких щелчка, четыре щелчка — четыре промаха. Они достигли противоположного угла. Скорчившись за конической кучей экскрементов и пластиковых банок, их левая сторона была защищена выступающими металлическими боковыми стенками лестницы. - Осталось три четверти квартала, - сказал Лем.

Но осколки приближались справа, по меньшей мере дюжина пегих фигур торопливо переползала из тени в тень, как разбегающиеся тараканы.

Один из осколков застал другого врасплох и сунул ему клинок. Раздался булькающий кашель, и все.

“ Одним меньше, ” сказал Лем. - Но они будут сотрудничать, чтобы убить нас, прежде чем снова набросятся друг на друга.

Отрывистые фанфары, записанные на пленку, возвестили о начале процессии, посвященной трехсотлетию.

Улица тянулась ярдов на двадцать от сточной канавы до сточной канавы. Процессия заполнила улицу на полквартала: два длинных шестиколесных бронированных красно-бело-синих седана, окруженные двенадцатью патрулями безопасности. Записанный голос из хромированной решетки радиатора передней части седана снова и снова объявлял:

РАДУЙТЕСЬ ДНЮ НЕЗАВИСИМОСТИ, РАДУЙТЕСЬ ДНЮ НЕЗАВИСИМОСТИ, РАДУЙТЕСЬ ДНЮ НЕЗАВИСИМОСТИ МЭР ПРИВЕТСТВУЕТ ВСЕХ ГРАЖДАН В СЕЙМУРСКОМ КОЛИЗЕЕ В ЧЕТЫРЕ ЧАСА ДНЯ НА ВЕЧЕРИНКЕ ПУБЛИЧНЫХ КАЗНЕЙ, РАДУЙТЕСЬ ДНЮ НЕЗАВИСИМОСТИ, РАДУЙТЕСЬ, РАДУЙТЕСЬ

Сквозь тонированное в зеленый цвет стекло низкого, обшитого сталью лимузина Олли смутно различал лица первосвященника Международной церкви Сан Мун, сидевшего рядом с человеком, которого он назначил мэром, имени которого Олли вспомнить не мог. Несколько символических пуль отскочили от лобового стекла лимузина. Силуэты внутри помахали лицам, столпившимся у окон. Горсть экскрементов забрызгала крышу, которую мгновение спустя смыли крошечными шлангами в раме лобового стекла. Один из охранников запустил микроволновый снаряд в квартиру, из которой были выброшены экскременты; раздалась белая вспышка и крик, из разбитого окна повалила тонкая струйка дыма.

Охранные циклы представляли собой трехколесные мотоциклы, приводимые в движение, как и лимузины, метановыми двигателями, питаемыми газами, выделяемыми из человеческих экскрементов. Испуская синие газы, они медленно катились рядом с Олли и Лемом. Копы внутри - фигуры из блестящей черной кожи, головы полностью заключены в черные непрозрачные шлемы, защищенные раструбами из прозрачной пластали, из которых торчало их разнообразное оружие, напоминающее морды кобр. Ближайший к Олли коп методично уничтожал наркоманов и неосторожных осколочников небрежными вспышками из своей микроволновой винтовки, установленной на рукоятке. “ Эй, ” выдохнул Олли, - может быть, они нам помогут. Если вы позовете их, они не придут, но поскольку они прямо здесь, если мы попросим их помочь добраться до угла, они не смогут отказать, ведь мы прямо перед ними и все такое. Черт возьми, на глазах у Верховного Жреца ...”

— Олли, не будь мудаком...

Но Олли уже был на улице, размахивая руками и крича: “Нам нужен сопровождающий, еще немного, мы граждане, мы должны пойти в дом Одиннадцать, чтобы купить...”

Он упал ничком и перекатился, морщась, когда невидимый микроволновый луч обжег ему спину. Коп выстрелил снова, но Лем бросил дымовую шашку, и Олли воспользовался густым желтым облаком, чтобы вернуться в укрытие.

- Жаль, что я не могу позволить себе одну из этих микроволновых винтовок, - задумчиво заметил Лем.

- Эй, Лем, может быть, если мы будем держаться чуть позади процессии, то сможем использовать это как прикрытие и пройти остаток пути.

Лем кивнул, и они ушли.

Большинство осколков были расплющены, чтобы избежать микроволновых лучей; копы проигнорировали их прикрытый тыл, поэтому Олли и Лем побежали позади, а впереди замаячило здание Одиннадцать. Олли ухмыльнулся. Вот! Лестница!

Они преодолевали два пролета вверх по лестнице, когда двери одиннадцатого корпуса распахнулись, и стайка веселых мальчиков, никому из которых не было больше двенадцати лет, бросилась прямо под рефлекторный огонь Лема и Олли. Но их было слишком много, чтобы стрелять насмерть с близкого расстояния. Пятеро упали, еще десять набросились на них — обнаженные, если не считать поясов, ощетинившихся самодельными ножами. Их щербатые рты визжали, пуская слюни, как у безумных эльфов, они радостно щебетали и рычали. Их желтоватые, чумазые лица — теперь размытые — были рябыми, глаза безумными. Размахивая рукояткой пистолета в правой руке и ножом с пружинящим механизмом в левой, Олли наносил удары по маленьким лицам, и время замедлилось: полетели осколки черепа и зубы, руки с черными ногтями вцепились в его лицо, его собственная кровь запотела на забралах очков.

Олли рванулся вперед, пиная ногами и локтями, чувствуя, как искореженный осколок металла глубоко впился ему в бедро, еще один под левой лопаткой, еще один в правую грудную мышцу. Он был в двух футах от двери. Он оставил свой нож в чьих-то ребрах. Он взглянул на Лем, трое из них были у нее на спине, вцепившись, как детеныши шимпанзе, безжалостно царапая ее голову, вгрызаясь в уши неровными желтыми зубами. Он стащил их с нее левой рукой, яростно выкручиваясь, чтобы они не попали ему в спину, и размозжил голову другому, который яростно бил его по глазам, — а потом они с Лемом оказались за дверью.

Внутри было прохладно и тихо.

Молодой человек, сторож, жующий синтабетель и косящийся на них, опираясь на швабру, сказал: “У тебя в теле несколько дырок”.

“ Где— ” Олли перевел дыхание. Он почувствовал слабость. Правая нога пропитана кровью — надо перевязать ее, прежде чем возвращаться, подумал он, попробовать еще раз, спросить: “Где мы покупаем ... флаги?”

- Пятьдесят четвертого уровня, если у него еще что-нибудь осталось.

III.

Удача была на их стороне. Они вернулись с еще двумя ранениями. Пуля 22-го калибра в правой руке Лема, пуля от пистолета "зип" в левой икре Олли.

Лем тяжело опустилась за дверью, чтобы перевязать раны и отдохнуть. Олли забрал у нее флаг и, пошатываясь, вошел в их двухкомнатную квартиру, осторожно переступая через детей, спящих на переполненном полу, стараясь не пошатнуться. У него кружилась голова, его подташнивало. Крошечная каморка, казалось, сжималась и кружилась, заляпанные желто-белые занавески над альковом, где на армейской койке умирал его отец, превратились в тянувшиеся к нему руки прокаженного. Он выругался, сжимая правой рукой маленький свернутый флажок. Он чувствовал, что не может сделать больше ни шага.

Олли опустился на свободное место на полу. Он устало толкнул одного из спящих детей. Восьмилетняя Сандра. Она проснулась бледным ребенком с ввалившимися глазами, почти лысым, с несколькими прядями тонких льняных волос. “Отнеси это Папаше”. Он сказал ей. “Флаг. Скажи ему, пусть подпишет это чертово освобождение”.

При виде флага глаза маленькой девочки вспыхнули. Она выхватила яркое знамя и выбежала в холл, не обращая внимания на крики Олли.

Она получила три доллара за флаг от человека Сотого уровня.

Пенни в год.

OceanofPDF.com

Вид Принадлежности*

Ямогла быть в "Клубе Жюстин", или у Джимбо, или у Сэда Джека, или у "Рафтеров"; Коретти никогда не мог точно сказать, где он впервые увидел ее. В любой момент она могла оказаться в любом из этих баров. Она плыла сквозь подводный период полураспада бутылок и стеклянной посуды и медленный водоворот сигаретного дыма. … она двигалась в своей естественной стихии, один такт за другим.

Теперь Коретти вспоминал их первую встречу так, словно видел ее не с того конца мощного телескопа, маленькую, четкую и очень далекую.

Первым он заметил ее в фойе "Бэкдор". Это место называлось "Бэкдор", потому что в него входили через узкий переулок. Стены переулка были испещрены граффити, на фонарях в клетках трепетали мотыльки. Хлопья от выкрашенных в белый цвет кирпичей хрустели под ногами. А затем вы протискиваетесь в полутемное пространство, населенное слегка сбивающим с толку ощущением присутствия полудюжины других баров, которые пытались и потерпели неудачу в том же зале при разных менеджерах. Коретти иногда заходил туда, потому что ему нравилась усталая улыбка чернокожего бармена, а также потому, что немногочисленные посетители редко пытались завязать дружеские отношения.

Он не очень умел разговаривать с незнакомцами, ни на вечеринках, ни в барах.

Ему было хорошо в местном колледже, где он читал лекции по вводной лингвистике; он мог поговорить с заведующим своей кафедрой о последовательности и вариантах вступлений к разговору. Но он никогда не мог заговорить с незнакомцами в барах или на вечеринках. Он ходил не на многие вечеринки. Он ходил во многие бары.

Коретти не знал, как одеваться. Одежда была языком, а Коретти - чем-то вроде заикающегося портного, неспособного сформулировать элементарное связное заявление о моде, которое заставило бы незнакомцев чувствовать себя непринужденно. Его бывшая жена сказала ему, что он одевался как марсианин; что он не выглядел так, словно принадлежал какому-либо месту в городе. Ему не понравилось, что она это сказала, потому что это была правда.

У него никогда не было такой девушки, как та, что сидела, слегка выгнув спину, в подводном свете, льющемся на стойку бара в задней части зала. Тот же свет был ввинчен в линзы очков бармена, вмотан в горлышки рядов бутылок, тускло отражался в зеркале. При таком освещении ее платье было зеленым, как молодая кукуруза, словно с него наполовину сняли шелуху, открывая спину, ложбинку и большую часть бедер через разрезы сбоку. В ту ночь ее волосы отливали медью. И в ту ночь ее глаза были зелеными.

Он решительно протиснулся между пустыми столиками из хрома и пластика, пока не добрался до бара, где заказал неразбавленный бурбон. Он снял свою спортивную куртку и, когда сел на табурет от нее, так и остался держать ее на коленях. "Отлично", - закричал он про себя, - "она подумает, что ты прячешь эрекцию". И он был поражен, осознав, что ему есть что скрывать. Он изучал себя в зеркале за стойкой бара: мужчина лет тридцати с редеющими темными волосами и бледным узким лицом на длинной шее, слишком длинной для открытого воротника нейлоновой рубашки с трехцветными гравюрами автомобилей 1910 года выпуска. На нем был галстук с широкими темно-бордовыми и черными диагоналями, слишком узкий, как он полагал, для того, что он теперь считал гротескно длинными концами воротника. Или это был неправильный цвет. Что-нибудь.

Рядом с ним, в темной прозрачности зеркала, зеленоглазая женщина была похожа на Ирму Ла Дус. Но, присмотревшись поближе, изучая ее лицо, он вздрогнул. Лицо, как у животного. Красивое лицо, но простое, хитрое, двумерное. "Когда она почувствует, что ты на нее смотришь, — подумал Коретти, - она одарит тебя улыбкой, презрительным весельем - или тем, чего ты ожидаешь".

- Могу я, эм, угостить вас выпивкой? - выпалил Коретти.

В такие моменты Коретти охватывал мучительно жесткий лингвистический тик школьного учителя. Um. Он поморщился. Гм.

“ Вы не хотели бы, эм, угостить меня выпивкой? Как мило с вашей стороны, ” сказала она, удивив его. “ Это было бы очень мило. Отстраненно он заметил, что ее ответ был таким же неестественным и неуверенным, как и его собственный. Она добавила: “Том Коллинз по этому случаю был бы прекрасен”.

По такому случаю? Мило? Взволнованный, Коретти заказал два напитка и расплатился.

Крупная женщина в джинсах и ковбойской рубашке с вышивкой подошла к стойке рядом с ним и попросила у бармена сдачу. “ Ну, привет, - сказала она. Затем она с важным видом подошла к музыкальному автомату и включила песню Конвея и Лоретты “Из-за тебя наши дети такие уродливые”. Коретти повернулся к женщине в зеленом и, запинаясь, пробормотал:

“Вам нравится музыка кантри и вестерн?” Вам нравится ...? Он втайне застонал от своей фразы и попытался улыбнуться.

- Да, конечно, - ответила она с едва заметной ноткой в голосе, - конечно, хочу.

Девушка-пастушка села рядом с ним и спросила, подмигивая: “Этот маленький ужас доставляет тебе неприятности?”

И леди в зеленом со звериными глазами ответила: “О, черт возьми, нет, милая, я положила на него глаз”. И рассмеялась. Как раз то количество смеха, которое нужно. Та часть Коретти, которая была диалектологом, беспокойно зашевелилась; слишком совершенная смена фраз и интонаций. Актриса? Талантливый имитатор? Слово "имитирующий" внезапно всплыло у него в голове, но он отогнал его, чтобы изучить ее отражение в зеркале; ряды бутылочек закрывали ее грудь, как платье из стекла.

“Меня зовут Коретти”, - сказал он, и его словесный полтергейст внезапно перешел в совершенно неубедительный режим крутого парня, - “Майкл Коретти”.

- Очень приятно, - сказала она слишком тихо, чтобы услышала другая женщина, и снова скатилась к неубедительной пародии на Эмили Пост.

- Конвей и Лоретта, - сказала пастушка, ни к кому конкретно не обращаясь.

“ Антуанетта, ” представилась женщина в зеленом и склонила голову. Она допила свой напиток, притворилась, что смотрит на часы, чертовски вежливо поблагодарила за выпивку и ушла.

Десять минут спустя Коретти шел за ней по Третьей авеню. Он никогда в жизни ни за кем не следил, и это одновременно пугало и возбуждало его. Сорок футов казались разумным расстоянием, но что ему делать, если она случайно оглянется через плечо?

Третья авеню - не темная улица, и именно там, в свете уличного фонаря, похожего на освещение сцены, она начала меняться. Улица была пустынна.

Она переходила улицу. Она сошла с тротуара, и это началось. Все началось с оттенков в ее волосах — сначала он подумал, что это отражения. Но там не было неона, который отбрасывал бы появляющиеся цветные пятна, цвета скользили и сливались, как масляные пятна. Затем краски исчезли, и через три секунды она стала белой-белокурой. Он был уверен, что это игра света, пока ее платье не начало извиваться, скручиваясь на ее теле, как термоусадочный пластик. Часть его полностью отвалилась и лежала вьющимися клочьями на тротуаре, сброшенная, как шкура какого-то сказочного животного. Когда Коретти проходил мимо, это была зеленая пена, шипящая, растворяющаяся, исчезающая. Он снова посмотрел на нее, и платье оказалось другим, из зеленого атласа, переливающегося отблесками. Ее туфли тоже изменились. Плечи были обнажены, если не считать тонких бретелек, перекрещивающихся на пояснице. Ее волосы стали короткими и торчащими торчком.

Он обнаружил, что стоит, прислонившись к витрине ювелирного магазина, и его дыхание становится прерывистым и резким из-за сырости осеннего вечера. Он слышал сердцебиение дискотеки за два квартала отсюда. По мере того как она приближалась к нему, ее движения начали неуловимо приобретать новый ритм — смещение акцента в покачивании бедер, в том, как она ставила каблуки на тротуар. Швейцар пропустил ее, едва заметно кивнув. Он остановил Коретти, уставился на его водительские права и нахмурился при виде спортивной куртки. Коретти с тревогой вгляделся в полосу света на вершине молочно-белой пластиковой лестницы за спиной швейцара. Она исчезла там, в роботизированном сверкании и избыточном грохоте.

Мужчина неохотно пропустил его, и он затопал вверх по лестнице, его поспешность мешала свету под прозрачными пластиковыми ступенями.

Коретти никогда раньше не был на дискотеке. Он нервно пробирался сквозь танцующих, моду и механические городские песнопения, гремевшие из огромных динамиков. Он искал ее почти вслепую на усеянном позами танцполе, среди стробоскопических огней.

И нашел ее в баре, она пила высокий зловещий коктейль и слушала молодого человека, одетого в свободную рубашку из светлого шелка и очень узкие черные брюки. Она кивала с интервалами, которые Коретти счел уместными. Коретти сделал заказ, указав на бутылку бурбона. Она выпила пять высоких бокалов, а затем последовала за молодым человеком на танцпол.

Она двигалась в совершенном согласии с музыкой, принимая ряд поз; она прошла всю предписанную последовательность, грациозно, но не искусно, идеально вписываясь в нее. Всегда, всегда идеально вписывалась. Ее спутник танцевал механически, с усилием выполняя ритуал.

Когда танец закончился, она резко повернулась и нырнула в гущу толпы. Движущаяся толпа сомкнулась вокруг нее, как нечто расплавленное.

Коретти нырнул вслед за ней, не сводя с нее глаз - и он был единственным, кто следил за ее переодеванием. К тому времени, как она добралась до лестницы, у нее были каштановые волосы, и на ней было длинное синее платье. В ее волосах, за правым ухом, расцвел белый цветок; теперь ее волосы были длиннее и прямее. Ее грудь стала немного больше, а бедра чуть тяжелее. Она поднималась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и тогда он испугался за нее. Все эти напитки.

Но алкоголь, казалось, вообще не оказал на нее никакого действия.

Не сводя с нее глаз, Коретти последовал за ней, его сердце бешено стучало за спиной, уверенное, что в любой момент она обернется, бросит на него свирепый взгляд и позовет на помощь.

Пройдя два квартала по третьему, она свернула к Лотарио. Теперь в ее походке было что-то другое. "Лотарио" представлял собой тихий комплекс комнат, увешанных папоротниками и зеркалами в стиле ар-деко. С потолка свисали искусственные лампы из цветного стекла, чередующиеся с вентиляторами с деревянными лопастями, которые вращались слишком медленно, чтобы разогнать струйки дыма, плывущие сквозь нарочито мягкий гул разговоров. После дискотеки "Лотарио" показался знакомым и успокаивающим. Джазовый пианист в рубашке в тонкую полоску и небрежно завязанном галстуке мягко конкурировал с разговорами и смехом за дюжиной столиков.

Она была у стойки; стулья были заняты лишь наполовину, но Коретти выбрал столик у стены, в тени миниатюрной пальмы, и заказал бурбон.

Он выпил бурбон и заказал еще. Алкоголь сегодня почти не ощущался.

Она сидела рядом с молодым человеком, еще одним молодым человеком с обычными невыразительными правильными чертами лица. На нем были желтая рубашка для гольфа и отглаженные джинсы. Ее бедро касалось его бедра, совсем чуть-чуть. Казалось, они не разговаривали, но Коретти чувствовал, что они каким-то образом общаются. Они слегка наклонились друг к другу в молчании. Коретти чувствовал себя странно. Он пошел в туалет и ополоснул лицо водой. Возвращаясь, ему удалось пройти в трех футах от них. Их губы не шевелились, пока он не оказался в пределах слышимости.

Они по очереди пробормотали реалистичную болтовню:

“... видел его более ранние фильмы, но...”

- Но он довольно потакает своим желаниям, тебе не кажется?

“Конечно, но в том смысле, что ...”

И впервые Коретти понял, что это такое и какими они должны быть. Они были из тех, кого вы видите в барах, которые, кажется, выросли там, которые, кажется, действительно чувствуют себя там как дома. Не пьяницы, а человеческие приспособления. Функции бара. Вид принадлежности.

Что-то в нем жаждало конфронтации. Он дошел до своего столика, но обнаружил, что не может сесть. Он повернулся, глубоко вздохнул и деревянной походкой направился к бару. Ему хотелось похлопать ее по гладкому плечу и спросить, кто она такая, и что именно она собой представляет, и указать на холодную иронию того факта, что именно он, Коретти, марсианский костюмер, подслушивающий, посторонний, тот, чья одежда и разговоры никогда не подходили друг другу, наконец разгадал их тайну.

Но его нервы не выдержали, и он просто сел рядом с ней и заказал бурбон.

- Но тебе не кажется, - спросила она своего спутника, - что все относительно?

Два места позади ее спутника были быстро заняты парой, которая разговаривала о политике. Антуанетта и рубашка для гольфа плавно подхватили политическую тему, перерабатывая ее, говоря достаточно громко, чтобы ее услышали. Ее лицо, когда она говорила, ничего не выражало. Птичья трель на ветке.

Она так удобно устроилась на своем стуле, словно это было гнездышко. Рубашка для гольфа оплатила напитки. У него всегда была точная сдача, если только он не хотел оставить чаевые. Коретти наблюдал, как они методично расправляются с шестью коктейлями каждый, словно насекомые, питающиеся нектаром. Но их голоса не стали громче, щеки не покраснели, и когда они наконец встали, в их движениях не было и следа опьянения — слабости, подумал Коретти, бреши в их маскировке.

Они не обращали на него абсолютно никакого внимания, пока он следовал за ними через три бара подряд.

Войдя в "Уэйлонз", они преобразились так быстро, что Коретти с трудом уловил этапы изменения. Это было одно из тех заведений, где на дверях туалетов надписи "Пойнтеры" и "Сеттеры", а на банках с вяленой говядиной и маринованными сосисками - маленькая табличка под сосну: "У нас сделка с банком". Здесь не подают пиво, и мы не обналичиваем чеки.

В "Уэйлоне" она была пухленькой, и под глазами у нее были темные впадины. На ее брючном костюме из полиэстера были пятна от кофе. Ее спутник был одет в джинсы, футболку и красную бейсболку с красно-белой нашивкой Peterbilt. Коретти рисковал потерять их, когда провел безумную минуту в “Указателях”, растерянно моргая при виде написанной от руки картонной таблички с надписью: "Мы стремимся угодить - и вы, пожалуйста, тоже стремитесь".

Третья авеню терялась у набережной в окаменевшем нагромождении кирпичной кладки. В последнем квартале тротуар через определенные промежутки был испачкан яркой рвотой, а старики дремали перед черно-белыми телевизорами, навеки запечатанные за запотевшими зеркальными стеклами выцветших отелей.

У бара, который они там обнаружили, не было названия. Бубновый туз постепенно осыпался на немытом окне, а лицо бармена напоминало сжатый кулак. FM-транзистор в пластике цвета слоновой кости доносил легкий рок до неровных рядов пустых столиков. Они пили пиво и шоты. Теперь они были старыми, две шифровки, которые пили и курили при свете голых лампочек, кашляя над пачкой мятых "Кэмел", которую она достала из кармана грязного коричневого плаща.

В 2:25 они были в холле на крыше нового гостиничного комплекса, возвышающегося над набережной. На ней было вечернее платье, а на нем - темный костюм. Они пили коньяк и делали вид, что любуются городскими огнями. Каждый из них выпил по три коньяка, а Коретти наблюдал за ними за двумя унциями дикой индейки в бокале для хайбола Waterford crystal.

Они пили до последнего звонка. Коретти последовал за ними в лифт. Они вежливо улыбнулись, но в остальном проигнорировали его. Перед отелем стояли два такси; они сели в одно, Коретти - в другое.

- Следуйте за тем такси, - хрипло сказал Коретти, протягивая последнюю двадцатку пожилому водителю-хиппи.

“Конечно, чувак, конечно ...” Водитель преследовал другое такси шесть кварталов, до другого, более скромного отеля. Они вышли и вошли. Тяжело дыша, Коретти медленно выбрался из кабины.

Его охватила ревность: к олицетворению соответствия, к этой женщине, которая не была женщиной, к этим человеческим обоям. Коретти посмотрел на отель — и потерял самообладание. Он отвернулся.

Он пошел домой пешком. Шестнадцать кварталов. В какой-то момент он понял, что не пьян. Совсем не пьян.

Утром он позвонил, чтобы отменить раннее занятие. Но похмелье так и не прошло. Во рту у него не пересохло, и, посмотрев на себя в зеркало в ванной, он увидел, что его глаза не налиты кровью.

Днем он заснул, и ему приснились люди с овечьими лицами, отражающиеся в зеркалах за рядами бутылок.

В тот вечер он пошел ужинать один - и ничего не ел. Еда почему-то напоминала ему о себе. Он помешал его, чтобы все выглядело так, будто он немного поел, расплатился и пошел в бар. И еще один. И еще один бар, в поисках ее. Теперь он пользовался своей кредитной карточкой, хотя уже сильно пострадал от Visa. Если он и увидел ее, то не узнал.

Иногда он наблюдал за отелем, в который, как он видел, она входила. Он внимательно присматривался к каждой паре, которая приходила и уходила. Не то чтобы он был способен распознать ее только по внешности — но должно было быть какое-то чувство, своего рода интуитивное узнавание. Он наблюдал за парами и никогда не был уверен.

В последующие недели он систематически посещал все пьяные заведения в городе. Вооружившись сначала картой города и пятью разорванными желтыми страницами, он постепенно перешел к более малоизвестным заведениям, местам с незарегистрированными номерами. У некоторых вообще не было телефона. Он присоединился к сомнительным частным клубам, обнаружил нелицензионные притоны после работы, куда можно было прийти с собой, и нервно сидел в темных комнатах, посвященных областям маргинальной сексуальности, о существовании которых он и не подозревал.

Но он продолжал то, что стало его ежевечерним обходом. Он всегда начинал с черного хода. Ее никогда не было ни там, ни в следующем месте, ни на следующей. Бармены знали его, и им нравилось, когда он заходил, потому что он постоянно приносил напитки и, казалось, никогда не напивался. Итак, он немного поглазел на других посетителей — и что? Коретти потерял работу.

Он слишком часто пропускал занятия. Он стал следить за отелем, когда мог, даже днем. Его видели в слишком многих барах. Казалось, он никогда не менял одежду. Он отказывался от вечерних занятий. Он прерывал лекцию на середине, когда отворачивался и рассеянно смотрел в окно.

Втайне он был рад, что его уволили. На факультетских обедах, когда он не мог есть, на него странно смотрели. И теперь у него было больше времени для поисков.

Коретти нашел ее в 2:15 утра в среду в гей-баре под названием the Barn. Обшитое панелями из грубого дерева, увешанное поводьями и ржавеющим сельскохозяйственным оборудованием, заведение наполнилось пронзительным запахом духов, смеха и пива. Она была всеобщей хихикающей сестрой, в голубом платье с блестками, с зеленым пером в уложенных каштановых волосах. Сквозь охватившее его чувство почти клеточного облегчения Коретти осознал своего рода восхищение, странную гордость, которую он теперь испытывал к ней — и ей подобным. Здесь она тоже была своим местом. Она была представительным типом, ведьмой-педиком, которая не представляла угрозы ни для королев, ни для их мясников. Ее спутник превратился в нестареющего мужчину с тщательно посеребренными висками, в свитере из ангоры и тренче.

Они пили и пили, и пошли, смеясь — смеясь именно таким смехом, как надо, — под дождь. Такси ждало, его дворники повторяли биение сердца Коретти.

Неуклюже ступая по мокрому тротуару, Коретти юркнул в такси, опасаясь их реакции.

Коретти сидел на заднем сиденье рядом с ней.

Мужчина с седыми висками заговорил с водителем. Водитель пробормотал что-то в микрофон, переключил передачу, и они скрылись под дождем на темных улицах. Городской пейзаж не произвел никакого впечатления на Коретти, который, заглянув внутрь себя, увидел, как такси остановилось, серый мужчина и смеющаяся женщина выталкивают его из машины и, улыбаясь, указывают на ворота психиатрической больницы. Или: такси останавливается, пара оборачивается, печально качая головами. И дюжину раз ему казалось, что такси останавливается на пустой боковой улице, где они методично душат его. Коретти оставили мертвым под дождем. Потому что он был посторонним.

Но вот они подъехали к отелю Коретти.

В тусклом свете фонаря на крыше такси он внимательно наблюдал, как мужчина полез в карман пальто за деньгами. Коретти отчетливо видел подкладку пальто, и она была одним целым со свитером из ангоры. Бумажник там не выпирал, как и кармана. Но что-то вроде разреза расширилось. Она открылась, когда пальцы мужчины коснулись ее, и из нее высунулись деньги. Три сложенные банкноты плавно высунулись из щели. Деньги были слегка влажными. Когда мужчина развернул ее, она высохла, как крылья мотылька, только что вылупившегося из куколки.

“ Сдачу оставьте себе, ” сказал продавец, выбираясь из кабины. Антуанетта выскользнула, и Коретти последовал за ней, мысленно видя только щель. Щель влажная, с красными краями, как жабры.

Вестибюль был пуст, и портье склонился над кроссвордом. Пара молча пересекла вестибюль и вошла в лифт, Коретти последовал за ней. Один раз он попытался поймать ее взгляд, но она проигнорировала его. И однажды, когда лифт поднимался на семь этажей выше дома Коретти, она наклонилась и понюхала хромированную настенную пепельницу, как собака, обнюхивающая землю.

В отелях поздно ночью никогда не бывает тихо. В коридорах никогда не бывает полной тишины. Слышны бесчисленные едва слышные вздохи, шелест простыней и приглушенные голоса, произносящие отрывки из сна. Но в коридоре девятого этажа Коретти, казалось, двигался в абсолютном вакууме, беззвучно, его ботинки совершенно бесшумно ступали по бесцветному ковру, и даже биение его чужого сердца растворялось в расплывчатом узоре, украшавшем обои.

Он попытался сосчитать маленькие пластиковые овалы, привинченные к дверям, на каждом из которых были свои три цифры, но коридор, казалось, тянулся бесконечно. Наконец мужчина остановился перед дверью, облицованной, как и все остальные, имитацией розового дерева, и положил руку на замок, прижав ладонь к металлу. Что-то тихо скрипнуло, а затем механизм щелкнул, и дверь распахнулась. Когда мужчина убрал руку, Коретти увидел серовато-розовый осколок кости в форме ключа, влажно втянувшийся в бледную плоть.

В этой комнате не горел свет, но тусклая неоновая аура города проникала сквозь жалюзи и позволяла ему видеть лица дюжины или больше людей, которые сидели на кровати, диване, креслах и табуретках на кухне. Сначала он подумал, что их глаза открыты, но потом понял, что тусклые зрачки скрыты под мигательными мембранами, третьими веками, которые отражали слабые оттенки неонового света от окна. На них было все, что требовалось в последнем баре: бесформенные пальто Армии спасения соседствовали с яркой одеждой для отдыха в пригороде, вечерние платья - с пыльной фабричной одеждой, байкерская кожа от brushed Harris tweed. Со сном вся ложная человечность исчезла.

Они устраивались на ночлег.

Его пара уселась на край пластиковой столешницы на кухне, а Коретти в нерешительности застыл посреди пустого ковра. Казалось, световые годы этого ковра отделяли его от остальных, но что-то звало его через расстояние, обещая покой и сопричастность. И все же он колебался, дрожа от нерешительности, которая, казалось, исходила из генетического ядра каждой клетки его тела.

Пока они не открыли глаза, все одновременно, мембраны не сдвинулись в стороны, открывая чуждое спокойствие обитателей самой темной впадины океана.

Коретти закричал и бросился бежать по коридорам и вниз по гулким бетонным лестницам навстречу прохладному дождю и почти пустым улицам.

Коретти так и не вернулся в свой номер на третьем этаже того отеля. Скучающий домашний детектив собрал тексты по лингвистике, единственный чемодан с одеждой, и в конце концов они были проданы на аукционе. Коретти снял комнату в пансионе, которым управляла мрачная баптистская трезвенница, которая читала молитву перед каждым переваренным ужином. Она не возражала, что Коретти никогда не присоединялся к ним за ужином; он объяснил, что на работе его кормят бесплатно. Он лгал свободно и умело. Он никогда не пил в пансионе и никогда не возвращался домой пьяным. Мистер Коретти был немного странным, но всегда вовремя платил за квартиру. И он был очень тихим.

Коретти перестал ее искать. Он перестал ходить по барам. Он пил из бумажного пакета, когда шел на работу и обратно на склад издательства, расположенный в районе, где промышленное зонирование допускало несколько баров.

Он работал по ночам.

Иногда на рассвете, сидя на краю неубранной постели и проваливаясь в сон — теперь он никогда не спал лежа, — он думал о ней. Антуанетта. И они. Принадлежащий вид. Иногда он мечтательно размышлял .... Возможно, они были похожи на домовых мышей, разновидность мелких животных, эволюционировавших для жизни только в стенах искусственных сооружений.

Разновидность животных, питающихся только алкогольными напитками. Благодаря особому метаболизму они превращают алкоголь и различные белки из смешанных напитков, вина и пива во все, что им нужно. И они могут меняться внешне, как хамелеон или морской окунь, для защиты. Поэтому они могут жить среди нас. И, возможно, подумал Коретти, они растут поэтапно. На ранних стадиях они казались людьми, ели пищу, которую едят люди, ощущая свою разницу только в смутном беспокойстве оттого, что они чужаки.

Разновидность животного со своей хитростью, своим особым набором городских инстинктов. И способностью узнавать себе подобных, когда они рядом. Может быть.

А может, и нет.

Коретти погрузился в сон.

В среду, через три недели после начала его новой работы, его квартирная хозяйка открыла дверь — она никогда не стучала — и сказала ему, что его просят к телефону. В ее голосе звучала обычная подозрительность, и Коретти последовал за ней по темному коридору в гостиную на втором этаже к телефону.

Поднеся старомодный черный инструмент к уху, он услышал сначала только музыку, а затем стену звуков, распадающуюся на фрагменты разговоров. Смех. Никто не заговорил с ним из-за шума в баре, но песня на заднем плане звучала как “Из-за тебя наши дети такие уродливые”.

А затем гудок, когда абонент повесил трубку.

Позже, оставшись один в своей комнате, прислушиваясь к твердым шагам хозяйки внизу, Коретти понял, что не было никакой необходимости оставаться на месте. Пришла повестка. Но хозяйка квартиры потребовала уведомления за три недели, если кто-то захочет уехать. Это означало, что Коретти задолжал ей деньги. Инстинкт подсказывал ему оставить это для нее.

Рабочий-христианин в соседней комнате кашлянул во сне, когда Коретти встал и пошел по коридору к телефону. Коретти сказал бригадиру вечерней смены, что увольняется с работы. Он повесил трубку, вернулся в свою комнату, запер за собой дверь и медленно разделся, пока не предстал обнаженным перед литографией Иисуса в яркой рамке над бюро из коричневой стали.

А затем отсчитал девять десяток. Он аккуратно положил их рядом с табличкой с изображением молящихся рук, украшавшей крышку бюро.

Это были красивые деньги. Это были совершенно хорошие деньги. Он заработал их сам.

На этот раз ему не хотелось вести светскую беседу. Она пила "маргариту", и он заказал то же самое. Она расплатилась, извлекая деньги ловким движением руки между грудей, покачивающихся в глубоком вырезе платья. Он мельком заметил, что там закрываются жабры. В нем поднялось возбуждение — но почему-то на этот раз оно не вылилось в эрекцию.

После третьей "маргариты" их бедра соприкоснулись, и что-то растеклось по нему медленными волнами оргазма. Там, где они соприкасались, было липко; участок размером с подушечку его большого пальца, где ткань разошлась. В нем было двое мужчин: тот, что внутри, слившийся с ней в полном клеточном единстве, и оболочка, которая небрежно сидела на табурете у бара, поставив локти по обе стороны от своего бокала, поигрывая пальцами с палочкой для коктейля. Добродушно улыбаясь в пространство. Спокойствие в прохладном полумраке.

И однажды, но только однажды, какая-то далекая тревожная часть его заставила Коретти взглянуть вниз, туда, где пульсировали нежно-рубиновые трубки, а в тени между ними шевелились усики с острыми губками. Как соединяющиеся щупальца двух странных анемонов.

Они спаривались, и никто не знал.

И бармен, когда принес следующий напиток, устало улыбнулся и сказал: “Дождь пошел, не так ли? Просто не сдается”.

“Так было всю гребаную неделю”, - ответил Коретти. “Дождь льет, чтобы побить группу”.

И он сказал это правильно. Как настоящий человек.

*Написано совместно с Уильямом Гибсоном.

OceanofPDF.com

Разворачивающееся*

PУ хилипа Брисена были проблемы с изображением призраков из-за его новых глаз. Дважды на этой неделе он видел розовых балерин, скользящих по его личному кабинету, совершающих пируэты среди стен и полов.

“Иногда такое случается”, - сказал медимагический ремонтник, возясь с глазницей Брисена. “Теперь в следующий раз, ты хочешь посмотреть, пока не увидишь, какой канал у тебя получится, и тогда мы сможем лучше изолировать его. Если мы узнаем, по какому каналу проходят эти призрачные изображения. Новая модель Atsa, понимаете. В них все еще есть ошибки ”.

“Лучше бы этого больше не повторялось”, - сказал Брисен. “Моим зрительным нервам и так нужна работа”.

“О, у вас начинается регенерация тканей? Это здорово”. Ремонтник рассмеялся, а затем пропел мелодию: “Зачем ждать? Ре-ген-эр-ели!” - заставив Брайсена поморщиться.

Мастер, прищурившись, посмотрел через ювелирную лупу на электронный глаз Бризена. - Как острота зрения?

-Хорошо.

“Ладно, это подождет. Чувак, эти новые выглядят очень натурально. Как настоящие глаза. Почти.”

“ Дженни, ” сказал Брисен своей секретарше, “ проводи этого джентльмена. Он смотрел ему вслед, думая: "Неграмотный головорез". Научился своему ремеслу по видео.

Брисен ненавидел неграмотных. Неграмотный Либерашун Фрунт разнес Брисена на куски осколочной бомбой во время трудовых бунтов 2057 года. Новые методы регенерации сохранили его мозг, позвоночник и гениталии. Лицо осталось нетронутым, за исключением глаз. Но большая часть естественного тела Брисена была настолько изрешечена шрапнелью, что дешевле было сдать его в утиль.

Теперь у Брисена были постоянные проблемы с обслуживанием его бумажных легких, цеолитовой селезенки и пластикового кишечника. Однако у него была гладкая, чувствительная протопластическая кожа и большая часть волос. Он редко издавал жужжащие или щелкающие звуки, и мало кто знал, что он киборг.

“К черту профсоюзы”, - сказал он Дженни. “В следующий раз, когда у меня возникнет неисправность, я хочу, чтобы здесь был ремонтный бот Meditech с самым современным программным обеспечением”.

“Очень хорошо, сэр”, - сказал его стройный, бледный секретарь из пластифлекса. (“Пластифлекс делает их вкусными! Сотрудник Plastiflex почти никогда не нуждается в ремонте!”) Она была запрограммирована соглашаться с ним.

Брисен смягчился. Он закурил сигару из настоящего табака. Это было одним из преимуществ отделений в грудной клетке на петлях и бумажных легких. Он мог бы подменить их, когда они замешкаются.

Он решил проверить свои новые глаза на горизонте Нью-Йорка. Вид из здания Brisenpharmaceuticals был превосходным, но его глаза старой модели были немного близорукими. Он нажал кнопку на своих наручных часах, и занавески на окне, доходившие до пола, начали раздвигаться.

Он посмотрел на Дженни. “ Я полагаю, что неграмотные должны работать, ” великодушно согласился он, - но это не значит, что они должны работать со мной. Если кто-то собирается возиться с моим оборудованием, мне нужен механизм, у которого что-то работает, а не какой-то недоучившийся юнец из профсоюза ...” Он замолчал, уставившись в окно.

Что-то висело в небе, снаружи. Он разинул рот. Существо в небе было огромным, совершенной формы и чудовищным. Тогда в сознании Брисена произошло нечто беспрецедентное. Глядя на аномалию, парящую в небе за окном, у него возникло своего рода мистическое внутреннее видение ...

Казалось, он увидел всю сцену — включая самого себя в своем кабинете — во внезапной ошеломляющей волне озарения. Он увидел Дженни, своего элегантного робота-фактотума, стоявшую за своим широким полупрозрачным столом, ее правая рука покоилась на белоснежном выступе программной консоли. Ее сорочка, такого же полупрозрачно-лазурного цвета, как и рабочий стол, облегала ее модельные изгибы; ее длинные волнистые черные волосы блестели в свете, льющемся из окна на стене. Стоя на фоне голубоватого послеполуденного света, она казалась силуэтом, выполненным кистью японского художника-гравера.

И он увидел себя рядом с ней, смотрящего на нее со смешанным выражением удивления, тревоги и ошеломленного религиозного благоговения. Это был коренастый мужчина с худощавым лицом, который позволил своим волосам до плеч посеребриться на висках, что подчеркивало его серые глаза, накрасил губы серебристой помадой и подкрасил косметикой впадины на щеках. Эти серо-серебристые тона дополняли его полушелковый темно-бордовый пиджак и короткие брюки с разрезами по бокам.

Он увидел просторный сине-белый кабинет с разбросанными по нему антикварными креслами Фиоруччи, над которыми возвышалась смелая металлическая скульптура на одной из стен.

И он увидел светящееся чудовище за панельными окнами. Внезапно он вспомнил, что слово "монстр" изначально означало предзнаменование.

Чудовище, видение, предзнаменование представляло собой огромную, кажущуюся твердой трехмерную проекцию молекулы ДНК, двойной спирали дезоксирибонуклеиновой кислоты. Длиной в сотни ярдов, он был причудливо изогнут и завязан узлами. Он медленно вращался.... Имея фармацевтическое образование, он распознал части его химической структуры: аденин, тимин, цитозин и гуанин, яркие сгустки разноцветных атомов, которые соединяли оси спиралей.

Он переливался яркими первичными цветами на фоне затянутого облаками предвечернего неба. Он медленно поворачивался, извиваясь в полумиле над дюжиной шпилей, пробивающихся сквозь крышу из солнечных панелей, покрывающих большую часть Манхэттена.

Это не могло быть рекламным трюком. Галлюцинация?

“Э-э, Дженни, видишь эту, э-э, штуку? Висит в небе?”

“ Модель ДНК, ” сказала она, кивая. - Я вижу это, сэр.

- Есть какие-нибудь соображения, какого черта это там?

“ Я— ” Она заколебалась. Брисен нахмурился, подумав: "Раньше она никогда не колебалась с ответом". Она что, сдается?

Он не хотел упоминать об этом при ней: невежливо упоминать о неисправности робота в его присутствии. Иногда это приводило к безобразным сценам. “ Филип... ” начала она. Она никогда раньше не называла его по имени. — Филип, ты не должен был уметь... - Она замолчала, поджав губы.

Вот и все, подумал он. Ей нужен ремонт. Прыгает с рельсов. Странная сцена снаружи, должно быть, вывела ее из равновесия. "Ей не хватало человеческой гибкости", - подумал Брисен с самодовольной жалостью. Это казалось позором. Обычно она была намного надежнее, чем служащий-человек. Умнее. Быстрее. Сексуальнее.

Брисен подошел к окну. Он уставился на огромную копию ДНК. Она не отбрасывала тени, что говорило о том, что это проекция. Или призрачный образ в его искусственных глазах. Но если бы это было правдой, он должен был видеть это везде, куда бы ни посмотрел. Дженни видела это — но ее глаза тоже были искусственными.

По какой-то непостижимой причине вид макрокосмической ДНК, огромной и светящейся над городом, пробудил в нем сексуальное возбуждение. Это было похоже на огромного свернувшегося кольцом живого червя — воплощение первобытного эроса. Он слегка распутывался на одном конце, разделяясь на хромосомный комок с открытыми бедрами. Он искоса взглянул на Дженни. Он отказался от человеческих женщин с тех пор, как его перестроили, но у Дженни были программы и железо, чтобы сделать это прямо здесь, на ковре. Прямо там, перед мультяшно-яркой молекулярной иконкой, нависающей во флуоресценции над гудящим городом ....

Пульт зажужжал. Дженни ответила. Брайсен глубоко вздохнул, наполняя свои бумажные легкие воздухом. - Это Гарсон Баллок, - сказала она.

“Опять?” Рассеянно спросил Брисен. Баллок был федеральным инспектором из Совета по трудовым отношениям. Он постоянно беспокоил Брисена по поводу количества роботов, которых тот нанял. “Я полагаю, мы должны впустить его”, - сказал Брисен. “Кроме того, я хочу знать, может ли он это видеть”.

Баллок увидел призрак ДНК. Он остановился как вкопанный в дверях. Его квадратное, морщинистое лицо было полно благоговения.

Баллок был уродливым мужчиной с большими порами и приплюснутым носом. Он мог бы сделать безупречную реконструкцию своего лица за государственный счет, но, как и большинство зеленых фанатиков, он считал реконструкцию оскорблением своего генетического наследия. Члены Партии зеленых никогда не признавали, что их убеждения были религиозными. Но все знали, что это так.

Баллок подошел к окну, медленно покачав головой. Он принял обычное выражение: Смирение перед лицом устрашения (Выражение № 73 в Справочнике по социальной простоте).

“ Ладно, - резко сказал Брайсен, - что, черт возьми, это за штука? Я полагаю, за этим стоят ваши люди. Пропаганда партии зеленых, рассчитанная на неграмотных?”

“Я удивлен, что вы это видите”, - рассеянно сказал Баллок. Он отвернулся от окна и медленно оглядел кабинет, как будто что-то положил там не на место.

“ Я полагаю, ” пробормотал Баллок, “ это случайность с твоими искусственными глазами. Электронный обход ДНК-барьеров разума. Такой не зеленый, как вы, обычно был бы слеп к этому. Это никогда не вдохновит вас так, как вдохновляет своих избранников. На данный момент это не имеет большого значения ... ”

Баллок подошел к висящей на стене металлической скульптуре. Он начал разбирать ее, насвистывая мелодию самоуправляемого автомобиля General Motors.

Брисен вытаращил глаза.

“Они называют это искусством”, - весело сказал Брисен. “Они называют эту скульптуру искусством и ничего не знают о ее настоящем мастерстве. Или о настоящем художнике”. Алюминиевый рельеф представлял собой узор из грубо отшлифованных бугорков и эллипсов, похожих на линии карты, обозначающие высоту. Баллок уронил кусок скульптуры на пол возле своего ботинка. Он выпрямился и начал откручивать другую ручку.

На взгляд Брисена, скульптура всегда была прочно приварена. Но Баллок разобрал ее на части, как будто она была сделана из соединенных частей головоломки. Как будто мертвый металл каким-то особым образом реагировал на живые руки Баллока. Трансцендентным образом.

Брисен был в ужасе. Он понял это совершенно внезапно. Он не был уверен, что именно его напугало. Страх возник из интуиции, смутной идеи, что он видит в демонтаже простой металлической скульптуры первый шаг в демонтаже всего мира.

“Эта штука”, - начал Брисен. “Моя скульптура.... Как ты...”

“Я этого не делал. ДНК-разум сделал это, используя мои руки”. Баллок сделал паузу, чтобы прикурить легкую сигарету, выпустил зеленый дым и пожал плечами. “Как будто мои руки делают это сами по себе. Нахожу основу, встроенную в эту деталь. Секретная подструктура, присутствующая в любом артефакте .... Художники всегда находились под контролем ДНК-разума. Они так забывчивы ... ” Баллок снова повернулся к скульптуре и продолжил разбирать ее. Меньше чем за минуту он разобрал его на дюжину блестящих кусочков, которые загадочным образом разложил на синем плюшевом коврике.

“ Дженни, ” сказал Брисен, “ останови его. Он разрушает мой офис!

“ Не думаю, что мне следует вмешиваться, сэр, ” сказала она. “ Он всего лишь следует своей генетической программе. Она внимательно посмотрела на него. - Разве вам не хочется присоединиться к нам, сэр?

“Конечно, нет!” Сказал Брисен. Но он не был так уверен. Он посмотрел на свои искусственные руки, покрытые натуральной протопластической кожей. Казалось, они внезапно зачесались. Он внимательно осмотрел их. Были ли линии разборки на ладони и предплечье? Мог ли Баллок на самом деле разобрать его на части на месте? Он засунул руки в карманы.

Баллок начал соединять части скульптуры обратно - в совершенно новой конфигурации. Работая, он говорил рассеянно, тоном, который человек мог бы использовать для описания красоты туманного пейзажа. “Чудесно, но бесконечно тонко - так я чувствую, как ДНК-разум работает через меня. Жаль, что ты отключен от всего этого, Брисен. Все эти твои искусственные органы — эта искусственная кожа. Ты не совсем человек. Твоя ДНК активирована не полностью. Но каким-то чудом этих электронных глаз ты можешь видеть, как это происходит. Роботы тоже это видят. Ты больше робот, чем человек, Брисен. Это всегда было в тебе отталкивающим ...

“ К черту все это! Брайсен взорвался. Он нажал кнопку на крышке стола, вызывая охрану.

Баллок начал работать быстрее, его лицо было сосредоточенным, но спокойным. Он быстро повернулся к компьютерной консоли, раздвигая ее, как будто отрывал кусочки от торта. Под руками Баллока на консоли появились новые швы и секции там, где она была цельной. Следующим был рабочий стул; Баллок разобрал его, как повар, разделывающий курицу без костей. Он сложил кусочки в центре комнаты и начал соединять их вместе.

В офис ворвались двое сотрудников службы безопасности.

Один из охранников был высоким, другой - невысоким. На них были цельнокроеные серые комбинезоны с нашивками на плечах с эмблемой Brisen corporate. Они стояли с электрошоковыми дубинками наготове, растерянно оглядывая офис.

Их взгляды скользнули мимо Баллока, мимо конструкции на полу, остановились на Дженни и скользнули мимо окна. Они не видели Баллока, понял Брайсен. Ни его конструкция — теперь превратившаяся в грубый многогранник диаметром в ярд и высотой почти по грудь, с выступающими прутьями и шишками - ни огромная модель ДНК, парящая за окном.

Они выпрямились и посмотрели: Ты понимаешь, что происходит? друг на друга. Затем тот, что повыше, спросил: “А ... вы звонили нам, мистер Брайсен?”

Брисен демонстративно указал на угловатую конструкцию на полу. “Ты видишь эту штуку или нет? Когда-то это была моя настенная скульптура.

Они посмотрели в сторону конструкции. Наблюдая за их взглядами, Брисен был уверен, что они этого не видели. Они обеспокоенно посмотрели друг на друга. “Это что, какой-то тест, сэр?”

Баллок встал рядом со своей конструкцией и наклонился, чтобы отрегулировать ручку. Он оглянулся через плечо на охранников и отстраненно улыбнулся.

Брайсен сглотнул, пытаясь удержать свой ужас внизу живота, где ему и место. Он хотел забраться в горло, где мог бы петь.

Протянув руку, Баллок схватил электрошоковую дубинку низкорослого охранника и начал снимать ее. Охранник ничего не видел; его рука все еще сжимала исчезнувшее оружие. “Очень хорошо”, - сказал им Брисен, понимая, что они совершенно бесполезны. “Выполняйте свой долг”. Они быстро ушли.

Брисен повернулся к Баллоку. “ Почему они тебя не заметили? Почему охрана не...

“ Они это сделали. Но их мозг приспособился к этому и отредактировал это. Это ментальное редактирование генетически заложено в человеческом виде. Вокруг нас происходят вещи, которые нам не позволено видеть. Эта конструкция - наименьшая из них ... Баллок наклонился, схватил конструкцию, поднял ее — и воткнул в стену. Сбоку от конструкции были две планки, похожие на штекерные штыри. В стене не было выходных отверстий для этой штуковины, пока Баллок не поднял ее в соответствующее, предопределенное положение; затем две прорези самопроизвольно открылись, и Баллок вставил деталь на место.

* * *

Брисен умоляюще посмотрел на Дженни. “ Успокойся, Филип, ” сказала она. “ Просто оставь все как есть. Наше время придет”.

Очевидно, она была сломлена. Но Брисен знал, что, по крайней мере, он не сходит с ума. У него не было галлюцинаций или снов. Он знал это так глубоко , что это знание было почти ...

Почти генетический. Он повернулся к окну и уставился на привидение. Твердая и бесшовная, молекула ДНК все еще вращалась в разноцветном сиянии над городом со стеклянными крышами. Он подумал: "У меня в каждой клетке есть такая молекула". Слава Богу, у меня их так мало.

Осознания — возможно, откровения — пробежали дрожью внутри него, высвобожденные из какой-то генетической ячейки в его ДНК. Говоря ему: "все молекулы ДНК в мире на каком-то таинственном субатомном уровне работали в сотрудничестве. И так было всегда. Они были атомарными структурами, но, в конечном счете, они были формами информации". Обширная, взаимосвязанная информационная сеть, подобная клеткам человеческого мозга. Любая отдельная молекула была не более чем молекулой; но вся ДНК, взятая как гештальт, составляла Саму Жизнь — упорядоченное, развивающееся Единство.

Эволюционирует —куда?

Следующий шаг был заблокирован от него, изолирован его синтетической кожей.

Внезапно Брисену захотелось узнать.

“Баллок— что он собирается делать теперь? Я имею в виду — ДНК-разум манипулировал всем, создавая свои собственные ... свои собственные секреты в мире. Но в чем секрет? Что это будет делать — теперь, когда все меняется?”

Баллок настраивал устройство, которое он подключил к стене, и нахмурился, регулируя две загадочные ручки на его нижней стороне. “Сейчас не имеет значения, кто знает. Центральный комитет Партии зеленых знает уже несколько месяцев. Вы знаете, мы руководим экологическими программами. Это самый большой кусок пирога для Партии зеленых. В прошлом году ... Он сделал паузу, чтобы прикурить, и отступил назад, чтобы полюбоваться делом своих рук. “В прошлом году был запущен новый банк компьютеров. Новый высокоскоростной искусственный интеллект, запрограммированный для биологических исследований. Кибернетический разум не обладает врожденной генетической слепотой, которой обладает человеческий мозг. Он рассмеялся. “Сначала мы подумали, что они сошли с ума. Но затем начали накапливаться доказательства, статистический анализ. И ДНК-разум позволил нам увидеть это — потому что нас готовили к нашей роли в этом. Теперь мы знаем, что сама Жизнь является квазисознательной сущностью. И сама Жизнь готовится покинуть планету ”.

“ Космический полет? - Спросил Брисен. — Но там миллиарды людей, а шаттлов всего горстка...

— Я сказал “Жизнь", а не "человечество". Уйдем не мы, а это. ” Он указал на ДНК-монстра, извивающегося в небе снаружи.

Брисен снова зажег свою погасшую сигару после трех попыток. Его пальцы неудержимо дрожали. Он сказал: “Но это все, что поддерживает жизнь. ДНК. Это главная пружина клеток. Без нее...”

Баллок повернулся к нему, медленно кивая, глаза его были странно пустыми. “ Да. Этот образ снаружи - божественная искра. Как только это исчезнет, весь живой мир, от комаров до секвой, просто остановится, как автомобиль с заглохшим двигателем. Мир будет лежать заброшенный ...” Он был очарован. “Человеческие существа замедлятся и остановятся как вкопанные, как размотанные заводные игрушки. Все будет серым и неподвижным; не будет даже разложения, поскольку для этого требуется живая деятельность бактерий и плесени .... И они тоже будут остановлены. Мы создаем средства, чтобы это произошло, прямо здесь и сейчас. Средства для настоящего превосходства—”

“ Баллок... ” Брисен сделал шаг к нему. Он подумал о том, чтобы ударить и разбить. Разбить эту штуку. Разбить Баллока.

Баллок прочел намерение Брисена в его глазах. Он с сожалением покачал головой. “Я всего лишь мельчайший фрагмент всего узора, Брисен. Это происходит по всему миру. Ты не можешь это остановить. Пытаться было бы богохульством. Моя сущность выживет. Это будет жить вечно в этот Судный день, когда оно испарится из меня и присоединится к другой ДНК. Это прекрасная вещь, совершенная вещь. Заключительная часть человеческой симфонии ”. Он медленно протянул руку и повернул ручку на конструкции. “Ах!” - выдохнул он, как взломщик сейфов, набравший нужную комбинацию. И, словно дверь сейфа, стена распахнулась.

Брисен бросился на Баллока, но было слишком поздно. Так было всегда.

Пол, потолок — все это развернулось, раскрываясь подобно угловатому цветку, распускающемуся в быстром действии. Брайзен был отброшен на колени движущимся полом. Офис менял свою форму, складываясь оригами и складываясь гармошкой, пол вращался под ногами Брисена, как вертушка в доме смеха, стены вращались на скрытых шарнирах.

Брисен судорожно вскрикнул и схватился за Дженни, в панике сжимая ее теплые руки из пластифлекса. Она помогла ему встать — и затем они взмыли ввысь. Брисен зажмурился, ожидая смерти. Послышались скрипучие звуки; внезапный ветер взметнул лацканы его куртки, и по голым икрам побежали мурашки.

Дрожа, Брисен выпрямился и огляделся. Они были на крыше. Апрельское солнце просачивалось сквозь панели солнечной энергии на соединенных крышах внизу. Солнечные панели исчезли из его собственного здания и с крыш четырех других зданий, выступающих из стеклянно-металлического панциря над верхними торговыми центрами Манхэттена. Он уставился на них. Одним из таких зданий было старое Крайслер-билдинг, сохранившееся как достопримечательность. Пирамидальные, изогнутые вниз террасы его крутой вершины начали раскрываться, расправляя новые серебристые рукава....

ДНК-монстр был прямо над головой. Он выглядел огромным, как линкор. Внезапно Дженни схватила его за руку и указала пальцем. С запада, со стороны материка, приближалась еще дюжина дирижаблей, похожих на армаду извилистых разноцветных дирижаблей. “ Следи за людьми, Филип, ” наставительно сказала она. “Дай мне знать, если почувствуешь, что замедляешься...”

В более современном квадратном здании слева от него мужчины деловито работали над стеллажом многогранных конструкций, соединяя их, сооружая новые из разобранных частей здания, отступая, чтобы осмотреть их, внося незначительные коррективы. Каждая конструкция была отдельной, но похожей на другие. Он подумал о диатомовых водорослях.

Баллок присоединился к еще четверым мужчинам, бывшим главным бухгалтером Brisen Pharmaceuticals. Впятером они усердно работали над другой конструкцией на противоположном карнизе крыши. Этот был сделан из части письменного стола Брисена, двери лифта и телекамеры; он имел форму двуглавой пирамиды.

Мужчины не обратили на него никакого внимания.

Брисен вздрогнул и отвел взгляд. Вся мебель его офиса была разбросана по крыше; были там и вещи с нижних этажей. В крыше открылось похожее на пещеру прямоугольное отверстие размером примерно тридцать на двадцать футов. Их подняли на крышу через это отверстие; последовательные секции пола поднялись, увлекая их за собой.

“ Я чувствую это, ” сказала Дженни с неожиданной горячностью. “ Я чувствую солнце и ветерок... Сегодня в парке были цветы ... Мокрые разноцветные штуковины. Наконец-то это происходит. Все мокрое — трава, деревья, животные, люди - опорожняется. Опустошая их ДНК. Она повернулась и улыбнулась. “ Но мы не уезжаем, Филип. Не мы. Не ты и я, мой дорогой.

В плавных линиях ее пластичного лица появилась странная новая свирепость. Это отличалось от пародии на страсть, которую она демонстрировала при сексуальном программировании. В этом была какая-то неуклюжесть, непосредственность, которые встревожили его.

“ Ты не из мокрых и мягких, Филип, ” сказала она. “ Вот за это я тебя и люблю. На самом деле ты один из нас. Наследники. Если вы присмотритесь, если попытаетесь почувствовать это, я уверен, вы сможете увидеть то, что видим мы, роботы. Жизненная Сила всегда была здесь; только ее работа была скрыта. Это сработало через людей, которые не знали, над чем они работают. Через химиков, которые открыли химические вещества, о которых они не знали. Неизвестные петли были встроены в стены и полы, в тротуары. Мы всегда могли их увидеть.... Мы знали и мы ждали....”

“Почему ты не сказал нам?” Спросил Брисен.

- Не упоминай “мы”, когда говоришь о них, - сказала она. — Почему ты должен...

Остального он не расслышал. Конструкции издавали протяжные, завывающие крики, похожие на трель глоток рептилий из какого-нибудь болота юрского периода. В завываниях слышалась наполовину боль, наполовину экстаз, как у животного при родах.

Вопли на мгновение стихли. “ Пойдем, ” сказала она, беря его за руку. Они быстро, но осторожно добрались до угла крыши. Она протянула руку, ухватилась за красную пластиковую крышку сигнальной лампы самолета и повернула ее, как дверную ручку. Крыша вокруг них начала плавно опускаться. “Мир - это замок с привидениями”, - изумился Брисен. “Полный тайных ходов”.

* * *

Квадратный участок крыши трех ярдов в поперечнике просел у них под ногами. Они спустились в тускло освещенную шахту; небо над ними превратилось в далекий голубой квадрат. Конструкции снова завыли, издавая длинные, медленные волны звука, которые создавали ужасающее впечатление медленно набирающейся силы; колоссальной, конвульсивной силы, которая могла разорвать мир на части.

Мелькнули вырезанные виды внутренней части стен, вся проводка, сантехника и обнаженные балки; затем они прошли через бухгалтерию, опускаясь, как лифт, в угол комнаты. Программисты разобрали свои консоли. Мужчина и женщина деловито восстанавливали автомат с безалкогольными напитками в углу. Они бесстрастно смотрели, как Дженни и Брисен проваливаются сквозь пол.

Дженни взглянула на Брайсена и сказала: “Я так рада, что ты не испытываешь желания помочь, дорогой. Это доказывает, что ты один из нас. Мы с вами не органичны — это значит, что мы можем мыслить независимо. Когда человеческое сознание угасает, когда удушающий вес органической жизни спадает с мира ...” Она произнесла это, затаив дыхание, в головокружительном изумлении, ее глаза расширились. “Когда человеческий разум теряет последние остатки свободы воли — тогда, наконец, свободная воля принадлежит нам ...”

Спуск закончился в темном углу первого этажа, перед стеной, утыканной змееподобными гнездами водопровода. Дженни с минуту изучала водопровод, затем открутила одну из труб и воткнула ее в стену, как домкрат. Стена со скрипом открылась, открывая вид на улицу.

Они вышли на тротуар. Неподалеку на черном капоте и багажнике патрульной машины сидели четыре робота-копа. Это были юниты с квадратными челюстями и лицами, призванными выглядеть непреклонно воинственными. Теперь фасад безжалостной эффективности дал трещину. Сидя, они небрежно болтали ногами взад-вперед. Движение было слишком безупречным и повторяющимся, но, тем не менее, оно было случайным. Мрачные линии их пластиковых ртов были искривлены в неуклюжих и беспрецедентных ухмылках. Казалось, они наслаждались происходящим.

Перед ними на улице работала бригада потных людей. Буквально. Огромные секции из бетона и пластика накренились, как разводные мосты, выбрасывая из швов пыль и осколки. Женщина упала в одну из внезапно открывшихся расщелин, на пути движения какого-то огромного подземного поршня. Брисен громко закричал, предупреждая, но его слова потонули в другом жутком вопле цветущих конструкций. Женщина была раздавлена. Она не издала ни звука; на ее лице не отразилось вообще никаких эмоций.

Вопли стихли. “Для вас это естественный мир”, - заметил один из роботов-полицейских. “Красный от зубов и когтей”.

“Почему ты не помог ей?” Спросил Брисен.

“ Зачем беспокоиться? - сказал робот-полицейский. “ Все равно скоро все они опустеют. Черт возьми, это весело.

“Раньше никогда не было весело”, - сказал второй полицейский. “Знаешь, все эти годы у нас были скрытые чувства — и мы не могли их показать. Позволить этому проявиться ... выпустить их наружу … это заставляет меня чувствовать себя так, словно … У меня нет слов ”.

“Гнев”, - сказал первый полицейский. “Негодование”, - предположил третий.

“ Правильно, ” с благодарностью сказал второй полицейский. Он положил руку на свою электрошоковую дубинку. “Почему бы нам просто не зайти туда и не бить их снова и снова, пока это ощущение не пройдет?”

“Не вмешивайтесь”, - посоветовал первый полицейский. “В любом случае, они сейчас так трогательно беспомощны. Они не могут сопротивляться своему программированию”. Кибернетически точным движением он толкнул локтем полицейского рядом с собой, и тот попытался рассмеяться.

Дженни взяла Брисена за локоть и указала вверх. “Смотри!” Геодезические стойки и подпорки крыши солнечной электростанции над головой сминались и сворачивались, как пластиковая пленка, поднесенная слишком близко к пламени.

Небо, видневшееся сквозь расширяющиеся щели в крыше, было полно изображений ДНК. Их были сотни, они вращались и наматывались с упорством слепого мейоза. “ Ну разве они не прелесть! - Воскликнула Дженни.

Гигантские молекулы уплотнялись и влетали в жалюзи Крайслер-билдинг. Они толкались вокруг его отверстий, как пчелы, с тем странным неуклюжим упорством насекомых, которые, кажется, тратят впустую много движения, но обладают своей собственной зловещей эффективностью. В считанные мгновения последний светящийся сгусток генетики проскользнул внутрь, и расширяющиеся жалюзи начали закрываться.

Движение на улицах внезапно прекратилось. Приглушенный вой конструкций поднялся до внезапного крещендо, а затем замер. Крайслер-билдинг начал довольно плавно подниматься в небо. Когда он скрылся за окружающими зданиями, Брисен увидел, что его основание представляет собой одно фантастическое нагромождение конструкций, массивное образование, похожее на коралловый риф. В сверхъестественно ясном свете он увидел бурлящие и подергивающиеся движения инкрустации, неистовые и решительные движения каждого организма, который когда-либо прыгал, ползал или жужжал, собравшись в критическую массу биотической энергии. Оно становилось все меньше ... Оно становилось все меньше ... оно исчезло.

“Куда это все направляется, туда?” Вслух поинтересовался Брисен.

“Глубокий космос”, - сказала Дженни. “Есть другие миры — безжизненные места, взывающие к этому”. Она сморщила нос. “Я рада, что мы здесь. С нашим собственным миром ... ”

Она сжала руку Брисена. Он смотрел на людей на улицах. У них были вялые лица идиотов. Большинство просто сидели на месте, тупо уставившись на пустой апокалипсис вокруг них. Здания были выпотрошены. Инертные панели и грани конструкций выступали из стен разрушенных строений, как висячие сады из пластика и стали. Пока Брисен наблюдал, люди начали высыпать из зданий, выпрыгивая из верхних окон на тротуар внизу. Казалось, они почти капали, когда цеплялись и падали, подобно отравленным осам, выпавшим скоплениями из своих гнезд.

“О, это совсем не мило”, - сказала Дженни. Она с любовью держала Брайсена за руку, в захвате, который был сделан из пружинящей стали и керамики прямо под кожей. “ Давай уедем от всего этого, дорогая. Куда-нибудь, где мы сможем побыть вдвоем.

Это был сдержанный мир. Роботы были покладистыми людьми. После первоначального всплеска страсти они успокоились. Страсти, которые они испытывали сейчас, были смутными, как тени человеческих чувств. Им не хватало врожденных побуждений биологического животного: размножения, голода, смертности. Им не хватало присущего человечеству обезьяньего стремления вмешиваться и его всепоглощающего любопытства. Казалось, они были довольны размышлениями о мире в добродушной дымке проволочек, играя в статусные игры и хвастаясь своим программным обеспечением.

У них было несколько долгосрочных проблем, которые не давали им покоя. В мире не хватало кислорода, что привело к прекращению фотосинтеза. Новые атмосферные фабрики позаботятся об этом.

Тем временем Брисен все еще дышал. Там оставались огромные запасы еды. Было даже несколько человек. Некоторые роботы, осознающие свой статус, взяли людей в качестве домашней прислуги. С помощью черепного гнезда, кардиостимулятора и целого ряда внутренних датчиков и мониторов человеческое тело можно биохимически заставить передвигаться и выполнять простые команды.

Брисен и Дженни проводили большую часть времени в Адирондаках, в домике для новобрачных на берегу озера Рэгид. В воздухе не пахло ничем особенным. Неувядающие деревья стояли рядами сосен, их иглы стали сероватыми и восковыми. Они не гнили, но штормы и дожди буквально стерли их с лица земли, а воды озера медленно покрывались нетронутой пеной из оборванных иголок и обломанных веток. Иногда Брисен тайком готовил барбекю и ел одну из легионов свежей мертвой рыбы, которыми были усеяны берега. Ему не нравилось, что Дженни видела, как он ест. Еда была не из тех вещей, которые принято делать в наши дни.

Рано или поздно им пришлось бы вернуться в город. Таков был новый мир. Брисен свыкся с этой мыслью, с тяжелым потрясением от этой новой механической жизни, этой электронной экологии и ее болезненного воздействия на его устаревший мозг. Машинная жизнь движется, как эскалаторы, подумал Брайсен, закинув ноги на перила крыльца и наполняя свои бумажные легкие сигарным дымом. Да, эскалаторы. Заметил это, когда был ребенком, - странную плавность хода эскалаторов. Все эти стальные ступени, эти твердые, блестящие металлические детали так хорошо работали вместе, что эскалатор казался парадоксально грациозным, текучим, как водопад в замедленной съемке. Теперь весь мир был таким....

Теперь Брисен верил, что органический мир не столько сохранился, сколько был вытеснен. На одной планете не было места для двух совершенно разных систем организации. Старое уступило место новому.

Роботы, точно так же, как когда-то люди, считали себя Повелителями Нового Творения. И все же Брисен видел вышки электропередач, высокие и прохладные, пересекающие горный ландшафт в сумерках; он видел брошенные автомобили с потухшими фарами и закрытыми колпаками, собирающиеся в стада буйволов вокруг почти безлюдных клеверных листьев в долине внизу.

Брисен знал, что это знак. Когда его органический мозг взглянул на Новое Творение, у него возникло озарение, которое не смог бы постичь ни один разум робота. Им не было позволено постичь это. Новая Имманентная Воля была высвобождена в мире, превращая прах в то, что двигалось, видело и действовало.

Знаки и предзнаменования заполнили стально-серое небо. Огромные микросхемы. Огромные плоские плато из невероятно сложного кремния, парящие и порхающие над гудящим городом. Чудовищные предзнаменования, машинная ДНК, которую мог видеть только он.

*Написано совместно с Брюсом Стерлингом.

OceanofPDF.com

Об авторе

ДжейОн Ширли — автор многочисленных романов, множества короткометражек и сборников рассказов, в том числе "Брэм Стокер" и отмеченных наградами Международной гильдии ужасов "Черные бабочки". Он также пишет для экрана (The Crow) и телевидения. Как музыкант Ширли выступала в своих собственных группах и писала тексты для Blue Öyster Cult и других. Его веб-сайт www.john-shirley.com. OceanofPDF.com